СОЦИ А Л ЬН АЯ
ИС
ЦИА ЬНО
КОНОМ ЧЕСКА"
^
А
И
«¥
\
i i
ч»
«. 4
П
• .

tf
69
v/l
АКАДЕМИЯ НАУК ССС
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
СОЦИАЛЬНАЯ
И СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ
ИСТОРИЯ КИТАЯ
Сборник статей
.N
0^>
<
<0
*
ц&мтрг яьная гсчх>дс«эя
R И ^■Г'-лоте у \
до
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1979

Ответственный редактор
В П ИЛЮШЕЧКИН
В статьях сборника рассматривается целый ряд важных,
малоисследованных проблем социальной и
социально-экономической истории Китая с древности и до 20—30-х годов нашего
столетия. Статьи широкого теоретического и
методологического плана сочетаются в нем с работами, иоспяшенными
разработке частных проблем.
10605-008
С 96-78
013(02)-79
© Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1979.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Включенные в сборник работы охватывают целый ряд
важных, но пока мало исследовавших либо спорных проблем
социальной н 'социально-экономической истории Китая. Почти все
статьи носят исследовательский характер и п ре ас га или юг собой
попытай разобраться в той или шюй проблеме, наметить или
дать ее решение. Один из них затрагивают проблемы широкого
теоретического и методологического плана, тогда как другие
посвящены разработке более узких и частных вопросов того
или иного периода истории Китая.
В статьях В. П. Илюшечкипа рассматриваются
.методологические проблемы определения формашюнной характеристики
добур'Жуазных классовых обществ на примере Китая. В первой
прослеживается в общих чертах, как складывалась в
социологической науке 'методология «эталонов» («классических
образцов»), применяемая и поныне при формамиокной
характеристике добуржуазных классовых обществ, показано, что она
является произвольной и потому несостоятельной. В статье
подчеркивается необходимость замены ее при формационном
анализе более научной, хотя и значительно более сложной
."методологией единичного — особенного — общего и кратко
излагается сущность последней. Основываясь на методологии
единичного— особенного — общего, автор характеризует классовое
общество древнего и средневекового Китая как основанное на
частнособственнической эксплуатации рентного типа и рентном
способе производства.
Во второй статье В. П. Илюшечкина делается попытка
выяснить, с какого времени древнее китайское общество
превратилось :в классово-антагонистическое, и показать, что
представляло собой переходное к классовому (шредклассовое) и
классово-антагонистическое общество древнего и средневекового
Китая с точки зрения основных категорий марксистской
исторической социологии. В ней доказывается и несостоятельность
утверждений некоторых авторов о преобладании рабского
труда в системе частнособственнической эксплуатации древнего
Китая, о народных восстаниях начала I тысячелетия н. э. как о
социальной «антирабовладельчеокой феодальной революции», о
будто бы имевшем место в IV—VIII вв. превращении массы
рабов в феодально-зависимых крестьян и т. д.
В статье В. С. Таскина на основе анализа древнекитайских
3

источников показано, что государство Чжоу (XI—VIII вв.
до н. э.) носило довольно примитивный характер, основывалось
во многом еще «а патриархально-родовых связях и 'отношениях
hi что представители его правящей верхушки в своей
значительной части были связаны между собой узами патриархально-
родственных отношений. В работе В. И. Кудрина
прослеживается политика правителей Западной Ханьокой династии (II—I вв.
до н. э.) в области торговли, финансов и промыслов. Статья
Л. И. Думала посвящена анализу источников, характеризующих
государственную систему надельного землепользования т
первый период ее развития (с 280 г. по середину V в.), другие
формы землевладения и систему налоговых кормлений
представителей знати в тот период. В работе Н. В. Ишчкиной
характеризуется по материалам источников правовое положение за-
BirciiMoro и несвободного населения в XII—'XIII во. Приводимые
в ней данные свидетельствуют, что в Китае в указанное время
продолжало развиваться наряду с крепостничеством в
значительных масштабах рабство. Статья Л. Л. Боровковой
посвящена законодательству Чжу Юань-чжана, первого императора
минской династии, в сфере социальной организации китайской
деревни. Работа Н. И. Фоминой носи г историографический
характер, в ней прослеживается постановка вопроса о китайском
средневековом «купечестве в советской историографии на
различных этапах ее развития. В статье |С. Р. Лайнгер освещается
проблема генезиса китайского эмигрантского капитала во
второй -половине XIX—.начале XX в. Работа Ы. И. Тялкиной
посвящена 'малоисследованной проблеме клановой- организации,
китайской деревни в первой половине XX в. В статье Е. А..
Белова раскрываются причины неудачи китайской буржуазной
революции 1911 —1913 гг. как переворота в политической
надстройке, направленного к созданию буржуазного государства.
Вопрос о различных группировках среди прослойки шэныии в
период китайской буржуазно-демократической революции
1925—1927 гг. рассматривается А. С. Костяевой. В статье
В. С. Кузнецова прослеживаются некоторые важные аспекты
аграрной политики реакционного гоминьдановекого
правительства -в 1928—1937 гг.
Включенные в сборник статьи вносят известный вклад в
разработку ряда малоисследованных и спорных проблем
социальной и социально-экономической истории Китая. Они будут
полезны всем интересующимся историей этой страны.
В. П. Илюшечкин
ОБЩЕЕ И ОСОБЕННОЕ В РАЗВИТИИ
ДОБУРЖУАЗПЫХ КЛАССОВЫХ ОБЩЕСТВ
(к постановке проблемы применительно
к древнему и средневековому Китаю)
Общее и особенное — взаимосвязанные философские
категории, имеющие важное методологическое значение при
исследовании са'мы'х общих закономерностей объективной
действительности. Без преувеличения можно сказать, что своими успехами
марксистская историческая социология »во 'многом обязана
имещю методологии общего и особенного. Последняя дает ключ
к глубокому и разностороннему познанию 'как общих
закономерностей общественного развития, так и тех особенных форм,
в которых они проявляются на различных стадиях общественной
эволюции и в разных обществах на одной и той -же стадии.
Однако данной методологии не есепда уделяется должное
внимание. В частности, ;ког.да речь заходит о добуржуазиых
классовых обществах, она нередко подменяется давно устарелой н
научно несостоятельной методологией «классических образцов»,
или «эталонов», при которой за общее неправомерно
принимается специфика канкретно-тещричсокото развития тех или
иных стран. Именно этим «и объясняется тот факт, что в науке
порой бытуют еще как ошибочные представления об общем и
особенном IB истории, так и столь же неправомерные концепции
об исключительном, будто бы выходящем за рамки общих ва-
кономерностей пути развития некоторых древних и
средневековых классовых обществ, в том числе и ^китайского.
Как известно, под общим в философском смысле принято
понимать абстрактное тождество в определенном отношении
целого ряда конкретных объектов, наличие у тих одного или
нескольких признаков, но которым эти объекты объединяются в
одни класс предметов или явлений. Общее обычно
противополагается единичному, т. с. отделыным «конкретным вещам или
явлениям, 'каждое из которых рассматривается уже само по
себе с различных сторон, изолированно от других объектов.
Короче говоря, общее противополагается единичному как
чистейшая абстракция чистейшей конкретике. В реальной
действительности общее не может существовать само по себе, т. е. вне
единичных конкретных вещей или явлений, а единичное всегда
5

содержит в себе какие-то элементы общего, причем отнюдь не
только одного. Общее абстрагируется только по одному или
нескольким признакам, тогда как любой единичный конкретный
объект обладает множеством самых разнообразных признаков,
по каждому -из которых он может объединяться в отдельное
общее с другими самыми различными объектами. Единичное
конкретное всегда многостороннее и в этом смысле
неизмеримо богаче общих абстракций. Зато абстрактное общее всегда
полнее и глубже отображает сущность той или иной общей
черты или общего признака рассматриваемых объектов.
f Выводить общее непосредственно из единичного удобно
щншь в тех случаях, когда оно не слишком «ложно и не
является глубинно сущностным. Однако в очень многих случаях
общее предстает как течто очень сложное, как абстракция глу-
/би'Н'но сущностного порядка, выводимая на основе целого ряда
/других научных абстракций и допускающая те или иные оттен-
(jkii, градации и вариации .выводимого сложного общею. В
таких случаях, чтобы зафиксировать эти оттенки, градации и
вариации, приходится делить по вариационно-градационным
признакам сопоставляемые объекты на различные группы, в
каждой из которых свойственный именно ей менее общий, т. е.
особенный, признак выступает в качестве отличающего ее от
■всех других трупп сопоставляемого ряда объектов. Таким
образом, двучленная формула «едпнпчиое-общее» превращается в
трехчленную — «еднничное-особенное-общее». В последней
особенное 'выступает как нечто среднее между единичным и
общим— 'как такое'Среднее, в котором учитывается и единичное
и общее, «и конкретное и абстрактное. Иначе говоря, особенное
предстает как менее общее н менее конкретное, -как в
определенной мере конкретизированная абстракция, охватывающая
лишь какую-то часть целого ряда тех объектов, которые
связаны между собой определенной общностью. Особенное
определяется только на основе знания общего, без знания общего
нельзя определить особенное. Вполне очевидно также, что
особенное нельзя определить и без знания соответствующей
конкретики, так как особенное — это конкретизированное в
известной степени общее, ib определенной мере «конкретизировачшая
абстракция. Общее всегда одинаково для всего данного ряда
объектов, тогда как особенное 'всегда в чем-то неодинаково, ибо
оно в каждом случае воплощает в себе не только одинаковое
общее, но и различное единичное, различные оттенки общего и
потому в каждом случае отличается от любого другого
особенного своеобразным колоритом, своей неповторимой
конкретикой, своеобразными формами своего бытия. Например, общее
для Китая л всех других стран на одной и той *кс стадии их
развития будет абсолютно одинаковым, a i<> чист) китайское
особенное, в котором воплощено это о мщт, )>Дег чом-тъ
отличаться от особенного в любой другой стран \
6
Конкретное выражает неисчерпаемое разнообразие вещей и
явлений объективного мира, а общее и особенное — их
'взаимосвязь, взаимозависимость и взаимообусловленность. Если все
эти вещи н явления рассматривать только со стороны
.конкретики, единичного, то они представляются невообразимым
хаосом, невероятным нагромождением .всякого рода случайного,
ничем не связанного друг с другом. Однако рассмотрение их со
стороны особенного и общего позволяет видеть в объективном
мире нечто цельное и стройное, развивающееся на основе
определенных закономерностей.
Особенное, т. е. в определенной мере конкретизированное
общее, ни в коем случае -не следует смешивать со
специфическим, с характерным только для данного объекта, отличающим
последний от всех других объектов того же плана и
рассматриваемым .вне какой-либо связи с методологией общего и
особенного. Всякое данное особенное неразрывно связано в
философском плане с общим и с другими особенными в пределах
данного общего, тогда как специфическое является иной
категорией -и связано лишь с другими специфическими моментами
того же рода, а также с неспецифичесиим, 'которое является
таковым только в отношении данного специфического.
Например, все китайское будет особенным, во-первых, в отношении
того общего, что свойственно и Китаю и всем другим странам
на соответствующей стадии их развития, и, во-вторых, в
отношении всего другого особенного, свойственного иным странам
на той же стадии, тогда как национальное китайское будет
специфическим лишь в отношении других национальных специфик
и неснецифнческнм в отношении самого Китая. Однако
указанное различие- между особенным и специфическим нередко
упускается из виду, вследствие чего то и другое воспринимаются
как нечто тождественное одно другому. Между тем в
действительности выявление специфического для какого-либо общества
на соответствующей стадии эволюции представляет собою
совершенно иной уровень познания, чем определение особенного
для того же общества.
Человеческие общества в их развитии можно объединять в
нечто общее по самым различным признакам, например по
одновременности их существования в ту или иную эпоху, но
региональным признакам, по каким-либо общим признакам их
культуры, »по формам их социальной или политической
организации и т. д. .При этом самыми общими и наиболее
сущностными будут тс признаки, которые повторяются во всех обществах,
но по-разному на каждой из стадий их развития и которые
дают вполне определенное представление о характере и
социальной структуре пюбого общества на той пли иной стадии
общественной эволюции, о движущих силах, общих
закономерностях и направлении развития. Такими наиболее общими
сущностными признаками бутут, несомненно, те, которые мы иазы-

ваем стадийными, или формационными: основные и
промежуточные ступени развития производительных сил, типы собственности
па средства производства и т. д. Общими для всего
процесса общественной эволюции бутут те -признаки, которые
повторяются — по-разному — на всех стадиях развития (например,
производственные отношения вообще, ступени развития
производительных сил вообще, собственность на средства
производства вообще и т. д.), а особенными по отношению к этому
общему будут ■■признаки, свойственные только какой-либо одной из
этих стадии (например, социалистическая собственность на
средства производства, капиталистический способ производств а
л т. д.). Общими же для тон или иной стадии общественной
эволюции будут признаки, характерные для всех обществ,
Проходящих эту стадию, а особенными — та неповторимая
своеобразная .конкретная форма, в которую облекаются эти общие
признаки в каждом отдельно взятом обществе па данной
стадии его развития.
Чтобы выяснить особенное, .например, применительно к
древнему и средневековому Китаю, нужно знать, что собою
представляет то абстрактное общее, что относится ко всем вообще
древним и средневековым классовым обществам. Тогда это
общее можно будет -конкретизировать на .материале китайской
истории, облечь во вполне конкретные формы и тем самым
превратить в особенное .именно Для Китая, отличающееся or
особенной) во всех других странах древности и средневековья.
Общее для всех добуржуазнык классовых обществ, т. е. их фор-
манионные признаки, .может быть выявлено только путем
сравнительного изучения всех этих обществ в определенном плане.
Однако сравнительным исследованием 'всех или большинства
добуржуазных классовых обществ в социологическом плане
никто и .никогда не занимался, если -не считать во многом
неудачных попыток историка Н. А. Рожкова [19] и социолога
К. М. Тахтарева [24], предпринятых еще в 20-х годах К
Что же касается принятых в 'нашей (науке в начале 30-х
годов концепций рабовладельческой и феодальной формаций 2, то
они были выведены другим путем, «а основе иной .методики.
В основу характеристики древних и средневековых классовых
обществ в качестве двух разных общественных формаций, двух
стадий общественной эволюции кладется прежде всего деление
истории на древнюю, средневековую и новую, впервые
введенное в -историческую науку в конце XVII в. немецким историком
К. Келлером (1634—1706), «которого иногда именуют также
Целлариусом по латинскому написанию его фамилии 3.
Согласно келлеровскому делению, древняя история
включает в себя эпоху от первых исторических известий до
фактического раздела Римской империи на Западную и Восточную в
324 г. н. э., т. е. до начала крушения греко-рн-мской
цивилизации. Та же дата является у Келлера хронологии тким рубежом
в
между древностью и средневековьем, а хронологический рубеж
между средневековой и новой историей был приурочен им
-к(падению Византии (Восточной Римской империи) под ударами
турок т 1453 г., т. е. к завершающему акту крушения греко-
римской цивилизации. Впоследствии в буржуазной науке
граница между древностью и средневековьем была передвинута на
150 лет ближе к нашей эпохе и приурочена к -падению
Западной Римской империи в 476 г. н. э., которое стало считаться
актом 'Крушения греко-римской цивилизации и утверждения
католической цивилизации в Западной Европе, а рубежом между
средневековой и новой историей было признано открытие
Америки Колумбам в 1492 г., т. е. -выход католической цтв/плтза-
ц-ии за европейские рамки. Определение первой из этих 'границ
было воспринято советской наукой, а вторая была передвинута
советскими историками еще на 150 лет вперед и приурочена к
середине XVII в., т. е. ко времени английской буржуазной
революции. Как видно, рубежи между общеисторическими
эпохами устанавливались довольно произвольно и столь же
произвольно переносились историками 4.
В деление западноевропейской истории па эпохи древности,
средневековья и нового времени вкладывалось сначала очень
различное содержание: филологи трактовали эпоху нового
времени как эпоху возврата к чистой латыни, испорченной и
замутненной в средние века, гуманисты—-как эпоху возврата к
гуманистическим идеалам античности после духовного застоя
и прозябания в мрачный период средневековья. Многие же
ученые сравнивали эти три эпохи с детством, юностью и
зрелостью человека, что, кстати сказать, отразилось и в названии
средневековья в некоторых западноевропейских языках
«средним возрастом» (rnoyen age, Mittelalter, middle ages), —
названии, являвшемся буквальным переводом придуманного тогда
же латинского наименования средних веков ~ medium acvuin.
Все эти трактовки сначала не выходили за рамки циклических
представлений о развитии человеческого общества. Лишь
впоследствии в трехчленное деление западноевропейской истории
ученые стали вкладывать иное содержание и идею
прогрессивного развития общества, а самому этому делению был придан
глобальный характер.
Традиционное деление истории на .несколько крупных эпох
по грубо приблизительной степени отдаленности но времени от
исследующего их ученого юже является делением по некоему
общему признаку, а именно по времени, ,к .которому относится
существование тех или иных обществ. Такое чисто
хронологическое деление истории на большие эпохи очень удобно в том
отношении, что -позволяет делать обзор и сопоставление всех
одновременно существующих в данную эпоху обществ. Однако
оно очень условно, относительно и субъективно, поскольку
характеристика той или иной эпохи в качестве древней, средневе-

ковой и т. д. всецело определяется лишь тем, как далеко во
времени отстоит данная эпоха от историка, описывающего ее.
Для Геродота и Сыма Цяня новейшей представлялась эпоха,-в
которую они жили и которую мы ныне характеризуем как
древнюю; для будущих историков через определенное
количество лет «новейшая эпоха, в которую мы живем, также будет
представлять собою один из периодов древней или древнейшей
истории.
Рассмотренное выше деление отображает лишь некоторые
особенности конкретно -исторического развития Западной
Европы, на материалах которой оно целиком и полностью
основано. Оно не могло 'возникнуть, например, в Китае, где на
протяжении всей древней «и средневековой истории неизменно
господствовала одна и та же китайская цивилизация, которая
рассматривалась самими 'китайцами (как «срединная»,
оказывающая определяющее влияние на «варварскую периферию»,
т. е. .на весь остальной мшр и, следовательно, на всю .мировую
историю. В китайской добуржуазной науке по указанной
причине господствующими стали китаецентриетские циклические
представления о китайской, а значит, 4i всемирной, истории,
согласно которым каждый исторический шпкл определялся
периодом царствования соответствующей династии (либо
одновременных династий) в Китае.
Деление истории на эпохи древности, средневековья и
нового времени является к тому же произвольным, поскольку за
рубеж, определяющий границу .между древней и средневековой
историей, берется событие чисто западноевропейского значения,
не оказавшее сколько-нибудь серьезного -влияния на «историю
обществ иных регионов. Оно было бы столь же произвольным
и в том случае, если бы за этот рубеж было принято 1какое-то
• событие, например, истории Китая, так как в то время любое
событие .китайской истории точно так же не оказывало и не
могло оказать какого-либо заметного влияния на социально-
экономическую жизнь огромного большинства других обществ.
Ведь в то время даже крупнейшие события в том или ином
регионе еще не оказывали и не могли оказывать определяющего
влияния на историю других регионов, поскольку каждая из
региональных цивилизации жила своей замкнутой жизнью.
К тому же процесс общественной эволюции протекал и
будет до определенного времени протекать очень неравномерно
во времени и в пространстве для различных обществ и разных
регионов. Почти в каждую общеисторическую эпоху
существовали и будут существовать до определенного времени общества
самых различных типов по своему социально-экономическому
.характеру — общества, находящиеся на разных стадиях
общественной эволюции. Поэтому произвольное и суоьективное
деление истории иа эпохи древности, средневековья и так далее не
годится в качестве сущностно общего при определении и харак-
10
теристике основных стадий общественной эволюции и не может
служить сущностной основой при определении этих стации.
Тем не менее на основе келлеровского деления истории на
древнюю, средневековую и новую выдающийся французский
утопист Л. Сен-Симон (1760—1825) в 20-х годах .прошлого
столетия создал социологическую схему основных стадий развития
классового общества по господствовавшим в некоторых странах
Западной Европы формам частнособственнической
эксплуатации [см. 6; 21]. Эта схема включала в себя стадии
рабовладения (соответствующую западноевропейской древности),
крепостничества (соответствующую западноевропейскому
средневековью) и 'наемного труда (соответствующую эпохе нового
Времени).
Сенсимоновокое деление процесса общественной эволюции
по господствующим формам частнособственнической
эксплуатации было гораздо более сущностным, нежели схема К.
Келлера, поскольку оно учитывало и социально-экономические
моменты. А идея стадийной общественной эволюции, заложенная в
этой схеме и высказывавшаяся в иных формах еще до А. Сен?
С шмона, в частности французскими учеными А. Р. Тюрго*
(1727—1781) [26], Л. П. Барнавом (1761 — 1793) [2], Ж- А. Кон-
дореэ (1743—1794) [12] и русским ученым С. Е. Деснищким
(ум. в 1789 г.) [5], была сама по себе выдающимся
достижением человеческой мысли. Эту идею потом использовал, разнили
обогатил К- Маркс.
Однако во времена А. Сен-Симона уровень изученности
социально-экономической не горни общества был таков, что не
позволял провести сравнительное исследование истории многих
различных -народов и стран и определить на этой основе стадии
общественной эволюции. Л общий уровень развития науки не-
позволял в то время -выявить принципы, которые должны быть
положены в основу при определении этих стадий. Поэтому и-
признак, принятый французским утопистом в 'качестве общего
«и наиболее существенного, оказался в действительности ни
общим, ни наиболее существенным. Он не годился для
характеристики доклассовых и постклассовых обществ, поскольку в них
отсутствует частнособственническая эксплуатация. К тому же,
как теперь известно, господствующих форм
частнособственнической эксплуатации в добуржуазных обществах было не две,
-как полагал А. Сен-Симон, а четыре: рабство, крепостничество,
докапиталистическая аренда и форма промежуточная между
арендой и крепостничеством (колонат). Кроме того, эти формы
сменялись в разных странах в самой различной, а не в
определенной, 'как думал А. Сен-Симон, последовательности, и
поэтому, окажем, рабство нельзя считать стадиально
предшествующим .крепостничеству [см. 9].
Если 'бы А. Сен-Симон при определении основных стадий
развития классового общества по господствующим формам
11

частнособственнической эксплуатации принял за основу не
западноевропейскую, а, например, китайскую действительность,
то у лого получилась бы всего .тишь одна добуржуазная
«стадия развития классового общества, 'Характеризующаяся
'господством арендной формы эксплуатации, поскольку для Китая,
как, впрочем, и для огромного большинства других добуржуаз-
ных классовых обществ, было характерно господство именно
арендной формы эксплуатации [см. 8], а вовсе не рабства и
крепостничества. Отсюда видно, сколь произвольной является
социологическая схема французского утописта. Ясно также, что она,
■будучи основ анион только на материале истории некоторых
стран Западной Европы, отображает совсем не всеобщую
историческую действительность, но всего лишь определенную
специфику конкретно-исторического 'развития 'некоторых стран
указанного региона и является в этом смысле европоцентристской.
Социологическая схема Сен-Симона была методологически
подкреплена концепцией «классических образцов» («эталонов»),
обоснованной в 30-х годах прошлого столетия учеником Сен-
GiiMona, родоначальником позитивизма О. Конто м (1793—
1857). Согласно этой концепции античную Грецию и античный
Рим надлежит считать «классическими образцами» древних,
т. е. рабовладельческих, обществ, а 'некоторые страны
средневековой Западной Европы (Англию, Францию, Германию) —
«классическими! образцами!» средневековых, т. е.
феодально-крепостнических, обществ, поскольку в этих обществах будто бы
наиболее 'полно и адекватно воплотилось то сущностно общее,
что было свойственно всем вообще древним и средневековым
классовым обществам соответственно. Согласно той же
концепции именно но «'классическим образцам» следует определять
принадлежность всех остальных, «иеклассических» добуржуаз-
ных '«ластовых обществ к древней рабовладельческой либо 'К
средневековой феодально-крепостнической стадиям
общественной эволюции, поскольку, мол, указанные «эталоны» являются
«ключом» к познанию стадийной природы всех остальных, «не-
класенчееких» обществ древности и средневековья.
Обосновывая концепцию «классических образцов», О. Конт
заявлял, что он лишь следует -методологическому приему
автора 'книги «Рассуждения о всемирной (истории» епископа Боссюэ
(1627—1704) {3], который являлся последним рьяным
приверженцем библейской периодизации истории. «Движение
общества вперед,—писал О. Конт, — можно изучать, только исследуя
наиболее отчетливо выраженную эволюцию (т. е. „классические
образцы" ее. — В. И.). Щегольство плохо переваренною
эрудицией только мешает исследованию социальной эволюции
смесью из истории таких народов, как индийцы, китайцы и т. п.,
которые не могли произвести ■никакого влиянии на паше
прошлое. В этом отношении гений Боссюэта почувствовал условия,
предписываемые природою нашего предмета, ограничивая свое
12
историческое исследование рассмотрением однородного и
непрерывного ряда явлений, но в то же время считая свою
историю 'всеобщею» [23, с. 115—116].
Методология «эталонов» в исторической социологии, на наш
взгляд, является научно несостоятельной и не 'может ни в
малейшей .мере заменить собою методологию общего м
особенного. Общее, как уже отмечалось, 'Выводится только на основе
сопоставления 'всего ряда однотипных объектов. А «классические
образцы»—тесто лишь взятые вне такого сопоставления, т. е.,
но существу, .произвольно, примеры, отображающие вовсе не
общее (поскольку они взяты вне сопоставления ©сего ряда
однородных объектов), 'по только какую-то специфику конкретно-
исторического развития того общества, которое фигурирует в
качестве «эталона». За «эталон» развития добуржуаз'ного
классового общества можно с таким же успехом взять,
например, Китай или любую другую страну Востока. Но тогда
развитие всех добуржуазных классовых обществ в свете такого
«классического образца» предстанет не двухстадийиьгм, а
одностадийным илщ многостадийным ib зависимости от того, какая
именно специфическая особенность конкретно-исторического
развития страны, фигурирующей в (качестве «эталона», будет
■принята за общее для всех добуржуазных классовых обществ.
Отсюда должно быть ясно, сколь произвольной является
методология «эталонов», составляющая методологическую осно-ву
социологической схемы Сон-Симона. Она, .по существу,
подменяет сравнительно-исторический метод в науке
иллюстративным, т. е. лочгонкой 1материала под произвольную схему при
помощи соответствующих иллюстраций.
Контовокая концепция «'Классических образцов» могла
произрасти лишь на почве довольно скудных исторических знаний
той эпохи, на почве невозможности определить сущностно
общее в развитии различных обществ путем сравнительного
исследования, поскольку материал для такого широкого
сравнительного изучения еще не был накоплен исторической
наукой. Поэтому она была, в сущности, вынужденным суррогатом
методологии общего и особенного в исторической социологии,
'Приз-ванным на время заменить по горькой 'необходимости
выявление общего путем сопоставлений и сравнительного
изучения всего ряда однотипных обществ.
Однако этот методологический суррогат, являющийся ныне
♦тишь оправданием европоцентристских теорий в исторической
и социологической науках, незаметно :вошел и в нашу науку в
•начале 30-х годов и столь >же незаметно прижился в ней как
■нечто вполне марксистское и само собою разумеющееся. Один
из авторов того времени, В. Рейхардт, даже утверждал -в своей
юнигс, что 'классики марнсиэма (предпочитали обращаться
именно -к «'классическим образцам» истории Западной Европы,
а ие к «неклассическим образцам» истории стран Востока, как
13

раз потому, что они, мол, разделяли методологию «эталонов»
[18,-с. 74]/
TaraiixM образом, «ныне распространенная в нашей .науке
'концепция рабовладельческой и феодальной формаций основала,
во-первых, на признании адекватными и взаимозаменяемыми
деления истории на древнюю и средневековую и деления
процесса общественной эволюции на две соответствующие этим
эпохам формации; во-вторых, на методологии «классических
образцов» II, в-третьих, на соответствующей интервретании «не-
'которых высказываний классиков марксизма о добуржуазных
классовых обществах. Все это достаточно отчетливо можно
проследить, например, по 'книге В. Н. Никифорова «Восток и
всемирная история» [16].
Однако традиционные исторические эпохи и стадии
общественной эволюции, т. е. формации, — далеко -не одно и то же.
Отождествлять и сменшвать их «и в коем случае нельзя,
поскольку деление на общеисторические эпохи и деление ка
стадии общественной эволюции основаны на совершенно
различных принципах. Келлоровское деление истории на древность,
средневековье и новое время является, как уже отмечалось,
очень условным, произвольным и субъективным дел он нам по
событиям, .по поверхности явлений, по грубо приблизительной
степени отдаленности во времени тех или иных событий от
вгеюр'ика, фиксирующего их. При членении же процесса
общественной эволюции на основные и промежуточные стадии
берется только его внутренняя, закономерно необходимая
сторона, наиболее глубокая сущность, очищенная от различных
чисто эмпирических моментов и недоступная
иепооредствеиному наблюдению. Сами стадии общественной эволюции «Г
характерные для чшх закономерности являются объективными,
т. е. независимыми от нашего сознания и от времени
'восприятия их исследователями, и выявляются только с помощью
приемов абстрактного мышления, с помощью методологии
общего и особенного, с помощью создания логических систем
научных абстракций. Следовательно, нельзя смешивать эти два
принципиально различных деления 5.
В действительности основные стадии общественной
эволюции должны определяться вовсе не по 'каким-либо
произвольным «.классическим образцам», а лишь по основным ступеням
раз-вития производительных сил и соответствующим им типам
производственных отношении — по ступеням и типам, которые
могут быть выявлены только путем сравнительного
исследования социально-экономической истории самых различных
обществ. Общие закономерности функционирования ш развития
добуржуазных '.классовых обществ и механизм их
экономической детерминации точно так же могут быть 'выявлены только
путем соответствующих полнтэкономическнх и чжнологических
исследований на основе сравнительного 'изучения социально-
14
экономической истории всех этих обществ. То же, что .мы ныне
принимаем за общее и особенное, например, для древнего и
средневекового Китая, в действительности является вовсе не
общим и особенным для него, а всего лишь специфически
китайским, т. е. рассматриваемым только относительно такого
же специфического т.ля некоторых с гран древней и
средневековой Западной Европы 6.
Принимая западноевропейские «классические образцы» за
некое общее для всех стран т народов, 'мы тем самым создаем
очень искаженное представление и об общем и об особенном
для различных стран древности и средневековья, т. е. об их
формационной характеристике. Ведь за общее в данном случае
принимается не глубинное и сущностное, которое может быть
выявлено только на основе сравнительного исследования всех
или почти всех тобуржуазных классовых обществ и ша основе
создания логических систем научных абстракций, а то, что
характерно лишь для некоторых стран и 'резко 'бросается в глаза,
например широкое распространение рабства в некоторых
государствах-полисах древней Греции и в метрополии античного
Рима или столь же широкое распространение 'крепостничества
в отдельных странах средневековой Западной Европы.
Нельзя не отметить, что 'классики марксизма, судя по
некоторым их высказываниям, действительно разделяли, так или
иначе, ,и социологическую схему Сен-Симона, согласно которой
стадии общественной эволюции для добуржуазных классовых
обществ определяются по господствующим формам
частнособственнической эксплуатации, и 'концепцию «классических
образцов» применительно к указанным обществам.
Однако подобный подход определялся, судя по всему, лишь
тем, что указанные идеи Сен-Симона и Конта считались тогда
общепринятыми в науке. Дело в том, 'что ни сами
основоположники марксизма, ни друпие ученые в их -время не занимались,
да и не могли заниматься специально сравнительным
исследованием социально-экономической истории большинства
добуржуазных классовых обществ. та>к >как 'наука >в то время еще не
накопила достаточного материала для таких исследований.
Поэтому и приходилось но горькой необходимости
довольствоваться очень гипотетическими схемами и суррогатом методологии
общего и особенного.
Если же сопоставить общую методологию марксизма,
методологию, лежащую в основе Марксовой теории формаций и
различных исследований К. Маркса, с одной стороны, и
методологию сенсимоновских и контовских концепций — с -другой,
то окажется, что между ними существуют глубокие различия,
что это, но существу, две различные 'методологии и что
подлинно научные принципы выделения основных и промежуточных
стадий общественной эволюции были открыты вовсе не А. Сен-
Симочом и О. Контом, а К. Марксом. В самом деле, у Сен-Ои-
15

мона и О. Конта общее воплощено 'Целиком di полностью в
специфически западноевропейских «классических образцах»,
всецело тождественно им и определяется по ним. А согласно
методологии Маркса общее отнюдь не тождественно
специфическому, поскольку оно представляет собою чистейшую
абстракцию, которая выводится только путем сопоставления и
сравнительного изучения (Всего ряда однотипных конкретных
объектов.
Как уже отмечалось, в основе 'Социологических схем и
концепций А. Сон-Си мен а и О. Конта лежат, с одной стороны, кед-
леровекое деление западноевропейской истории на древнюю,
средневековую и новую, а с другой — деление процесса
общественной эволюции на основные стадии по господствовавшим в
некоторых западноевропейских странах формам
частнособственнической эксплуатации, т. е. по господствовавшим формам
хозяйственного 'использования эксплуатируемых работников, по
формам, которые сами, в свою очередь, определяются целиком
способами соединения этих работников со средствами
производства. Согласно же матжеовой методологии общественные
формации определяются вовсе не но общеисторическим эпохам,
не по господствующим формам частнособственнической
эксплуатации in не пЪ формам общественного сознания, а прежде всего
и главным образом по определенным способам производства,
■которые и составляют то сущностно общее, что по особенному
повторяется на каждой из стадий общественной эволюции и у
каждого народа на любой данной стадии.
Открытие того факта, что каждая из стадий общественной
эволюции определяется прежде всего и главным образом
характерным для нее способом производства, является оаной из
величайших научных заслуг К. Маркса, превратившей
историческую социологию из предмета догадок и домыслов в науку.
Это открытие было блестяще продемонстрировано «им в
«Капитале» на примере капиталистического способа производства (а
затем Ф. Энгельсом в «Происхождении семьи, частной
собственности и государства» на примере первобытнообщинного
способа производства). Однако в то .время наука еще .не
располагала достаточным 'материалом для сравнительного изучения
добуржуазных классовых обществ в политэконом и ческам и
социологическом планах. Поэтому 'классикам марксизма пришлось
по необходимости довольствоваться в отношении этих обществ
переосмыслением схемы А. Сен-Симона в духе исторического
материализма.
По Марксу, способы производства 7 представляют собою
органическое единство определенной ступени развития
материальных производительных сил общества и свойственного именно
ей и определяемого ею же типа производственных отношений.
Каждая основная ступень развития производительных сил
резко отличается от других основных (но не 'Промежуточных) сту-
16
пеней своими технико-технологическими параметрами,
(Характерными именно для нее средствами труда, а свойственные этим
ступеням типы производственных отношений разнятся -между
собою и определяются по господствующнм типам собственности
на средства производства — типам, -которые можно определить
только на основе создания логических систем политэкономиче.-*
ских абстракций, г. е. опять-таки на основе методологии
общего и особенного. Господствующие типы собственности в
классово-антагонистических обществах имеют эксплуататорский
характер. Но определяются они отпють не формами
эксплуатации и не юридическими формами собственности, а только
лишь экономическим содержанием крупной частной собствен
ности на средства и условия производства, т. е. типами
экономической реализации этой собственности, иначе говоря, тинами
отчуждения и присвоения собственниками сретств и условий
производства пршбавочного труда эксплуатируемых ими работа
•^ ^ ников или — что одно и то же — типами (способами) частно*
^s^ собственнической эксплуатации. Например, К- Маркс в «Капи-
S^ тале» теоретически выводил капиталистический тип производств
Ov венных отношений отнюдь не из формы эксплуатации,
г\ характерной для капитализма, т. е. не из наемного труда,
<*>_, который был известен и в добуржуазных .классовых обществах
>У древности и средневековья, чго отнюдь еще не означало нали-
^ чпя там 'капиталистической эксплуатации и капиталистических
производственных отношений. Он выводил буржуазный тип
производственных отношений только из капиталистического
типа отчуждения и присвоения прибавочного труда рабочих
капиталистами в виде прибавочной стоимости, из
капиталистического типа эксплуатации наемных рабочих, иначе говоря, из
капиталистического типа экономической реализации крупной
частной собственности на средства 'Производства в форме прнт
баночной стоимости. По Марксу, не наемный труд сам по себе,
а именно производство прибавочной стоимости является
основным производственным отношением капитализма,
определяющим собою него систему капиталистических производственных
отношений.
Если же выводить типы производственных отношений в
классово-антгтонпстических обществах из форм частиособствен-
чшческой эксплуатации, то неизбежно придется столкнуться с
целым рядом различных несообразностей. Тогда, например,
придется допустить, что 'капиталистические отношения
существовали в тех или иных масштабах и ib древних, и в средневековых
классовых обществах, в том числе и в китайском, поскольку и
там в «эких-то размерах применялся наемный труд. Абсолютно
непонятной, 'нелогичной станет характеристика многих древних
и средневековых классовых обществ (в том числе -китайского)
как соответственно рабовладельческих и
феодально-крепостнических, поскольку там ствов-атга нте рэбоктат*- ческая и
2 Зак. 447 -&"-•.*! * •■■"vflw'J. J7
цеfггр7, аь. игл гор-эдскэя

крепостническая, а арендная форма эксплуатации. Придется
также признать, что для рабовладельческого и
феодально-крепостнического «способов производства» характерна одна и та
же в технико-технологичеоком отношении основная ступень
развития 'производительных сил, что явно противоречит самому
понятию «способ производства».
Эти и другие несообразности такого рода возникают в силу
того, что первобытнообщинный, капиталистический и
коммунистический способы производства определяются тю основным
ступеням развития -производительных сил и свойственным им
типам производственных отношений, которые, в свою очередь,
определяются по господствующим типам собственности на
средства производства, а рабовладельческий и
феодально-крепостнический «способы производства» — по господствующим
формам 'частнособственнической эксплуатации (с
всевозможными натяжками для огромного 'большинства обществ). Но в
остове определения способов производства должен лежать один
'монистический принцип, иначе историческая социология будет
не .наукой, а собранием -противоречивых постулатов.
Если 'исходить 'из этого бесспорного положения, то нельзя
будет не признать, что добуржуаэные типы антагонистических
производственных отношений, подобно капиталистическому их
типу, должны теоретически выводиться отнюдь не из форм, а
лишь <из господствующих типов частнособственнической
эксплуатации, т. е. из 'господствующих типов экономической
реализации крупной частной собственности на средства и
условия производства. Но .науке известны лишь два господствующих
типа частнособственнического отчуждения «и присвоения
прибавочного труда эксплуатируемых работников —
докапиталистическая частнособственническая рента и 'прибавочная стоимость, а
следовательно, только два господствующих типа
частнособственнической эксплуатации — докапиталистический рентный и
капиталистический. Докапиталистическая
частнособственническая рента, 1как было показало в ряде наших работ [см., напр.,
8; 10], имеет три главные разновидности: земельная
(арендаторская), земельно-личностная (крепостная) и личностная
(рабская и оброчно-невольничеокая), при которых прибавочный
труд 'непосредственных производителей -присваивался
собственником средств и условий производства в силу его собственности
на землю, либо на землю и па личность крепостного
крестьянина, либо на личность раба и оброчного невольника
соответственно. Следовательно, в добуржуазных классовых обществах
древности, средневековья и нового времени (в том числе в
китайском) существовал всего лишь один — рентный — тип
производственных отношений, представленный тремя указанными
разновидностями частнособственнической докапиталистической
ренты. В то же время очевидно, что эти общества базировались
«а одной и той же в технико-технологическом отношении основ-
18
и ой-, ступени развития производительных сил [см. 7]. Все это
позволяет говорить об органическом единстве вполне
определенной основной ступени развития производительных сил с
характерным именно для нее рентным типом производственных
отношений—единстве, которое образует то, что можно назвать
рентным способом производства, лежащим в основе единой
добуржуазной классовой формации. К последней относятся все
без исключения добуржуаэные классовые общества древности,
средневековья и нового времени].
Вполне понятно, что рентный способ -производства в Китае
<нмел свои особенности в отношении как составляющей его
материальную основу ступени развития производительных сил, так
и характерного для этой ступени типа производственных отног
шений. Особенности первого плана 'касались форм и наборов
средств труда, технологии производственных процессов,
численности «и плотности населения и т. д., а особенности второго
плана — господствующей формы эксплуатации, господствующей
разновидности частнособственнической докапиталистической
ренты, соотношений между различными формами эксплуатации,
между различными разновидностями ренты, между
эксплуатируемыми работниками ш самостоятельными мелкими
производителями <и т. д. Однако при всех особенностях в технике и
технологии производства последнее в Китае не выходило за
пределы того сущностью общего, что характеризует вторую
(после первобытнообщинной) основную ступень развития
производительных сил, свойственную всем добуржуазным
классовым обществам, а именно за рамки полунатурального
производства, основанного на господстве сельского хозяйства в
качестве основной отрасли экономики и на простых, главным
образом деревянных и металлических, ручных орудиях труда и
очень несложной технике, 'энергетическую базу которой
составляет использование мускульной силы 'человека и домашних
животных, а также частичное 'использование силы ветра и потоков
воды. Точно так же и производственные отношения 'китайского
добуржуазного классового общества при всех их особенностях
не выходили за рамки отношений, характерных для рентного
способа производства вообще, т. е. отношений главным
образом 'между реитосоздателями и рентополучателямн.
Вот, собственно, тот очень важный вывод, который следует
из методологии общего и особенного применительно «
добуржуазным классовым обществам, в частности к добуржуазному
Китаю, из общей методологии марксизма, из методологии
«Капитала», и 'который означает, что в основе широко
распространенной тыне в нашей науке концепции рабовладельческой
и феодальной формаций лежат в действительности домарксовы
•представления о добуржуазных классовых обществах и
суррогаты методологии общего и особенного.
Если принять логически вытекающую из Марксовой методо-
2* 19

логин и 'из соотношения между общим и особенным точку
зрения о единой добуржуазной классовой формации, то тогда,
вполне понятно, необходимо будет переосмыслить содержание
таких понятий, ка-к «рабовладельческое общество» и
«феодальное общество», поскольку ни то, ни другое -не образует
самостоятельной формации. Придется, по всей видимости,
возвратить этим понятиям то первоначальное значение, которое они
шмели когда-то в науке, т. е. придется придать понятию
«рабовладельческое общество» значение: «общество, из котором
господствует рабовладельческая форма частнособственнической
эксплуатации», а понятию «феодальное общество» — «добуржу-
азиое общество, для которого характерны политическая
раздробленность н система вассальных отношений». Иначе
'говоря, данные понятия оказываются вовсе не однопорядковьими, а
разноплановыми, поскольку одно из пгих характеризует
общество со стороны господствующей в нем формы
частнособственнической эксплуатации, а другое—со стороны его политической
и правовой организации. Но это, в свою очередь, означает, что
теоретически вполне допустимо существование, например, таких
добуржуазных классовых обществ, которые можно
характеризовать в качестве феодальных по их политической и правовой
организации и одновременно — в качестве рабовладельческих
по господствующей в них форме частнособственнической
эксплуатации. Короче говоря, с такой точки зрения вполне
допустимо существование и рабовладельческих феодальных
обществ, и феодальных обществ в древности, и
рабовладельческих в средние века и в новое время, что, кстати сказать,
нимало не расходится с данными исторической действительности.
Например, древнее -китайское общество эпохи Чуньцю —
Чжаньго (VIII—IV вн. до н. э.) с указанной точки зрения безусловно
следует характеризовать .как феодальное, поскольку для него
были характерны политическая раздробленность и система
вассальных отношений. Кстати оказать, именно так и по
указанным признакам оно характеризовалось в работах советских
ученых 20—30-х годов [см., напр., 20; 27). Точно так же -в пашей
литературе 20-х годов характеризовались в качестве
феодальных и другие древние классовые общества, в том числе
греческое и римское [ем. 22].
Но характеристика добуржуазных классовых обществ в
(качестве «феодальных» со стороны их политико-правовой
организации и в качестве «рабовладельческих» со стороны
господствовавшей в них формы частнособственнической эксплуатации
поможет исчерпываться только двумя указанными определениями.
Многие добуржуазные классовые общества, в том числе 'и
'китайское, в определенные периоды их развития следует
характеризовать как централизованные со стороны их
политико-правовой организации и как крепостнические либо как общества с
преобладанием арендной эксплуатации со стороны господст-
20
вующей формы частнособственнической эксплуатации. А это, в
езою очередь, означает также, что могут быть различные
модификации ка>к феодализации, так и централизации, а также
рабства, крепостничества и аренды. Китай периода Чуньцю —
Чжаньго — одна разновидность феодализации, ше связанная с
крепостничеством, средневековая Франция—другая ее
разновидность, средневековая Япония — третья разновидность и т. д..
Точно так же Китай эпохи Ранняя Чжоу (XI—IX вв. до н. э.) —
один (очень рыхлый) тип централизации, тот же Китай эпохи
Хань или Тан — другой ее тин и т. д. Крепостничество завоева-
тельского типа в Китае периода господства монголов
несомненно отличалось определенными чертами «как от крепостничества
средневековой Германии, так и от крепостничества в России
XVII—XIX вв., а также от за'воевательското крепостничества *в
древней Спарте.
Далее, если принять концепцию единой добуржуазной
классовой формации, вытекающую из методологии общего и
особенного, то придется отказаться от таких привычных понятий,
как «класс рабов», «класс рабовладельцев», «класс феодалов»
и «класс феодально-зависимых крестьян». Поскольку
существование антагонистических классов связано только с
существованием -крупной частной собственности па средства и условия
производства и эти классы теоретически выводятся не из форм
эксплуатации и не из форм политшко-правовой организации
общества, а только из экономического содержания крупной
частной собственности или — что одно и то же — из типов
частнособственнической эксплуатации, постольку придется говорить
-об антагонистических 'классах реитосоздателей и рентополучате-
лей, т. е. главным образом о классе арендаторов, 'крепостных и
рабов и эксплуатирующем его классе крупных землевладельцев.
При этом самостоятельные крестьяне и самостоятельные
ремесленники, не подвергавшиеся частнособственнической
эксплуатации, а также крупные и мелкие торговцы и ростовщики,
жившие главным образом на доходы от своих профессий, не
могут быть причислены ч< антагонистическим классам, но должны
выделяться в особые, промежуточные прослойки и классы. Если
IB древних классовых обществах (может 'быть, за исключением
Египта, Спарты и некоторых других государств) существовала
ювольно значительная прослойка самостоятельных крестьян —
собственников земли, то в средневековых обществах она со
временем очень заметно уменьшается либо сходит почти на нет и
продолжает оставаться довольно значительной лишь в
отдельных странах, в том числе в Китае, где она составляла около
половины сельского населения. Сохранение такой большой
прослойки крестьян—собственников земли, прослойки, которую
следует характеризовать в качестве промежуточной, составляет
как раз характерную особенность средневекового Китая.
Насыщение 'китайской конкретикой той или иной общей со-
21

циологичеокой схемы, облачение этой схемы в своеобразные
китайские одежды может дать только очень статичную и
схематичную .картину состояния китайского общества в определенную
эпоху, показать, из каких частей состоял механизм китайского
общества и каково было логическое (субординационное)
соотношение между этими его частями. Иначе говоря, в результате
такого системно-структурного анализа китайского общества
будут вскрыты только прямые, т. е. восходящие от базиса к
надстройке, связи между различными составными частями
китайского социального организма на определенной стадии его
развития. Конечно, такой системно-структурный анализ
необходим щ полезен в качестве исходной базы три исследовании,
но он явно недостаточен, так как очень статичен и схематичен.
Его необходимо дополнять при «исследовании структурно-
функциональным анализом, цель которого сводится ,к тому,
чтобы показать, как китайское общество и его различные
составные части функционировали в разных исторических
условиях, как сохранялось устойчивое или неустойчивое равновесие
между его составными частями и каковы были последствия
нарушения этого равновесия в различных случаях. Но это
означает, что должны быть прослежены не только прямые,
восходящие, но и обратные, нисходящие от надстройки « базису
связи :iu их действие в различных исторических условиях. Иначе
говоря, должна быть прослежена вся система прямых и
обратных связей между различными 'компонентами китайского
социального организма, должно быть выявлено, как базисные
институты влияли на надстроечные и 'как надстроечные институты
оказывали обратное воздействие на базисные, содействуя
нормальному функционированию и сохранению устойчивости
китайского социального организма.
Однако и анализ 'китайского общества в качестве
функционирующей и самонастраивающейся системы будет сам по себе
еще недостаточен. Если >рсчь идет об общем и особенном в
историческом 'развитии китайского общества, то следует
показывать это общество те только в качестве функционирующей и
самонастраивающейся системы, но и в 'качестве развивающейся
системы, т. е. показывать, как оно развивалось, 'какие основные
этапы прошло в своем развитии и каковы были движущие
силы его развития.
Развитие каждого общества иа той или иной стадии
общественной эволюции ныне обычно рассматривается на основе
«триад», по аналогии с жизнью человека: например, раннее
рабовладение и ранний феодализм=детско-юношеский возраст,
развитое рабовладение и развитой феодализм = зрелый возраст,
позднее рабовладение и поздний феодализм = старость. Такой
точки зрения придерживается, например, В. И. Никифоров в
книге, о которой упоминалось выше.
Подобный взгляд на развитие человеческого общества на той
22
или иной стадии общественной эволюции представляется нам
априорным и слишком упрощенным. Чтобы создать схему фаз
развития китайского добуржуазного классового общества,
основанную не на поверхностных аналогиях и не на априорных
суждениях, необходимо внимательно изучать большой и
разнообразный фактический материал .по истории движущих сил
развития -китайского общества в сфере материального
производства, в сфере социальных отношений и в сфере надстройки. При
этом необходимо, так или иначе, рассматривать и такие
характерные для добуржуазной истории Кигая проблемы, как
проблема «застойности», проблема «цикличности», проблема особой
роли традиций, роли 'крестьянских восстаний и т. т., делать со
ответствующне выводы и давать оценки но злим вопросам.
Та-кова в самых общих чертах должна быть, на наш взгляд,
та методологическая основа, опираясь на 'которую можно
выяснить действительные особенности исторического развития
добуржуазного .классового общества в Китае.
1 Методологическую основу обеих работ составляет смесь позитивизма
с марксизмом при перевесе первого.
2 До начала 30-х годов в советской науке господствовато представление,
согласно которому добуржуазные классовые общества древности,
средневековья и нового времени составляют единую, феодальную формацию [см., напр.,
13; 25].
3 Келлеровскому делению истории на три эпохи предшествовало в
средневековой западноевропейской науке деление истории на четыре периода по
времени существования четырех «великих империи»: ассиро-вавилонской, мидино-
персидской, греко-македонской и римской (включая так называемую
Священную римскую империю германской нации), а этой периодизации в тон же
науке, в свою очередь, предшествовала периодизация по бнбленско-свангсль-
ск1ш событиям — от сотворения мира богом за шесть дней и до грядущего
Страшного суда.
4 То же самое произошло и с началом эпохи новейшего времени, которое
советские историки в 20-х годах приурочивали ко времени вступления
капитализма в империалистическую стадию своего развития, т. е. к концу ХТХ в.
[см., напр., 14; 15]. а затем стали относить ко времени Октябрьской
социалистической революции в России.
5 Кстати сказать, это превосходно понимали еще некоторые
дореволюционные русские прогрессивные историки. Достаточно напомнить в данной
связи книгу акад. P. IO. Виппера (1859—1954) «Очерки теории исторического
познания», опубликованную в 1911 г. [4].
6 На подобной неубедительной методологии основаны целиком
некоторые работы, [см., напр.. 11, 17], в которых за общее для всех стран
принимается специфика некоторых обществ древней н средневековой Западной
Европы, а за особенное для стран Востока — специфика этих стран,
рассматриваемая относительно специфики стран древней и средневековой
Западной Европы.
7 Здесь и далее речь идет о социологических «способах производства».
Их следует четко отличать от технологических «способов производства»—
понятия, которое нередко употребляется в работах К- Маркса без
дополнительных разъяснений.
1. Адоратский В. Программа по основным вопопезм марксизма. М.,
1923.
23

2? Варнав А. П. Введение во французскую революцию.— Хрестоматия по
французскому материализму. Вып. 2. Пг., 1923.
3- Б о с с ю э т Ж. Б. Разговор о всемирной истории. М., 1761.
4. Виппер Р. Ю. Очерки теории исторического познания. М., 1911.
5. Десницкии С Е. Юридическое рассуждение о разных понятиях,
какие имеют народы о собственности имения в различных состояниях обте-
жительства.— Избранные произведения русских мыслителей второй
половины XVIII пека. Т. 1. М., 1952.
6. Изложение учения Сен-Симона. М., 1960.
■г '
7. И л ю ш е ч к и н В. П. Методологические проблемы истории
производительных сил.— Девятая научная конференция «Общество и государство в
Китае». Тезисы и доклады. Ч. 1. М., 1978.
8. И л ю ш с ч к и н В. П. О господствующих способах эксплуатации в
древнем и средневековом Китае.— Китай: государство и общество. М., 1977.
9. Илюшсчк и н В. П. Проблема второй основной стадии развития
общества в свете истории Китая.— Китай: общество и государство. М., 1973.
10. Илюшечкин В. П. Рентный способ эксплуатации в добуржуазиых
обществах древности, средневековья и нового времени (на правах
рукописи). М., 1971.
11. К а ч а нов с к и й Ю. В. Проблемы истории Востока в сравнительно-
историческом освещении.— 1IAA. 1976, № 4.
12. К о и д о р с э Ж. Л. Эскиз исторической картины прогресса человеческого
разума. М., 1936.
13. Кушнер П. Очерк развития общественных форм. М, 1926.
14. Кюнер Н. В. Очерки по новейшей политической истории Китая.
Хабаровск—Владивосток, 1927.
15. Лукин Н. М. Очерки по новейшей истории Германии 1890—1914 гг.
Л.—М., 1925.
16. Никифоров В. Н. Восток и всемирная история. М., 1977.
17. Общее и особенное в историческом развитии стран Востока. М., 1967.
18. Рейхардт В. Очерки но экономике докапиталистических формаций.
М.—Л., 1934.
19. Рожков II. А. Русская история в сравнительно-историческом
освещении. Т. 1—12. М., 1918—1926.
20. С а ф а р о в Г. И. Очерки по истории Китая. М., 1933.
21. С ей-С и мои А. Рассуждения литературные, философские и
промышленные.— Избранные сочинения. М., 1923.
22. Сергеев В. С. Феодализм н торговый капитализм в античном мире.
М., 1926.
23. Социология Конта в изложении Риголажа. СПб., 1898.
24. Т а х т а р е в К. М. Сравнительная история развития человеческого
общества и общественных форм. Т. 1—2. Л., 1924.
25. Т р а х т е н б е р г О. В., Г у к о в с к и й А. И, Фазы общественного
развития. М.—Л., 1928.
26. Тюрго А. Р. Рассуждение о всеобщей истории.— Избранные
философские произведения. М., 1937.
27. X а р н с к и й К. Китай с древнейших времен до наших дней.
Хабаровск—Владивосток. М, 1927.
В. Л. Илюшечкин
К ВОПРОСУ О ФОРМАЦИОННОЙ ХАРАКТЕРИСТИКЕ
ДРЕВНЕГО И СРЕДНЕВЕКОВОГО ОБЩЕСТВА
В КИТАЕ
Формационная характеристика древнего и средневекового
■зшгаиского общества продолжает оставаться спорной в нашей
лауке. Существует несколько точек зрения 'как по вопросу о том,
с какого времени древнее китайское общество следует считать
классовым, так и но проблеме, -к какой формации следует
относить китайское классовое общество древности и средневековья.
Коснемся 'сначала первого из этих 'вопросов. !•'
В 30—40-х годах в советской «ауке было принято считать,
что первым .классовым обществом в Китае являлось западно-
чжоуское (XI—VIII вв. до п. э.) и что, следовательно, в
предшествовавший «иньский период господствовали
первобытнообщинные производственные отношения», а общество Шань-
Инь (XIV—XI вв. до н. э.) «представляло родо-племенной союз»
[19, с. 108]. «Мы, — писал В. В. Струве, — не можем говорить о
государстве в этот (иньский.— В. И.) период, т. к. классовой
дифференциации мы еще не наблюдаем. Говорить о рабстве в
это время тоже еще 1не можем: -как 'правило, военнопленные
попросту уничтожались и только некоторая часть их
превращалась в рабов» [31, с. 429; см. также 28].
Однако с начала 50-х годов возобладало мнение, что инь-
ское общество 'было уже .классовым 'пли раннеклассовым. Оно
утвердилось после того, как исследованиями китайских
историков было установлено: то, что считалось ранее чшьомнм ро-
до-племенным союзом, в действительности 'представляло собою
уже государство, хотя и очень примитивное.
Китайские историки стали характеризовать ииьское
государство как рабовладельческое, а советские историки
(несколько более осторожно—«как «рашгерабовладельческое» [19,
с. 105]. Соответственно этому получила широкое
распространение характеристика иньского общества ;в 'качестве равнерабо-
владельческого или древнейшего рабовладельческого.
Промежуточной 'между прежней чн новой точками зрения была
концепция В. И. Автиева,-который, видимо стремясь как-то
согласовать ту >и другую, писал, что период Инь «следует считать
врем-енем возникновения древнейшего классового, рабовладель-
25

ческого общества в Китае» [6, с. 637]. В дальнейшем, вплоть до
последних лет, эти две точки зрения разделялись у нас многими
историками и считались ими наиболее близкими к истине.
Таким образом, новая характеристика иньского общества в
качестве классового была обусловлена лишь фактом признания
того, чго это общество имело государственную организацию.
Однако следовало также доказать, что в и.ньском государстве
существовала крупная частная собственность на средства
производства (прежде всего -на землю) и антагонистические
(Классы. Сделать же это достаточно убедительно приверженцы
указанной концепции не смогли. Поэтому она, оставаясь
недоказанной, по существу, (не была принята советски мп
специалистами по древней истории Китая, которые не находили
крупной частной собственности на землю в иньском обществе
и потому характеризовали его по-прежнему как
безгосударственное [см. 30, с. 76] либо как переходное к государственному
[7, с. 61,86].
В последние годы изучение проблем исторической
социологии и 'политэкономии добуржуазных классовых обществ ■привелt
автора данной работы к выводу, что, как указывал Ф. Экгель:
[3, с. 152], во многих случаях появление государства
предшествовало возникновению крупной частной собственности на
средства .производства и антагонистических классов.
Совершенно бесспорно, что в любом .классовом обществе государство
носит классовый характер и является орудием господства в руках
того или иного класса. Однако само по себе государство 'как
территориально-политическая организация общества, резко
отличная от первобытнообщинной родовой организации,
закономерно возникает из глубоких внутренних потребностей
общественного развития, из потребностей именно в территориальной
организации общества и территориального управления им.
Возникновение государства становится возможным и
необходимым только после перехода родовых обществ от
собирательства и охоты к постоянному занятию земледелием и
скотоводством, что влечет за собой необходимость в постоянном
обитании на одной и той же территории, территориальное
объединение различных общин, замену родовых связей
территориальными и появление возможности систематически
производить прибавочный продукт. Реализация последней, а также
связанной с ней возможности отчуждения и присвоения
прибавочного труда одних людей другими и служит как раз
необходимой материальной основой и необходимейшим условием для
возникновения и существования 'как частной (в том числе
крупной частной) собственности на средства производства и
антагонистических классов, так и государства. Однако отчуждение
■прибавочного труда для содержания государственного
аппарата вовсе не требует непременного наличия 'крупной частной
собственности и антагонистических классов, так как осуществ-
26
ляется в досоциалистических государствах посредством налогов
и повинностей, тогда как само существоваш1е|антагонистнческнх
классов связано только с существованием .крупной частной
собственности на средства производства и частнособственнической
эксплуатации. Отсюда и вытекает возможность возникновения
государства до появления 'Крупной частной собственности на
средства производства и антагонистических классов.
1 Применительно к древнему Китаю это означает, что
государство там появилось значительно раньше, чем 'крупная
частная собственность на землю и антагонистические классы, и что,
следовательно, государство и общество в Китае XIV—VII вв.
до н. э., когда там еще отсутствовали указанная собственность
и классы, нужно хар- - еризовать как предклаесовые, но
отнюдь не как классовые. Этот вывод в развернутом Bine и на
соответствующем фактическом материале был изложен нами в
письменном сообщении «Об общественном и государственном
строе Кнтая в XIV—V вв. до н. э.» {14], в устном докладе
«О предклассовом обществе в Китае XIV—VII вв. до «н. э.» на
научной 'конференции «Возникновение раннеклассового
общества», проведенной в конце декабря 1973 г. Отделением истории
АН СССР, а также в статье «О господствующих способах
эксплуатации в древнем и средневековом Китае» [15].
Однако он был оспорен В. Н. Никифоровым в его книге
«Восток 'и всемирная история» [25; 25а]. Отвергая его, автор
книги утверждает, что «классово-антагонистический строй с
частной собственностью на средства производства,
эксплуатацией и государством существовал в Китае, по всем данным
(курсив наш. — В. И.), со второй половины II тыс. до н: э.»
[25, с. 225].
ставим пока в стороне государство и эксплуатацию
вообще, которые сами шо себе еще отнюдь не свидетельствуют о том,
что данное общество является классово-антагонистическим.
Коснемся сначала вопроса о крупной частной собственности и
частнособственнической эксплуатации ъ иньском обществе На
какие же данные опирается в этом случае наш оппонент,
подчеркивающий, что «только обращение .к конкретному .материалу
вправе вынести последний приговор тем или иным гипотезам»
[25, с. 193]? Вот что он пишет по этому поводу: «Были ли
знатные шанцы наследственной или только служилой корпорацией,
принадлежала ли земля обшинам, знати или государству,
снимался ли урожай с полей представителей привилегированных
слоев рабами, общинниками или знать содержалась за счет
довольствия из казны, кто выполнял за нее „черную" работу —
данные вопросы... на современном уровне науки пока остаются
без ответа» [25, с. 195—196].
1так, фактического материала для определения характера
общества Инь-Шан нет.
Единственным веским основанием для утверждений
27

В. Н. Никифорова о существовании в Китае XIV—VII вв.
до п. э. частной собственности 'на землю служит, по его же
словам, «узаконение этой собственности в VI—IV вв. до н.э.» {25,
с. 198]. Иначе говоря, он полагает, что раз в VI—IV вв. до н.э.
появляются законы, свидетельствующие о существовании в то
время частной земельной собственности, то, 'Следовательно, она
до того времени существовала в качестве «незаконной» или
«неузаконенной >\ Впрочем, дюжиной страниц позднее наш
оппонент говорит о «перераспределении собственности
(земельной.— В. И.) после покорения Шан чжоусцамн в XI в. до н. э.»,
которое явилось «коренным переворотом в отношениях
собственности», положившим начало «стадии выхода из
первобытнообщинных отношений, когда частная собственность еще
максимально неразвита и скрывается под покровом общественной»
[25, с. 211—212]. Таким образом, он утверждает в одном случае,
что частная собственность на землю в Китае существовала еше
в XV в. до н. э., а в другом — что она только .начала возникать
в XI в. до н. э. Причем оба эти утверждения отнюдь не
основываются па действительных исторических фактах.
Факт отсутствия в китайском обществе XIV—XI вв. частной
собственности на землю и принадлежности (последней общинам
признается в исследованиях Т. В. Степугиной [30], Л. С.
Васильева [7; 8], М. 'В. Крюкова 122; 23], Гао Хэна [32] Сы Вэй-
чжи [33], Хэ Цзы-юаня [34], Чжао Си-юаня [36] и др.\Частная
собственность на землю в Китае, судя по всему, отсутствовала
и в VIII—VII вв. до н. э. Нельзя не отметить, что и сам
В. Н. Никифоров во втором издании своей 'книги изменил
точку зрен11я_ по данному вопросу, согласился с автором настоящей
статьи "hi прнзналТчто «в Китае XIV—VII вв. до н. э. не было
крупной частной земельной собственности и, следовательно, не
существовало условий для формирования основывающегося на
ней «ласса эксплуататоров» [25а, с. 231]. Тем не менее он
характеризует jKHT^HCKOe общество XIV—VII вв. до н. э. как
«раннеклассовое» на том основании, что «ведущей формой собствен-
"ности в таком обществе нужно признать крупную (не
обязательно во всех случаях индивидуальную) собственность на
людей», т. е. на ,рабов, которые, мол, «стоят... в ряду других
средств производства» [25а, с. 231]. Там же он формулирует и
свое понимайте общественных классов, сводящееся .к тому, что
последние суть «большие обособленные группы людей ... место
•которых в структуре общества позволяет им присваивать
плоды труда других людей» [25а, с. 231].
: Однако, во-первых, рабов можно ставить в один ряд с
другими средствами производства только с точки зрения состава
производительного капитала при капиталистическом
производстве, "который, как известно, 'распадается <на постоянный
(средства производства) и переменный (заработная плата), или же на
основной (машины, оборудование) и оборотный (сырье, вспо-
28
t
могательпые материалы, заработная плата). Во всех же
остальных случаях, включая и упомянутый нашим оппонентом, рабы
должны рассматриваться только как юридически несвободные
работники. Во-вторых, рабы в Китае XIV—VII вв. до н. э. были
очень малочисленны, использовались главным образом в целях
личного и домашнего обслуживания знати и, следовательно, не
могли составлять общественный класс. В-третьих, приведенное
выше понимание общественных классов В. Н. Никифоровым
расходится с общепринятым пониманием этих классов, под
которыми имеются в виду «большие группы людей,
различающиеся по их месту в исторически определенной системе
общественного производства, по их отношению... к средствам
производства, по их роли в общественном разделении труда, а
следовательно, по способам получения и размерам той доли
общественного богатства, которой они располагают» [5, с. 388]. К тому же.
В. Н. Никифоров в данном случае почему-то имеет в виду лишь
«большие обособленные группы людей», присваивающие «плоды
труда других людей»; по этому определению ни рабы, ни
другие непосредственные производители, как видно, не могут быть
причислены к общественным классам.
Итак, утверждения о существовании крупной частной
собственности в Китае XIV—VII вв. до н. э. основываются целиком
лишь на умозрительной схеме: раз в то время в Китае имелись
юсударство 'И рабы, то, значит, там существовало и классовое
общество. Однако факт наличия государства и
патриархального «рабства, по нашему мнению, не является в указанном imanje
решающим аргументом. Правда, некоторые ангоры пишут о
существовании в раннечжоуском Китае «верховной
государственной собственности на землю» [см. 7, с. 131—136], а также о
передаче государством тех или иных населенных областей
(«наделов») представителям знати и довольно быстром
превращении этих «наделов» в частную собственность их правителей
[см. 25, с. 198—199]. В действительности же государственная
собственность па землю в классово-антагонистических
обществах является особой разновидностью частной собственности —
ассоциированной частной собственностью господствующего,
класса — и возникает она лишь вместе с возникновением
частной земельной собственности (крупной л мелкой) и
антагонистических классов. | В Китае за «'верховную государственную
собственность на землю» ошибочно принимаются суверенные
права государства в отношении его населения, а именно право
взимания им налогов с общин и общинников для своих нужд.
Что же касается раздачи «наделов», то в данном случае имела
место передача земель представителям знати отнюдь не на
правах частной собственности, а лишь для управления либо
«кормления» щугем сбора налога с определенных общин. Эги области
и общины не становились частной собственностью тех, кому они
были переданы, точно так же как и территория государства
29

никогда не становилась частной собственностью его
правителя.
Наличие частной собственности на землю (вероятно,
собственности 'больших семей или болыпесемеиных общин) впервые
в Китае -было зарегистрировано в 594 г. до н. э. в княжестве
Л у законом о переходе от системы обработки общинниками так
называемых общественных полей (гун тянь), урожай с которых
шел в качестве налога государству, к системе взимания
натурального 'налога с общинников соответственно количеству земли
во владении каждой семьи. Несколько позднее такие же законы
были изданы и в других княжествах. А -в IV в. до н. э. в самом
крупном из них — Цинь, поглотившем вскоре все остальные
княжества, был принят и стал осуществляться закон о
принудительном разделе больших семей на хозяйственно
самостоятельные индивидуальные семьи. Это означало окончательную
победу принципа частной собственности в общественных
отношениях. Таким образом, частная собственность «на землю в Китае
стала складываться, видимо, еще в VII в. до н. э., а возможно,
даже в какой-то мере и в VIII в. до н. э., а восторжествовала она
окончательно :в системе общественных отношений лишь в
IV в. т,о и. э.
Вполне понятно, что если до VI—IV вв. до н. э. в Китае еще
не существовало сложившейся системы частной (в том числе
крупной частной) собственности на землю, то в XIV—
VII вв. до и. э. там еще не было «необходимой материальной
основы для антагонистических классов, а следовательно, не
было и последних, поскольку классово-антагонистическое
деление основано только лишь на том или ином отношении людей
к крупной частной собственности на средства .производства.
За антагонистические 'классы В. Н. Никифоров в данном
случае ошибочно принимает сословие привилегированных и
массу рядовых общинников, за классовую дифференциацию —
сословное и имущественное неравенство, а за
частнособственническую эксплуатацию — эксплуатацию общинников знатью
путем присвоения ею части налоговых средств, отчуждавшихся
государственной властью у непосредственных производителей
<на нужды государства. Однако сословия — еще «е классы, хотя
в некоторых (только лишь в некоторых) случаях сословное
деление совпадает с (классовым. Сословия возникают вместе с
государством на основе деления людей на родовую знать и
рядовых общинников, складывающегося еще па последней стадии
общинно-родового строя. Антагонистические же классы
возникают лишь вместе с возникновением крупной частной
собственности на землю (на скот—в кочевых скотоводческих
обществах). Что же касается эксплуатации, т. е. отчуждения и
присвоения эксплуататорами прибавочного труда 'непосредственных
«производителен ib его натуральной или овеществленной форме,
то она -в Китае XIV—VII вв. до н. э. была связана не с отсут-
30
■ствовавшей там в то время частной собственностью на землю,
а только с наличием государства, и осуществлялась главным
образом посредством присвоения 'представителями знати части
•налоговых средств, которые отчуждались государственной
властью у общинников в виде урожая с «общественных «полей»,
обрабатывавшихся последними специально для нужд
государства. Кстати, аналогичное положение -имело место в нредклассо-
вых «государствах майя и инков в доколумбовой Америке, а
также в ряде предклассовых государств Тропической Африки в
средние века и ib новое время.
Г Поскольку в Китае XIV—VII вв. до н. э. важным элементом
общественной структуры являлись большесемейные общины,
патронимические организации и другие остатки родового строя,
можно с 'полным основанием предположить, что там
определенное распространение имела также патриархальная
эксплуатация, т. е. отчуждение и присвоение старейшинами родов и
большесемейных общин прибавочного труда и 'прибавочного
■продукта рядовых членов родов и общин только по 'праву
освященной традициями патриархальной власти первых над
'последними [см., напр., 23, с. 222].
Что же касается рабов, то они были очень малочисленны и
либо, 'как правило, использовались в сфере личного и
домашнего обслуживания представителей знати и, следовательно,
содержались за счет прибавочного труда юридически свободных
общинников, либо подвергались патриархальной эксплуатации
как неполноправные члены родов и общин.
Таким образом, наличие государства, налоговой и
патриархальной эксплуатации, а также патриархального рабства и
деление общества на привилегированное сословие и массу
рядовых общинников — все это еще отнюдь не свидетельствует о
том, что данное общество является
классово-антагонистическим.! Подобный характер общество приобретает лишь при
'наличии системы крупной частной собственности на средства
производства и связанной с нею системы частнособственнической
эксплуатации, которые еще отсутствовали в иньоком и рапне-
чжоуоком Китае. Нельзя не отметить также, что появление в
Китае государства, связанной с «им -налоговой эксплуатации и
деления общества на привилегированное сословие и массу
рядовых общинников до возникновения крупной частной
собственности на землю и до превращения общества в классово-
антагонистическое вовсе ие делает его исключением из общего
правила Аналогичная ситуация имела место, например, в
обществах майя, инков и ацтеков в доколумбовой Америке, в
Англии VI—VIII вв., в Киевской ш Новгородской Руси IX—XI вв.,
во многих странах Тропической Африки в .период
средневековья и нового времени и т. д. Видимо, указанная
последовательность возникновения различных общественных институтов
является общей закономерностью при переходе от доклассового
31

общества к классовому. Возникновение предклассового
государства, налоговой эксплуатации и сословий /
привилегированных и непривилегированных, 'несомненно, способствовало, в
свою очередь, появлению и развитию частной собственности на
средства производства и превращению общества и государства
в классово-антагонисгические. Отнюдь не случайно, например,
что класс крупных земельных собственников в Китае
формировался сначала на основе привилегированного сословия
управителей и военачальников, которые использовали свое
господствующее положение в государстве для присвоения крупных
земельных участков в период разложения общинной
собственности 'на землю.
В. Н. Никифоров упрекает 'нас за то, что, отвергая тезис о
классовом характере китайского общества и государства XIV—
VII вв. до н. э., мы тем самым будто бы, «не смущаясь,
„отдали1* 'первобытнообщинной формации целое тысячелетие» [25,
с; 225]. Однако в 'наших работах такой мысли нет и быть не
могло, поскольку государство, сословия и налоговая
эксплуатация ire являются институтами первобытнообщинного строя. В го
же время 'китайское общество и государство указанного
периода -'нельзя 'Причислить, как хотелось бы нашему оппоненту,' и к
первой ичлассовой формации, поскольку в Китае того времени
еще отсутствовала крупная частная собственность на средства
производства и антагонистические классы. Именно поэтому
китайское общество и «государство XIV—VII вв. до н. э.
характеризуются нами как предклассовые, т. е. переходные к
классовым.
Совершенно ясно, что переход от одной основной стадии
общественной эволюции, от одной общественно-экономической
формации к другой не совершается в один присест даже в
рамках одной страны, он всегда охватывает какой-то переходный,
■промежуточный 'Период. Иначе говоря, между основными
стадиями общественной эволюции (формациями) располагаются
определенные промежуточные (переходные) стадии, для
которых характерно наличие остатков отживающей и
элементов-нарождающейся формации и которые в общем соответствую!
•промежуточным .ступеням развития производительных сил.
Именно такой промежуточной, переходной от
первобытнообщинной к первой классовой формации стадией общественной
эволюции и был для Китая период XIV—VII и даже отчасти VI—
V вв. до н. э. Такие промежуточные, 'переходные стадии
общественной эволюции нередко условно включаются в ту или иную
основную стадию (формацию); например, переходный от
-капитализма -к социализму период — в социалистическую формацию,
переходный от докапиталистической классовой к
капиталистической — в «феодальную формацию». Однако в данном случае
Китай XIV—VII bib. до н. э., как показано выше, даже и
условно нельзя включать ни в первобытнообщинную, ни в первую
32
классовую формацию — 'настолько отчетливо предстает он
именно как промежуточный, переходный от первой ко второй.
Что же касается формациониой характеристики древнего и
средневекового общества в Китае, то в настоящее время но
этому вопросу в нашей литературе имеются три концепции:
«традиционная», согласно которой все древние общества считаются
рабовладельческими, а средневековые — феодальными;
концепция «азиатского способа производства», .согласно 'Которой
китайское и некоторые другие древние и средневековые
общества Востока относятся к особому, «азиатскому» типу развития;
и концепция автора данной статьи, согласно которой все
добуржуазиые классовые общества древности, средневековья и
(нового времени относятся к одной и той же основной стадии
общественной эволюции, соответствующей определенной ступени
развития производительных сил и характеризующейся рентным
способом производства и рентным типом
частнособственнической эксплуатации (в некоторых наших работах она условно
именуется «рабовладельческо-феодальной»). Хотя концепция
единой добуржуаэной классовой формации считается
некоторыми авторами (в том числе и В. И. Никифоровым) «новой», она
в некотором отношении отнюдь ше нова, так как
господствовала в нашей науке в 20-х годах, когда все добуржуазиые
классовые общества характеризовались обычно в качестве
феодальных. Новым и ней является лишь теоретическое обоснование
технико-технологических параметров и характерных
особенностей той ступени развития производительных сил, -которой
соответствует единая добуржуазная классовая формация [16, 18],
обоснование того положения, что в основе не только
докапиталистической аренды и крепостничества, но и рабства лежит один
и тот же рентный тип частнособственнической эксплуатации,
рентный тин экономической реализации крупной частной
собственности на средства и условия производства [см. 17], который
экономически детерминирует добуржуазный тин
классово-антагонистических производственных отношений, вследствие чего
добуржуазиые классовые общества нельзя подразделять на
«азиатские», рабовладельческие и феодальные в смысле их
формациониой характеристики. В таком виде она и 'была
'Выдвинута нами, в связи с тем что «традиционная» и «азиатская»
концепции при специальном исследовании оказались не
соответствующими самой сути Марксовой теории стадийной
общественной эволюции и методологи экономической детерминации
классово-антагонистических обществ, разработанной и
примененной К. Марксом в «Капитале», и современному уровню
знаний о добуржуазных классовых обществах.
Марксова теория общественных формаций по ее наиботее
глубокой сущности является теорией стадийного развития
общества на основе стадийного же (ступенчатого) развития его
материальных производительных сил и производства. Идеали-
3 Зак, 447
33

стические теории стадийной общественной эволюции появились
еще до нее. Они были сформулированы впервые Ж. Кондорсэ
[20], Л. Сен-Симоном [11; 27]," Г. Гегелем [9] и О. Коитом {21;
29], которые (полагали, что главной движущей силой
исторического прогресса является развитие общественного сознания.
В европоцентристских теориях общественной эволюции,
принадлежавших А. Сен-Симону и ■родоначальнику 'позитивизма
О. Конту, фигурировали древняя рабовладельческая и
средневековая феодально-крепостническая статии общественной
эволюции, а в теории Г. Гегеля — азиатская. Все эти теории были
гипотетическими, поскольку основывались на еще очень
недостаточном уровне значимй о добуржуазных обществах. На
основе (переосмысления их в духе материалистического понимания
истории К- Маркс создал свою, во многом также (и по той же
причине) гипотетическую схему основных стадий общественной
эволюции, в которой фигурировали те же азиатская, античная
(рабовладельческая) и феодальная стадии -развития добуржу-
азного общества, характеризующиеся каждая своей
специфической (господствующей формой эксплуатации. В отличие от
авторов идеалистических теорий общественной эволюции
К. Маркс усматривал главную, определяющую основу и
пружину исторического прогресса в поступательном стадийном
(ступенчатом) развитии материальных производительных сил
общества, в смене способов производства, каждый из которых
воплощает в себе органическое единство 'определенной ступени
развития производительных сил и обусловленного ею типа
производственных отношений. Основные ступени развития
производительных сил резко разнятся между собою своими технико-
технологическими параметрами, а обусловленные ими типы
производственных отношений — господствующими, т. е.
определяющими характер и направление общественного развития,
типами собственности на средства и условия производства.
•Поскольку во времена К. Маркса технико-технологическая
я социально-экономическая история громадного большинства
добуржуазных классовых обществ оставалась, по существу, еще
не изученной, он, судя по всему, полагал вслед за А. Сен-Сн-
моном, что типы производственных отношений в этих
обществах можно определять и по господствовавшим в некоторых
■странах формам частнособственнической эксплуатации.
Однако, как показало исследование К. Марксом капиталистического
способа производства, тип производственных отношений в
классовых обществах нельзя определять по господствующим
формам частнособственнической эксплуатации, т. е. по
господствующим формам хозяйственного использования работников
собственниками, — формам, определяемым всецело способами
соединения работников со средствами производства. Типы
производственных отношений определяются только типами
частнособственнической эксплуатации, т. е. типами (способами) отчуж-
34
дения и присвоения прибавочного труда эксплуатируемых
работников собственниками средств и условий производства, или,
иначе говоря, типами экономической -реализации крупной
частной собственности на средства и условия производства.
Например, наемный труд, как определенная форма эксплуатации,
существует и в добуржуазных «классовых обществах, однако
только в капиталистических обществах отчуждение и
присвоение прибавочного труда наемных работников производится в
виде прибавочной стоимости, которая является господствующим
типом эксплуатации, господствующим типом экономической
реализации собственности на средства производства,
характерным именно и лишь для капиталистических производственных
отношений и экономически детерминирующим эти последние.
Следовательно, принятое ныне определение типов
добуржуазных «классово-антагонистических производственных
отношений по господствовавшим в тех или иных обществах формам
частнособственнической эксплуатации либо но правовым формам
собственности не соответствует самому существу политэконом и-
ческой методологии К. Маркса. Эти типы, как показал К. Маркс
в «Капитале» применительно к капиталистическим
производственным отношениям, могут быть определены только в
результате специального исследования экономического содержания
крупной частной собственности на средства «и условия
производства в добуржуазных классовых обществах. Определение же
этого содержания сводится, в сущности, к определению типа
экономической реализации указанной собственности, т. е. к
выяснению господствующего типа (способа)
частнособственнической эксплуатации в добуржуазных обществах, составляющей
действительное экономическое содержание зтой собственности.
^Докапиталистической аренде, рабству, крепостничеству и
оброчному иевешничеству как определенным формам добуржу-
азной частнособственнической эксплуатации свойственно то
сушностно общее, что все они являются разновидностями
одного и того же рентного типа частнособственнической
эксплуатации, .при котором прибавочный труд работников выступает в
виде личностной (рабской и оброчно-невольнической), личност-
но-земельной (крепостной) либо земельной (арендаторской)в
ренты, отчуждаемой и присваиваемой только по праву частной"
собственности на личность работника, либо на его личность и
на обрабатываемую им землю, либо, наконец, только на
обрабатываемую им землю [см. подробнее 17]. Исследование системы
частнособственнической эксплуатации показывает, что в
истории существует всего лишь два господствующих типа (способа)
частнособственнической эксплуатации, два господствующих
типа экономической реализации 'крупной частной собственности
на средства и условия производства — прибавочная стоимость
и докапиталистическая рента в ее указанных выше трех
разновидностях. Первый из них экономически определяет капитали-
3* 35

стическую собственность и капиталистический тип
«производственных отношений, а второй — добуржуаэную (крупную частную
собственность на средства и услов-ия производства и тип
производственных отношений, характерный для всех вообще до-
буржуазных -классовых обществ [см. 17].
1_Если же попытаться проследить процесс развития классовых
обществ в технико-технологическом плане, то окажется, что он
подразделяется тоже только лишь на две основные ступени:
соответствующую капиталистическим обществам и
характеризующуюся сложными орудиями 'и средствами тру^а и
машинной техникой, основанной на использовании силы воды, пара,
газа, электроэнергии и т. д.; и соответствующую добуржуаз-
ным классовым обществам и характеризующуюся простыми
деревянными и металлическими орудиями труда и -несложной
ручной техникой, основанной на использовании мускульной
силы человека и домашних животных и на частичном
использовании силы ветра и потоков воды (парусное судоходство,
простейшие 'ветряные и водяные двигатели). Этим двум ступеням
развития производительных сил и были как раз свойственны
обусловленные ими же два названных выше типа
производственных отношений, два господствующих типа крупной частной
собственности на средства и условия 'производства.
Зависимость последних от соответствующих ступеней развития
производительных сил проявляется, 'например, в том, что в добуржу-
азных классовых обществах крупная частная собственность на
средства и условия производства выступает главным образом
как собственность на землю в земледельческих и на скот в
скотоводческих обществах, а также на личность эксплуатируемых
работников — рабов, крепостных и оброчных невольников, "а в
капиталистических обществах — как собственность главным
образом на различные промышленные, энергетические,
транспортные и другие крупные предприятия, а также на товарные и
денежные капиталы.)
Таким образом4, если подходить к проблеме с точки зрения
политэкономической методологии К. Маркса и с точки зрения
f современного уровня знаний, то для процесса развития
классовых обществ характерны только два способа производства —
докапиталистический рентный и капиталистический, а
следовательно, лишь две основные стадии эволюции, две формации.
Иной подход к определению сущности
общественно-экономической формации находим мы у нашего основного оппонента —
В. Н. Никифорова. Он пишет: «Подойдем к живому потоку
истории с имеющимся у нас критерием
общественно-экономической формации и попробуем установить, когда и какие
основные, принципиальные изменения происходили в
„традиционном" Китае: 1) в отношениях собственности; 2) в политической
■надстройке; 3) в идеологии; 4) в уровне производительных сил»
[25, с. 210].
35
На наш взгляд, подобное понимание категории
«общественная формация» —■ как механической совокупности «четырех
равноправных и независимых одно от другого понятий, которые
якобы можно развертывать и рассматривать в любом
произвольном порядке, — ошибочно. На самом деле, указанная
категория представляет собою сложную логическую систему
понятий, жестко детерминированных определенным иерархическим
соподчинением. Последний момент отображает соответствующие
отношения и закономерности объективной действительности в
их логически абстрагированной форме. Поэтому и составные
понятия чанной системы можно развертывать и рассматривать
только в определенном логическом порядке начиная с того
понятия, которое является в ней исходным. Таким понятием
является, как известно, менее сложная система «способ
производства», которую В. Н. Никифоров просто игнорирует, а в пей
исходным—понятие «основные и промежуточные ступени
развития производительных сил», фигурирующие у него под
неточным наименованием «уровни производительных сил».
С этого пункта мы и начнем следовать за нашим
оппонентом в его попытках выяснить основные стадии общественной
эволюции, которые прошел древний и средневековый Китай,
путем рассмотрения истории последнего в свете понятий,
составляющих сложную категорию «общественная формация». Но
здесь нас сразу же ожидает любопытная -неожиданность:
оказывается, что в современной исторической науке вообще еще
не выяснено, какие же «ступени развития производительных
сил» соответствуют рабовладельческому и феодальному
способам производства, т. е., иначе говоря, отсутствует определение
технико-технологических параметров (по средствам труда)
каждой из этих ступеней. Не дает такого определения и
В. Н. Никифоров. Авторы, пользующиеся понятиями
«рабовладельческий» и «феодальный» способы производства, лишь
предполагают, что данным «способам» должны соответствовать
определенные ступени развития производительных сил, но
никто, включая и нашего оппонента, не знает, что это за ступени
и какое конкретное технико-технологическое содержание
характеризует каждую из них.
Подобное положение вполне естественно, ибо трудно дать
содержательное научное определение тому, что постулируется
априорно, без достаточных к тому оснований. Конечно, можно
произвольно и искусственно выделить и две, и три, и четыре
«основные ступени» развития добуржуазного производства,
подобно тому как У. Ростоу искусственно и произвольно выделил
пять-шесть стадий развития капитализма. Но вследствие своей
произвольности они не впишутся в общую монистическую
схему ступеней развития производительных сил. Так, определение
В. Н. Никифоровым «рабовладельческой» ступени
производительных сил как периода, соответствующего археологическим
37

эпохам неолита, бронзового и «раннего» железного века [25,
с. 47], представляется 'Неудачным. Во-первых, оставаясь в
рамках предложенной «археологической» 'конструкции, мы -не
сможем определить технического базиса последующих формаций,
ибо за «ранним» железным веком следует «развитой» железный
век, который продолжается и поныне и не подразделяется на
какие-либо периоды .в археологическом отношении. Во-вторых
же, и это самое главное, каждая из ступеней развития
производительных сил как определенная экономическая эпоха
исторического 'прогресса общества должна определяться не в
археологических терминах, а прежде всого и главным образом по
характерным именно для «ее средствам труда. «Экономические
эпохи, — подчеркивал ,К. Маркс, — различаются не тем, что
производится, а тем, как производится, какими средствами
труда. Средства труда не только мерило развития человеческой
•рабочей оилы, но и показатель тех общественных отношений,
при которых совершается труд» [2, с. 191].
При подобном же подходе мы не находим двух ступеней в
процессе развития производительных сил ib добуржуазных
классовых обществах. Всем им, как уже отмечалось, соответствует
одна единая основная ступень (развития .производительных сил,
которая 'резко отличается тю своим технико-технологическим
параметрам как от 'предыдущей, так и от 'последующей.
Фактически это вынужден был -признать (применительно к китайской
истории) и наш оппонент: «Прогресс производительных сил в
Китае между XI в. до н. э. и концом средних веков
несомненен, 1но он скорее представляется эволюцией, осложняемой
даже иногда попятными зигзагами... .И только в одном случае —
между VI и IV вв. до н. э. 'имел место столь стремительный
рост производства (переход от камня и бронзы -к железу,
подъем целины, ,рост городов, торговли, денежных отношений), что
можно с каким-то 'правом говорить о развертывавшейся в эти
века революции в производительных силах» [25, с. 218—219].
Казалось бы, картина ясная: двух ступеней 'развития
производительных сил, из которых одна соответствовала бы
рабовладельческой, а другая — феодальной формации, в китайской
истории не было. Следовательно, не верен и тезис (но крайней
мере применительно к Китаю) о делении добуржуазного периода
истории 'классового общества на указанные формации. Однако
В. Н. Никифоров, во что бы то ни стало стремясь обосновать его,
■изображает подъем производительных сил в VI—IV вв. до-н.э.
в качестве рубежа между ступенями развития
производительных сил—'«революции в производительных силах»,
подготовившей условия для перехода от рабовладельческого к
феодальному способу производства [25, с. 219]... через 700—900 лет, в
течение которых продолжал господствовать первый из
упомянутых способов.
Но ведь способом производства принято называть в маркси-
38
стекой исторической социологии органическое единство
определенной основной ступени развития производительных сил и
обусловленного имению ею типа 'производственных отношений.
И если в Китае в течение указанных 700—900 лет (с VI—
IV вв. до н. э. то III—V вв. in. э.), по уверению В. Н.
Никифорова, ступень развития производительных сил уже
соответствовала феодальному типу производственных отношений, то
совершенно непонятно, как там мог продолжать господствовать
«рабовладельческий способ производства» и рабовладельческие
производственные отношения.
Чтобы как-то объяснить эту несуразицу, наш оппонент
пускается в -рассуждения о" длительном отставании переворога
в 'производственных отношениях от переворота в
производительных силах. Он пишет: «Марксистская теория никогда те
провозглашала, что социальной революции должна
непосредственно предшествовать революция в производительных силах», она
«утверждает лишь, что переход от формации к формации
возникает в результате резкого несоответствия производственных
отношений характеру производительных сил» [25, с. 219].
Однако, во-первых, марксистская теория также и не утверждает,
что переворот ib производственных отношениях может в течение
длительного времени отставать от переворота в
производительных силах. Более того, она решительно отрицает, что низший
тип производственных отношений может составлять
органическое единство с более высокой ступенью развития
производительных сил. Таких «способов производства» марксизм не знает.
Во-'вторых, В. Н. Никифоров в приведенном выше рассуждении
трактует известное высказывание К- Маркса не совсем так, как
оно должно трактоваться. Маркс писал: «'На известной ступени
своего развития материальные производительные силы
общества приходят в противоречие с существующими
производственными отношениями... Тогда наступает эпоха социальной
революции» [I, с. 7]. Если .внимательно вчитаться в эту
формулировку, то нетрудно будет уяснить, что в данном случае речь идет
о промежуточных между основными ступенях развития
производительных сил «и соответствующих -им промежуточных
стадиях общественной эволюции, о которых мы говорили, когда
касались вопроса о предклассовом обществе в Китае XIV—
VII вв. до н. э. Именно таким промежуточным ступеням и
стадиям, на которых происходит отмирание старого и нарождение
нового способа производства, соответствуют эпохи социальной
революции, перехода от одной общественной формации 'к
другой (в том числе и современная эпоха).
В этом плане отмеченные нашим оппонентом сдвиги в
развитии производительных сил в VI—IV вв. до н. э., которые он
пытается представить в качестве рубежа между
рабовладельческой и феодальной «ступенями развития производительных
сил», в действительности без какого-либо теоретического паси-
39

лия предстают как рубеж между промежуточной ступенью
развития производительных сил, соответствующей промежуточной
же стадии общественной эволюции (XIV—VII вв. до н. э.), и
основной ступенью их, соответствующей добуржуазному
классовому обществу в Китае.
Таким образом, оказывается, что понятия «уровень (ступень)
производительных сил, свойственная рабовладельческой
формации», и «уровень (ступень) производительных сил, свойственная
феодальной формации», которыми В. Н. Никифоров пользуется
при рассмотрении (истории Китая, являются иаучно
бессодержательными и не отображающими реальной действительности.
Следовательно, и категории «рабовладельческий способ
производства» и «феодальный способ производства», для которых
указанные понятия являются исходными, также
бессодержательны и не имеют аналогов в реальной действительности.
Последуем дальше за нашим оппонентом, чтобы показать, что так
оно и есть на самом деле.
Посмотрим, 'как он рассматривает историческую
действительность в свете понятия «типы производственных отношений»,
составляющего второй важнейший элемент категории «способ
производства». Предварительно напомним читателям, что,
согласно «Капиталу», типы производственных отношений,
обусловленные соответствующими ступенями развития
производительных сил, различаются между собой по экономическому
содержанию господствующего типа собственности на средства и
условия производства, т. е. по типам экономической реализации
этой собственности, или, иначе говоря, по типам распределения
результатов труда работников, соединенных с указанными
средствами производства. Для -классово-антагонистических
обществ, как уже отмечалось, существует только два типа
экономической реализации крупной частной собственности на
средства н условия производства, два типа (способа) отчуждения
и присвоения прибавочного труда эксплуатируемых работников
собственниками: докапиталистическая рента в ее личностной,
личностпо-земельной и земельной разновидностях и
прибавочная стоимость. Первый из них характеризует
докапиталистический рентный тип производственных отношений, второй —
капиталистические производственные отношения.
Авторы же, употребляющие понятия «рабовладельческий
тип производственных отношений» и «феодальный тип
производственных отношений», основываются лишь на догматическом
толковании некоторых высказываний 'классиков
марксизма,'которое противоречит политэкономической методологии К-
Маркса. Они убеждены, что раз основоположники марксизма
несколько раз употребили эти понятия, то, значит, последние
имеют аналоги в реальной действительности, определяемые
каждый соответствующим типом («формой») -крупной частной
собственности «а средства производства. Однако никто из них,
40
включая и нашего оппонента, не показал, какими же
признаками характеризуется каждый из этих «типов собственности» и
чем они экономически отличаются один от другого. Не
определен данный момент и классиками марксизма. Перенимая у
Л. Сеп-Симона европоцентристский тезис о рабовладельческой
и феодальной «стадиях общественной эволюции», К- Маркс,
исходя из тогдашнего уровня развития науки, полагал, что
первой из них соответствует «античная», а второй —
«иерархическая» правовые формы собственности. Однако в дальнейшем
оказалось, что «античная форма» отнюдь не характерна для
огромного большинства древних классовых обществ, а
«иерархическая форма», под которой обычно понимается передача
государством населенных территорий частным лицам для
управления и сбора налогов в пользу последних, была
характерна как раз для древнего, а не для средневекового
(«феодального») Китая. К тому же, как показало исследование К-
Марксом -политэкономии капитализма, типы крупной частной
собственности на средства и условия производства экономически
характеризуются и разнятся между собою вовсе не правовыми
формами, а типами экономической реализации этой
собственности, т. е. типами (способами) частнособственнической
эксплуатации.
Не определив, чем же экономически характеризуются и чем
экономически разнятся между собой рабовладельческий и
феодальный «типы собственности», наш оппонент пытается
выяснить, «нет ли в истории Китая — со второй половины
II тыс. до п. э. до начала XX в. н. э. — каких-либо моментов,
наглядно свидетельствующих о коренном перевороте в
отношениях собственности» [25, с. 211]. «Поворотными пунктами» в
экономической истории древнего и средневекового Китая он
считает такие события и длительные процессы, как: 1)
«перераспределение собственности после покорения государства Шан
чжоусцами в XI в. до н. э.»; 2) реформы VI—IV вв. до н. э.,
«узаконившие рост частной собственности и постепенный
распад общины», 3) введение государственной системы надельного
землепользования в III—V вв. н. э.; 4) распад этой системы в
VIII в.; 5) расширение фонда государственных земель после
завоевания Китая кочевниками, особенно монголами в XII в., и,
наконец, 6) «дальнейший рост 'Крупного землевладения и
товарно-денежных отношений в XVI—XVIII вв.» [25, с. 211]. Среди
перечисленных «поворотных пунктов» он затем особо выделяет
пункты первый и третий, которые представляются ему
рубежами между различными основными стадиями общественной
эволюции.
По его мнению, в XI в. до н. э., после завоевания
государства Инь-Шан чжоусцами, будто бы утвердились на 1какое-то
время «государственные формы собственности» на землю, что,
мол, было «естественно для стадии выхода из первобытнооб-
41

f
шинных отношений» (25, с. 212]. Касаясь вопроса о предклас-
совом обществе в Китае XIV—VII вв. до н. э., мы уже
показали, что там в то время не было ни частной,пи «государственных
форм» собственности на землю. Нет никаких исторических
данных, которые свидетельствовали бы, что физическая смена
привилегированного сословия сопровождалась
«перераспределением собственности» на землю. И до, и -после краха шанского
государства неизменно господствовала общинная собственность
•на нее. Поэтому гезле о том, что победа чжоусцев знаменовала
собой «коренной переворот» в отношениях собственности,
представляется неправомерным.
Что же касается реформ VI—IV вв. до н. э., которым наш
оппонент не придает значения «коренного переворота б
отношениях собственности», то они-то (как раз и составляла
переломный рубеж от господства общинной к господству частной
собственности на землю, от предклаесового общества к
.классовому, хронологически совпадающий с таким же переломным
рубежом в развитии производительных сил, о котором шла речь
ранее. Подобный вывод также делается 'без каких-либо
теоретических «насилий над исторической действительностью.
Чтобы определить рубеж между двумя разными
господствующими типами крупной частной собственности на средства и
условия производства, нужно как минимум точно знать, чем они
отличаются друг от друга по своему экономическому
содержанию. Этот вопрос встает, когда знакомишься с тем, как
В. Н. Никифоров трактует единственное значительное
экономическое изменение в Китае на стыке древности и
средневековья — введение государственной системы надельного
землепользования в 280 г. и последующее распространение ее и
несколько измененном виде на всю территорию страны в V—
VI вв. Наш оппонент видит в указанных преобразованиях
поворотный рубеж от рабовладельческого «к феодальному «типу»
(«форме») крупной частной собственности на средства и
условия производства. «Чем объясняется возрождение
государственных форм собственности в первые века нашей эры?» —
спрашивает он и отвечает: «По-видимому, единственным обьяснением
была бы необходимость превращения одной формы частной
собственности в другую, переход собственности из рук одного
эксплуататорского класса в руки другого класса» [25, с. 212].
Но, во-первых, о каком «возрождении» государственной
собственности на землю в первые -века нашей эры может идти
речь, если она в тех или иных масштабах существует в Китае
непрерывно с VI—IV вв. до и. э. по нынешний день?
Во-вторых, почему объяснение факта введения государственной
системы надельного землепользования непременно должно
сводиться к необходимости перехода крупной земельной
собственности из рук «класса рабовладельцев» в руки «класса
феодалов»? В действительности государственная система на-
42
дельного землепользования была введена в неустойчивую эпоху
политической раздробленности Китая, была подготовлена
широким развитием государственной собственности на землю в
предшествующие периоды и вызвана к жизни отнюдь не
указанной «необходимостью», а лишь стремлением правящей
верхушки стабилизировать неустойчивое положение основной
массы податного населения и тем самым уберечь страну от еще
больших потрясений и одновременно поставить преграду на
пути уменьшения государственного дохода вследствие
обезземеливания крестьянских масс и концентрации земли в руках
крупных собственников, которые, обладая значительным влиянием
на местах, имели достаточные возможности уклоняться от
уплаты налогов. В-третьих, господствующий класс -крупных
землевладельцев существовал в Китае на .всем протяжении эпохи
древности (начиная с VI—IV вв. до н. э.) и средневековья, в
том числе и в период господства государственной системы
надельного землепользования. Почему же до III в. н. э. он
должен характеризоваться в качестве «класса рабовладельцев», а
после этого—в качестве «класса феодалов»? Какие изменения
произошли в типе (форме) крупной земельной собственности?
Ответа на эти вопросы мы не получаем.
Видимо, осознавая неубедительность своего вывода о
превращении «рабовладельческой» земельной собственности в
«феодальную» в Китае III—VI вв., В. Н. Никифоров пытается
подкрепить его рассуждениями в духе известной формулы
(правда, прямо о ней не упоминая) о «полной собственности на
работника производства — раба» при рабовладельческом «типе
производственных отношений» и о «неполной собственности па
работника производства при феодализме» — формуле, имевшей
в свое время самое широкое распространение в нашей
литературе 'и оказавшейся при проверке теоретически
несостоятельной.
Формально его построения выводятся из некоего постулата,
согласно которому «для древности характерны политеизм...
культ войны, прямой силы, ничем не ограниченного
произвола», а «для средних веков — господство мировых религий...
стремящихся как-то узаконить, сделать нормой ограничение
наиболее необузданных, жестоких, грубо насильственных форм
эксплуатации» [25, с. 45].
Развивая указанный общий тезис, наш оппонент далее
пишет: «Феодальные отношения предполагают некоторую
самостоятельность непосредственного производителя, для которой в
руках у него должна оставаться значительно большая, чем при
рабовладельческом строе, доля производимого продукта.
Соответственно, чтобы иметь возможность изымать большую долю
продукта, производимого тружеником рабовладельческого
общества, господствующий -класс должен иметь гораздо большую
степень контроля над непосредственным производителем, чем
4а

это имеет место три феодализме. Эта различная степень
контроля и порождает различную организацию производства в
масштабе всего общества» [25, с. 52]. Из всего этого делается
вывод — «разница между .рабовладельческой и феодальной
экономикой определяется в конце концов долей присваиваемого
эксплуататором и оставляемого непосредственному
производителю продукта, а также степенью контроля эксплуататора над
эксплуатируемым» [25, с. 53].
Все эти рассуждения и выводы, с нашей точки зрения,
представляют собой попытку, перепрыгнув через политэкономию,
вывести определенные социологические закономерности прямо
из материала социально-экономической истории, без
опосредствования его специальными политэкономическими
'исследованиями, обойтись без специального политэкономичеокого
исследования системы добуржуазнон частнособственнической
эксплуатации, без вычленения в ней таких категорий, как «способы
соединения эксплуатируемых работников со средствами
производства и обусловленные ими формы эксплуатации, т. е.
формы хозяйственного использования работников собственником
средств и условий производства» и «типы эксплуатации, т. е.
типы (способы) отчуждения и присвоения прибавочного труда
работников собственниками». Они основаны на априорном и
ошибочном представлении, будто в период древности в
правовом отношении массы эксплуатируемых работников находились
в значительно худшем, чем в период средневековья, положении,
а также на неправомерном сведении разнообразных
'господствовавших в различных странах древности форм
частнособственнической эксплуатации (рабство, крепостничество, аренда,
промежуточные формы) к некоей будто бы «единой»
«рабовладельческой эксплуатации», на подобном же сведении разнообразных
господствовавших в различных средневековых обществах форм
эксплуатации (крепостничество, аренда, рабство,
промежуточные формы) 'К некоей будто бы «единой» «феодальной
эксплуатации», на попытке найти некое 'Несуществующее экономическое
различие между этими двумя «формами» («видами», «типами»)
частнособственнической эксплуатации в норме последней, т.^е. в
размере прибавочного труда работников, присваиваемого
собственниками средств и условий производства, и «в степени
контроля эксплуататора над эксплуатируемым».
Однако подлинная сущность различий между теми или
иными типами частнособственнической эксплуатации определяется
отнюдь «е нормой эксплуатации и степенью контроля
собственников над работниками," а типами (способами) отчуждения и
присвоения прибавочного труда непосредственных
производителей собственниками средств и условий производства.
Попытки же определить типы собственности без
специальных политэкономичсских исследований, без учета различного
экономического содержания этих типов, т. е. без использования
44
категории «типы экономической реализации собственности ыа
средства и условия производства», лишь запутывают суть дела.
Стремясь доказать, что в древнекитайском обществе
(включая период XV—VII вв. до н. э.) господствовала рабская
форма частнособственнической эксплуатации, В. Н. Никифоров
обращает внимание лишь на то, что «рабы имелись уже на заре
китайской цивилизации» и что «число частновладельческих
рабов вплоть до первых веков нашей эры возрастало» [25, с. 212].
По его мнению, в первые азека до нашей эры, .считающиеся
обычно периодом максимального развития рабства в Китае,
число рабов там «могло быть... большим, чем число
арендаторов» [25, с. 226].
Утверждения такого рода, на наш взгляд, серьезно
-искажают картину исторической действительности. На самом деле
удельный вес рабов в общей массе населения Китая был
.крайне ничтожен [см. 35; 37], а господствующей формой
частнособственнической эксплуатации на протяжении всего периода
существования китайского добуржуазного 'классового общества
являлась аренда (см. 12) К Так, по данным специальных
исследований о рабстве в Китае, там в то время насчитывалось
всего лишь несколько сот тысяч рабов при 50—70 млн.
свободных, тогда как только на земли военных поселений было
отправлено в качестве арендаторов в 119 г. до н. э. 725 тыс., а в
112 ir. до н. э. — 600 тыс. человек [см. 24, с. 91]. Поскольку в
данном случае речь идет только о какой-то части арендаторов,
нетрудно сделать заключение, что общая их численность во
много раз превышала общую численность рабов.
Несостоятельность же тезиса о преобладании рабского
труда в древнем обществе, например, Китая 2 как минимум ставит
под сомнение всю концепцию рабовладельческой формации.
Впрочем, во втором 'Издании своей книги В. Н. Никифоров
делает упор уже на предположении, что роль рабов «и других
категорий трудящихся, влачивших полурабское существование»,
была *кв решающих звеньях общественного производства»
более значительной, чем роль арендаторов, и даже упрекает
автора этих строк за невнимание к данному обстоятельству
[см. 25, с. 233]. Но .ведь решающим звеном тогдашнего
общественного производства в Китае было сельское хозяйство, а труд
рабов в нем почти не применялся 3. Так что и это
предположение не имеет под собой сколько-нибудь достаточных оснований.
Равным образом неубедительны и дальнейшие построения
нашего оппонента, относящиеся к средневековой истории
Китая. В данной связи он пишет: «Потом происходит поворот:
рабы... во все большем числе переходят в ряды „простолюдинов"-
крестьян. Это нашло отражение, в частности, в земельной
политике государства: если в первые века надельной системы
крупным землевладельцам предоставлялись дополнительные
наделы на рабов... то'позже такая практика прекращается. Пре-
45

образование рабов в закрепощенных крестьян шло
одновременно с прикреплением крестьян к земле, превращением их в
зависимое от землевладельцев сословие. Из бывших свободных
земледельцев-общинников и бывших 'рабов сложился класс
зависимого крестьянства, ставший основным производительным
классом средневекового Китая (да и Китая нового времени)».
В результате «общество, построенное на сохранении
сильнейших общинных пережитков и на неуклонном возрастании самых
крайних, рабских форм эксплуатации, сменяется обществом, в
котором крайние формы эксплуатации 'несколько смягчены;
свободные же общины, напротив, попадают в зависимое
положение... все больше возрастает удельный вес экономических
форм за счет внеэкономических» [25, с. 212—213].
Отна-ко в действительности картина была 'иной. Не былог
например, никакого «поворота» в сторону уменьшения
численности рабов в первые века 'нашей эры и на протяжении
большей части средневековья. В одной из наших исследовательских
работ, о которой В. Н. Никифоров не упоминает в своей
книге, >на основе изучения соответствующего фактического
материала отмечается, что в III—V вв. в Китае имел место «некоторый
количественный рост юридически несвободных работников глав-
НЫ1М образом за счет обращения в неволю пленных,
захватываемых в ходе непрерывных войн» [12, с. 14], что общее
количество несвободных в IV—V вв. «исчислялось многими сотнями
тысяч и «превышало общее число несвободных в период
правления династии Ха'пь» (т. е. в период II в. до н. э.) [12, с. 15],
что в VI—VII вв. «общая численность несвободных работников
была отнюдь не меньшей, но, по всей .вероятности, даже
большей, чем в IV—V вв., поскольку в рассматриваемый период
нередким явлением были войны и по-прежнему практиковалось
массовое порабощение и закрепощение пленных» [12, с. 17], что
«в период X—XII вв. ... в Северном Китае после создания там
киданьского, тангутского и чжурчжэньского 'государств
значительно увеличилось количество юридически 'несвободных
работников», которых только в чжурчжэньском государстве Цзинь в
XII в. насчитывалось почти 1,5 млн. человек, т. е. 4—5% от
общей численности населения (12, с. 25], и что в Северном Китае
в XIII в. завоеватели-монголы превратили в рабов и
крепостных едва ли не половину местного населения [12, с. 26].
Так же неубедительно звучит утверждение В. Н.
Никифорова о массовом «превращении рабов :в крестьян» в период
раннего средневековья [см. 25, -с. 227], выводимое им чисто
логически из факта отмены дополнительных наделов на рабов в
VII =в. Однако дополнительные наделы на рабов (и быков),
введенные в конце V в., были отменены .в VII в. вовсе не потому,
что рабы превратились в крестьян, а лишь в связи с
исчерпанием фонда земель, предназначенных к раздаче населению в
виде наделов. По этой же причине еще с конца VI в. перестали
46
соблюдаться и нормы наделов для свободного населения
[подробнее см. 12, с. 19—20].
Не приходится говорить и о «превращении» в III—VII вв.
арендаторов в «зависимое от крупных землевладельцев
сословие», поскольку они как в древности, так и в средневековье в
равной мере находились в земельной зависимости от
помещиков. Неизменным оставалось и их правовое положение — в
течение обоих указанных периодов они считались юридически
свободными 'простолюдинами. Поэтому представляется
необоснованным высказанный в наш адрес В. Н. Никифоровым упрек
в том, что мы не видим «качественной разницы между
общинниками в древнем Китае, которые в большинстве были
свободными, и сплошь зависимым крестьянством средних веков,
прикрепленных к земле надельной системой» [25, с. 227]. Дело в
том, что как в древнем, так и в средневековом Китае, включая
период существования государственной системы надельного
землепользования, никогда не существовало законодательного
прикрепления к земле крестьян-общинников (постоянно
остававшихся, как уже отмечалось, юридически свободными), т. с.
законодательного запрещения им при всех обстоятельствах
покидать обрабатываемую ими землю. Другое дело, что -крестьяне
в силу особенностей тогдашнего общественного производства
были вынуждены веками добровольно сидеть на своих клочках
земли. Но это особого рода «прикрепление», и оно
существовало в равной мере как в древних, так и в средневековых
классовых обществах, где сохранялась прослойка юридически
.свободных крестьян.
Таким образом, попытка В. Н. Никифорова доказать
существование в древнем Китае одного господствующего
(«рабовладельческого») типа крупной частной собственности на средства
и условия производства, а в средневековом Китае—-другого
(«феодального») типа той же собственности путем «выявления»
•неких «коренных изменений» в юридическом статусе основной
массы эксплуатируемых крупными собственниками работников
в III—VII вв. оказывается столь же несостоятельной в
теоретическом я фактологическом планах, как и его же попытка
найти подобное же «коренное изменение» в типе 'крупной
частной собственности на землю в указанный период. В
действительности никаких коренных изменений формацнонного
порядка в типе крупной частной собственности на средства и
условия производства в китайском добуржуазном классовом
обществе эпохи древности и средневековья не прослеживается. На
протяжении всей этой эпохи там господствовал один и тот же
тип этой собственности, для которого характерен один и тот же
тип ее экономической реализации — докапиталистическая
частнособственническая рента в ее земельной (арендаторской),
личностно-земельной (крепостной) и личностной (рабской н
оброчно-иевольнической) разновидностях.
47

Иначе говоря, бездоказательной оказывается вся
теоретическая конструкция «нашего оппонента. Ему не удалось
обосновать реальность ступеней -развития производительных сил,
'соответствующих «рабовладельческому» и «феодальному» типам
производственных отношений, являющихся исходными и
определяющими в более сложных категориях —
«рабовладельческий» и «феодальный» способы производства. Вполне
естественно, что и эти — более сложные категории — оказались у
него бессодержательными во всех своих остальных 'Составных
частях. Поскольку же указанные понятия, в свою очередь,
служат исходными и определяющими в логических 'Системах
«рабовладельческая формация» и «феодальная формация»,
последние также представляются -не имеющими аналогов в реальной
действительности.
На этом мож'но было бы поставить точку. Отметим только,
что не более убедительно, чем все его уже рассмотренные
построения, выглядят экскурсы В. Н. Никифорова в социально-
политическую и идеологическую историю Китая. Остается
совершенно неясным (если не говорить о подгонке фактического
материала к априорной схеме), почему именно в «серии
народных восстаний, чередуемых с внешним.и нашествиями» в I—
IV вв. н. э. («с центром где-то около III в. н. э.» [25, с. 215]), он
видит социально-политическую революцию, сокрушившую
рабовладение. Чем они, собственно, отличались от других весьма
многочисленных в истории Китая событий подобного рода 4?
Попытка нашего оппонента обосновать существование
рабовладельческой и феодальной «формаций» в Китае путем
обращения к религиозной истории этой страны также неудачна —
хотя бы потому, что общественное сознание не сводится "к
религиозному и перевороты в общественном сознании—-к
переворотам в религиозном сознании.
|Итак, принятое ныне деление добуржуазной стадии
развития классового общества на рабовладельческую и феодальную
«формации» при ближайшем рассмотрении оказывается
теоретически и фактически несостоятельным. Оно 1нссостоятельно в
применении не только к Китаю, но и ко всем вообще добуржу-
азным классовым обществам древности, средневековья и нового
времени, поскольку, как было отмечено выше, все эти общества
относятся к одной и той же стадии общественной эволюции, к
одной и той же общественно-экономической формации, для
которой характерна своя специфическая ступень развития
производительных сил и один и тот же рентный способ производства,
один и тот же «господствующий тип частнособственнической
эксплуатации. -
*" Концепция двух добуржуазиых классовых формаций
несостоятельна помимо всего прочего и потому, что в основе ее
лежит европоцентристская концепция «классических образцов».
Согласно этой концепции античные Греция и Рим объявляются
48
«ктасенчеекимн образцами» древних классовых обществ, а
некоторые страны средневековой Западной Европы —
«классическими образцами» средневековых обществ, по 'которым, как
якобы наиболее полно и адекватно воплотившим в себе общие
закономерности развития добуржуазиых классовых обществ,
следует определять форманионную принадлежность всех
остальных — «неклассических» — обществ древности и средневековья.
Между тем .в действительности основные стадии общественной
эволюции определяются только но ооновным ступеням развития
производительных сил и соответствующим им типам
производственных отношений. Общие закономерности функционирования
и развития добуржуазиых классовых обществ и механизм их
экономической детерминации могут быть выявлены лишь
путем соответствующих политэкономических и социологических
исследований на основе сравнительного изучения экономической
и социальной истории этих обществ. И в данном плане
указанные «классические образцы» предстают вовсе не как наиболее
полное и адекватное воплощение всеобщей закономерности, а
всего лишь как проявление определенной специфики
конкретно-исторического развития некоторых классовых обществ
древней и средневековой Западной Европы.
Сохранение концепции двух добуржуазиых классовых фор-
м inn на современном уровне научных знаний оказывается
возможным в значительной мере -и потому, что в нашей -науке, как
правило, еще не проводится четкое различие между правовыми
формами и экономическими типами (способами)
частнособственнической эксплуатации, а также вследствие того, что еще
отсутствуют специальные исследования об основных и
промежуточных ступенях развития производительных сил, об
обусловленности ими соответствующих им типов производственных
отношений, о механизме политэкономической детерминации
добуржуазиых классовых обществ по типам экономической
реализации крупной 'частной собственности на средства и условия
производства, т. е. по типам частнособственнической
эксплуатации, на основе методологии,»разработанной и
использованной К- Марксом в «Капитале». X
Сохранение указанной концепции оказывается возможным,
наконец, в результате наметившейся в последние годы у
некоторых авторов тенденции рассматривать логическую систему
категорий «общественно-экономическая формация» в качестве
некоей механической совокупности '«равноправных» понятий,
которые будто бы можно развертывать и рассматривать в
любом произвольном порядке.
К этому следует добавить также подмену политэкономиче-
ского подхода к производственным отношениям в
добуржуазиых классовых обществах правовым подходом, подмену в ряде
случаев политэкономических и социологических категорий
понятиями исторической или юридической науки, в том числе и
4 Зак. 447
49

неправомерное превращение такого специфического понятия
исторической науки, как «феодализм», в тюлитэкономнческую и
социологическую категорию -и т. д.
1 В своей книге В. Н. Никифоров неточно излагает нашу точку зрения,
уверяя, что, согласно В. П. Илюшсчкину, аренда в древнем и средневековом
Китае «всегда (в том числе и в XIV—VII вв. до н, э.— В. #,) была основой
эксплуатации» и что «в VI—IV вв. до н. э. отношения аренды сразу стали
всеобщими и всеохватывающими» [25, с. 225]. На самом деле в нашей работе
на основе соответствующего фактического материала утверждалось лишь,
что арендная форма частнособственнической эксплуатации зародилась в
Китае вместе с возникновением крупной частной собственности на землю, т. е.
в период VI—IV вв. до н. э., и что она была в древнем и средневековом
Китае только господствующей формой частнособственнической эксплуатации,
т. е. существовала наряду с другими формами последней, а вовсе не в
качестве «всеобщей и всеохватывающей».
2 Впрочем, с нашей точки зрения, совершенно безразлично, какая
именно форма добуржуазной частнособственнической эксплуатации
господствовала в системе этой эксплуатации в тот или иной период добуржуазной
истории данного общества — рабство, крепостничество, оброчное
невольничество или аренда, ибо в основе всех этих форм лежит один и тот же
рентный тип частнособственнической эксплуатации, один и тот же рентный тип
экономической реализации крупной частной собственности на средства и
условия производства, определяющий тип производственных отношений во всех
без исключения добуржуазиых классовых обществах.
3 Кстати сказать, В. II. Никифоров в своей книге утверждает, будто бы
мы совсем отрицали факт применения труда рабов в сельском хозяйстве
Китая III—I вв. до н. э. Между тем в нашей работе, на которую он ссылается,
недвусмысленно говорится: «И только небольшая часть их (рабов) была
занята в сельском хозяйстве» [13, с. 28].
4 В свое время нам уже приходилось отмечать, что «сама концепция
В. Н. Никифорова о роли этих „восстании земледельцев1* в смене формаций
очень уж напоминает отвергнутую наукой концепцию о „революции рабов"»
и что «такие восстания имели место и в деревне, и в средние века, и никто
никогда не приравнивал их к перевороту в политической надстройке» [18,
с. 77]. Однако наш оппонент явно неточно истолковал наше замечание:
«Неправ В. П. Илюшечкин, утверждая, что восстания эксплуатируемых всегда
и везде были и наличие их ни о чем не говорит» [25, с. 46].
1. Ма ркс К. К критике политической экономии.— Т. 13 *.
2. Маркс К. Капитал. Т. I.—Т. 23.
3. Э и г е л ь с Ф. Анти-Дюринг.— Т. 20.
4. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и
государства.— Т. 21.
5. Ленин В. И. Великий почин.— Т. 29.
6. Авдиев В. И. История древнего Востока. М., 1953.
7. Васильев Л. С. Аграрные отношения и община в древнем Китае. М.,
1961.
8. Васильев Л. С. Эксплуатация земледельцев и формы присвоения в
древнем Китае.— «Народы Азии и Африки». 1968, N° 6.
9. Г е г е л ь Г. Философия истории. — Г. Гегель. Собрание сочинений.
Т. 8. М., 1935.
10. Думан Л. И. Очерк истории Китая.— Китай. М.—Л., 1940.
И. Изложение учения Сен-Симона. М., 1960.
* Здесь и ниже произведения К. Маркса и Ф. Энгельса даются по 2-му
изданию Сочинений» а В, И. Ленина — по Полному собранию сочинений.
50
12. И л ю ш е ч к и и В. П. Аренда в системе частнособственнической
эксплуатации древнего и средневекового Китая.— Аграрные отношения и
крестьянское движение в Китае. М., 1974.
13. Илюшечкин В. П. Аренда-издольщина — основная форма
эксплуатации в древнем и средневековом Китае.— Третья научная конференция
«Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. 1. М., 1972.
14. Илюшечкин В. П. Об общественном и государственном строе
Китая в XIV—V вв. до н. э.— Пятая научная конференция «Общество и
государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. 1. М., 1974.
15. Илюшечкин В. П. О господствующих способах эксплуатации в
древнем и средневековом Китае.— Китай: государство и общество. М., 1977.
16. Илюшечкин В. П. Проблема второй основной стадии развития
общества п свете истории Китая.— Китай: общество и государство. М, 1973.
17. И л юшечки и В. П. Рентный способ эксплуатации в добуржуазиых
обществах древности, средневековья и нового времени (на правах
рукописи). М., 1971.
18. Илюшечкин В. П. Система внеэкономического принуждения и
проблема второй основной стадии общественной эволюции (на правах
рукописи). М., 1970.
19. Китай (сб. статей). М,, 1954.
20. Кондорсэ Ж. А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого
разума. М., 1936.
21. Конт О. Система позитивной политики.— Родоначальники позитивизма.
Вып. 2. СПб., 1910.
22. Крюков М. В. Род и государство в иньском Китае.— ВДИ. 1961,
№2.
23. Крюков М. В. Социальная дифференциация в древнем Китае. —
Разложение родового строя и формирование классового общества. М., 1968.
24. Кудрин В. И. Из истории аграрной политики в эпоху Хаиь.— Аграрные
отношения и крестьянское движение в Китае. AL, 1974.
25. Никифоров В. Н. Восток и всемирная история. М., 1975.
25а. Никифоров В. Н. Восток и всемирная история (изд. 2-е). М., 1977.
26. Никифоров В. П. Логика дискуссии и логика в дискуссии.— «Вопросы
истории». 1968, № 2.
27. С е н - С и м о н А. Избранные сочинения. Т. 2. М, 1960.
28. Симоновская Л. В. Возникновение и развитие государства в древнем
Китае.— «Исторический журнал». 1940, № 7.
29. Социология Конта в изложении Рнголажа. СПб., 1898.
30. Степугина Т. В. К вопросу о социально-экономических отношениях
п Китае в XIV—XII вв. до и. э.— ВДИ. 1950, № 2.
31. С г р у в е В. В. История древнего Востока. М., 1941.
32. Г а о X э и. Чжоу дай дицзу чжпду као (О земельной ренте в эпоху
Чжоу).— «Вэнь ши чжэ». 1956, № 10.
33. Сы Вэн-чжи. Гуаньюй Инь Чжоу туди сою чжи-ды вэньтн (К
вопросу о земельной собственности в период Инь—Чжоу).— ЛЯ, 1956, № 4.
34. Хэ Цзы-юань. Чжоу дай туш чжиду хэ та-ды япьбянь (Земельная
система в эпоху Чжоу и ее эволюция).— ЛЯ, 1964, № 3.
35. Ц з я и ь Б о - ц з а и ь. Гуаньюй лян Хаиь-цы гуань сы нубянь вэньти
(К вопросу о казенных и частновладельческих несвободных работниках
в период обеих Хань).— ЛЯ. 1954, № 4.
36. Ч ж а о С и * ю а н ь. Шилупь Инь дай-ды чжуяо шэнчаиьчжэ «чжун» хэ
<кчжуижэнь»-ды шэхуй чэнфэнь (О социальном положении основных
производителей иньской эпохи — «чжуп» и «чжуижэнь»),— «Дунбэй жэнь*
минь дасюэ. Жэньвэнь кэсюэ сюэбао». 1956, № 4.
37. Wilbur С. М. Slavery in China During the Former Han Dynasty.
Chicago, 1943.
4*

В. С. Таскин
ХАРАКТЕР ОТНОШЕНИЙ
МЕЖДУ ВАНОМ II ПРАВИТЕЛЯМИ ВЛАДЕНИИ
ПРИ ДИНАСТИИ ЧЖОУ
Чжоуокое государство, как известно, возникло в XI в. до и. э.
в результате разгрома царства Инь племенем чжоу. Одним из
первых шагов основателя чжоуского государства У-ваиа после
победы над иньцами стала раздача различных областей
страны в управление своим многочисленным родственникам,
приближенным и потомкам знаменитых императоров древности.
Согласно сообщению -Сьша Цяня, «У-ван, вспоминая о прежних
мудрых правителях, пожаловал в награду потомкам Шэныну-
на владение в Цзяо, потомкам Хуан-ди — владение в Чжу,
потомкам императора Яо — владение в Цзи, потомкам
императора Шуня — владение в Чэнь, потомкам великого Юя —
владение в Цн. Затем он одарил землями своих заслуженных слуг
и сановников, в первую очередь Ши-шан-фу. Ему [У-ван]
пожаловал земли в Инцю, 'названные [владением] Ци, своему
младшему брату Чжоу-гуну пожаловал земли в Цюйфу,
названные (владением] Лу, Чжао-гун Ши — земли в Янь, младшему
брату Шу-сяну—земли в Гуань, [другому] младшему брату
Шу-ду — земли в Цзи. Остальные получили пожалования в
соответствии с заслугами» [8, цз. 4, с. 126—13а}.
Аналогичное свидетельство есть и в «Цзо-чжуань»:
«В прошлом У-ван одержал победу над домом Шан и приобрел
всю Поднебесную. [После этого] пятнадцать его старших и
младших братьев и сорок человек из фамилии Цзи выехали в
[пожалованные им] владения» [10, щз. 52, с. 2122].
Сюпь-цзы называет еще большее число таких земельных
пожалований — 71, из которых 53 достались представителям
правящей фамилии [9, цз. 4, с. 85].
Некоторые советские синологи склонны относить указанные
владения к разряду условных. Так, по млению Л. С. Васильева,
«условный характер крупных владений, возникших по воле
чжоуского вана в XI—X вв. до н. э., не подлежит сомнению.
Факты показывают, что получивший инвеституру из рук своего
господина новый владелец выступал лишь в качестве
представителя вана, „уполномоченного" завоевателей-чжоусцев, и сам
не имел права ни подарить, «и продать, 'ни даже самовольно
52
передать по наследству пожалованные ему земли. Введение в
наследство, как это явствует из ряда надписей, сопровождалось
таким же актом инвеституры, что и при пожаловании
„владения" в первый раз» [1, с. 138].
Однако источники рисуют нам иную картину. В частности,
уже упоминавшийся Чжоу-гуи (получивший от У-вана
владение Лу), став советником малолетнего Чэн-вана, приказал
своему сьшу Бо-циню выехать вместо себя в пожалованные ему
земли. Наставляя ето, Чжоу-.гун говорил: «Сейчас, направляясь
в Лу, будь осторожен и не относись высокомерно к людям,
из-за того что обладаешь владением» [8, цз. 33, с. За—36].
Иными словами, вопрос о 'своем преемнике Чжоу-гуи, явно
относившийся к пожалованному владению как к собственному,
решил сугубо самостоятельно, без нового акта инвеституры.
В источниках встречаются аналогичные свидетельства,
относящиеся и к более позднему времени, например рассуждение,
вложенное в уста цзиньского правителя Сянь-гуна: «Я
слышал, что существует три способа назначения наследника
престола: когда добродетели сыновей равны, назначается старший
по возрасту, аюгда сыновья равны по возрасту, назначается
тот, кого правитель больше любит; когда правитель не может
решить, кого он больше любит, решение принимается путем
гадания иа панцире черепахи или на тысячелистнике» [5, цз. 7,
с. 98]. И в данном случае речь идет о праве правителей
владений назначать наследников без какого-либо участия чжоуского
вана.
Постановка вопроса о праве дарить или продавать
пожалованные земли не совсем точна. Вряд ли всерьез можно говорить
о продаже или дарении владений, как правило превышавших
по размеру многие из современных европейских государств. Во
всяком случае, история таких примеров -не знает. Практика же
передачи части своих земель правителями уделов (без
разрешения чжоуского вана) сановникам и родственникам для
«кормления», судя по источникам, имела место. Правда, для периода
Западная Чжоу прим-еры такого рода встречаются только в
царстве Чжоу. Так, Моу-фу, сановник чжоуского Му-вана
(традиционно-условная дата правления — 947—928 гг. дон. э.),
носил титул Цзн-гупа [5, цз. 1, с. 1], т. е. правителя владения
Цзи1. Сановник чжоуского Ли-вана (традиционно-условные
годы правления — 857—842 гг. до и. э.) Ху носил титул Шао-гуна,
т. е. правителя владения Шао [5, цз. 1, с. 3], сановник Сюань-
вана (827—782 гг. до н. э.) Чжун Шань-фу именуется в
источнике «фаньским» [5, цз. 1, с. 7] — по названию владения,
находившегося на территории современного уезда Цзиюань в
пров. Хэнань.
Но если такой порядок существовал в царстве Чжоу, то
естественно предположить, что так было и в остальных
владениях, для которых Чжоу, как -владение Сьша Неба, являлось
53

примером и образцом для подражания. Право же правителей
самостоятельно предоставлять земельные пожалования отнюдь
не свидетельствует об условном характере выделенных им
владений.
Многочисленные факты территориальных пожалований,
которые продолжались и при последующих — после У-вана—
чжоуских правителях, используются многими историками как
свидетельство зарождения феодализма. Однако подобная
аргументация представляется нам недостаточной для решения
указанной проблемы. Необходимо выяснить, каковы были
обязанности правителей пожалованных владений по отношению к
главе чжоуского дома и какими правами они пользовались, а
также картину отношений между ними. К сожалению, материалы
источников на данную тему скудны и фрагментарны, а
имеющиеся свидетельства носят скорее косвенный характер.
Наиболее полное указание по интересующему нас поводу,
по-видимому, содержится в речи уже упомянутого Моу-фу,
убеждавшего своего владыку отказаться от карательного
похода против цюаньжунов.
Развивая свои доводы, Моу-фу приводит схему
государственного устройства в начале династии Чжоу. рассказывает
о правах главы государства и обязанностях правителей
владений. Он говорил: «Согласно системе, установленной
покойными ваиами, в центре государства лежали земли, несшие
повинности по обработке полей, а за пределами центра лежали
земли, несшие сторожевые повинности. От земель, несших
сторожевые повинности, до земель, несших повинности по защите
вана, находились земли, несшие повинности гостей; от земель,
несших повинности варваров, до земель, несших повинности
по обузданию варваров, находились земли, несшие
повинности обузданных владений; жуны и диены жили па землях,
несших неопределенные повинности» [5, цз. 1, с. 2].
Из приведенного отрывка явствует, что пожалованные
владения располагались на землях, несших различные виды
повинностей 2.
Покончив с системой деления земель в зависимости от
характера повинностей, Моу-фу конкретно указывает, в чем они
состояли: «Правители земель, несших повинности по обработке
полей, подносили [вану] необходимое для ежедневных
жертвоприношений; правители земель, несших сторожевые повинности,
подносили необходимое для месячных жертвоприношений;
правители земель, несших повинности гостей, подносили
необходимое для сезонных жертвоприношений; правители земель,
несших повинности обузданных владений, подносили дань;
правители земель, несших неопределенные повинности, являлись
представляться ко двору вана. Подношения необходимого для
ежедневных жертвоприношений, месячных жертвоприношений,
сезонных жертвоприношений, ежегодной дани и представления
54
[новому] вану в случае смерти старого — вог узаконения
покойных ванов» [5, цз. 1, с. 2].
Несомненно, что под необходимым для ежедневных,
месячных и сезонных жертвоприношений имелась в виду
обыкновенная дань Сыну Неба, которую лишь прикрывали более
приятными для слуха названиями. Это можно ясно видеть на
следующем примере, сообщаемом «Цзо-чжуанью». В 671 г. до и. э.
циск-ий Хуань-гун вторгся во владение Чу, в связи с чем
правитель последнего Чэн-ван послал гонца спросить о причине
нападения. Циский сановник Гуань Чжун разъяснил: «[Ныне] or
вас не поступает тростник в свертках (использовался для
фильтрации вина при жертвоприношениях. — В. 7\), который
вы должны предоставлять в качестве дани». На это чуский
правитель ответил немедленным согласием выплачивать
установленную дань .в дальнейшем (10, цз. 12, с. 483—485].
В тексте «Го юй» об этом эпизоде рассказывается:
«Выступив в карательный поход на юг, Хуань-гун напал на владение
Чу, заставил владение Чу приносить в дань дому Чжоу шелк и
вернулся обратно» [5, цз. 6, с. 85].
Также о дани чжоуским ванам говорил в своей речи,
обращенной к представителям цзииьцев, уокий правитель Фу-ча:
«Сын Неба издал указ, в котором говорится, что дом Чжоу
ослаб, дань и подношения не поступают, в связи с чем нечего
подносить в жертвы Верховному владыке, душам умерших и
духам, помощь от [правителей], носящих фамилию Цзн,
отсутствует. Днем и ночью, один за другим с .сообщением об этом
прибывали гонцы, являвшиеся как пешком, так и на курьерских
повозках» [5, цз. 19, с. 221]. И хотя данная цитата относится к
последнему этапу эпохи Чунь-цю, в ней, несомненно, нашла
отражение и практика предшествовавшего периода.
Дифференцированной системе обложения данью
соответствовал определенный порядок мер, принимаемых в случае ее
непоступления, и наказаний, налагаемых на виновных: «Если не
подносилось необходимое для ежедневных жертвоприношений,
совершенствовались мысли (т. е. ван не обвинял сразу
виновных, а проверял прежде свои поступки и отыскивал ошибки в
своих намерениях. — В. 7\); если не подносилось необходимое
для месячных жертвоприношений — совершенствовались
приказы; если не подносилось необходимое для сезонных
жертвоприношений — совершенствовались законы; если не подносилась
да,нь — совершенствовались наименования предметов дани
(т. е. пересматривался список предметов, входивших в состав
дани. — В. Т.); если не являлись для представления ко двору
вана — совершенствовались добродетели, 'и только если,
несмотря на установленный порядок, подношения не поступали,
совершенствовались наказания.
Соответственно для не подносящих необходимого для
ежедневных жертвоприношений существовали наказания; на не

подносящих необходимое для месячных жертвоприношений
совершались нападения; против не подносящих необходимого для
сезонных жертвоприношений проводились карательные походы;
не подносящим дань выражалось порицание; не являющимся
для представления ко двору вана делались предостережения.
Соответственно имелись законы для «наказаний, воины — для
«нападений, необходимое — для карательных походов,
приказы— для выражения сурового порицания и выражения — для
письменных предостережений. Если приказ объявлялся, а
предупреждение доводилось до сведения, «о подношения
по-прежнему не поступали, [покойные ваны] еще больше
совершенствовались в добродетелях, но не утруждали народ в дальних
походах. Благодаря такой политике вблизи не было ослушников,
а вдали не было неповинующихся» [5, цз. 1. с. 2—3].
Данное Моу-фу описание системы государственного
устройства в -начальный период Западная Чжоу, прав чжоуского вана
и обязанностей окружавших его владений, несмотря на явную
■идеализацию, представляет большой интерес и во многом
отражает действительное положение дел. Так, если рассказ о
разбивке страны на правильные квадраты вызывает вполне
законное сомнение, то свидетельство об уменьшении количества
подношений в зависимости от степени удаленности от владения
вана, по-видимому, верно. Подобная оценка позволяет нам
сделать некоторые выводы.
Судя по 'Всему, именно в раннечжоуское время зародились
идеи, оказавшие огромное влияние на идеологию китайского
общества во все последующие периоды. Концентрическое
расположение владении, когда земли вана лежали посередине,
привело -к появлению названия «Срединное государство» («Чжун-
го»), дошедшего до наших дней. Принятая же в Западной Чжоу
система подношения дани, периодических визитов ко двору
и т. п., обязательная для всех правителей, послужила
отправным пунктом для идеи о распространении власти вана по всей
Поднебесной (включавшей все известные китайцам
географические районы). Суммируясь, эти две идеи породили пережившее
века и сохранявшееся при всех династиях представление о
Китае как центре мира и о необходимости подчинения власти
китайского императора всех народов. Условность такого рода
представлений очевидна для чжоуского периода, когда
известная китайцам Поднебесная ограничивалась лишь
сравнительно небольшой частью Восточной Азии.
Действительно, даже жившие на далеких окраинах, в
полупустынных степях, жуны и дисцы обязаны были являться к
китайскому двору для предоставления дани, носившей название
«неопределенные повинности». Пот данным термином
подразумевались представления вновь вступившим на престол чжоу-
ским ванам («неопределенными» их называли из-за
невозможности установить для этого какие-либо сроки).
56
Вполне понятно, однако, что подобные повинности носили
чисто символический характер. Речь идет скорее всего о
приездах племенных вождей ко двору китайского вана в периоды
сравнительно мирных отношений. Китайцы же, льстя своему
самолюбию, рассматривали такие визиты как выражение
покорности и добровольного признания зависимости от Китая.
Интересны в связи с этим высказывания ханьских
государственных деятелей, мысливших 'более реальными категориями.
В 134 г. до п. э. сановник Чжуфу Янь представил
императору У-ди доклад, в котором предостерегал от войны с еюнну.
В докладе, в частности, говорилось: «Сюнну трудно прибрать к
рукам и управлять ими, такое положение существует уже не
одно поколение. Грабеж набеги, угон скота и пленных — вот
их занятия, ибо таковы их врожденные свойства. В глубине
веков, в правление Юя, Ся, Инь и Чжоу, их ни к чему не
обязывали и никак не контролировали, к ним относились как к
диким птицам и зверям, не считая за людей. Ныне не обращают
внимания -на методы управления, применявшиеся в древности,
в правление Юя, Ся, Инь и Чжоу, а повторяют ошибки,
допускавшиеся в недавнем прошлом, что вызывает во мне огромное
беспокойство и причиняет страдания народу» [8, цз. 112, с. 7а].
В том же году император У-ди, намеревавшийся напасть на
сюнну, вызвал сановников для совета. Обсуждение вылилось в
спор между начальником посольского приказа Ван Хоэем,
сторонником воины, и тлавпым цензором Хань Ань-то, сторонником
мира. Последний ссылался на правителей древности, бывших
не в состоянии подчинить варваров, несмотря на всю свою
мудрость: «Кроме того, даже в периоды Трех династий (Ся, Инь
и Чжоу.-—В. Т.) варвары не принимали нашу систему
летосчисления и цвет одежды не потому, что не хва'тало авторитета
обуздать или не было сил' подчинить их, а потому, что
считалось, что не поддающийся управлению народ, живущий в
далеких, труднодоступных местах, не может причинить
беспокойства Срединному государству» [4, цз. 5, с. 17а—176].
В 3 г. цо н. э. телохранитель Ян Сюн советовал ханьскому
императору Ай-ди не обижать сюнну: «В сущности, дисцев,
живущих в северных землях, .не могли сделать своими слугами
Пять императоров3, их не могли обуздать и основатели Трех
династий, отеюча совершенно ясно, что доводить с ними дело
до вражды нельзя» [4, .цз. 34, с. 15а].
Однако подобные трезвые оценки не изжили основной
направленности китайской традиции в данном вопросе, и приезды
чужеземцев к императорскому двору вплоть до нового времени
официально всегда рассматривались в Китае как выражение
вассальных отношений.
Описанное выше на основе свидетельств «Го юй» положение,
согласно 'Которому в Западной Чжоу правители 'Владений
обязаны были делать вану подношения, может рассматриваться,
57

•
по нашему мнению, как факт, говорящий в пользу концепции
о зарождении в тот пер'иод феодальных отношений. Однако
речь при этом может идти, по-видимому, только о первых их
ростках, так как фактически отношения между домом западно-
чжоуского вана и правителями владений регулировались не
государственными, а родственными связями. Подобное положение
объясняется тем, что большинство владений было пожаловано
прямым 'родственникам чжоуского вана. Как уже говорилось,
из семидесяти одного владения, розданного при У-ване,
пятьдесят три было передано представителям правящей фамилии
Цзи. Некоторое число владений ('например, Ци) было
пожаловало лицам, связанным с домом вана узами свойства. Их
называли «правителями из других фамилий».
Правители всех владений относились к роду вана как к
главному, .называя его да-цзун («великий родоначальный род»)
или цзун-чжоу («родоначальный род Чжоу»), в то время как
сами они принадлежали к ответвлениям главного рода (фэнь-
цзу) и назывались сяо-цзун («малые роды»). В связи с этим
чжоуский пан в обращ^шях к правителям, относящимся к его
роду, называл их бо-ф^илп шу-фу («старший» или «младший
дядя со стороны отца»), а правителей владений из других
фамилий именовал бо-цз i. i шу-цзю («Старший» или «младший
дядя со стороны мат ри»). Как старший >в роде, чжоуский паи
считал своей обяза- ностыо наставлять правителей владений,
считавшихся его младшими родственниками.
Так, в письме, посланном чжэнскому У-гу-ну и цзиньскому
Взнь-хоу, -Пин-ван, поблагодарив за оказанную ему услугу,
призывал их: «Г поколения в поколение помогайте друг
другу» [5, цз. 10, с 25]. В этих словах явно звучит мотив
родственной взаимо лющи. Подобный характер связей—в первую
очередь родст енпых, а .не государственных—был характерен
для отношений правителей владений эпохи Западная Чжоу.
Кровная, родственная связь была 'настолько крепка, что на
протяжении всего правления Западной Чжоу правители
владений -именуют себя братьями (или говорят о «братских
владениях») без различия степени родства. Понятие об единстве и
нераздельности рода не теряется. Конкретно это выражалось в
том, что все правители владений признавали своим главой
чжоуского вана, 'который считался старшим в целом роде, а свои
обязанности они видели в оказании ему помощи и поддержки,
как это и положено младшему брату в отношении старшего.
Подобными умонастроениями хорошо объясняются широко
известные строки из классической книги «Ши-цзин»:
Под великим Небом нет земли,
кроме земли вана;
До края земли нет никого,
кто бы не был слугою ваиа
[13, цз. 1, с. 1072] ч-
58
Из данных строк многие исследователи, как зарубежные
(Л. Леконт, Дж. Барроу, К. Гюцлаф, Ф. Форбс, Т. Мидоус,
Р. Дуглас, Дж. Даджеп, М. Ирисон, Е. Симон, Э. Балаш), так
и некоторые советские (Л. И. Думай, Г. В. Ефимов), делают
«вывод о существовании верховной государственной
собственности чжоуского ваиа на землю [подробнее об этом см. 3,
с. 162—172]. 4
Другие, признавая существование верховной собственности
вана 'на землю' дают сложную, по нашему мнению, схему ее
эволюции. В частности, Л. С. Васильев выделяет в раннечжоу-
ском Китае две зоны поселений: собственно чжоусцев, «домен»
чжоуского вана. и завоеванные территории, .населенные
покоренными иноплеменниками. Первоначально, считает Л. С.
Васильев, верховная собственность вана распространялась только
па завоеванные территории. Ван -и только он имел
исключительное право распоряжаться указанными землями, как и
покоренными 'народами, которых он раздавал своим
родственникам и приближенным в «управление» и «владение», в то
время как собственно чжоусцы, жившие «на территории «домена»
вана, были свободны от несения каких-либо обязательных
повинностей, были избавлены о г необходимости содержать
возвысившуюся над нпм'И многочисленную прослойку родовой
знати, ее рабов, слуг, ремесленников, воинов и т. д. Все они
содержались за счет дайн, взимавшейся ваном с покоренных
народов и бывшей, мол, формой реализации его нрав
верховной собственности на земли этих «народов.
Однако, продолжает автор, вскоре положение изменилось.
Потомки тех правителей, которые в свое время получили
«владения», ,уз&е почти не ощущали своей связи с чжоуским ваном
и за.ч стую" вовсе ihc признавали зависимости от пего. В то же
время'ослабевший чжоуский ван был не в силах восстановить
статус-кво, что практически означало якобы его отказ от
реализации своего права верховной собственности .на земли
владении, т. е. в «конечном счете ликвидацию этого права.
Лишившись права верховной собственности на земли,
расположенные вне своего «домена», что нашло выражение в
ограничении или даже прекращении притока дани извне, пишет
Л. С. Васильев, чжоуский ван был вынужден возложить всю
тяжесть содержания окружавшей и обслуживавшей его
социальной прослойки на населявшие его «домен» общины
чжоусцев.
А это будто бы означало, что за право пользования своей
общинной землей некогда свободные от повинностей чжоуские
общины теперь были обязаны платить вану некую ренту. Сам
факт ее появления (пусть даже в форме принудительного труда
на общинном поле, продукт с которого почти целиком шел
вану) свидетельствовал, по мнению Л. С. Васильева, о
возникновении права верховной собственности вана на общинные земли,
59

олицетворением которого эта рента являлась. Иными словами,
в трактовке автора ван попросту постепенно аннексировал
общинные земли чжоусцев, в результате чего в конце X—
IX вв. до н. э. традиционная собственность коллектива
чжоусцев на их исконные земли будто бы постепенно уступила место
верховной собственности вана [см. 1, с. 132—'185].
Совершенно по-иному понимают приведенную выше цитату
из «Ши-цзина» А. Н. Хохлов -и В. Н. Никифоров. Первый
считает, что в ней говорится не о верховной собственности Банана
землю, а лишь о государственном суверенитете, т. е. об его
верховенстве на т. территорией страны в качестве главы
государства [см. 31.
По мнению второго, ее можно понимать просто как
прославление политического могущества вана; из нее не обязательно
следует, что он являлся единственным собственником земли
[2, с. 197].
iHa -наш взгляд, все приведенные точки зрения о верховной
собственности или ■суверенитете чжоуского вана страдают
серьезным отрывом от -реальной исторической обстановки.
По-видимому, более правильно считать, что в знаменитых строках из
«Ши-цзина», вызвавших столь ожесточенные споры, говорится
о чжоуском ване 'как о старшем в роде, который стоял над
правителями владений, являвшихся его «младшими
родственниками», и поэтому имел право распоряжаться принадлежавшими
им землями и жившим на них народом.
Для подтверждения данного положения приведем некоторые
из многочисленных свидетельств «Го юя».
Одним из них является речь чжоуского сановника Фу Чэня,
убеждавшего Сян-вана (651—'619 гг. до и. э.) отказаться от
намерения напасть на владение Чжэн с помощью дисцев:
«Нельзя [этого делать]. В древности существовала поговорка: „Хотя
из-за 'клеветы братья и ссорятся друг с другом, своих
обидчиков они держат от себя за сто ли". В песне чжоуского Вэнь-
вана (имеется в виду песня „Братская любовь44 в Малых одах
„Ши-цзина". — В. Т.) оказано: „Братья ссорятся между собой
в стенах своего дома, но вне стен [совместно] защищаются от
обижающих их". Таким образом, ссорясь, братья обижают друг
друга в стенах дома и, хотя ссорятся, не нарушают родственных
отношений.
Правитель владения Чжэн в отношении Сына неба
является братом. Чжэнские правители У-гун и Чжуан-гун имеют
великие заслуги перед Пин-ваном и Хуань-ваном. При переезде
на восток наш дом Чжоу опирался на владения Чжэн и Цзинь.
Смута, поднятая Цзы-туем4, также была усмирена благодаря
владению Чжэн. Однако ныне из-за гнева по мелкому поводу
вы отбрасываете Чжэн и, таким образом, из-за маленькой
обиды забываете [оказанные вам] великие милости; разве можно
та-к поступать?
60
К тому же при обидах между братьями они не обращаются
за помощью к чужим, ибо при обращении за помощью к
чужим выгода уходит на сторону. Выставлять [свои] обиды и
предоставлять выгоды чужим — нарушение долга, отказываться от
родственного владения и сближаться .с дисцами — недоброе
дело, платить за оказанные милости обидой —■ противоречит
человеколюбию. А ведь только соблюдение долга приносит
выгоду» [5, цз. 2, с. 15—16].
Аналогичные мысли содержались в речах цаоского и чжэн-
ского дофу5. «Я слышал, что любовь к родственникам и
прославление мудрых—'Основа управления... — говорил первый-из
них, Си Фу-цзн. — Наш покойный правитель Шу-чжэн
происходит от Вэнь-вана (был его шестым сыном. — В. Т.), а
.родоначальник правителей владения Цзинь Тан-шу происходит от
У-вана (был его сыном.— В. Т.). Именно подвиги Вэнь-вана и
У-вана позволили сделать представителей фамилии Цзи
правителями владений, поэтому потомки Вэнь-вана и У-вана из
поколения в поколение не отказывались от своих родственников»
[5, цз. 10, с. 1241.
Те же доводы использовал и чжэский сановник Шу-чжэнь:
«Я слышал, что на того, кто поддерживает близкие отношения
с пользующимися покровительством Неба, использует
наставления покойных правителей, соблюдает правила поведения в
отношении старших и младших братьев и помогает находящимся
в бедственном положении, Небо ниспосылает счастье. Ныне
цзиньскому княжичу три раза выпадало счастье и Небо
оказывает ему покровительство...
Цзинь и Чжэн — братские владения (родоначальники
правящих домов владений Цзинь и Чжэн принадлежали к роду
правителей царства Чжоу. — В.'Т.). Наш покойный правитель
У-тун и цз'нньский правитель Вэнь-хоу, объединив усилия и
помыслы, явились ближайшими помощниками дома Чжоу и
помогали Пин-вану. Пин-ван выразил благодарность и оказал им
милости. Помимо этого он удостоил [их] письмом с
предложением заключить договор о союзе, в котором говорил: „Из
поколения в поколение помогайте друг другу". Посему, если
говорить о поддержании близких отношений с пользующимся
покровительством Неба, то привлечение на свою сторону человека,
которому три раза отпускалось счастье, можно назвать
возвеличиванием Неба. Если говорить об использовании наставлений
покойных правителей, то заслуги Вэнь-хоу и действия У-гуна
можно назвать наставлениями покойных правителей. Если
говорить о соблюдении правил поведения в отношении старших и
младших братьев, то исходя из родственных отношений между
владениями Цзинь и Чжэн и оставленного ваном завещания
владения Цзинь и Чжэн можно назвать братскими» [5, цз. 10,
с. 126—1271.
Мы привели лишь несколько выдержек из «Го юя», в кото-
61

<рых достаточно ясно говорится о характере отношений как
между валом и правителями владений, так и между последними.
Количество подобных примеров можно было бы легко
умножить, но вряд ли в этом есть какая-либо необходимость.
Чжоуская династия,, при которой началось зарождение
феодализма, а отношения между владениями регулировались
кровными, родственными связями, с первых же шагов столкнулась
с беспокойными северными соседями, сыгравшими в
дальнейшем огромную роль как в ее судьбах, так и в судьбах всего
Китая. В связи с "непрерывными 'нападениями жунов на Китай
чжоуский правитель Пнн-ван в 770 г. до н. э. вынужден был
перенести столицу па восток, в Лои, чем был открыт новый
период, известный в истории Китая под 'названием Восточная
Чжоу.
Последствия поражения Западной Чжоу оказали огромное
влияние на дальнейшие судьбы Китая. После переноса
столицы в Лои страна, по существу, уже ihc представляла единого
государства. Старый, устоявшийся порядок, основанный на
родственных связях правителей отдельных владений,
признававших авторитет Сына Неба как старшего в целом роде,
расстроился. Во-первых, за прошедшие века родственные связи успели
ослабеть сами по себе. Во-вторых, поскольку старший в роте
оказался не в состоянии уберечь страну от внешней угрозы,
естественно, что правители отдельных владений уже не могли
больше 'рассчитывать на его защиту, Китай распался на
множество самостоятельных и иолусамостоятсльных владений,
правители которых вели между собой ожесточенную борьбу,
стремясь упрочить свое положение. Это нашло выражение в
усиленном создании укрепленных городов. По подсчетам Ли Я-ну-
на, сделанным на основе «Цзо-чжуани», во владении Лу за
период Чунь-цю были обнесены стенами города Чжунцю, Лан,
Чжуцю, Мэй Чжу, Фан, Сяогу, У, Юнь, Пинъян, Чжунчэн, Фэй,
Чэнфу, Сифу, Учан, Цзюйфу, Сяо, Пи -и Чжуся [6, с. 105]. Я'нь-
скии военачальник Юэ И, напавший на владение Цн, занял там
в течение пяти лет свыше семидесяти укрепленных городов [8,
цз. 80, с. 261.
Владения отгородились друг от друга заставами,
служившими как для проверки проходящих, так и для взимания налога
с провозимых товаров. О последнем имеется недвусмысленное
свидетельство Мэн-цзы: «Если на заставах производить
[только] допрос проходящих и не взимать налога [с провозимых
товаров], то это обрадует всех странствующих по Поднебесной и
у них появится желание ездить по идущим от застав допогам»
[7, цз. 3. с. 135].
Об интенсивности происходившей борьбы говорят и
многочисленные войны между владениями, которых за период Чунь-
цю, продолжавшийся около 250 лет, насчитывается, по
неполным данным, 378 [6, с. 107]. В их ходе более сильные владения
62
поглощали слабые, и в результате из 1800 владений,
существовавших в начале династии Чжоу, в период Чунь-цю оставалось
только немногим более 100, из которых крупных было лишь
14 — Цинь, Цзинь, Ци, Чу, Лу, Вэй, Янь, Цао, Сун, Чэнь, Цзи,
Чжэн, У и Юэ, а из -них, в свою очередь, наиболее
могущественными являлись Цзинь, Цинь. и Чу [12, с. 17].
Эти владения в отличие от прежних времен, по существу,
диктовали свою волю чжоуским ванам, которые были
бессильны как-то повлиять на ход текущих событий. Отдельные
владения не только откровенно пренебрегали бывшим главой страны,
носившим титул Сына Неба, но и не раз собирались лишить его
престола вообще.
Изменились и отношения между владениями, родственные
связи уступили место государственным. Это нашло выражение
в многочисленных договорах, которые, как правило,
заключались на съездах правителей, созываемых наиболее сильными из
них. В данных документах, регулировавших отношения между
владениями, уже не упоминалось о родственных связях, каждое
владение выступало как самостоятельное, несущее
определенные права и обязанности. В частности, в договоре, заключенном
на съезде в Цзяньту, говорилось: «Все должны помогать дому
вана и «с причинять вреда друг другу. Тот, кто нарушит
заключенный договор, будет наказан мудрыми духами, которые
уничтожат его войска, погубят владение, а беды падут на его
внуков и правнуков, вне зависимости от их возраста» [10,
цз. 16, с. 6471.
В чу-цзиньском мирном договоре указывалось: «Владения
Цзинь и Чу не должны применять друг против друга оружие,
а должны любить н ненавидеть одно и то же, оказывать друг
другу содействие в бедах и опасностях, помогать друг другу
при неурожаях и бедствиях. Если кто-нибудь станет причинять
вред Чу, Цзинь должно напасть на него; если кто-нибудь
станет причинять вред Цзинь, владение Чу должно поступать
подобным же образом. При взаимном обмене подарками послам
на дорогах не должно чиниться препятствий. Обе стороны
должны составлять планы против проявляющих недружелюбие
к вану II наказывать тех, кто не является к его двору.
Нарушившего данный договор пусть покарают мудрые духи» [10, цз. 27,
с. 1079].
Как явствует из приведенных материалов, в договорах уже
ничего не говорилось о родственных связях, каждое владение
выступало -как самостоятельное, а упоминания о чжоу оком ва-
не являлось не более чем данью прошлому. Однако, поскольку
каждое владение стояло на страже своих интересов, всячески
стремилось упрочить свое положение и не останавливалось,
несмотря на заключаемые договоры, перед применением военной
силы, страна оказалась в состоянии раздробленности и в
обстановке непрерывных войн.
63

Забвение родственных связей и переход страны к состоянию
раздробленности хорошо отражены в беседе цнньского Шн-хуа-
на со своими сановниками. После объединения страны они
предложили Ши-хуану отправить в завоеванные владения своих
сыновей в 'качестве правителей. Это предложение вызвало
возражения со стороны «начальника судебного приказа Лн Сы,
который указал: «Чжоуские правители Вэнь-ван -и У-ван
пожаловали множество владений своим сыновьям, младшим братьям
и членам своей фамилии, но впоследствии их потомки
отдалились (имеется в виду ослабление родственных связей. — В. 7\),
стали нападать друг на друга как заклятые враги, правители
владений убивали один другого, а чжоуский Сын Неба не был
в состоянии запретить междоусобицы. Ныше, благодаря вашим
необыкновенным дарованиям вся земля -среди морей соединена
в одно целое и разделена на области -и уезды. {Если теперь]
всех ваших сыновей и заслуженных сановников щедро одарить
доходами от поступающих податей и налогов, этого будет
вполне достаточно, fa Поднебесной] станет легко управлять.
[Добиться] отсутствия различных стремлений в Поднебесной — вот
средство установления спокойствия и мира. Снова ставить
правителей владений нецелесообразно».
Ши-хуан ответил: «Вся Поднебесная страдала от
'непрекращающихся сражений и войн, из-за того, что существовали
правители владений, 'носящие титулы хоу и ван. Опираясь на
помощь духов предков, я впервые умиротворил Поднебесную, и
если теперь снова создать владения, значит — вновь поднять
войны. Разве тогда >не трудно будет добиться спокойствия «и
прекращения войн?» [8, цз. 6, с. 126]. \
Таким образом, если говорить о политическом устройстве
Китая, то вначале, при Западной Чжоу, оно основывалось на
родовых, кровнородственных связях. Неизбежное ослабление с
течением времени этих связей и поражение Ю-ваиа в борьбе с
цюаньжупамн привели -к распаду страны на множество
самостоятельных владений, в отношениях между которыми
родственные связи уступили место государственным. Конец состоянию
раздробленности был положен шшьскнм императором Шн-хуа-
ном, -который уничтожил все владения и создал первое в
Китае централизованное государство.
1 Главный город этого владения находился на месте современного
населенного пункта Цзибочэн, расположенного в 8 км к северо-востоку от
г. Кайфын в пров. Хэнань.
2 Более обстоятельно система деления земель в зависимости от
характера повинностей описана в «Чжоу-ли», согласно которой в центре страны
лежало владение Сына Неба, вокруг которого тянулось девять полос,
носивших общее название цзю-цзи — «девять [видов] владений» [11, цз. 29, с. 1047—
1048], или цэю-фу — «[земли, несущие] девять [видов] повинностей» [11, цз. 33,
с. 1193].
Владение Сына Неба (ван-цзи — владение вана) будто бы представляло
64
квадрат с длиною сторон в тысячу ли. Далее, согласно «Чжоу-ли», тянулись
девять поясов, шириною в пятьсот ли каждый:
1) хоу-фу-—земли, несущие сторожевые повинности, которые состояли
в проверке всех приходящих в центральную зону и слежке за ворами и
грабителями;
2) дянь-фу — земли, несущие повинности по обработке полей,
состоявшие в возделывании земли и внесении налогов в пользу вана;
3) нанъ-фу — земли, несущие повинности, связанные с выполнением
обязанностей, возлагаемых ваиом;
4) цай-фу — земли, несущие повинности по сбору и предоставлению
редких вещей вану;
5) вэй-фу — земли, несущие повинности по защите вана;
6) мань-фу— земли, несущие повинности по обузданию варваров;
7) и-фу — земли, несущие повинности варваров;
8) чжэнь-фу— земли, несущие повинности, требующие защиты (эти
земли были расположены далеко от центрального владения Сына Неба,
поэтому последнему для осуществления своих прав приходилось прибегать к
вооруженной силе);
9) фань-фу — земли, несущие повинности по созданию заслона.
3 Речь идет о мифических древнекитайских правителях — Хуан-ди, Чжао-
сюе, Ку, Яо и Шуне.
4 Цзы-туй — сын чжоуского Чжуан-вана от наложницы Яо. После
смерти Чжуан-вана ему наследовал его сын от законной жены Хой-ван. В
результате мятежа, поднятого рядом сановников, ему пришлось бежать и на
престо 1 был возведен Цзы-туй. Мятеж был подавлен правителем Чжэи (Цзы-
туй при этом погиб).
5 Им обоим пришлось увещевать своих правителей — цаоского Гун-гуна
и чжэнского Вэпь-гуна, которые приняли скитавшегося по чужбине будущего
цзиньского правителя Чжун-эра (Вэнь-гуна) без соблюдения принятых правил
этикета.
1. Васильев Л. С. Аграрные отношения и община в древнем Китае. М.,
1961.
2. Никифоров В. Н. Восток и всемирная история, М., 1975.
3. X о х л о в А. Н. О так называемой верховной собственности императора
на землю в Китае.— Пятая научная конференция «Общество и
государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. 1. М„ 1974.
4. Бань Г у. Хань III у (история Хань). Шанхай, 1936.
5. Го юй (Речи царств). Пекин, 1956.
6. Л и Я - н у н. Чжунго нули чжиду хэ фэнцзяпь чжиду (Рабовладение и
феодализм в Китае). Пекин, 1958.
7. Мэн-цзы (Сочинения Мэн-цзы). Пекин, 1957.
8. Сыма Цяпь. Ши цзи (Исторические записки). Шанхай, 1935.
9. Сюнь-цзы (Сочинения Сюнь-цзы). Пекин, 1957.
10. Цзо Цю-мин чуньцю (Летопись «Чуньцю» в редакции Цзо Цю-мина).
Шанхай, 1931.
11. Чжоу-ли (Чжоуские установления). Шанхай, 1933.
12. Ш а н Юэ. Чжунго лиши ганъяо (Очерки истории Китая). Пекин, 1954.
13. Щи цзии (Книга Песен). Шанхай, 1935.
5 Зак. 447

В. И. Кудрин
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА В ПЕРИОД ЗАПАДНАЯ ХАНЬ
(государственное регулирование торговли,
финансов и ремесленного производства)
Экономическая политика в эпоху Западная Хань претерпела
ряд изменений. Важнейшим критерием для определения
основных ее этапов является степень активности государственного
регулирования в хозяйственной сфере. Основываясь на немг
можно выделить следующие четыре периода: 202—140 гг.
дон. э.; 140—81 гг. до н. э.; 81 г. до «. э. — 9 г. н. э.; 9—
23 гг. н. э.
На первом этапе государственное регулирование в области
экономики было крайне ограниченным и непоследовательным.
Постепенное восстановление разрушенной экономики, и
прежде всего сельского хозяйства, укрепление центральной власти в
процессе борьбы с удельными правителями (ванами) создали
благоприятные предпосылки для осуществления крупных
социально-экономических мероприятий в следующем периоде.
Второй этап характеризовался активным вмешательством
государства во все области экономической жизни страны.
В сфере приложения торгового капитала государственное
регулирование проявилось в установлении прямого контроля как
над производством, так и сбытом целого ряда важнейших
товаров -и в ограничении частной предпринимательской
деятельности купечества. В аграрной поли гике государственное
регулирование выразилось прежде всего в образовании огромного
фонда казенных земель.
На третьем этапе политика казенной монополии в основном
продолжалась. Однако в результате сильной оппозиции
наметилась определенная тенденция к ослаблению государственного
■контроля в этой области экономики.
И, наконец, для последнего, четвертого этапа характерна
попытка со стороны центральной власти вновь установить
жесткую регламентацию в сфере экономической жизни страны.
Эта политика, известная в истории как «реформы Ван Мана»,
закончилась полным провалом.
Таким образом, интенсивность государственного
регулирования в хозяйственной сфере в период Западная Хань не
оставалась неизменной, а была подвержена значительные колебани-
66
ям. Она определялась целым рядом объективных
экономических и политических факторов. Однако выделенные выше этапы
экономической политики нельзя резко противопоставлять друг
другу. Между ними -наряду с различиями имелось и
определенное сходство. Так, уже на первом, раннем этапе,
характеризовавшемся в «целом слабым государственным регулированием,
наблюдаются случаи активного вмешательства со стороны
центральной власти в различные области экономики, вплоть до
установления казенной монополии. Сходная линия, сочетавшая
активность в одних сферах хозяйства с послаблениями — в
других, проводилась на третьем этапе, когда, продолжая в целом
политику казенной монополии в сфере производства важнейших
товаров, правительство ослабило контроль над их сбытом,
предоставив 'большую свободу частной торговле. А в отдельные
периоды казенная монополия вообще отменялась.
(Наибольшим колебаниям система государственного
регулирования была подвержена в сфере приложения торгового
капитала, игравшего в рассматриваемый период важную роль -не
только в обмене, но и в ремесленном производстве.
Значительно большей устойчивостью отличалась аграрная политика, где
принцип государственного регулирования в различных своих
формах (распределение свободных земель среди крестьян,
частичное 'или полное освобождение крестьян в неурожайные
годы от различных налогов, установление сравнительно низкого
поземельного налога и т. д.) осуществлялся более или менее
последовательно, без резких колебаний, в течение всего
периода Западная Хань. Это объясняется прежде всего ведущей
ролью сельского хозяйства в экономической жизни страны.
Немаловажным фактором являлась также господствовавшая -в
стране идея о преимущественной роли сельского хозяйства
перед торговлей *и ремеслом как второстепенными отраслями
экономики.
В основе аграрной политики западиоханьского государства
лежало стремление сохранить слой мелких землевладельцев от
разорения вследствие хозяйничанья в деревне земельной знати
и торгово-ростовщического капитала. Именно под данным
углом следует рассматривать не только указанные выше
аспекты аграрной политики, но и непосредственные меры по
ограничению деятельности торгового капитала в черевне,
предпринимавшиеся центральной властью в отдельные периоды.
Подобный подход был связан с тем, что крестьяне, составлявшие
подавляющую массу населения страны, были главным объектом
эксплуатации со стороны государства. (Именно они являлись
плательщиками основной массы налоговых поступлений.
Крестьяне являлись также важнейшей даровой силой, выполняя
многочисленные трудовые и воинские повинности. Поэтому в
аграрной политике в период Западная Хань отчетливо
прослеживается тенденция со стороны государства занять монопольное
5* 67

положение в эксплуатации -крестьян. Однако не следует
забывать, что целый ряд мер, в частности установление низкого
поземельного -налога, распространялся не только на крестьян, по
и на крупных и средних землевладельцев, интересы которых в
конечном итоге представляло западноханьское государство.
Начиная с Сыма Цяня в -китайской традиционной
средневековой историографии политика в ранний период Западная Хань
характеризовалась даосским принципом увэй (недеяние),
ставшим тдеологич-ескпм обоснованием всех мероприятий,
проводимых государством. Суть данного принципа состояла в отказе
государства от активных внешнеполитических и внутренних
акций, требовавших значительных экономических затрат и, как
следствие этого, увеличения налогов и других форм поборов,
«Ко времени правления Хуэй-ди (194—188) и Гао-хоу (187—
180) простой -народ много натерпелся от периода Чжаньго.
Государи и подданные желали отдыха и отсюда недеяние» [8,
цз. 9, с. 4121. Эти слова Сыма Цяня свидетельствуют о
вынужденном характере политики увэй, к которой прибегали
господствующие классы в ранний период Западная Хапь. Они не
могли не учитывать реальной обстановки, сложившейся в
стране после антициньских восстаний и длительных междоусобных
войн, в результате которых экономика была сильно разрушена,
а численность населения, занятого в производстве, уменьшилась
на 70—80%: «из каждых 10 семей оставалось 2—3» [2, цз. 16,
с. 527]. Масса люцей вынуждена была заниматься
бродяжничеством. Вовлечение их в производство, и прежде всего в
земледелие, являлось первоочередной задачей. Процесс этот
завершился только спустя 50—60 лет, когда «бродяги, наконец,
вернулись и население получило отдых» [2, из. 16, с. 528]. Так,
если к началу раннего периода Западная Хапь в крупных
уделах насчитывалось не более 10 тыс. семей в каждом, а в
мелких— 500—600 семей, то к середине II в. до н. э. в -крупных
уделах имелось по 30 тыс. — 40 тыс. семей, а в мелких —
свыше тысячи [2, цз. 16, с. 527—528].
Наряду с земледелием требовали скорейшего упорядочения
и другие отрасли хозяйства, в частности финансы, ремесленное
производство, различные промыслы .и торговля. В данной связи
перед династией остро встал вопрос об отношении к богатому
купечеству, обладавшему огромной экономической мощью. Этот
слой сложился еще в эпоху Чжаньго—Цииь (V—III вв.дон. э.).
Согласно Сыма Ця-ню, многие купеческие фамилии,
разбогатевшие в предшествующий период на выпаривании соли, выплавке
железа, а также на торговых и финансовых операциях,
сохранили свое положение и продолжали деятельность и при первых
ханьских императорах. Например, купеческие фамилии Чжо из
Шу и Кун из Наньяна владели каждая более чем тысячью
рабов, занятых на выплавке железа и литье монет. Такими же
богачами были То Цун, «богатством превосходивший ванов»,
68
И Дунь, заложивший основу своего богатства на выпаривании
соли и выплавке железа, и особенно Цао Бин [см. 8, цз. 129,
с. 3277—3281].
В начале правления Хань этот слой оказался своеобразным
монополистом в производстве и сбыте многих важнейших
товаров, выделяясь своим богатством на общем фоне экономической
разрухи. Именно поэтому новая династия, выражавшая
интересы крупных и средних землевладельцев, а также в известной
степени и мелких собственников, попыталась, опираясь на свою
политическую власть, пополнить государственную казну
прежде всего за счет крупного купечества. Однако подобная
политика была направлена не столько на ограничение
предпринимательской деятельности последнего, сколько на частичное
перераспределение его прибылей посредством обложения более
высокими налогами. Одновременно предпринимались меры,
направленные на то, чтобы не допускать торговцев к
политической деятельности.
Все это отчетливо видно на примере политики основателя
династии Лю Бапа (Гао-цзу) (202—195). Так, согласно одному
из изданных им указов, купцам запрещалось носить шелковые
одежды, ездить на колесницах, они облагались более высокими
налогами [см. 8, из. 30, с. 1418]. Правда, при его ближайших
преемниках, когда положение в стране стабилизировалось,
наиболее унизительные из указанных ограничений, как, например,
запрещение носить шелковые одежды и пользоваться
колесницами, были отменены. Однако практика повышенного
налогообложения, по всей видимости, сохранилась, так же как и
запрещение для купцов и их потомков занимать чиновничьи
должности Гсм. 8, цз, 30, с. 1418].
Об этом свидетельствует комментарий к «Хань шу»,
согласно которому купцы и рабы облагались двойным подушным
налогом, равным 240 монетам, или 2 суаням [2, цз. 2, с. 91]'.
Данный факт позволяет сделать предположение, что двойной
подушный налог, взимавшийся с рабов, являлся не чем -иным,
как формой дополнительного обложения богатого купечества,
которое главным образом довольно широко использовало
рабский труд как непосредственно в производстве, так и в
торговле. Выше отмечалось, что некоторые купеческие семьи
владели тысячами .рабов. Сколько времени сохранялось двойное
обложение купцов и рабов подушным налогом, неизвестно.
Однако вполне допустимо, что оно практиковалось и в последующие
периоды Западная Хань. По мнению Хань Лянь-ци, при этом
преследовалась цель «вернуть население в земледелие» [12,
с. 58]. Данное замечание в какой-то мере верно, если говорить
о мелких торговцах, для которых двойное обложение,
несомненно, было значительным бременем. Но оно не могло
поколебать экономического положения богатого купечества (при всей
внушительности вносимых им налоговых сумм), да и вряд ли
69

подобная задача ставилась. Недаром Чао Цо, один -из
крупнейших политических деятелей раннего периода Западная Хань,
говорил: «Сегодня законы унижают купцов, а они богатеют,
законы поощряют крестьян, а они разоряются» [16, с. 229].
Уже в первый период Западная Хань прослеживается
активная деятельность торгового капитала в деревне, приводившая к
обезземеливанию мелких собственников и постепенной
концентрации значительного количества земли в руках богатого
купечества: «Вследствие того что торговцы порабощают крестьян,
последние становятся бродягами» [16, с. 229]. Именно с
данного времени начался процесс складывания своеобразного слоя
купцов-землевладельцев, игравшего в последующие эпохи
важную роль в китайской экономике. Несомненно, что этому
благоприятствовала свободная купля-продажа земли. Несмотря на
то что наметившийся процесс обезземеливания крестьян
наносил определенный ущерб центральной власти, каких-либо
ограничительных мер с ее стороны в отношении деятельности
торгового капитала в деревне в рассматриваемый период еще не
наблюдается. Это было связано с наличием в руках
государства значительного фонда свободных земель, постоянная раздача
•которого позволяла на какой-то отрезок времени сдерживать
процесс обезземеливания крестьян.
Таким образом, в ранний период Западная Хань процесс
вовлечения населения в земледелие превалировал над разорением
крестьян, хотя последнее и настораживало наиболее
дальновидных политиков.
Финансовая политика^ханьского государства с самого
начала была направлена на упорядочение веса монет. Здесь иТГаль-
ше речь идет о медной монете — основной "денежной единице
не только в ханьском Китае, но и в последующие эпохи.
Характерно, что уже при основателе династии Гао-цзу вес монет
по сравнению с предыдущим периодом был значительно
уменьшен. «С возвышением Хань стали считать, — пишет Бань Гу, —■
чго циньские монеты слишком тяжелы и ими трудно
пользоваться. Поэтому был издан указ, чтобы население отливало
„легкие монеты" (цзяцянь)» [2, цз. 24, с. 1152]. Вес монет был
уменьшен почти в 4 раза по сравнению с периодом Цинь, с 12
до 3 шу2 [3, с. 102]. Следует также обратить внимание и на
легализацию частного литья монет, строго запрещавшегося при
династии Цинь. Это было вызвано скорей всего экономическим
хаосом после междоусобных войн и отсутствием достаточных
средств у государства для добычи меди и налаживания
казенного выпуска монет. Однако подобная финансовая политика
привела к наплыву на рынки монет, в том числе большого
количества неполноценных, чем, в свою очередь, объяснялся
резкий подъем цен (достаточно отметить, что стоимость 1 даня3
зерна возросла до 10 тыс. монет [см. 2, цз. 24, с. 1153]).
Таким образом, вынужденный отказ государства от коитро-
70
ля «ад выпуском денег и чрезмерное уменьшение их веса ь
значительной степени ухудшили финансовое положение страны.
Поэтому вскоре были предприняты попытки упорядочить
денежное обращение и стабилизировать вес монет. Так, в 186 г.
до н. э., в правление императрицы Гао-хоу, вес монет был
увеличен до 8 шу [9, цз. 53, с. 533], т. е. до н/а веса циньских
монет. Однако спустя три года, в 183 г. до н. э., вновь стали
выпускаться легкие монеты уфэнь (5 фэней) [9, из. 53, с. 533]
весом в 2,4 шу [21, с. 21]. Известное упорядочение в области
денежного обращения, и прежде всего стабилизации весового
содержания монет, были достигнуты лишь в 175 г. до н. э., в
правление императора Вэнь-ди, когда стали выпускаться
монеты весом в 4 шу [9, цз. 53, с. 533]. Они находились в обращении
с небольшим перерывом до 119 г. до н. э., т. е. около 50 лет.
Упорядочение денежной системы было тесно связано с
восстановлением всей экономики, и прежде всего сельского хозяйства.
Данный процесс отчетливо сказался, например, на ценах на
зерно, 1 дань которого к указанному времени стоил от
нескольких десятков до 100 няней [7, с. 87].
Другой острой проблемой в финансовой сфере, как уже
отмечалось, был вопрос о контроле над выпуском монет. Отмена
Гао-цзу государственной монополии на их литье несомненно
серьезно затруднила контроль со стороны властей как над
весовым содержанием монет, так и над их количеством в
обращении. Поэтому очень скоро со стороны государства была вновь
сделана попытка установить жесткий контроль над их
выпуском. К сожалению, источники не сообщают дату нового
введения государственной монополии на производство денег.
Поэтому среди историков по данному вопросу существуют
различные мнения. Так, Ли Цзянь-нун относит это событие к 193 г.
до! н. э. [4, с. 186], Янь Лян-шэн—к 186 г. до и. э., т. е. к
моменту выпуска монет в 8 шу [21, с. 21], Ху Цзи-чуан — к концу
правления Гао-цзу или по крайней мере к началу правления
Хуэй-ди, т. е. к 194 г. до ш. э. [13, с. 14]. Установить точно
указанную дату в 'настоящее время представляется
затруднительным, однако несомненно, что уже до 180 г. до п. э., т. е.
накануне правления Вэнь-ди, монополия на литье монет была
восстановлена.
Очевидно, что она просуществовала недолго, поскольку уже
в 175 г. до н. э. был издан указ, отменявший запреты на
частное литье «монет [см. 2, цз. 4, с. 121]. Само появление подобного
указа подтверждает, что ранее определенные ограничения со
стороны государства в отношении частного литья монет
действительно были введены. Вместе с тем оно свидетельствует о
провале политики жесткого регулирования денежного
хозяйства со стороны властей в ранний период Западная Хань. Это
была уступка как богатым торговцам, так и земельной знати.
Отмена монополии привела к тому, что «деньги У-вана и семьи
71

Дэн (правитель удельного княжества У и клан богатых
купцов; подробнее о -них см. ниже. — В. К.) заполонили
Поднебесную» [8, цз. 30, с. 1419].
Аналогичная обстановка в ранний период Западная Хань
сложилась в области ремесленного производства и промыслов,
где также, по-видимому, очень рано со стороны государства
предпринимались попытки установить определенный контроль.
Это прежде всего относилось к таким важнейшим товарам, как
соль 'и железо. Среди китайских историков по данному вопросу
нет единого мнения. Так, Люй Чжэнь-юй считал, что в период
Цинь и начале Западной Хань не .имелось никаких ограничений
в отношении добычи соли и железа [5, с. 155—156]. У Цзэ,
наоборот, утверждал, что установленная при Цинях 'казенная
монополия на соль и железо сохранялась некоторое время -и в
ранний период Западная Хань [10, с. 130, 133]. По мнению
Цзянь Бо-цзаня, в указанное время с владельцев
соответствующих промыслов лишь взимался специальный налог [15,
с. 242—243]. Такой же точки зрения придерживается и Ли
Цзянь-нун, который писал, что, хотя уже при Цинь и в начале
правления Хань имелись предприятия, находившиеся в ведении
государства, однако преобладали частные промыслы,
облагавшиеся налогом [4, с. 179]. Интересное предположение о
существовании в рассматриваемой сфере в то время своеобразной
откупной системы высказал Чэнь Чжи [19, с. 100]. О
фактическом отсутствии казенных монополий в первые десятилетия
правления династии Хань говорится также в недавно вышедшей
коллективной работе советских историков по истории Китая
[1, с 38}.
Столь разнообразные и взаимоисключающие высказывания
можно объяснить только 'Крайней скудостью и
противоречивостью сохранившегося материала. Так, известный ханьский
философ и политический деятель Дун Чжун-шу указывал, что
в период Цинь доходы государства от соли и железа
увеличились в 20 раз, а при Хань все осталось по-прежнему [2, цз. 24,
с. 1137]. Однако из его высказывания остается неясным, каким
образом государство сумело увеличить свой доход: за счет
введения казенной монополии и соответственно установления
высокой продажной цены па ооль и железо или же посредством
увеличения налога с купцов, занимавшихся производством соли
и железа? Ведь введенный Гао-цзу принцип взимания
повышенных налогов с купцов мог распространяться на их
предпринимательскую деятельность, и в первую очередь на
производство сол-и и железа (хотя прямых указаний на это в источниках
нет). В то же время в "комментариях Жу Чуня и Янь Ши-гу по
поводу высказывания Дун Чжун-шу указывается, что доходы
при Цинь возросли вследствие высоких цен на соль и железо
и в результате того, что вся прибыль от этих двух продуктов
поступала в казну [2, цз. 24, с. 1138]. Таким образом, речь идет,
72
-несомненно, о казенной -монополии. Учитывая же свидетельство
Дун Чжун-шу, что при Хань «все осталось по-прежнему»,
можно предположить, что в ранний период Западная Хань
продолжала действовать казенная монополия, установленная еще при
Цинь.
Однако вряд ли такой вывод был бы полностью правомерен.
Прежде всего настораживает то обстоятельство, что
упомянутые выше комментарии касаются монополии только при Цинь и
совершенно ничего не говорят о ее наличии в ранний период
Западная Хань. Кроме того, следует иметь в виду, что
высказывание Дун Чжун-шу скорей всего относилось не к раннему
периоду Западная Хань; а к современной ему эпохе, т. е. ко
времени правления императора У-ди (140—87 гг. до н. э.),
когда действительно была введена монополия на соль и железо.
Имеется также небольшое количество прямых указаний в
источниках, которые позволяют утверждать, что жесткая
казенная монополия на производство и сбыт соли и железа,
аналогичная той, которая существовала при Цинь, в ранний период
Западная Хань не практиковалась. Так, Сыма Цянь указывает,
что в то время доходы от эксплуатации недр и торговли не
были подведомственны общегосударственной казне [8, цз. 30,
с. 1418]. Основываясь иа этом свидетельстве, Ма Дуань-линь
приходит к выводу, что при Гао-цзу был восстановлен налог на
соль и железо (6, с. 149]. Другим подтверждением отсутствия
прямой казенной монополии в это время может служить
следующая цитата: «В правление Хуэй-ди и Гао-хоу в области
Сянчжан княжества У зазывались бродяги со всей
Поднебесной, которые тайно лили монеты и выпаривали соль. Поэтому
не имелось поступлений налогов, а государственные расходы
увеличивались» [9, цз. 52, с. 527]. Из данного отрывка ясно
следует, что за литье монет и выпаривание соли необходимо было
вносить специальный налог.
Однако говорить о наличии в ранний период Западная Хань
обычного налога на эксплуатацию недр и на некоторые
ремесленные производства также нельзя. Ибо в таком случае
становится непонятным появление в 158 ir. до н. э. указа,
отменившего запреты на разработку недр [см. 2, цз. 4, с. 131]. Данный
указ может служить доказательством существования
определенных ограничений в отношении частных промыслов, развитие
которых допускалось «а определенных условиях. Видимо,
налоги, о которых говорилось выше, являлись всего лишь
специальными взносами для приобретения откупов. Другими
словами, вполне возможно, что действовала своеобразная откупная
система, причем в роли откупщиков выступало богатое
купечество. Однако это не исключает возможности взимания
повышенных налогов с тех ремесленных производств, на которые не
распространялась откупная система. Но, так или иначе,
существовал ли специальный налог, или действовала система откупов,
73

в обоих случаях богатые купцы за определенную сумму,
вносимую государству, получали известные привилегии в области
разработки «едр и в ремесленном производстве.
Таким образом, в рассматриваемый период в основе
экономической политики государства еще не наблюдается отчетливой
тенденции к ограничению деятельности богатого купечества, а
тем более к вытеснению его из отдельных сфер производства.
Проводимая политика, ставившая своей целью получение
дополнительных средств за счет купеческого сословия, отнюдь не
подрывала его экономического положения. Скорее даже наоборот,
купцы были поставлены в известном смысле в
привилегированное положение в -сфере производства и сбыта. Это объясняется
тем, что в ранний период Западная Хань только они обладали
достаточными средствами, чтобы внести налог или приобрести
соответствующее право на разработку недр и организацию
крупного ремесленного производства. Кроме того, в их .руках
находилось большое число рабов, труд которых они широко
использовали. Ни средние, ии даже крупные землевладельцы в то
время ничего ие могли им в данном отношении противопоставить.
Все это позволило богатым торговцам занять монопольное
положение в области эксплуатации недр и «рунного ремесленного
производства.
Важш иметь также в виду, что ханьские императоры,
рассматривая земледелие как ведущую отрасль производства, стре-
мились те допускать отлива населения и средств из сельского
хозяйства в ремесло и торговлю. Вероятно, существовала
какая-то форма ограничений в отношении занятий ремеслом и
торговлей для всех категорий жителей страны, исключая
ремесленников и купцов. Видимо, именно это имел в виду Хуань
Тань (живший в начале 1 в. н. э.), когда писал: «Ведь
принцип управления государством состоит в том, чтобы
поддерживать занятие сельским хозяйством и ограничивать прибыль от
торговли; поэтому прежние государи запрещали населению
заниматься одновременно двумя делами (т. е. сельским
хозяйством и торговлей. — В. /<.)» [И, цз. 62, с. 476]. Под «прежними
государями» в данном случае, как явствует из комментариев,
понимались первые правители ханьской династии, и прежде
всего Гао-цзу. Из всего же этого следует, что купечество в начале
ханьской эпохи занимало монопольное положение в области
•предпринимательской деятельности «с только в силу своей
экономической мощи, но и вследствие определенной тенденции в
политике государства, которое -стремилось тогда не допускать
в указанную сферу производства землевладельцев, так как
опасалось, что тем самым будет нанесен ущерб сельскому
хозяйству — ведущей отрасли экономики.
В свете всего сказанного выше становится более понятным
издание в 158 г. до и. э. указа, снимавшего существовавшие
запреты на эксплуатацию недр. «В правление Вэнь-ди,—сви-
74
детельствует источник, — населению было позволено лить мо-*
неты, плавить железо и выпаривать соль» [14, с. 30]. Если
учесть, что частное литье монет было разрешено раньше, то
несомненно, что данный указ касался главным образом частного
производства соли и железа. Подобное решение являлось не чем
иным, как отказом центральной власти от тех ограничений в
области разработки недр, которые практиковались в отношении
лиц некупеческого сословия.
На наш взгляд, рассматриваемый указ являлся уступкой со
стороны государства прежде всего крупным и средним
землевладельцам. Ко времени его появления по мере восстановления
экономики, и прежде всего земледелия, их экономическое
положение значительно упро тилось. Заинтересованные в
увеличении своей прибыли, многие представители данных слоев
постепенно устремляются в сферу приложения торгового капитала.
Однако делалц они это нелегально, не внося, естественно,
никаких налогов, чем наносили определенный ущерб казне и,
кроме того, подрывали монопольное положение богатых купцов.
Выше уже приводилось свидетельство 'Источника о том, что в.
княжестве У «тайно лили монеты и выпаривали соль». В
сочинении I в. до п. э. «Рассуждения о соли и железе»
предпринимательская деятельность крупных землевладельцев
характеризуется следующим образом: «В прошлом могущественные
роды пользовались доходами от гор и морей посредством
добычи железной руды, литья монет и выпаривания соли. Одна
семья владела тысячью и более людей, в большинстве своем
бродягами, покинувшими родные места, оставившими могилы
предков и отдавшимися под защиту сильных родов» [14, с. 42].
Разумеется, средние и 'Крупные землевладельцы не желали
отказываться от огромных доходов, которые они получали в
результате предпринимательской деятельности. Видимо, не без
сильного давления именно со стороны этих слоев, являвшихся
в 'конечном итоге главной социальной опорой ханьской
династии, государство было вынуждено отменить ограничения в
области добычи соли и железа и легализировать участие
землевладельцев в указанной сфере производства. Таким образом,
данный указ явился результатом острой борьбы внутри
господствующего слоя между земельной знатью и богатым
купечеством.
В ^немалой степени принятие такого решения было связано
и с политической структурой хацьского государства, в
частности с взаимоотношениями между центральной властью и
удельными правителями (ванами). Создание удельных
княжеств, во главе 'которых были поставлены представители
правившего ханьского дома, ставило своей целью укрепление
положения династии. Однако буквально через несколько
десятилетий мощь ванов настолько возросла, что они стали
представлять серьезную угрозу центральной власти и целостности еди-
75 ■

ного государства. «Мятеж семи ванов» в 154 г. до н. э.,
который был с трудом подавлен, явился -кульминационным пунктом
противоречий между центральной властью и сепаратистскими
силами на местах.
Экономическая политика ванов в значительной степени
способствовала ;росту их политической власти. Особенно отчетливо
это видно «а примере деятельности уже упоминавшегося У-ва-
на (Лю Пи), во владениях которого имелись богатые залежи
руд и соли: «У-ван .монополизировал богатства гор и морей,
укрывал налоги, [вносимые] населением его [княжества],
оказывал помощь неимущим, чтобы поднять свое могущество. Подняв
авторитет, замыслил измену» [14, с. 37]. В частности, У-ван
присваивал налоговые поступления с промыслов, которые должны
были поступать центральному правительству: «У-ван
узурпировал доходы от гор и озер» [9, цз. 52, с. 527]. Из приведенных
цитат очевидно, что развитие промыслов в княжестве У
способствовало как экономическому, так и политическому его
укреплению. Аналогичная обстановка сложилась и в остальных
крупных уделах.
Таким образом, несомненно, что политическая структура
государства, характеризовавшаяся наличием полузависимых
княжеств на значительной части территории страны, не позволяла
центральной власти эффективно осуществлять экономическое
регулирование. В этой связи указ 158 г. до н. э. можно
рассматривать также как крупную уступку ванам, ибо он, по существу,
легализировал промыслы, которые имелись на территории
удельных княжеств.
В то же время данный указ, допускавший к разработке
промыслов крупных землевладельцев, ни в коей мере не подрывал
экономического положения богатых торговцев, хотя,
несомненно, лишал их в известной степени монопольного положения в
этой сфере экономики. Происходит своеобразный встречный
процесс, суть которого состояла в том, что одновременно с
вкладыванием купечеством части средств в землю крупные
землевладельцы стремились увеличить свои доходы за счет
различных промыслов. В результате, как уже указывалось,
происходило складывание своеобразного слоя купцов-землевладельцев.
Но если прежде в указанный процесс включались
преимущественно богатые купцы, то теперь в него были вовлечены и
землевладельцы.
Изменение экономической политики не только не сократило
доходы государства, но, несомненно, способствовало их росту.
Действительно, прежде крупные землевладельцы вследствие
существовавших ограничений вынуждены были заниматься
разработкой промыслов нелегально, часто та территории удельных
княжеств. При этом, поскольку они действовали в обход казны,
центральное правительство лишалось значительных доходов.
Подобное положение в немалой степени способствовало эконо-
76
мическому укреплению ванов, которые получали большой доход
как со своих личных предприятий, так и в виде налоговых
поступлений с частных промыслов. Легализация торгово-промыс-
ловой деятельности крупных землевладельцев способствовала
как экономическому, так и политическому укреплению
династии. Не только возросли налоговые поступления в казну, но
и — что не менее важно — были ослаблены противоречия
между центральной властью и частью земельной знати. А это,
несомненно, способствовало изоляции ванов -накануне их мятежа
л 154 г. до н. э.
Разгром «мятежа семи ванов» прежде всего привел к
распространению власти центрального правительства на
территорию удельных 'княжеств. Отныне ваны были лишены реальной
политической власти в своих владениях. Кроме того, многие из
удельных княжеств были раздроблены и значительно
уменьшены в своей площади. И хотя экономическая мощь ванов
оставалась еще весьма значительной, в данной сфере также
постепенно произошли определенные сдвиги в пользу центрального
правительства. Это выразилось прежде всего в том, что наряду
с утратой политической власти в дальнейшем ваны были
лишены целого ряда источников постоянного дохода. Известно,
что система управления в удельных княжествах почти целиком
дублировала не только по форме, но и по своим реальным
функциям структуру органов власти центрального правительства.
В частности, как и в центральном правительстве, в удельных
княжествах имелось «малое управление» (шаофу), ведавшее
поступлениями, которые шли на содержание вапа и его семьи.
Это были прежде всего налоги с эксплуатации недр, озер,
торговой, ремесленной деятельности и т. д.
В 145 г. до н. э. вместе с целым рядом других ведомств
шаофу в удельных княжествах были аннулированы [см. 2, цз. 19,
с. 741]. Несомненно, что с их ликвидацией все налоги, которыми
они ведали, стали поступать непосредственно в шаофу
центрального правительства. Таким образом, налоговые
поступления в центральную казну значительно возросли.
Политическое и экономическое укрепление династии создало
благоприятные предпосылки для проведения в дальнейшем
крупных социально-экономических и политических мероприятий.
В рассматриваемый же период примером начала перехода к
более жесткой экономической регламентации может служить
запрещение частного производства спирта (147 г. до н. э.).
Однако спустя четыре года, в 143 г. до п. э., этот запрет был
снят [см. 9, цз. 52, с. 527]. По существу, в ранний период
Западная Хань это была первая попытка установления казенной
монополии на определенную отрасль экономики с полным
запрещением частного производства, если не считать запрещения
частного литья монет, имевшего место в первые два
десятилетия II в. до н. э.

Социально-экономическая и политическая стабилизация
позволила ханьскому государству отказаться от практики увэй и
приступить к активной внешней и внутренней политике. В ходе
военной экспансии, предпринятой в правление У-ди (140—87 гг.
до н. э.) против соседних народов, и прежде всего против сюн-
•иу, была подчинена обширная территория и открыт торговый
путь на Запад.
Из чисто политических акций, имевших целью дальнейшее
укрепление центральной власти, следует отметить ряд
мероприятий, направленных на ослабление крупной земельной
знати —< ванов и хоу. Речь идет, прежде всего, об указе,
предусматривавшем принудительное дробление княжеств между
наследниками (см. 9, цз. 5, с. 41], и о лишении 106 хоу их
титулов и уделов [см. 2, цз. 6, с. 187]. К этой же категории
относились меры по ослаблению влияния нетитулованной земельной
знати на местах (как правило, глав могущественных
родов-кланов, мало считавшихся с местными властями). При У-ди
наряду с физической расправой с главами наиболее непокорных
кланов широко осуществлялась практика их переселения в
столичные районы под прямой надзор центральной власти4.
Особенно крупные мероприятия такого рода имели место в 127 и
96 гг. до и. э. [см. 9, 'цз. 49, с. 500]. Данная политика
продолжалась и при преемниках У-ди, особенно в правление Сюань-ди
(73—49 гг. до н. э.). Все эти мероприятия, несомненно,
способствовали укреплению центральной власти. Вместе с тем они
свидетельствовали о наличии значительных противоречий
внутри господствующего класса, прежде всего между
централизованным государством и сепаратистскими силами на местах.
Однако они не были определяющими. По существу, меры,
предпринятые У-ди, носили скорее превентивный характер, они
преследовали цель предотвратить возможное выступление со
стороны старой земельной знати, как это было в правление Цзи-н-
ди (156—141).
Крупные и средние землевладельцы оставались главной
социальной опорой династии. Из их среды продолжали
пополняться кадры гражданской и военной бюрократии; именно они
награждались титулами и жаловались уделами. Лишение уделов
106 представителей старой земельной знати отнюдь не
означало отказа от самой системы уделов. Поэтому экономические
мероприятия У-ди, направленные на изыскание дополнительных
средств для проведения активной внешней и внутренней
политики, не могли осуществляться за счет крупных земельных
■собственников. В данной связи становится понятной политика
У-ди в отношении купечества. Она резко отличалась от той,
которая имела место в ранний период Западная Хань. Суть ее
состояла не только в ограничении деятельности представителей
торгового капитала, но и в стремлении вытеснить его из ряда
важнейших сфер производства и торговли. При этом, несомнен-
78
но, частично затрагивались интересы и тех слоев
землевладельцев, которые вкладывали свои средства в ремесло и торговлю
(интересы же их в сельском хозяйстве отнюдь не пострадали).
Крупные расходы, связанные с широкой внешней
экспансией, заставили правительство У-ди в целях изыскания средств
обратиться прежде всего к финансовой и налоговой политике.
Одним из первых мероприятий было изменение в 140 г. до н. э.
весового содержания денежной единицы. Старые монеты в 4 шу,
имевшие хождение несколько десятилетий, были заменены
более легкими монетами в 3 шу. Однако уже в 136 г. до н. э.
власти вновь стали выпускать монеты в 4 шу. Наконец, в 119 г.
до н. э. они были заменены денежной единицей в 5 шу [см. 9,
цз. 53, с. 533—534], имевшей хождение до конца периода
Западная Хань. Все остальные монеты были изъяты из
обращения.
Обращение к серии такого рода мероприятий имело еще
одну важную причину — стремление покончить со
злоупотреблениями, имевшими место в связи с частным литьем монет. Это
прежде всего касалось порчи монет и произвольного изменения
их веса. О смешении меди со свинцом и железом при
изготовлении монет говорил еще Цзя И 5, подчеркивая, что
использование даже небольших незаконных примесей позволяет
«получить большую прибыль» (2, цз. 24, с. 1153]. В результате в
начале правления У-дн покупательная способность денег
серьезно уменьшилась, сложилась обстановка, 'когда «количество
денег увеличивалось, а их вес уменьшался, количество товара
уменьшалось, а его цена увеличивалась» [2, цз. 24, с 1163; 8,
цз. 30, с. 1425—1426].
.В таких условиях и была предпринята попытка — путем
выпуска монет в 3 шу при одновременном сохранении в
обращении прежних монет привести в соответствие весовое
содержание правительственных и частных денег. Неудача этой попытки
как одного из средств упорядочения денежной системы,
несомненно, явилась одной из причин установления в дальнейшем
казенной монополии на литье монет.
Решение об ее установлении было принято одновременно с
появлением монет в 5 шу. В настоящее время подавляющее
большинство исследователей считают, что она была введена в
119 или 118 гг. до <н. э., хотя и имеются иные мнения по
данному вопросу. Так, Ян И-сян утверждает, что монополия на
литье монет была введена уже в 140 г. до н. э., хотя и
оказалась первое время малоэффективной [20, с. 68]. Действительно,
в «Хань шу» говорится, что со 140 г. до н. э. «доходы
уменьшились... а население нелегально отливало монеты». Однако
данный текст неясен: идет ли речь о нелегальной деятельности,
связанной с введением монополии, или же просто о лицах,
уклонявшихся от внесения налога и ливших неполноценные
монеты. Гораздо более четкие указания имеются в отношении
7&

более поздней даты. Они позволяют утверждать, что монополия
была установлена между 11-9 и 113 гг. до н. э. Так, согласно
Сыма Ця-ню, указ, запрещавший населению плавить медь, был
опубликован в 119 г. до н. э. [8, цз. 30, с. 1429]. О том, что в
113 г. до н. э. монополия уже действовала, свидетельствует
следующий факт. Первоначально монеты в 5 шу выпускались как
в центре, так и в провинции, где торговцы продолжали
выплавлять неполноценные деньги. В указанном же году с целью
воспрепятствовать этому и для лучшего контроля над выпуском
монет местным властям было запрещено лить (монеты. Отныне
монопольное право на их выпуск было предоставлено одному из
ведомств центрального правительства, известному под
названием саньгуань [см. 8, цз. 30, с. 1435].
Казенная монополия, введенная при У-дн, давала
возможность осуществить определенную стабилизацию денежного
хозяйства и увеличить доходы .казны, сконцентрировав в руках
государства весь доход от литья монет, который прежде
большей частью оседал в руках торговцев, владевших медными
рудниками. Она была направлена не только против богатых
купцов, но и против представителей части знати, в частности ва-
нов, богатевших за счет литья монет. Эту мысль четко
сформулировал Сан Хун-ян, один из главных проводников
экономической политики У-ди: «Деньги Дэна (имеется в виду Дэн Гун,
один из богатейших купцов того времени. — В. К.) и У-вана
наполнили Поднебесную, поэтому и установлен запрет на литье
монет» [14, с. 30]. Однако и после введения казенной монополии
частное литье монет, несмотря -на суровость законов,
грозивших жестокими наказаниями, продолжалось.
Наиболее наглядным примером стремления разрешить
"финансовые трудности прежде всего за счет купечества является
политика У-ди в налоговой и ремесленной областях. (Следует
отметить, впрочем, что при 'нем возросли многие налоги и
повинности, от которых страдали крестьяне и мелкие
ремесленники.)
В 129 г. до н. э. был введен налог на транспортные
средства [см. 2, цз. 6, с. 165}. Несомненно, что этот шаг ударил
прежде всего по торговцам (которые особенно широко использовали
повозки и суда для перевозки товаров), тем более что с них
взимался двойной налог [см. 2, цз. 24, с. 1166—1167]. Явно
антикупеческий характер носил обнародованный в то же время
указ, согласно -которому зарегистрированным купцам и их
семьям запрещалось владеть земельной собственностью. У
нарушителей конфисковались как земля, так 'и имущество [СхМ. 2,
цз. 24, с. 1167]. Весьма характерно, что данный указ серьезно
затрагивал интересы купцов, владевших землей, «о отнюдь не
крупных и средних землевладельцев, занимавшихся торговлей.
Однако -наиболее эффективным средством для пополнения
государственной казны явился налог с имущества, взимавший-
80
ся с лиц, причастных к торговле и промыслу. Этот -налог был
введен в 119 г. до н. э. — формально для покрытия крупных
расходов, связанных с переселением 725 тыс. крестьян из
Гуаньдуна в северо-западные районы страны [см. 2, цз. 6,
с. 178]. Им облагались лица, как зарегистрированные в
тортовом сословии, так и не состоявшие в нем. У торговцев одна
ставка налога (1 суань) взималась с каждых 2 тыс. монет, у.
лиц, занимавшихся ремесленным производством или
промыслом,— с 4 тыс. монет [2, цз. 24, с. 1166—1167]. Чему в данном
случае .равнялся 1 суань — неясно. Версия Ли Фэя,
приведенная в его комментарии к «Хань шу», согласно которой одна
ставка составляла 20 монег с тысячи [2, цз. 6, с. 178], вряд ли
верна. При такой трактовке становится непонятной разница в
обложении купцов и ремесленников. Современный -китайский
историк Чжан Вэй-хуа считает ее просто ошибочной. При этом
он совершенно справедливо указывает, что в период Западная
Хань 1 суань обычно был равен 120 монетам [17, с. 113]. Такой
же точки зрения придерживается и Ян И-сян, когда пишет, что
размер данного налога был равен 6% стоимости имущества и
денежных средств -купца (120 монет с каждых 2 тыс.) [20,
с. 66]. Торговцы обязаны были сообщать о размерах своего
имущества для полного обложения его налогом. В противном
случае их состояние конфисковалось, а сами они ссылались на год
в пограничные районы [2, цз. 24, с. 1167].
Через пять лет — в 114 г. до н. э.—с целью пресечь
попытки скрыть имущество от обложения налогом был издан указ,
согласно которому лица, сообщавшие властям о подобных
случаях, получали половину конфискованного имущества [см. 2,
цз. 6, с. 183]. Данный указ действовал четыре года; но даже за
это короткое время огромное количество купеческих семей было
разорено. В руки государства перешли десятки тысяч рабов,
миллионы монет, сотни цин6 земли в каждом из крупных
уездов и около сотни цин в каждом из мелких [2, цз. 24, с. 1170].
Образовавшийся за счет конфискации у купечества огромный
фонд казенных земель явился в руках государства одним из
важных средств для успешного проведения аграрной политики.
Путем постепенной раздачи данных земель крестьянам удалось
в значительной степени снять остроту аграрного кризиса.
Кроме того, часть указанного фонда была распределена среди
помещичьей бюрократии, а это, в свою очередь, обеспечило
проводимой У-ди политике поддержку со стороны значительной
части 'Крупных и средних земельных собственников и,
несомненно, способствовало изоляции купеческого сословия.
Однако важнейшим экономическим мероприятием периода
правления У-ди было учреждение казенной монополии на
производство соли и железа и образование специальных ведомств
по их распределению и сбыту. Тем самым государство не
только начало непосредственно осуществлять производство таких
6 Зак. 447
81

важнейших товаров, как соль и железо, но и организовало их
сбыт среди населения, минуя посредничество торговцев.
Монополия на соль и железо была учреждена в 119 «г.
до и. э., т. е. одновременно с налогом на имущество, по
предложению цвух руководителей налогового управления (данун),
Дунго Сянь-яна -и Кун Цзиня [см. 6, цз. 15, с. 149]. Несколько
позднее, в 98 г. до ;н. э., была установлена (монополия на спирт
[см. 9, цз. 52, с. 527].
И в данном случае в качестве непосредственного повода для
введения казенной монополии источники называют тяжелое
финансовое положение, вызванное непрерывными войнами: «В
годы Юаньшоу (122—117) войска осуществляли непрерывные
походы. Императорская казна опустела, а богатые торговцы,
плавя металл и выпаривая соль, накапливали многие десятки
тысяч золотых монет и не оказывали помощь государству.
Вследствие этого управляющие дануном Дунго Сянь-ян и Кун Цзинь
стали заведовать производством соли и железа» [6, цз. 15,
с. 149]. Частные предприятия конфисковались, а для их
управления в уездах и областях создавались специальные
учреждения — яньгуань (соляное ведомство) и тегуань (ведомство по
производству железа). Первые были учреждены в 28 областях,
вторые — в 40 областях [6, цз. 15, с. 150].
Введением казенной монополии на соль и железо
государство поставило под свой контроль крупнейший источник дохода,
вырвав его из рук купечества. Подобное прямое вмешательство
государства в сферу производства важнейших товаров в эпоху
Западная Хань наблюдается впервые. Если в ранний период
правления этой династии государство стремилось лишь
к.частичному перераспределению прибыли в свою пользу — путем
ли повышения 'налогов, или созданием откупной системы, то в
рассматриваемое время произошло полное вытеснение
частного торгового капитала из ряда отраслей, прибыль от которых
перешла целиком в руки государства.
Однако и в чанном случае мы сталкиваемся с весьма
интересным моментом, заключавшимся в том, что
непосредственными руководителями ведомств казенной монополии как в
центре, так и на местах были поставлены выходцы из богатого
купечества, привлеченные к проведению государственной
экономической политики [см. 2, цз. 24, с. 1166]. Следует также
отметить, что инициаторы установления казенной монополии на
соль и железо Кун Цзииь и Дунго Сянь-ян сами были в
прошлом богатыми торговцами. И в последующие годы
руководителем всей экономической политики был выходец из слоя богатых
купцов Сан Хун-ян. Таким образом, если в ранний период
Западная Хань выходцам из купечества запрещалось занимать
чиновничьи должности, но зато вмешательство государства в их
предпринимательскую деятельность было крайне ограниченным,
то при У-ди 'наблюдалась обратная картина. Он начал широко
82
привлекать представителей купечества к управлению, особенно
в сфере экономики, но в целом в отношении купечества
осуществлял крайне жесткую политику ограничения их деятельности,
стремясь преодолеть многие экономические трудности именно за
счет этого слоя.
Отталкиваясь от факта привлечения выходцев из
купеческого сословия в государственный аппарат, особенно в его
«экономические» ведомства, многие китайские 'историки (У Цзэ [10,
с. 135], Чжао Дэ-синь [18, с. 114], Ху Цзи-чуан [13, с. 115] и д-р.)
пришли к выводу, будто именно богатые торговцы стали играть
в политической и экономической жизни страны главную роль, а
монополии вводились в их интересах и в интересах связанных
с ними крупных земельных собственников. С подобной точкой
зрения вряд ли можно согласиться. То, что некоторые купцы
использовались в системе управления и даже выступали
активными проводниками экономической политики государства, еще
не дает никаких оснований утверждать, что именно купечество
в целом было заинтересовано в системе монополий. Нельзя
также говорить о некоем компромиссе между 'купеческим
сословием и государством. Власти были заинтересованы в
использовании знаний и опыта купцов в торговле, организации
ремесленного производства и финансовых операциях. Поэтому отдельные
представители нз среды богатых торговцев привлекались к
управлению. Но при этом их социальное положение «менялось —
они сливались с помещичьей бюрократией и уже не выражали
интересы богатого купечества в целом.
Лучшим подтверждением того, что экономическая политика
У-ди меньше всего соответствовала интересам купечества,
может служить создание в ПО г. до н. э. как в провинции, так и
в столице торгово-финансовых ведомств, «находившихся в
подчинении главного налогового управления [см. 8, цз. 30, с. 1441].
Деятельность этих учреждений подрывала монопольное
положение купечества и в сфере торговли.
В провинции были созданы транспортно-распределительные
управления (цзюньшу гуань). Основная их функция состояла в
транспортировке и реализации на местах различных товаров
(соли, железа и др. [8, цз. 30, с. 1440]), поставлявшихся
властям. Прежде ежегодно собираемые на местах налоги
доставлялись прямо в столицу. Однако в процессе транспортировки
многие товары портились в пути, да и сама их доставка ложилась
тяжелым бременем на население. Теперь же большая часть
продуктов, за исключением необходимых в столице,
направлялась в близлежащие районы, где в них была потребность, и там
реализовалась. В столицу же направлялись вырученные за
продажу деньги. Тем самым достигалась экономия в результате
сокращения транспортных расходов и получалась определенная
прибыль за счет разницы цен в различных районах на те или
иные продукты. То, что деятельность цзюньшу гуань приносила
6* 83

прибыль казне, — факт несомненный. Мэн Кан в комментарии
iK «Хань шу» выделяет именно эту сторону деятельности цзюнь-
шу гуань, утверждая, что они «облегчают перевозку, приносят
доход властям» [2, цз. 19, с. 731].
Созданное в столице ведомство «выравнивания» (пинчжунь
гуань) скупало товары, когда они были дешевые, и продавало
их, когда цены на них поднимались, т. е. осуществляло
своеобразный .контроль над ценами. По существу, государство с
ломощыо этого ведомства стремилось использовать в своих
интересах рыночную конъюнктуру. Сыма Цянь писал, что главное
■налоговое управление с помощью цзюньшу гуань и пинчжунь
гуань «установило полный контроль над товарами
Поднебесной» [8, цз. 30, с. 1441].
Таким образом, в основе экономической политики У-ди,
направленной на изыскание дополнительных средств для
осуществления активной внешней н внутренней политики, лежало
непосредственное вмешательство государства в сферу
производства -и торговли и частичное вытеснение оттуда представителей
частного торгового капитала. Если прежде, в том числе и в
начале правления У-ди, перераспределение дохода в пользу
государства осуществлялось путем обложения купечества
повышенными налогами или специальными поборами, то политика
казенной монополии и учреждение торгово-финансовых ведомств
позволили вырвать из рук богатых торговцев всю прибыль в
области производства и сбыта целого ряда важнейших товаров
и в значительной степени ограничила их коммерческую
деятельность. Государство получило новые постоянные источники
дохода, которые прежде находились в руках торговцев и
связанных с ними представителей земельной знати.
Полученные таким образом средства дали возможность
У-ди и его ближайшим преемникам вести длительные войны
против соседних народов, важнейшим итогом которых явилось
поражение еюнну, а также осуществить освоение обширных
земель, пустовавших прежде, путем переселения туда крестьян
из густонаселенных районов и проведения больших
мелиорационных работ.
Однако уже в тот период политика жесткого контроля со
стороны государства над экономической жизнью страны, и
прежде всего над производством и сбытом таких важнейших
товаров, как соль и изделия из железа, наталкивалась на
упорное сопротивление определенных слоев господствующего
класса. Эта оппозиция выражалась прежде всего в критике
практической деятельности казенных монополий. Указывалось,
например, что железные орудия изготовлялись слишком крупных
размеров и ими трудно было пользоваться, отмечались некаче-
ственность и высокая цена, вследствие чего крестьяне не в
состоянии были их приобретать. Обобщающую картину в этом
плане рисует Бань Гу: «Уездные чиновники, ведавшие солью и
84
железом, выпускали продукцию плохого -качества,
устанавливали высокую цену и принуждали население покупать ее» [2,
цз. 24, с. 11731.
Несомненно, что подобные замечания имели под собой
основания. Однако не исключено, что при этом несколько
сгущались краски, поскольку пассажи такого рода исходили главным
образом от противников государственного регулирования
экономической жизни страны.
Выразителем их интересов стала конфуцианская
бюрократия во главе с Дун Чжун-шу, предложившим в одном из
докладов У-ди «соль и железо целиком возвратить народу» [16,
с. 256]. Следует, однако, учесть, что его отношение к
государственному регулированию носило двойственный характер. В
частности, в целях предотвращения разорения крестьян он
предлагал «ограничить размеры личных полей» [16, с. 256]. Понятно,
что это потребовало бы активного вмешательства государства
в систему землевладения. В данном предложении Дуп Чжун-
шу отчетливо проявился традиционный взгляд на земледелие
как ведущую основную отрасль хозяйства, которая должна
находиться под контролем государства.
Впрочем, в правление У-ди подобные открытые выступления
противников государственного вмешательства в сферу торговли
и ремесленного производства были чрезвычайно редки.
Гораздо более ожесточенная борьба против казенной
монополии развернулась при преемниках У-ди. Их выступлению
благоприятствовали как усиление классовой борьбы в конце
правления У-ди, так и обострение обстановки в придворных кругах,
что нашло свое отражение в соперничестве между Сан Хун-
яном и Хо Гуаном 7. Последний в этой борьбе стремился
использовать противников казенной монополии. Созыв в 81 г. до н. э.
совещания, на котором состоялась знаменитая «дискуссия о
соли и железе», явился важной вехой в экономической
политике ханьского государства. Сам факт подобной дискуссии в
определепаюй степени стал победой сил, выступавших против
жесткого государственного контроля в сфере производства и
сбыта. Данное совещание прошло в полемике между
представителями администрации — сторонниками казенной монополии
и конфуцианскими учеными — противниками этой политики.
Дискуссия касалась не только практических сторон
экономической политики, проводившейся со времени У-ди, в ней нашли
отражение и острые идеологические разногласия между легиз-
мом и конфуцианством.
До нас дошло значительное количество материалов,
посвященных этому совещанию. Из них следует выделить прежде
всего сочинение ханьского ученого Хуань Куапя «Рассуждения
о соли и железе» [14]. В нем в форме диалога между
сторонниками и противниками правительственной политики
рассмотрены основные проблемы дискуссии. Кроме того, много сведе-
85

ний по данному вопросу содержится в отдельных разделах
«Ха.нь шу». Сопоставление этих двух источников позволяет
отчетливо выделить весь круг вопросов, по которым развернулась
ожесточенная полемика.
Совещание не привело к отмене политики казенных
монополий, однако определенные уступки ее противникам были
сделаны. Это выразилось в первую очередь в отмене в том же,
81 г. до и. э. казенной монополии на спирт, замененной
специальным налогом. Кроме того, на данный продукт была
установлена твердая розничная цена (4 цяня за 1 шэн8) [см. 6,
с. 167]. Последнее представляло собой своеобразную попытку
ограничить прибыль торговцев путем осуществления известного
контроля над ценами.
В дальнейшем, под влиянием как конфуцианской оппозиции,
так -и особенно недовольства населения высокими ценами,
экономическая политика государства подвергалась определенным
■колебаниям. В известной степени этому способствовало
поражение Сан Хун-яна (он был казнен) в его борьбе за власть с
Хо Гуаном. В 66 г. до н. э. вследствие недовольства широких
народных масс правительство было вынуждено снизить цену
на соль [2, цз. 8, с. 252]. Несомненно, что отмена монополии на
соль и железо в 44 г. также была осуществлена под давлением
противников государственного регулирования в области
экономики. Правда, спустя три года монополия была восстановлена
[6, с. 151).
Таким образом, после У-ди политика государственного
регулирования в сфере деятельности частного капитала подверглась
определенным колебаниям. К тому же к концу I в. до н. э.
наблюдается оживление частного торгового капитала. В этой
связи представляется убедительным утверждение Ли Цзянь-нуна
(основанное на косвенных данных), что в указанное время были
отменены налоги на имущество и транспортные средства [4,
с. 252]. Отсутствие упоминаний в источниках о деятельности
транспортно-распределительных ведомств также заставляет
предположить, что в конце периода Западная Хань они
прекратили свою деятельность9. Видимо, в последние десятилетия
I в. до н. э. купцам вновь официально было разрешено
приобретать в собственность землю. К такому выводу можно прийти
на основании представленного императору Ай-ди (6—1 гг.
до н. э.) доклада Кун Гуана10, в котором в качестве одного из
средств приостановить разорение крестьян предлагалось
запретить купцам владеть землей [16, с. 199]. Таким образом,
несомненно, что купцы вновь стали активно вкладывать средства в
землю на легальном основании.
Налицо не только ослабление политики государственного
регулирования в экономике, но и изменение отношения к
купеческому сословию. Разумеется, эти сдвиги происходили
постепенно и не без давления со стороны определенных «групп крупных
86
земельных собственников, связанных с торговлей и
недовольных существовавшими ограничениями. В то же время доклад
Кун Гуана свидетельствует, что определенная часть
бюрократии вновь надеялась преодолеть острый социальный (прежде
всего — аграрный) кризис за счет купечества. Уже одно это
может служить важным показателем того, что роль богатых
купцов в экономической жизни страны в конце периода
Западная Хань заметно поднялась.
В таких условиях были предприняты реформы Ван Май а
(9—23 гг. и. э.), представлявшие собой попытку путем
восстановления во всем объеме системы контроля центральной власти
над экономикой страны преодолеть острый социальный кризис,
в который вступило ханьское государство. Политика Ван Мана
характеризовалась стремлением поставить под жесткий
контроль государства всю экономическую жизнь страны. Однако
все его 'начинания окончились неудачей. Так, закон о
запрещении свободной купли-продажи земли, введенный в 9 г. н. э., уже
в 12 г. был отменен. Провалились также попытки ограничить
частное рабовладение, восстановить государственную
монополию на спирт, стабилизировать рыночные цены, наладить
казенную кредитно-ссудную систему и т. д. Нельзя не отметить
неудачу денежной реформы Ван Мана, в результате которой
денежное хозяйство страны пришло в полный упадок. За
короткий срок Ван Май четыре раза менял вес монет и в конце
концов вернулся к монетам в 5 шу, наряду с которыми оставил
монеты в 25 шу. Не имел он успеха также в стремлении
осуществить полную государственную монополию на эксплуатацию
недр и озер.
Политика Ван Мана по ограничению частной
предпринимательской деятельности торговцев мало чем отличалась от
экономических мероприятий У-ди (разве что ведомства, их
осуществлявшие, шмели другие названия). В обоих случаях вводилась
казенная монополия, казна начинала осуществлять
определенные финансово-торговые операции, включая стабилизацию
рыночных цен (при У-ди эти функции выполняли цзюньшу гуани
и пиичжуиь гуань) и т. д. И хотя это было весьма очевидно,
сам Ban Man и его сторонники стремились представить свою
политику как принципиально новую, проводя ее под лозунгами
возврата к древним чжоуским установлениям. Объяснялся
данный камуфляж стремлением Ван Мана противопоставить все
свои действия политике ханьской династии и тем самым
оправдать низложение ханьского дама и учреждение новой
династии — Синь.
Причина неудач Ван Мана заключалась прежде всего в
провале аграрной политики. Запрещение свободной куплн-прода-
жи земли и соответственно объявление всей земли
собственностью государства (превращение ее в «царскую землю»)
ставило своей целью остановить процесс обезземеливания -крестьян
87

и тем самым преодолеть острый социальный кризис. Однако эта
мера не была подкреплена наделением крестьян землей.
Перераспределения земли, даже частичного, как это было при У-дн,
не произошло, а казенный фонд оказался исчерпанным еще до
реформы. В результате процесс разорения крестьян не был
остановлен. Тем более что запрет на свободную куплю-продажу
земли вследствие сопротивления крупных собственников был
вскоре отменен.
Аграрная политика Ван Мала вызвала недовольство не
только крупных землевладельцев, так как затрагивала их
интересы, но и крестьян, не получивших земли. Если к этому
добавить оппозицию купечества, то станет понятно, что социальная
база реформатора была очень узкой. Политическая изоляция
Ван Мана и предопределила его поражение. Неудача аграрной
политики не могла не сказаться отрицательно и на остальных
экономических мероприятиях, в частности «а проведении
жесткого государственного регулирования деятельности богатого
купечества. Решение данного вопроса и аграрная политика
оказались оторванными друг от друга, носили как бы
изолированный характер. В этом одно из главных отличий реформ
Ван Мана от экономической политики У-ди и, несомненно,
одна из причин его неудач.
Разумеется, проводить полную аналогию -между политикой
Ван Мана и У-ди «нельзя. Их разделял период почти в сто лет.
Деятельность У-ди падает на период подъема ханьского
государства, когда были подорваны сепаратистские силы на
местах, а центральное правительство обладало не только
достаточными политическими возможностями, «о и
экономическими средствами для проведения активной внешней и внутренней
политики, в том числе для осуществления регулирования в
области экономической жизни страты. Деятельность же Ван
Мана приходится на период, когда страна вступила в полосу
острого социального кризиса, приведшего к первой в истории
Китая крестьянской войне.
1 Подушный сбор (суаньфу) — к сожалению, единственный налог с
купцов, о ставках которого есть сведения в источниках. Подушным налогом,
введенным в 199 г. до н. э,, облагалось все взрослое население страны в
возрасте от 15 до 56 лет. Размеры его на протяжении периода Западная Хаиь
менялись. Первоначально, при Гао-цзу, он был равен 120 монетам (цяням)
в год, В правление императора Вэнь-ди (179—157) данная ставка была
уменьшена до 40 монет. Источники объясняют это увеличением численности
населения страны, что дало возможность, уменьшив ставку, сохранить на
прежнем уровне общий размер поступлений от суаньфу. В дальнейшем он
вновь был увеличен до 120 монет. И, наконец, в 31 г. до н. э. его размер
окончательно стабилизировался, составив 80 монет [9, цз. 51, с. 519—520].
Менялись размеры этого налога и в отношении различных категорий
населения. Так, в 189 г. до н. э., при императоре Хуэй-ди, с целью
стимулировать рост рождаемости незамужние девушки в возрасте 15—30 лет должны
были вносить ежегодно 600 монет (5 суаней).
88
2 IIIy=l/i6 ляна; 1 лян=37,3 г.
3 Дань—103,5 л.
4 Проведение подобной политики началось еще при Гао-цзу, когда в
198 г. до н. э. из Ци и Чу было переселено в Гуаньчжун пять
могущественных родов [см, 9, цз. 49, с. 499]. Однако в правление У-ди она приняла
гораздо более широкий характер.
5 Цзя И (200—168)—крупный политический деятель и мыслитель.
6 1 цин=6,144 га.
7 Хо Гуаи — крупный сановник и государственный деятель того времени.
8 I шэн=1,04 л.
9 Характерно, что источники по периоду Восточной Хань содержат
неоднократные свидетельства о деятельности ведомства «выравнивания», а о
цзюиьшу гуанях в них нет никаких упоминаний.
10 Крупный сановник того времени.
1. История Китая с древнейших времен до наших дней. М., 1974.
2. Бань Г у. Хаиь шу (История Хань). Пекин, 1962.
З.Ван Мин-шэн. Шици ши шанцюэ (О 17 династийных историях).
Т. 1. Пекин, 1959.
4. Ли Цзянь-нун. Сяньципь лянхань цзинцзи шигао (Очерки
экономической истории от доциньского периода до периода обеих Хань
[включительно]). Пекин, 1962.
5. Л юи Ч ж э и ь - ю й. Цзяньмин чжунго тунши (Краткая история Китая).
Пекин, 1955.
6. М а Дуань-лин ь. Вэньсянь туикао (Систематический свод
письменных памятников и суждений). Т. 1. Шанхай, 1936.
7. Пэн Синь в эй. Чжунго хоби ши (История денег в Китае). Т. 1.
Шанхай, 1958.
8. Сыма Цянь. Ши цзи (Исторические записки). Пекин, 1962,
9. Сюй Тянь-лин ь. Си хань хуэйяо (Важнейшие сведения о
Западной Хань). Пекин, 1955.
10. У Цзэ. Чжунго лиши цзяньбянь (Краткий очерк истории Китая).
Шанхай, 1949.
11. Фан ь Е. Хоу Хань шу (История Поздней Хань). Шанхай, 1937.
12. Хань Лянь-ци. Хань дай-ды тяпьцзу коуфу хэ яои (Поземельный и
подушный налоги и трудовые повинности в эпоху Хань).— ВШЧ. 1956,
№ 7.
13. X у Ц з и - ч у а н. Чжунго цзинцзи сысян ши (История экономической
мысли в Китае). Т. 2. Шанхай, 1963.
14. Хуань Куапь. Янь те лунь цзяочжу («Рассуждения о соли и
железе» с комментариями). Шанхай, 1958.
15. Цзянь Бо-цзаиь. Чжунго шиган (Курс истории Китая). Т. 2.
Шанхай, 1947.
16. Цюаиь шангу саньдай цииь хань саньго лючао вэнь ди и цэ (Полное
собрание текстов древнейшего периода и периодов Трех династий, Цинь,
Хань, Трех царств и Шести династий). Т. 1. Пекин, 1958.
17. Чжан Вэй-хуа. Лунь хань У-ди (О хаиьском У-ди). Шанхай, 1957.
18. Чжао Дэ-синь. Ляп Хань-ды шанпинь шэнчань хэ шанъс (Тозарпос
производство и торговля в эпоху обеих Хань).— Чжунго пули чжи
цзинцзи синтай-ды пяньдуаиь таньтао (Исследование рабовладельческой
формации в Китае). Пекин, 1958.
19. Чэнь Чжи. Цун Цинь Хань шиляо чжун кань туньтяиь цайкуап чжу-
цянь саньчжун чжиду (Система тунтянь, разработка недр и литье монет
с точки зрения исторических материалов периода Цинь—Хань). — ЛЯ.
1955, № 6.
20. Ян И-с ян. Цинь Хань шн ганъяо (Очерки истории Цинь и Хань).
Шанхай. 1956.
2Г. Lien-S hen g Yen. Money and credit in China. Cambridge (Mass.),
1952.

Л. И. Думая
АГРАРНАЯ ПОЛИТИКА В ПЕРИОД ЗАПАДНАЯ ЦЗИНЬ
(создание системы чжань-тянь — ранней ступени
надельного землевладения)
Данная статья является продолжением наших работ о
социально-экономическом строе традиционного Китая, в частности
об аграрных отношениях, в более раннее время [см. 1; 2; 5}.
В ней мы"~ограш1чиваемся лишь анализом надельной системы
на первом этапе ее существования, т. е. в период Западная ,
Цзинь, когда она получила в китайских источниках название
системы чжань-тянь («полей во владении»).
После уничтожения царств Вэй, Шу (Хань) и У,
существовавших на территории Китая в 220—280 гг., страна была
объединена пот властью династии Западная Цзинь. Временное
объединение Китая на сравнительно короткий срок (около 40 лет)
сопровождалось проведением ряда преобразований в области
аграрной и налоговой политики.
.Проведенные цзиньским правительством реформы были
подготовлены всем ходом исторического развития -и обусловлены
сложившимися социально-экономическими условиями.
Прежде всего были повсеместно уничтожены
военно-пахотные поселения ■— одна из форм государственной собственности
•на землю. I Создание этих поселений, существовавших еще в
эпоху Хань, во II в. до н. э., а затем получивших развитие в
период Саньго (Троецарствия), в значительной степени было
связано с внутренними противоречиями—/борьбой между
военными кликами, крестьянскими восстаниями и стремлением
правительства увеличить государственный земельный фонд./Час-
тично они служили также цели снабжения продовольствием
войск, в особенности в пограничных районах.
После ликвидации последнего самостоятельного государства
периода Саньго (царства У) положение резко изменилось.
Острая необходимость в военных поселениях исчезла, к тому же
их существование несло в себе потенциальную опасность для
захватившего в стране власть рода Сыма—-ведь они могли
стать экономической базой отдельных военачальников,
стоявших во главе соответствующих армейских соединений.
Кроме того, став нерентабельными, военно-пахотные
поселения изжили себя в экономическом отношении. Усиление
90
эксплуатации государственно-зависимых, обрабатывавших
земли в военных поселениях и обязанных отдавать властям от 50
до 80% урожая, привело к массовым случаям бегства. В
результате часть земель оставалась необработанной или же была
захвачена чиновниками, стоявшими во главе поселений, и
превращена в частную собственность. Все это наносило огромный
ущерб казне и толкало государство на ликвидацию поселений.
Поэтому в 264 г., незадолго до объединения страны, еще
при вэйском -императоре Юань-ди (260—265), последовал указ
о ликвидации ранее созданной администрации в военных
поселениях [см. 13, цз. 4, с. 4184/38а; 14, т. 6, из. 78, с. 2490]. Данное
постановление было подтверждено ъ 266 г., после прихода к
власти цзиньского императора У-ди [см. 17, цз. 3, с. 4854/4а].
Вслед за ликвидацией военных поселений неизбежно
вставал вопрос о том, что делать с бывшими воешюпоселенцами (в
состав которых входили не только солдаты, но и завербованные
крестьяне). 'Наиболее простым и вместе с тем выгодным для
новой династии шагом была передала земель военных
поселений в пользование бывшим поселенцам и превращение их в
государственных податных. Подобное решение, во-первых, в
какой-то степени отвечало интересам (крестьянства, к голосу
'которого правительство не могло не прислушаться; во-вторых,
способствовало укреплению финансовой базы государства,
увеличивая число податных.
Однако из сказанною выше нельзя делать вывод о том, что
надельная система была связана только с ликвидацией
военно-пахотных поселений и с необходимостью прикрепить к
земле бывших поселенцев. Совокупность сложившихся социально-
экономических условий к моменту прихода к власти новой
династии определяла неизбежность проведения аграрной и
налоговой реформ. Правящий слой стремился укрепить свой
контроль не только над крестьянским землепользованием, но и над
частной земельной собственностью, упорядочить землевладение
знати и чиновничества, добиться стабилизации налоговой
системы и нормального поступления налогов в казну.
Данные о надельной системе периода Западная Цзинь, к
сожалению, весьма кратки, поэтому они вызвали различные
толкования среди ученых. Основными источниками по этой теме
являются «История династии Цзинь» («Цзинь шу»), а также
энциклопедии «Вэньсянь тун као», «Тун дянь» и «Тун чжп»,
причем в последних повторяются данные «Цзинь шу».
Остановимся вначале на крестьяноком землепользовании и
налогах с тяглового населения. Важные светения на указанный
счет содержатся в указе о введении системы чжань-тянь
(280 г.), полностью помещенном в отделе «Ши-хо чжи»
(«Продовольствие и товары») «Истории династии Цзинь»: «Цзиньский
У-ди после покорения царства У ввел закон о промысловой
подати с хозяйств (худяо), согласно которому хозяйство (ху) пол-
91

ностью трудоспособного мужчины (дин-нань) ежегодно
[должно] вносить три куска шелка и три цзиня ! пряжи; хозяйства,
которые ведут (вэй ху чжэ) женщины и не полностью
трудоспособные податные мужчины (цы дин-нань), [должны] вносить
половину этого. [Жители] всех пограничных областей обязаны
вносить 2/з, а наиболее дальних из них — 7з [нормы]. Ижэнь2
[должны] вносить холст (полотно) цзунъ— каждый двор 1
кусок, а [наиболее] дальние из «их — 1 чжан 4.
Один мужчина может владеть полем (чжань тянь) 5 в
размере 70 му, женщина — 30 му. Кроме того, полностью
трудоспособный мужчина обрабатывает облагаемые 'налогом поля (кэ
тянь или ко тянь—доел, „налоговое поле") в размере 50 му,
трудоспособная женщина (дин-нюй) — 20 му; не полностью
трудоспособный податной мужчина — половину этого 6, женщина
(по-видимому, не полностью трудоспособная. — Л. Д.) 7 в таком
случае не облагается налогом 8.
Мужчины и женщины в возрасте от 16 и до 60 лет
считаются настоящими податными (чжэн дин) (т. е. полностью
трудоспособными.—Л. Д.), от 13 до 15 лет и от 61 до 65 лет
считаются податными второй категории (цы дин) (т. е. не
полностью трудоспособными. — Л. Д.); от 12 лет и «младше, а
также от 66 лет и старше считаются малолетними и старыми, не
работающими.
Дальние варвары, не имеющие облагаемого поля (кэ тянь),
вносят рис9 но 3 ху10 со двора; [еще более] дальние11 вносят
по 5 доу 12; [жители] самых отдаленных районов вносят налог
деньгами по 28 вэнь 13 с человека» [17, цз. 26, с. 5025—5026; 10,
цз. 2, с 10а; 11, цз. 1, с. 4а}.
Приведенные данные прежде всего свидетельствуют о том,
что *цзиньское законодательство предусматривало наличие у
крестьянского двора определенного земельного надела
(размеры .его—100 му у семейной пары). Это отнюдь не означало,
что такое количество земля получали все ее держатели. Скорее
всего, такой (надел паю рассматривать как максимальную
норму, допустимую для землевладельцев. Таким образом, закон о
чжа-нь-тянь следует считать положением, ограничивавшим
землевладение.
"""Что касается полей, облагаемых 'налогом (кэ тянь), то их
размеры обусловливались трудоспособностью земледельцев,
определявшейся возрастом. Соответственно все податные
делились на три группы: 1) полностью трудоспособные —
совершеннолетние (чжэн дин) мужчины и женщины от 16 до 60 лет;
2) не полностью трудоспособные (цы дин)—подростки 13—
15 лет и старики 61—65 лет; 3) нетрудоспособные — дети
моложе 13 лет и старики старше 66 лет.
"" С земель кэ тянь податные платили в 'казну земельный
налог-ренту. Однако это отнюдь не означает, как полагают
некоторые китайские ученые (напр., Шан Юэ [см. 7, с. 132]14), что
92
весь сбор урожая с земель кэ тянь поступал в распоряжение
государства.
Среди современных китайских ученых ще было единодушия
по вопросу о размере прибавочного продукта, присваиваемого
государством, и о форме эксплуатации на «облагаемых
налогом полях» 15. Это объясняется тем, что в приведенном
отрывке из «Цзинь шу» нет точных указаний о размере земельного
налога.
Не совсем четкое изложение фактов в упомянутом
источнике привело китайских историков, изучавших 'вопрос о
надельной системе в империи Западная Цзинь и о величине
земельного -надела, к различным выводам.
Некоторые из них, не приводя достаточно веских
аргументов, полагают, что никакой надельной системы в период
Западная Цзинь не существовало. По мнению Ван Тянь-цзяна,
■например, система чжань-тянь не являлась надельной системой,
так как последняя предполагает активное участие
правительства в ее осуществлении и раздачу им земли крестьянам, чего не
было, с его точки зрения, в Западной Цзинь [8, с. 40—45]. По
существу, на тех же позициях стоит и Ян Бо, хотя он и
расходится во взглядах с Ван Тянь-цзянем по другим вопросам [19,
с. 37—45]. Оба они отрицают также непосредственную связь
между чжань-тя«ь и кэ тянь, считая, что это были две разные
системы.
С данными утверждениями (нельзя согласиться хотя бы
потому, что участие правительства в распределении земли в
рассматриваемый период было несомненным фактом: после
ликвидации военных поселений их земли, безусловно, передавались,
правительством военнопоселенцам и крестьянам в пользование,
т. е. превращались в государственные наделы.
Кроме того, у крестьянства оставались в держании
государственные наделы, полученные от прежних правительств времен
Троецарствия.
Главное же — с нашей точки зрения, спор но вопросу, была
ли система чжань-тянь системой надельного землепользования
или нет, является схоластическим. Суть дела не в этом, а в-
том, что нововведение, закрепляя старые и новые наделы за
крестьянами, было направлено на ограничение как
крестьянского землепользования, так и в некоторой степени помещичьего
землевладения (в том числе условного феодального
землевладения и частной помещичьей земельной собственности).
В приведенной нами цитате из «Цзинь шу» нет указаний на
размер земельного налога, в нем определяется лишь размер
подати (худяо), взимавшейся также в зависимости от
трудоспособности податных.
Ма Дуань-линь, процитировав тот же отрывок в «Вэньсянь
тун као», дает ему противоречивые толкования. С одной
стороны, он указывает, что согласно законодательству империи
9а

Цзинь были объединены в один -налог существовавшие ранее,
со -времен династии Хань, два налога—'Земельный
(взимавшийся в: размере 7зо части урожая) и подушная подать
(выплачивавшаяся деньгами) [10, цз. 2, с. 10а]. С другой стороны, в
одном из примечаний к тексту того же «Вэньсянь тун као»
(которое, впрочем, может быть отнесено и ко времени Восточная
Цзинь) говорится, что, по цзиньскому законодательству, если
с одного му брали 3 шэна, го налог с человека (рта) составлял
2 ху 1 доу; если с одного му брали 2 шэна, то налог с одного
человека составлял 1 ху 4 доу [10, цз. 2, с. 100].
Оставив в стороне гнеясный вопрос о подушной подати,
отметим, что дуализм в налогообложении непосредственных
производителей в эпоху Западная Цзинь, без сомнения, имел место:
кроме подати худяо взимался и земельный налог-рента с
государственных земель, находившихся в держании у крестьян. Об
этом свидетельствуют как данные о кэ тянь, так и прямые
указания -источников. Такой же точки зрения придерживается и
китайский ученый Тан Ча-н-жу. Свой вывод он обосновал
следующими рассуждениями. Во-первых, в государстве Вэй (220—
265) существовал земельный налог (3 шэна с му) и вряд ли в
империи Цзинь была возможность отказаться от подобной
практики. Во-вторых, согласно цзиньскому законодательству
отдаленные племена и, не имевшие полей кэ тянь, все же должны
были вносить с каждого двора 3 ху риса и т. д. Естественно в
данной связи предположить, что население внутренних районов
страны, имевшее «облагаемые поля», также не было
освобождено от земельного налога, за счет которого создавался -столь
«необходимый государству казенный фонд продовольствия (как
это было и до, и после Цзинь) [15, с. 54].
Кроме этих логических выводов имеются, как было сказано
выше, прямые свидетельства источников о существовании
земельного налога зерном. Прежде всего отметим, что в целом
ряде императорских указов, опубликованных как до 280 г., так
и после него, т. е. после введения системы чжань-тянь,
сообщалось о снижении земельного налога и промысловой подати в
связи со стихийными бедствиями или по другим причинам. Так,
■в 270 г. (6-й год эры Тайши) было предписано «освободить от
земельного налога и подати (цзу фу) пять областей [провинции]
Лунъю, подвергшихся бедствиям от вторжения бандитов» [17,
цз. 3, с. 4855/66]. Через три года по аналогичной причине были
освобождены от земельного налога (тянь цзу) четыре области
той же провинции [17, цз. 3, с. 4856/7а]. Нам могут возражать,
что в указанные годы, т. е. до уничтожения царства У, еще
действовала старая налоговая система, унаследованная от
царства Вэй. Но и применительно к периоду после введения
системы чжань-тянь источники рисуют ту же картину: в 282—283 гг.
(3-й год эры Тайкан) было «указано 'Не вносить земельный
налог во всех тех местах, которые сильно пострадали от засухи
94
и 'наводнений» [17, цз. 3, с. 4858/126]. В 283 г. (4-й год эры
Тайкан) был освобожден «от земельного налога округ Яньчжоу, в
котором было большое наводнение» [17, цз. 3, с. 4858], в 285 г.
(6-й год эры Тайкан), по сообщению «Цзинь шу», также было
объявлено об освобождении от земельного налога (цзу) в
связи с неурожаем [17, цз. 3, с. 4859/13а]. В царствование цзинь-
ского императора Сыма Чжуна (259—307), известного под
храмовым именем /Сяо Хуэй-ди и правившего в 290—307 гг., как
минимум дважды имело место снижение земельного налога и
промысловой подати или полное освобождение от них: в 290 г.
(1-й год эры Юней) было предписано «освободить на один год
от земельного налога и промысловой подати» [17, цз. 4,
с. 4861/1а; 14, т. 6, цз. 82, с. 2601], а в 304—305 гг. (1-й год эры
Юнсин) — «уменьшить на 7з земельный налог (тянь цзу) и
подворную подать (ху дяо)» [17, цз. 4, с. 4864/8а].
Приведенные данные совершенно четко свидетельствуют об
одновременном взимании земельного налога (цзу тянь) и
промысловой подати (ху дяо), которые отнюдь не были слиты в
некий единый налог. Что касается размера земельного налога
в период Западная Цзинь, то об этом можно судить по
свидетельству ныне утраченного источника — «Повествование о
Цзинь» («Цзинь туши») ,6. В нем приводятся сведения о
системе кэ тянь, а также о нормах прибавочного продукта,
присваивавшегося чжухоу (владетелями уделов, цзиньской
аристократией): «Все податное население [имеет] облагаемые поля,
мужчина — 50 му; земельный налог (цзу) взимается [в размере]
4 ху зерна, [промысловая подать] — шелка 3 куска, пряжи —
3 цзиня» [цит. по 15, с. 55]. Совпадение приведенных данных о^
размерах земель кэ тянь и подати (ху дяо) с теми, что
содержатся в «Истории династии Цзинь», свидетельствует об их
достоверности.
Правда, поскольку в рассматриваемой цитате речь идет о
взимании земельного налога зерном с податного мужчины,
а-песо двора, закономерным было бы предположение, что и подать
(шелком и пряжей) накладывалась не на двор, а на
податного. Однако в следующей фразе (которую мы не цитировали),
относящейся к присвоению прибавочного продукта феодальной
знатью, получившей владения-уделы на кормление, говорится о
взимании земельного налога и промысловой подати со двора, а
не с податного. По нашему мнению, эти противоречия можно
объяснить тем, что, когда в тексте речь шла о земельном
налоге с податного мужчины, имелся в виду человек,
возглавляющий твор, хозяйство. Во всяком случае, при всех противоречиях
и неясностях содержащихся в источниках сведений несомненно
одно: промысловая подать взималась подворно. Что касается
земельного налога, то он, согласно свидетельству «Цзинь гуши».
составлял 4 ху зерна с 50 му, т. е. в среднем 8 шэн с му (1 ху
в то время равнялся 100 шэнам). Нет особой необходимости
95

спорить (как это делают китайские ученые) по вопросу,
собирали ли земельный налог со двора или с податного, коль скоро
известен размер налога с определенной площади.
Так или иначе, земельный налог должен был взиматься со
всей облагаемой земельной площади (кэ тянь), которой
наделялся тот или иной двор (хозяйство), включавший в себя
податных разной степени трудоспособности. Таким образом,
можно сказать, что хотя земельный налог начислялся на того пли
иного податного в соответствии с выделенной ему площадью кэ
тянь, но взимался он со двора (хозяйства) в целом.
Правильность нарисованной выше картины в определенной
степени подтверждается данными, касающимися территории
Ба-Шу (в совр. пров. Сычуань), захваченной в то время
племенем цзун, глава которого, Ли Сюн, основав там в 304 г.
государство Чэн, ввел затем налоговую систему, по своему существу
близкую к налогообложению Западной Цзинь. Как указывается
в его биографии, помещенной в «Истории династии Цзинь», при
нем «полностью трудоспособный податной мужчина (наньдин)
ежегодно [вносил] налог (фу) [в размере] 3 ху зерна, полностью
трудоспособная женщина (мой дин) — половину этого,
подворная промысловая подать (ху дяо) шелком [составляла] только
несколько чжанов 17, а хлопком (ватой)—несколько лянов ,8»
[17, из. 121, с. 5642/4а]. Если учесть, что мужчина платил налог
с 50 му, а женщина — с 20 му земли, то получается, чго в
государстве Чэн в среднем взимали с 1 му по 6—7,5 шэнов зерна,
т. е. немного меньше, чем на территории Западной Цзинь.
Можно также сослаться на пример государства Позднее
Чжао (Хоу Чжао, 319—350), созданного племенем цзе на
территории, отторгнутой у Западной Цзинь. Судя по сообщению
из «Цзинь шу», вождь этого племени, Ши Лэ, в известной
степени заимствовал «налоговую политику Западной Цзинь: «[Ши]
Лэ в связи с постепенным умиротворением Ю и Цзи (совр. Хэ-
бэй) начал устанавливать округа и области, учитывая реальный
[состав] населения, с имущества двора [взимал] два куска [?],
земельный налог (цзу) [был установлен в размере] 2 ху» [17,
цз. 104, с. 5553].
Все приведенные данные о промысловой подати и земельном
■налоге свидетельствуют, что в период Западная Цзинь на
государственных землях, находившихся в держании у крестьян,
формой эксплуатации была натуральная (продуктовая) рента-
налог, включавшая как продукты земледелия, так и изделия
домашнего ремесла.
Следовательно, не правы те китайские ученые, которые
утверждают, что система кэ тянь представляла собой
отработочную ренту, т. е. что урожай с данных полей целиком
поступал в казну. В таком случае не было бы необходимости
как-либо нормировать налоговые поступления с полей кэ
тянь (норма была одна — все, что получено); установленный
$6
же размер налога был явно много меньше того, что собиралось
с му даже при самом плохом урожае.
Следует отметить, что по сравнению с периодом Троецарст-
вия налоговые ставки в империи Цзинь намного повысились:
земельный налог в царстве Вэй составлял 4 шэна зерна с му,
промысловая подать с двора — 2 куска шелка и 2 цзиня пряжи.
Крупное землевладение знати и чиновников
Введение системы чжань:тя«нь, которую мы считаем
-начальной ступенью надельной системы, получившей дальнейшее
развитие в последующие периоды (Нань-бэй чао, Суй -и Тан),
имело своей целью не только укрепление государственного
контроля над крестьянским землепользованием и частным
землевладением, как указывалось выше, «о и более четкую
регламентацию и ограничение землевладения знати и чиновничества.
До введения системы чжань-тянь имели место произвольные
захваты представителями указанных слоев государственных
земель, превращение оброчных крестьян в так называемых
покровительствуемых, что в конечном счете подрывало финансово-
налоговую базу правительства, так как сокращало число
податных.
«История династии Цзинь» сообщает, например, что гао-
янский ван ,9 Му, член царской семьи, получивший в
царствование У-ди (265—290) в кормление удел, на территории
которого было 5200 хозяйств, в 277 г. захватил свыше 700 дворов
беглых земледельцев, изменил им фамилии и добился обманным
путем освобождения их от налогов и податей. За это ему
понизили титул, сделав вместо вана сяньхоу [17, цз. 37, с. 5112/186].
Перед введением системы чжань-тянь случаев такого рода было
немало. Характерно, что часто за захват 'государственных
земель чиновников даже не наказывали. Так, при разборе дела
о присвоении казенных рисовых полей группой сановников и
чиновников (в том числе уже упоминавшимся ваном Сыма Му)
наказан был только один из виновных — имевший среди них
самый низший чин и ранг [17, цз. 41, с. 5130].
Несомненно, что произвол знати и чиновников, захват ими
казенных и крестьянских земель, а также превращение
государственных податных в частнозависимых (дянькэ) толкали
правящий дом Сыма 'па проведение мер, направленных на
охрану интересов казны. Этой цели и служила система чжань-тянь,
которой регламентировались размеры землевладения
аристократии и чиновничества и определялось число
«покровительствуемых», прикреплявшихся к владениям феодалов.
Согласно законодательству империи Цзинь, «чиновники от
1-го до 9-го ранга, каждый в зависимости от занимаемого
положения, владели полями (чжань-тянь). Чиновники 1-го ранга
7 Зак. 447 ' 97

могли владеть 50 динами20 земли, 2-го ранга — 45 цинами,
3-го ранга—40 цинами, 4-го ранга — 35 цинами, 5-го ранга —
30 пинами, 6-го ранга — 25 цинами, 7-го ранга — 20 цинами,
8-.ro ранга — 15 цинами и 9-го ранга— 10 цинами. Еще каждый
чиновник в соответствии с рангом мог оказать
покровительство21 своим родственникам: самое большее — до девяти
поколений, самое меньшее — до трех поколений... Есть [еще]
получающие покровительство, [которые] считаются ишикэ (доел. —
«гость22, который одевается и кормится») и дянькэ, (доел,
«гость, обрабатывающий поле»). Чиновники выше 6-го ранга
получают трех ишикэ, 7-го -и 8-го рангов — двух кэ; 9-го
ранга— одного...23. Что касается дянькэ, то чиновникам 1-го и
2-го рангов полагалось иметь не более 50 дворов, чиновникам
3-го ранга — 10 дворов, 4-го ранга — 7 дворов, 5-го ранга —
5 дворов, 6-го ранга — 3 двора, 7-го ранга — 2 двора, 8-го и
9-го рангов — по 1-му двору» [17, цз. 26, с. 5026/8а].
Судя по числу «клиентов», прикреплявшихся к чиновникам,
а также по тому, что одни из них -исчислялись единицами
(ишикэ), а другие — дворами (дянькэ), можно сделать вывод, что
первые, по-видимому, были домашними слугами, дворовыми, а
вторые обрабатывали землю, т. е. были непосредственными
производителями.
Следует, далее, отметить, что число дянькэ далеко не
всегда соответствовало земельному наделу, получаемому
чиновником. Только в хозяйствах чиновников 1-го и 2-го рангов на
одного дянькэ приходилось по 1 цииу (или немного менее) земли.
В остальных же случаях этот показатель колебался в пределах
4—15 цинов. Подобная нагрузка .на дянькэ была явно
непосильной (одна семья могла обработать в среднем 1 ции), поэтому
чиновничеству низших рангов приходилось, по-видимому, часть
своей земли сдавать в аренду малоземельным крестьянам.
В целом же приведенные сведения дают возможность
характеризовать цзиньское законодательство как сугубо классовое.
Причитавшиеся чиновникам наделы в 8—40 раз превышали
максимальные крестьянские наделы. Представители феодальной
бюрократии обеспечивались лично зависимыми. Наконец,
чиновники и чиновничье землевладение не облагались налогами.
Последнее положение подтверждается двумя доводами.
Во-первых, согласно «Истории династии Цзинь», чиновники
наделялись полями чжань-тянь, о землях же кэ тянь и о
подворной подати применительно к ним ничего не говорится.
Во-вторых, коль скоро ранговое чиновничество имело право
покровительства (инь) своих родичей (а под этим понималось
освобождение от налогов и повинностей), то естественно предположить*
что оно само также пользовалось данной привилегией.
В то же время в цзиньском законодательстве четко
просматривается тенденция (обусловленная стремлением гарантировать
доходы казны путем увеличения числа тягловых) к введению
98
известных ограничений в отношении рангового чиновничества.
С этой целью и устанавливались определенные размеры
землевладения и числа прикрепленных «клиентов».
По-видимому, меры такого рода предпринимались и до
указа о введении системы чжань-тянь. В частности, уже тогда
законом запрещалась безграничная, нерегламентированная
вербовка (фактическое закабаление) «клиентов»: «Когда
[император] У-дн взошел на престол, [он] издал указ о запрещении
вербовать гостей (кэ). [Ван] Сюнь24 принял строгие меры
предосторожности, чтобы подчиненные ему [чины] не осмелились
нарушить [указ]» [17, цз. 93, с. 5462/26]. Данное свидетельство
явно относится ко времени" до появления системы чжань-тянь,
так как упоминаемый в нем Ван Сюпь умер в 278 г. [17, цз. 93,
с. 5462/26].
Впрочем, как писал Тан Чан-жу, официальное ограничение
землевладения знати и чиновничества (в отличие от
ограничения числа «клиентов», строго соблюдавшегося) на практике
часто нарушалось [см. 15, с. 45]. В доказательство этого тезиса
Тан Чан-жу ссылался на выдержку из доклада Ли Чжуна,
государственного деятеля империи Цзинь, который, выступая против
предложения ограничить число рабов у ванов и гунов и
запретить населению продавать землю и дома, писал: «Коль скоро
{размеры] полей и хозяйств не имеют определенных
ограничений, в таком случае не следует несправедливо ограничивать
численность рабов» [17, цз. 46, с. 5163].
Таким образом, тот факт, что размеры землевладения на
самом деле не были строго ограничены, как справедливо, на наш
взгляд, заключает Тан Чан-жу, засвидетельствован достаточно
компетентным в данном вопросе государственным чиновником.
Следует сказать, правда, что в биографии Ли Чжуна нет
точной датировки фактов, но Та,н Чан-жу считает, что
приведенные им оттуда данные относятся к периоду после введения
системы чжань-тянь, так как Ли Чжун служил в годы эры Тай-
кан (280—289) [15, с. 45]25.
Заслуживает внимания, по нашему мнению, и позиция
противников Ли Чжуна. По-видимому, некоторые государственные
деятели империи Цзинь считали предпринятые правительством
шаги по ограничению крупного землевладения и числа
«клиентов» недостаточно эффективными.
Кроме землевладения рантового чиновничества, о котором
говорилось выше, в империи Цзинь существовал также
институт «кормления». В этих целях представителям титулованной
знати выделялись определенные территории, которые могли
передаваться по наследству.
В данной связи следует отметить, что в отличие от
предшествующих периодов в Западной Цзинь круг титулованной
знати был существенно сокращен: после 265 г. из пяти степеней
знатности (гун, хоу, бо, цзы и нань) были сохранены только
7* 99

две первые, а также институты ванов, не входивших в систему
пяти степеней знатности.
Согласно источникам, в 265 г., т. е. до введения надельной
системы, различалось три вида «кормленческих» территорий —
большая, средняя и малая: для ванов соответственно 20 тыс.
дворов, 10 тыс. и 5 тыс. дворов, для гунов и хоу—10 тыс. 'и
более дворов, более 5 тыс. и менее 5 тыс. дворов [18, цз. 56,
с. 26а].
Кроме того, представители знати могли «меть в своем
распоряжении (может быть, в частной собственности) и другие
земли. Дело в том, что ваны и гуны проживали не в
пожалованных им кормленческих территориях, а в столице империи,
где они строили дворцы и имели приусадебные участки, а
также загородные земли, в том числе пастбища.
«Вначале,—свидетельствует „Тун чжи", — хотя они имели пожалованные
владения (го), все ваны и гуны находились в столице империи.
В 3-м году эры Ся'Ньшш (277) был опубликован указ о
переселении всех ванов и гунов в [их] владения» [18, цз. 56, с. 26а].
Вскоре после этого, в связи с введением системы чжань-тянь,
было проведено ограничение землевладений знати.
Императорским указом, процитированным в «Истории династии Цзинь»,
ванам, гунам и хоу, пожалованным «кормленческимн»
территориями, запрещалось иметь в столице более одного
приусадебного участка. Устанавливался также «максимальный .размер
их загородных земель: владелец большого удела мог иметь там
15 цинов, среднего— 10 цинов, малого — 7 цинов. Тем, кто имел
только загородную усадьбу, разрешалось ее оставить [17, цз. 26,
с. 5025]. Судя по приведенным данным, система чжань-тянь не
коснулась «земель на кормление», так как ограничения
касались лишь землевладения представителей знати вне
пожалованных им в соответствии с титулом территорий.
Как и в период Сальго, в империи Цзинь прибавочный
продукт, присваивавшийся землевладельцами — титулованными
аристократами, состоял из взимавшегося с населения
земельного налога и подворной подати, г. е., другими словами, формой
эксплуатации непосредственных производителей на
территориях, пожалованных в «кормление», как и остальных
земледельцев, обрабатывавших государственные земли, была
натуральная (продуктовая) рента-налог. Судя по свидетельствам
ряда источников, титулованная знать с пожалованных им на
«кормление» крестьянских дворов получала лишь 7з налоговых
поступлений, бблыпая же их часть поступала в 'казну. Когда
У-ди (Сыма Янь) захватил власть, сообщает «Тун чжи», «чжу-
хоу (владельцы пожалованных земель. — Л. Д.) 'кормились за
счет 7з» [18, цз. 56, с. 26а]. Аналогичное свидетельство есть и в
«Цзильшу». «На правом берегу Цзяна (Янцзы. — Л. Д.) все
владетели чжуго (уделов) кормились [за счет] 7з» [17, цз. 14,
с. 4935/7а].
100
Косвенное подтверждение приведенных выше данных
содержится в «Цзинь гуши»: «Уменьшить со всех зависимых от
владетелей чжуго земельный налог зерном на 1 доу с му, а
суммой, полученной от этого уменьшения, увеличить доходы чжу-
хоу. Один кусок шелка со двора крестьян считать в качестве
вознаграждения за звание (ранг) чжуход. Еще выделить с
населения земельный налог (цзу) с каждого двора по 2 ху,
считая это жалованьем хоу. Остальное — земельный налог (цзу)
и прежняя промысловая подать (дяо) в размере 3 кусков
шелка с двух дворов и 3 цзиней пряжи —■ записывается в качестве
государственного налога (гун фу): 9 рангов26 соответственно
своему имущественному положению все сдают налоги в казну,
конечно, по прежней си -теме» [цит. но 15, с. 55].
Приведенный отрывок (как это в свое время отмечал ряд
китайских ученых [см. 15, с. 55—58; 19, с. 43]) содержит целый
ряд неясных мест, требующих разъяснения, в связи с тем что
они противоречат данным других источников. Так,
по-видимому, ошибочно указание об уменьшении земельного налога с му
на 1 доу, поскольку, как уже отмечалось, в период Западная
Цзинь с каждого му взимался налог менее 1 доу. Возможно,
как указывают китайские ученые, в этой фразе вместо
иероглифа «доу» должен быть иероглиф «шэн» [15, с. 58; 19, с. 43].
Но и в таком случае остаются сомнения и противоречия.
Прежде всего не ясно, с какой земельной площади предписывалось
уменьшить земельный налог: с 50 му, полагавшихся полностью
трудоспособному владельцу двора, или с 70—95 му,
причитавшихся семье из двух-трех трудоспособных? Если взять за
основу расчета семью из трех трудоспособных, обрабатывающих
95 му кэ тянь, то в этом случае уменьшение налога с каждого
му на 1 шэн в пользу владетелей уделов даст 95 шэнов. Кроме
этого, последние получали по 2 ху (200 шэнов) с каждой семьи
тягловых. Всего получается 295 шэнов, т. «е. больше 7з общей
суммы налогообложения, равной в разбираемом нами примере
760 шэнам (95X8). Следовательно, приведенные в «Цзинь
гуши» данные о доходах удельных владетелей от земельного
налога «не являются абсолютно точными, их можно считать
приближенными.
Сведения о подворной промысловой подати, содержащиеся в
«Цзинь гуши», частично соответствуют свидетельствам других
источников (1 кусок шелка, взимавшийся со двора в пользу
владельца удела, составлял 7з всей подворной подати,
установленной при Западной Цзинь). Однако последующая фраза, в
которой говорится о сборе в распоряжение центральной власти
с двух дворов 3 кусков шелка и 3 цзиней пряжи, нуждается в
коррективах. Дело в том, что ни в период Сапьго, ни в
империи Западная Цзинь в качестве единицы налогообложения два
двора никогда не фигурировали. По-видимому, в тексте «Цзинь
гуши» ошибка: вместо «двух дворов» следует читать «один
101

двор». Необходимо также внести исправления и в цифровые
данные о подворной подати: вместо «трех кусков» и «трех цзи-
ней» следует читать «два куска» и «два цзиня», так как «именно
это количество составляло 2/з подворной подати, которая
должна поступить в общегосударственное казначейство. Таким
образом, не все, сообщаемое «Цзинь гуши», может быть взято та
веру, необходимо критически относиться к свидетельствам
этого источника.
Несмотря на противоречивость свидетельства источников о
системе чжань-тяиь, имеющиеся в нашем распоряжении
материалы позволяют сделать .некоторые общие выводы о ней.
1. Система чжань-тянь, которую можно назвать надельной
системой в "начальной форме, не привела к коренной ломке
аграрных отношений и форм эксплуатации непосредственных
производителей. После ее введения сохранилось сосуществование
государственной и частной собственности на землю при
некотором укреплении государственной земельной собственности.
2. Система чжань-тянь повысила роль государства в
распределении земельного фонда страны, в контроле над крестьянским
землепользованием и привела к расширению государственной
собственности на землю и к превращению самостоятельных
крестьян в держателей государственной земли, в своеобразных
«арендаторов» ее.
3. Введение системы чжань-тянь позволило центральной
власти еще более прочно прикрепить крестьян к земле и
упорядочить налоговую систему, обеспечив поступление в -казну
строго регламентированных податей и земельной ренты-налога.
4. Хотя система чжань-тянь привела к некоторому ограниче--
яию землепользования и землевладения (как крестьянского, так
и знати и чиновничества) и строго регламентировала число
частнозависимых, обрабатывавших землю рангового
чиновничества, о.на не 'нанесла существенного удара по частной
помещичьей собственности. Об этом свидетельствуют документы о купле-
продаже земли в рассматриваемый период [см. 16, с. 329] и
существовании помещичьих хозяйств, по своим размерам
значительно превосходивших предельные нормы чжапь-тянь и кэ тянь
[см. 7, с. 1321.
1 Цзинь — мера веса, равна Vioo Даня (пикуля), ныне — 596,816 г.
2 «Варвары*, инородцы. Здесь, по-видимому, имеются в виду покоренные
или зависимые племена, входившие в состав Цзиньской империи.
3 Цзун-бу—налог полотном. Иероглифом «цзун» обозначалось абориген-
• ное, некитайское население области Ба-Шу (Сычуани).
4 Чжан — мера длины, ныне равна 3,2 м.
6 Здесь чжань-тянь можно перевести как «владеть полем», во всех же
других случаях мы переводим данное словосочетание как «поля во
владении». В «Вэнъ сянь тун као» вместо чжань-тянь дано чжань-ди [10, цз. 2, 10а].
6 По-видимому, половину облагаемого налогом поля полностью
трудоспособного мужчины, т. е. 25 му.
7 В тексте иероглиф нюй (женщина) дан без какого-либо определения,
102
но так как выше в тексте после дин-нань упоминался цы дин-нань, то,
следовательно, после дин-нюй должно следовать цы дин-нюй, т. е. не полностью
трудоспособная женщина. Приведенную фразу следует понимать в том
смысле, что не полностью трудоспособная женщина не имела облагаемого налогом
поля (кэ тянь).
8 Надо сказать, что все предложение, начиная со слов «кроме того», не
очень ясно изложено и вызвало споры среди ученых. Вызывают сомнение
слова «ци вай» («кроме того»): не совсем понятно, к чему они относятся.
По нашему мнению, изложенному в работах, опубликованных в разное
время, в источнике речь идет о том, что кроме 70 му «полей во владении» (чжань-
тянь), не облагавшихся земельной рентой-налогом, крестьянин обязан был
обрабатывать еще кэ тянь, с которых взималась рента-налог. Такой же точки
зрения придерживались и китайские ученые в 40—50-е годы. Позднее ее
поддержал и акад. Н. И. Конрад [6, с. 123].
Однако во второй половине 50:х годов некоторые китайские ученые (Тан
Чан-жу, Ван Тянь-цзянь, Ян Бо и др.) встали на иные позиции. Ян Бо,
например, считает, что в приведенном отрывке из «Цзинь шу», о полях кэ тянь
говорится как о части чжань-тянь [19, с. 39].
* В тексте — и ми, т. е. «добровольный рис», или «рис долга».
По-видимому, имеется в виду «добровольный» взнос риса — по долгу «вассалов».
10 Ху в период Цзинь равнялся 100 шэнам.
11 Здесь, по-видимому, идет речь об отдаленных пограничных районах.
12 д0у — мера объема, равная 10 шэнам. Ныне составляет 10,354688 л.
13 Вэнь (чох) — мелкая медная монета.
14 Шан Юэ пишет, что мужчина сверх нолей чжань-тянь получал «в
обязательном порядке 50 му ко тянь, урожай с которых целиком шел
императорскому двору в качестве отработочной ренты» [7, с. 132]. Примерно такой
же позиции придерживался и Люй Чжэнь-юй, полагавший, что полностью
трудоспособный мужчина, который имел 70 му полей чжапь-тянь, «сверх того
возделывал 50 му в качестве уплаты земельной ренты» [12, с. 342].
Аналогичным образом Люй Чжэнь-юй трактовал и кэ тянь, выделяемые
трудоспособной женщине.
15 Разбор суждений по данному вопросу сделан в статьях Ван Тянь-цзя-
на [8, с. 30—34] и Ян Бо [19, с. 40—45].
16 В разделах о литературе целого ряда династийных историй сообщается
об этом литературном памятнике, но приводятся противоречивые данные о
численности его глав и не упоминается имя составителя. Тем не менее «Цзинь
гуши» — весьма ценный источник, куда вошли официальные архивные
материалы цзиньского периода.
17 Чжан — мера длины, равная в настоящее время 3,2 м.
18 Лян — мера веса, равная в настоящее время 37,301 г.
19 Ваны были членами императорского дома (сыновьями, младшими
братьями императора), они пе входили в число установленных в периоды
Хань и Саньго пяти степеней знатности. Так, в 265 г. (1-й год Тайши) были
пожалованы титулами в а нов 20 с лишним сыновей и младших братьев
императора [18, цз. 56, с. 256].
20 цин=Ю0 му.
21 Смысл оказания покровительства {инь) заключался в том, что
«покровительствуемого» освобождали от государственных налогов и
повинностей, однако при этом он нередко превращался в личнозависимого.
22 Кэ («гости») — в ханьском Китае социальная категория типа римской
клиентеллы, т. е. люди, пользовавшиеся покровительством знатных и богатых
домов и за это платившие им своими услугами, советами, В дальнейшем
превратились в зависимых и слуг своих покровителей.
23 Далее в тексте источника перечисляются другие типы чиновников,
которым причиталось по одному ишикэ.
24 Ван Сюнь — родственник императора по женской линии, крупный
государственный чиновник, правитель области, В его биографии, помещенной в
«Цзинь шу», приводятся данные о том, что в Тайюане из среды некитайского
населения (еюнну и др.) вербовали дянькэ [17, цз. 93, с. 5462].
103

25 Это положение Тан Чан-жу было оспорено Ян Бо, который считает, что
приведенное свидетельство относится ко времени до введения системы чжань-
тянь, т. е. до 280 г. [см. 19, с. 38]. Однако его возражения представляются
неубедительными. Ли Чжун умер в 300 г. 48 лет от роду, т. е. в 280 г. ему
было лишь 28 лет. Очевидно поэтому, что его государственная деятельность,
осуществлявшаяся в зрелые годы, в основном относится к периоду после
280 г.
26 Совершенно очевидно, что в данном случае имеются в виду не
чиновники, так как известно, что они освобождались от налогов и повинностей.
По-видимому, речь идет об остатках старой системы налогообложения,
поскольку она упоминается в цитированном предложении.
1. Думан Л. 'И. К вопросу о социачьно-экономическом строе Китая в
III в. до и. э.— I в. н. э.— «Вопросы истории». 1957, № 2.
2. Думан Л. И. К вопросу о формах землевладения в Китае в III в.—
Аграрные отношения и крестьянское движение в Китае. М., 1974.
3. Д у м а н Л. И, Китай. Исторический очерк.— Советская историческая
энциклопедия. Т. 7. М., 1965.
4. Думан Л. И. Краткий очерк истории Китая.— Китай. М.—Л., 1940.
5. Д у м а н Л. И. Чжантяньчжи.— Советская историческая энциклопедия.
Т. 16. М., 1976.
6. К о н р а д Н. И. Избранные труды. М., 1974.
7. Очерк истории Китая (под ред. Шаи Юэ). М., 1959.
8. Ван Тянь-цзян. Аграрные отношения и налоговая система в
период Западной Цзинь.— ЛЯ. 1956, № 7.
9. Вэй шу (История царства Вэй).— ЭШСШ. Т. 4.
10. Вэньсянь тун као (Общее исследование материалов и документов).
Шанхай, 1902.
11. Д у Ю (сост.). Тун дянь (Общие установления). Шанхай, 1903.
12. Люй Чжэнь-юй. Цзяньмин чжунго тунши (Краткая общая история
Китая). Пекин, 1959.
13. Саньго чжи (История трех царств).— ЭШСШ. Т. 4.
14. Сыма Гуан (сост.). Цзы чжи тун цзянь (Всепроницающее зерцало,
помогающее управлению). Пекин—Шанхай, 1955.
15. Тан Чан-жу. Вэй, Цзинь, Нань-Бэй чао ши луньцун (Сборник статей
по истории Вэй, Цзинь, Южных и Северных династий). Пекин, 1957.
16. Хэ Чан цюнь. Хань Тан цзянь фынцзянь туди соючжи синши янь-
цзю (Исследование форм феодальной земельной собственности в период
с Хань по Таи). Шанхай, 1964.
17. Цзинь шу (История династии Цзинь).— ЭШСШ. Т. 5.
18. Чжэн Цяо (сост.). Тун чжи (Общее описание.) [Б. м.], [б. г.].
19. Ян Б о. К вопросу о земельной системе и налогах в период Западная
Цзннь.— ВШЧ. 1958, № 5.
Н. В. Ивочкина
КАТЕГОРИИ ЗАВИСИМОСТИ В ГОСУДАРСТВЕ ЦЗИНЬ
(1115—1234)
В Цзиньской империи большинство обрабатываемых земель
считалось казенными. В эту категорию первоначально вошл'И
конфискованные владения императорских дворов Ляо и
Северной Суп, а также часть земель буддийских и даосских
монастырей. В дальнейшем казенными произвольно провозглашались
земли целых провинций. Китайцы массами изгонялись с
привычных мест обитания, получая в других местах участки
пашни, как правило, худшего качества или вообще ничего не
получая.
Частновладельческий сектор составляли принадлежавшие
китайцам «народные земли» (минь тянь). Права на них
оформлялись «свидетельствами на владение жилищем, колодцем,
могилами предков, законно полученными» [4, с. 25172] от местных
властей.
Казенные земли раздавались чжурчжэням в соответствии с
их социальным статусом, а также сдавались в аренду
безземельным и малоземельным земледельцам-китайцам. Доход с
этих земель был одним из основных источников пополнения
казны [см. 2, с. 26].
Контингент арендаторов казенных земель пополнялся
бывшими мелкими владельцами, земли которых либо переводились
в категорию казенных (подобный процесс имел место на
протяжении всей истории цзиньского государства), либо были
захвачены (под тем или иным предлогом) крупными
землевладельцами.
Институт земельной аренды, возникший в Китае еще в
древности в связи с разложением общинной собственности на
землю, был распространен в государстве Цзинь -не менее широко,
чем в Центральном и Южном Китае, «о имел там свои
отличительные черты. Обезземеливание мелких собственников,
обусловленное в Южносунской империи чисто экономическими
причинами [см. 3, с. 96]1, в Цзинь приняло значительно более
широкие масштабы под воздействием политических факторов.
Расширению в Цзинь арендной формы эксплуатации
способствовали два момента: переход основной массы земель в руки
госудаоства и наличие в стране широкого слоя лично свобод-
105

ного крестьянства, не имевшего достаточного количества земли
(что было следствием покорения Северного Китая чжурчжэня-
ми). Рента, получаемая с арендаторов казенных земель, была
реализацией государственной земельной собственности, именно
в этой форме происходило присвоение неоплаченного
прибавочного труда земледельцев.
Широко была распространена также аренда у частных лиц,
как владевших землей на основе частной собственности, так и
получивших ее у государства.
Все эти предварительные замечания необходимы для
анализа земледельческого сословия в Цзинь, поскольку там, как и в
любой средневековой стране, именно отношение к земле —
главному средству производства — в первую очередь определяло
место человека в социальной структуре общества.
Большое значение в указанном плане в Цзиньской
империи ■— государстве, созданном в результате завоевания одного
народа другим, — имела и национальная принадлежность.
Однако прямолинейно-однозначный подход в данном случае был
бы ошибочным.
С одной стороны, чжурчжэни-завоеватели (составлявшие
вместе с другими тунгусскими племенами всего около 10%
населения империи [ом. 1, с. 295]) .не представляли собой единого
социального слоя. Но даже те из них, которые относились к
эксплуатируемому населению, находились в привилегированном
положении: они пользовались преимуществами при наделении
землей -и при распределении прибавочного продукта по
сравнению с представителями других народностей — в первую очередь
•китайцев, затем киданей, бохайцев и др.
С другой стороны, несмотря на явное наличие
национального угнетения, значительную часть господствующего класса
Цзинь составляли не чжурчжэни. В частности, нечжурчжэньских
чиновников в правительственных и административных
учреждениях в разные годы было от 33 до 65% [см. 1, с. 171]. В состав
правящего слоя наряду с чжурчжэнями из царствующего рода
Ваньянь входила и китайская служилая и поместная знать,
которая сотрудничала с завоевателями.
Поэтому при анализе любой социальной группы цзиньского
общества необходимо разделять входящих в нее как по сгепе-
■ни самостоятельности ведения хозяйства, так и по
национальному признаку.
Основной социальной опорой цзиньского государства были
чжурчжэиьские объединения мэнъань и моукэ — организации
многоликие, которые являлись и военными подразделениями, и
родовыми объединениями, и производственными
территориальными сельскохозяйственными общинами, изменяя свои главные
характеристики на протяжении истории в зависимости от
потребностей времени.
Первоначально в данные объединения входили лишь люди
106
одной национальности. «Ханьцы и бохайцы,— говорится в
„Цзинь ши" применительно к первому периоду существования
чжурчжэньского государства, — не могли участвовать в мэнъа-
нях и моукэ» [4, с. 25162]. «В 1140 г. были упразднены
китайские и бохайские мэнъани и моукэ», — пишет М. В. Воробьев
[1, с. 130]. Однако впоследствии национальная чистота их была
нарушена. Об этом свидетельствуют две следующие записи в
династийной истории (первая относится к 1181 г.): «Что
касается мэнъань и моукэ, то вместе с родственниками и в
соответствии с долей земли, вперемежку с китайцами, объединяются по
40—50 дворов, образуя бао. Во время сельскохозяйственных
работ должны содействовать и помогать друг другу» [4,
с. 25164]; «1194 год. В Ляодуне и прочих местах чжурчжэньский
и китайский простой народ должно соединить вместе.
Приказали соразмерно с силами производить посадку тутовника» [4,
с. 25172].
Чжурчжэням — членам мэнъаней и моукэ выделялись
лучшие, наиболее плодородные и хорошо возделанные угодья —
пашни, а также плантации жужуба и тутовника. Государство
взяло на себя обеспечение их переселений: неимущим казна
выдавала волов я деньги [4, с. 25171]. Расселялись чжурчжэни
в центральных и столичных областях (в государстве Цзинь было
пять столиц), а также в окраинных районах, где создавались
военные поселения для защиты границ.
По своей классовой сущности, т. е. по месту, которое
основная масса чжурчжэпей занимала в общественном производстве,
вернее, должна была занимать, ее несомненно нужно было бы
отнести к разряду эксплуатируемого населения: она получала
казенные земли, чтобы их обрабатывать и выплачивать
государству налог. В то же время эти рядовые чжурчжэни
находились в явно привилегированном положении: они облагались
лишь налогом (и то только с 7ю переданной им земли), тогда
как китайцы, трудившиеся на государственной земле, должны
были выплачивать и налог, и арендную плату. Чжурчжэни
пользовались преимуществами перед прочим населением и при
получении земель. В случае, если они просили те же поля, что
и китайские крестьяне, им всегда оказывали предпочтение. Их
просьбы удовлетворялись, даже если они претендовали на
земли, уже занятые китайцами.
Однако полученные земли чжурчжэни, как правило, не
возделывали. «Бывает так, — свидетельствует „Цзинь ши", — что
в семье до ста человек, а весной ни «а одной борозде всходов
нет» [4, с. 25170]. Подобное положение, естественно, вызывало
беспокойство властей: «В Шаньдуне и других известных
областях люди мэнъань и моукэ постоянно самовольничают, не
любят сельскохозяйственных работ, не подчиняются начальникам,
насильно заставляют китайцев делать полевые работы, сдают
землю в аренду, а сами получают арендную плату, и все. Бо*
107

гатые семьи одеваются в шелка, пируют и веселятся. А бедные
восхищаются ими и изо всех сил стремятся подражать. Трудно
надеяться, что они сами обеспечат себе безбедное
существование... Постоянно поля сдают в аренду другим и берут за два-
три года плату. Или обработают землю, но не сделают
прополку. Слышали, что многие их земли запустели и поросли
сорняком. Отныне приказываем проверить истинное положение
каждого двора и количество земли: кто сколько способен
самостоятельно обработать дин и му2 земли. И тогда обязательно
самих заставить работать в поле, пропалывать посевы. Если
сил в самом деле не хватает, тогда позволить сдавать в
аренду. Если ленятся заниматься земледелием и пьянствуют,
заставлять обрабатывать землю обязательно» [4, с. 25169].
Понятно, что подобного рода постановления отнюдь не
увеличивали производственной активности чжурчжэней. Поэтому
сбор налога с них был делом сложным. Источники того
времени пестрят сообщениями о прощении военным поселенцам
недоимок за -гот или иной срок. Конечно, указанные налоговые
послабления частично оставались на бумаге (как это «нередко
бывает в условиях действия громоздкой бюрократической
машины). Однако в данном случае весьма показателен
официальный подход к чжурчжэням — военным поселенцам: власти
считали допустимым снижение налоговых поступлений из-за их
безделья.
Подобное отношение к военным поселенцам объяснялось в
первую очередь тем, что они составляли костяк вооруженных
сил государства. Неудивительно поэтому, что государство во
многом брало на себя заботу об их обеспечении: «Не имеющим
средств казна окажет денежную помощь, земли тощие
обменяет на хорошие поля... Император сказал: „В 'настоящее время
вновь переселены четыре мэнъаня, бедным следует выдать
поля из числа казенных"» [4, цз. 19, с. 25171]. Результаты такой
политики были самыми негативными: в мэнъанях и моукэ она
порождала иждивенческие настроения: «Нынче армия возросла
не меньше чем на 1 -млн. человек, причем [все они] надеются
получить [содержание] от казны. Все семьи, включая женщин
и детей, спокойно сидят и ждут, когда их накормят, не
работают на полях военных поселений и думают, что так будет
вечно» [4, с. 25174].
В данных условиях для обеспечения военных поселенцев
государству приходилось -неуклонно увеличивать поборы с
покоренного населения. Об этом убедительно свидетельствуют
приводимые ниже выдержки из «Цзинь ши»: «Хэбэйские военные
поселенцы переселены на жительство в Хэнань в количестве
10 тыс. едоков. На человека в день выдается зерна один шэн.
[Норма] годового расхода равна 36 тыс. даням3, но выдается
населению 3 тыс. даней4. В Хэнаии 240 000 цин казенных зе-
• мель, [однако] арендуется только 156 000 цин. Прошу для ГоЯрр-
108
печения] расходов вдвое увеличить сборы [с народа], чтобы
[было что] выдавать поселенцам» [4, с. 25173]; «Приказали
чиновникам проверить и подсчитать, сколько собрано в амбарах
зерна, и объявить число военных поселенцев, [чтобы знать],
сколько нужно внести, чтобы прокормить их. Если имеющегося
•недостаточно, тогда увеличить собираемое с народа» [4,
с. 25178].
Таким образом, хотя чжурчжэни и принадлежали к тяглому
населению, но государственные дотации, получаемые ими, были
формой их участия в присвоении прибавочного продукта, т. е.
в эксплуатации местного, китайского населения.
Чжурчжэни, 'не имея навыков полеводческих занятий,
пренебрегали сельскохозяйственными! работами. Они занимались
в основном скотоводством, превращая земледельческие угодья
китайских крестьян в пастбища. Это приводило к уходу
местного населения, т. е. к сокращению числа арендаторов, платящих
государству ренту. Подобная ситуация также нашла
отражение в династийной истории: «Император сказал канцлеру:
„В прошлые годы во всех областях на западной стороне [гор]
Циншушань (пров. Хэнань) посевов почти не было, землю
занимали пастбища... Теперь услышал, что народ из-за этого
покинул земли, ушел в другие места. Факт, очень достойный
сожаления4'. Приказали по-прежнему заниматься земледелием,
не доводя до такого исхода» [4, с. 25169].
Аналогичное положение сложилось и в области
шелководства: «Император обнаружил, что население двух мэнъаней,
расположенных вокруг столицы, не пашет землю, не поднимает
целину, вырубает тутовник и жужуб, продает его на топливо
и тем кормится» [4, с. 25168].
Для управления свободными земледельцами, в основном
китайского происхождения, в империи Цзинь была создана
всеохватывающая система организации податного населения
страны. На учете состоял каждый человек — от рождения до
смерти. Для обложения налогами тщательно подсчитывалось
материальное благосостояние каждой семьи.
Раз в три года все население страны подвергалось
тщательной переписи. При этом обычно с начала первого месяца
местное чиновничество—деревенские и квартальные
начальники, используя общинных старост 'и их помощников,
регистрировали все подведомственные им семьи, вносили в казенные
списки новорожденных и вычеркивали умерших, оценивали
стоимость имущества каждой семьи для определения размера
причитающегося с него налога. К 20-му числу первого месяца эти
сведения собирались в уездных управлениях, к 20-му числу
второго месяца — в областных, а через 10 дней все данные
поступали к провинциальному начальству (причем дальность
расстояния не принималась во внимание). Завершалась перепись
населения к 20-му числу четвертого месяца, когда полный отчет
109

о состоянии народонаселения представлялся в министерство
провинций [см. 4, с. 25162].
Конечно, нарисованная выше картина (взятая из династий-
ной истории) являла собой бюрократический идеал. Ясно, что
на практике какой-то части населения удавалось ускользнуть
от переписи, какие-то семьи ухитрялись скрыть часть
имущества и тем самым уменьшить вносимую ими сумму налога.
Однако ясно также, что цзиньское государство создало исправно
работающую машину фискального надзора.
Как сельское, так и городское население находилось на
строгом учете. Пятидворки бао были самой мелкой ячейкой
фискальной организации. Создавались они по принципу
круговой поруки: недоимки какого-нибудь одного двора
раскладывались на вое бао, за бегство члена бао (или целой семьи)
отвечали оставшиеся. Все это порождало атмосферу взаимного
шпионажа, открытых и тайных доносов. Первоначально бао
создавались из родственных семей, но подобный подход
приносил властям много неудобств, так как члены бао,
руководствуясь родственными чувствами, всячески покрывали друг друга,
«прятались, укрывались, лукавили, когда требовалось
претворить в жизнь [принцип] круговой поруки» [4, с. 25162]. Поэтому
■к концу правления цзиньской династии, в 1207 г., был издан
указ, предписывавший «создавать бао из пяти соседских семей,
чтобы контролировали и держали друг друга под надзором».
Система поручительства за соседа объявлялась «вечным
законом» [4, с. 25172]. Провинившиеся пятидворки несли судебную
ответственность, максимальным наказанием для -них был
штраф в 100 связок монет и год ссылки.
Пятидворки объединялись в сельские общины,
создававшиеся в первую очередь в интересах фиска. Они подчинялись
довольно сложному управленческому аппарату. Во главе
последнего стоял деревенский начальник, имевший в зависимости от
размеров общины одного-четырех помощников — чжушоу (в
общинах, насчитывавших более 300 дворов, назначалось четыре
чжушоу; более 200 дворов — три; более 50 дворов — два; менее
50 дворов — один чжушоу). Самой нижней ступенькой сельской
администрации были чжуандины («молодцы»), нечто вроде
сельской полиции, главной обязанностью которой было
обеспечение поступления налоговых сборов (выявление
уклоняющихся от уплаты сборов, поимка беглых и т. п.). Набирали
чжуандпнов, видимо, из местного населения. Аналогичный
аппарат функционировал и в городах: «В столицах, областных,
уездных и волостных городах и пригородах поставили
'квартальных начальников» [4, с. 25162].
За выплатой налогов монастырями и храмами
(буддийскими и даосскими) надзирали особые должностные лица — ган-
шоу.
В целом цзиньский управленческо-фискальный аппарат
110
представляется чрезмерно разбухшим: причастные к нему лица
(вместе с семьями) составляли до 7з населения империи.
Многочисленными сообщениями -источников
засвидетельствовано наличие в цзиньском обществе помимо свободных тяглых
также значительной и разнородной прослойки лично зависимых
(нубэй, нули, ну, цюй, эршуйху).
Часть из них составляли пленные (лу), захваченные во
время военных действий (традиция их хозяйственного
использования сложилась у чжурчжэней еще до завоевания Северного
Китая). В династийной истории сообщается, в частности, что их
везли с собой чжурчжэни, переселявшиеся в окрестности
Восточной столицы [4, с. 25163]..
Основным руслом пополнения лично зависимых был заклад.
Широкий размах подобная практика получила во многих
районах Северного Китая уже в 20-х годах XII в., когда «бедные
люди из-за непрекращающихся военных действий (речь идет о
войне между киданьским государством Ляо, чжурчжэнями и
империей Северная Сун. — Н. И.) массами искали защиты у
влиятельных семей, чтобы обеспечить себе на это время
спокойствие, скрывались, бежали, становились их нубэй» [4,
с. 25163]. В одном из императорских указов того периода
говорилось: «В настоящее время в связи с неурожаем и голодом
простые люди [стремятся] опереться на знатные роды и
становятся их нули» [4, с. 25163]. В том же указе отмечалось, что
при этом заключался договор, устанавливающий срок выкупа.
При нарушении последнего отдавшийся в заклад становился
рабом («у).
В период завоевания чжурчжэнями Северного Китая весьма
частыми были случаи, .когда «население голодало, и люди сами
себя продавали в рабство (ну)... Из-за недостатка пищи
население дошло до того, что продает детей. Слышно, что
покупают [также] совершеннолетних и работоспособных» [4,
с. 25163]. Аналогичный процесс, хотя и в меньших масштабах,
продолжался в течение всего времени существования цзиньско-
го государства.
^Наконец, неиссякаемым источником, порождавшим отношения
личной зависимости, была долговая кабала, в которую
попадали арендаторы частновладельческих земель в результате
неурожаев, стихийных бедствий и т. п.
В среде частнозависимых китайцы — порабощенный народ —
являлись преобладающим, но отнюдь не единственным
этническим компонентом. Записи в «Цзинь ши» свидетельствуют, что
принадлежность к народу-победителю и даже «
царствовавшему роду5 не мешала человеку попасть в кабалу [см. 4, с.25163].
Формы личной зависимости, так же как и ее источники,
отличались достаточно большим многообразием.
Выше уже назывались категории нубэй и нули (впрочем, не
исключено, что это были различные названия одного и того же
Ш

социального явления, во всяком случае, доступный нам
материал не дает возможности выявить между ними какие-либо
различия). По-видимому, данную группу лично зависимых
составляли отдавшиеся (продавшиеся) в заклад вместе со своим
хозяйством. Во всяком случае, «Цз1шь ши» дает достаточно
серьезные основания считать, что выкупленные тем или ины>м
образом нубэй имели свое хозяйство («Нубэй, принадлежавшие
прежде людям мэнъаней и моукэ, избавившись от зависимости,
становились свободными! и зачислялись в разряд хозяев дворов»
[4, с. 25162]). Возможно, правда, что при освобождении
(особенно за счет государства) нубэй получали какую-то казенную
дотацию, позволявшую им встать на йоги в хозяйственном
отношении (хотя в указе, отрывок из которого приведен выше,
об этом ничего не говорится). Однако как минимум такую же
долю вероятности имеет и высказанное нами предположение.
Явно в ином положении находились представители другой
группы частнозависимых — цюй (или цюйдины). Согласно ди-
настийной истории, в данную категорию входили либо
похищенные во время военных действий и, видимо, увезенные из
родных мест, либо отдавшиеся в залог бродяги, которых
толкнул на перемену мест голод, бывший следствием неурожаев в
пров. Шэньси. В обоих случаях цюй, попадая в подневольное
положение, не имели какого-либо хозяйства (часть вторых,
видимо, потеряла его, еще будучи свободными).
Еще один вид зависимых представляли собой эршуйху
(«дворы двойного обложения»). Данная форма зависимости
возникла еще в государстве киданей Ляо, где монастыри облагали
регулярными! поборами в свою пользу часть свободного
населения, продолжавшего при этом платить налоги государству
(отсюда— «двойное обложение»), В цзиньскос время, в 60—
90-е годы XII в., эршуйху принадлежали не только
монастырям, но и частным лицам. И в зависимом положении они, без
сомнения, продолжали вести свое хозяйство.
Зависимых держалки преимущественно чжурчжэни и кида-
ни. Причем количество их в семье было прямо
пропорционально ее зажиточности. По переписи сельского чжурчжэньского
населения за 1184 г. из 6 158 636 человек свободных
насчитывалось 4 812 669 и несвободных—1345 967. Той же переписью
было зафиксировано в городах 170 «дворов» военной знати и
родственников императора с общим числом обитателей 28 790,
причем свободными среди них были только 982 человека.
Таким образом, соотношение свободных и зависимых в среде
рядовых чжурчжэиеи было 4:1, а в среде знати 1:30.
Нам известны две основные сферы приложения труда
несвободных. Чаще всего они использовались в домашнем
хозяйстве, в том числе — в качестве прислуги. Кроме того, они
(видимо, в первую очередь цюй) привлекались и к
сельскохозяйственным работам (см. 4, с. 25163].
112
Цзиньское правительство, стремившееся всячески
увеличивать казенные поступления, было в данной связи
заинтересовано в освобождении частнозависимых, ибо это вело к увеличению
численности податного населения и арендаторов казенных
земель (не случайно при выкупе речь в первую очередь шла о
«совершеннолетних работоспособных»).
Власти выкупали частнозависимых за счет казны. Первое
указание такого рода содержится в уже упоминавшемся указе
от 1123 г., в котором речь шла о выкупе людей,
принадлежавших к правящему роду (в этом документе есть ссылка на
аналогичное указание «покойного императора») [см. 4, с. 25163].
Уже в следующем году «императорским указом было
предписано, выбирая работоспособных совершеннолетних, обменивать
их «а казенное зерно» [4, с. 25163], т. е., иными словами,
контингент выкупаемых был капитальным образом расширен.
Известен также указ о выкупе части цюй (1144) и целый ряд
других аналогичных постановлений.
Особенно пеклись власти об освобождении от Устной
зависимости эршуйху6. Их приказали сделать свободными в 1162 г.
Указ не имел, видимо, реальных последствий, так как к
обсуждению этой проблемы вернулись в 1190 г. Известно, что
попытки освобождения эршуйху вызывали нескончаемые судебные
тяжбы. Несмотря на то что государству удавалось как-то
регулировать правовое положение «дворов двойного обложения»
(например, их запрещено было отдавать в залог), сделаться их
единственным хозяином оно все-таки не могло. Учитывая
неудачный опыт предшествующих указов об освобождении
эршуйху от частной зависимости, государство попыталось хотя бы в
будущем гарантировать себе поступление всех доходов от
эксплуатации данного слоя. С этой целью указом 1190 г.
объявлялись свободными все вновь рождаемые представители
категории эршуйху. В то же время, не желая ввиду серьезных
финансовых трудностей делиться поступлениями от этих
хозяйств с их вторыми хозяевами, государство между 1190 и
1195 гг. все-таки добилось освобождения 1700 «дворов
двойного обложения». Численность освобожденных равнялась
13 900 человек.
Казна не мирилась даже со временной потерей
налогоплательщиков. Так, в одном из указов от 1144 г. предписывалось
расплачиваться казенным шелком за тех цюй, которые
«отдались в заклад па определенный срок» вследствие неурожая и
голода в районах Пу, Цзе, Жу и Ча в пров. Шэньси [4,
с. 25163].
Известен только один указ, противоречащий общей
тенденции на сокращение числа частнозависимых: «В 1181 г. в Шан-
цзииьлу чжурчжэньское население само распродавало своих
рабов. Дошло до того, что обрабатывающих землю осталось
мало. Тогда, учитывая, что бедные [члены мэнъаней и моукэ]
8 Зак. 447
ИЗ

голодают, императорским указом это было запрещено» [4. из 19,
с. 26164]. Однако данный документ полностью согласуется с
общей экономической политикой государства. Дело в том, что
в нем речь идет о рядовых чжурчжэиьских хозяйствах,
которые, как уже отмечалось, с большой неохотой приобщались к
земледелию и с трудом могли прокормить себя. Поддержание
же экономической самостоятельности чжурчжэиьских общин
было целиком в интересах государства, ибо в противном
случае казне пришлось бы выдавать им значительные дотации (как
было показано выше, прецеденты такого рода не раз имели
место).
Параллельно с практикой выкупа зависимых шли
постановления о запрете использовать рабский труд: «Император Тай-
цзун запретил законом (в 1125 г.) во внутренних и внешних
областях империи чиновникам и особам из императорского
дома привлекать простонародье для несения личных повинностей»
[1, с. 128]. По свидетельству династийной истории,
«влиятельным лицам не разрешалось покупать бедных людей, делая их
рабами. Купившие, запугав его, возвращали [стоимость]
пятнадцати человек. Купившие обманом возвращали {стоимость]
двух человек. Причем всех преступивших закон били палками»
14, с. 25163].
Однако политика цзиньского государства, направленная на
ограничение и сокращение частной зависимости, была
малоэффективной. Об этом говорит уже сама многочисленность
соответствующих указов, длинной чередой следовавших друг за
другом (1123, 1124, 1144, 1162, 1182, 1190). Их появление
нагляднее всего демонстрирует живучесть того социального института,
против которого они были направлены.
В заключение остановимся на вопросе о
социально-экономической характеристике различных категорий частнозависимых
в цзиньское время. Нам представляется, что было бы
ошибочным всех их называть «рабами», следуя дословному переводу
приводимых в источниках терминов (нубэй, нули, ну).
И дело не только в том, что зависимое положение многих из
них определялось договором, в котором оговаривались
временные рамки заклада и предусматривалась возможность выкупа
по истечении указанного срока (хотя уже этот момент не
вписывается в принятую в современной науке юридическую
характеристику категории «раб»). Главное, на наш взгляд, состоит
в том, что, по-видимому, хозяйственно-экономическое положение
большинства частнозависимых в империи Цзинь не
соответствовало рабскому статусу. Раба мы рассматриваем как работника,
лишенного средств производства и личной собственности, а
также, что особенно важно, не распоряжающегося продуктом
своего труда. Все созданное им отчуждается хозяином, который
выделяет какой-то минимум на его содержание. В цзиньском же
государстве, как уже говорилось, за зависимым признавалось
114
право выкупиться, что подразумевает право на личную не
отчуждаемую никем и охраняемую законом собственность.
Значит, не весь продукт труда частнозависимого принадлежал
хозяину, которому он отдавался в залог или у которого искал
покровительства, раз за время нахождения в зависимом
состоянии он имел возможность скопить необходимую для выкупа
сумму.
Понятию «раб», с нашей точки зрения, соответствует лишь
категория цюйу состоявшая из людей, лишенных средств для
самостоятельного существования и эксплуатировавшихся в
хозяйстве их владельца. Мы не знаем навер-няка, отчуждался ли
целиком продукт их труда, но это можно предположить, так как
их выкупали либо родственники, либо государство, но не они
сами из-за отсутствия, видимо, у них собственных средств.
Нубэй же, нули и эршуйху представляли собой зависимых,
которые подвергались рентному способу эксплуатации. В
целом в империи Цзинь преобладали рентные формы
насильственного отчуждения прибавочного продукта господствующим
классом у непосредственных производителей через государственный
аппарат по праву обладания 'государственной властью и
государственной собственностью на землю.
1 Ряды безземельных (кэху или фуху) широко пополнялись там
беглецами с Севера, спасавшимися от чжурчжэньского ига.
s My«Vi6 га; цин=100 му.
3 <Шэн«1 л; дань=100 шэнам («103 л).
4 В доступном нам тексте «Цзинь ши» явные опечатки: вместо двух
последних цифр (36 тыс. и 30 тыс. даней) там значится 3,6 млн. и 3 млн.
5 В одном из указов, обнародованных в 1123 г., говорилось: «Покойный
император приказал чиновникам выкупить своих однофамильцев, которые в
прежние времена продавали себя и отдавались в заклад... Снова
приказываем выкупить их за казенное зерно» [4, с. 25163].
6 Это, в частности, является, по нашему мнению, косвенным, но весьма
важным и убедительным свидетельством того, что эршуйху — по крайней
мере в момент освобождения от личной зависимости — имели свое хозяйство.
Ведь только в таком случае они представляли интерес для государства как
налогоплательщики.
1. Воробьев М. В. Чжурчжэни и государство Цзинь (X в.— 1234 г.). М,
1975.
2. Илюшечкин В. П. Аренда в системе частнособственнической
эксплуатации древнего и средневекового Китая.—Аграрные отношения и
крестьянское движение в Китае. М., 1974.
3. Смолин Г. Я. Антифеодальные восстания в Китае второй половины
X в.— первой четверти XII в. М., 1974.
4. Цзинь ши (История династии Цзинь).—ЭШСШ. Т. 19. Шанхай, 1953.
8*

Л. А. Боровкова
МАТЕРИАЛЫ О ПОЛИТИКЕ МИН В КОНЦЕ XIV в.
ПО ВОПРОСУ О СОЦИАЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ДЕРЕВНИ
Исследование социальной организации средневековой
китайской деревни сопряжено с .известными трудностями, поскольку
в распоряжении историков пока нет документов типа хартий
отдельных деревень и поселений, частноправовых грамот и актов
и т. п., которыми располагают специалисты по истории
европейской деревни. Скудные данные приходится черпать в
основном из официальных историй и правительственных документов.
Правители китайской империи систематически, с исторически
нарастающей тщательностью занимались административным
управлением деревни, обеспечивавшей основные доходы
огромного государства. Естественно, что официальные материалы по
деревне касаются именно проблем административного
управления и фиска. Общественная жизнь деревни вне фискальной
сферы мало интересовала власти. Поэтому китайские источники
позволяют лучше воссоздать картину взаимоотношений деревни
и государства, которая в исследованиях по общине других стран
лишь намечается в силу отсутствия именно такого рода
материалов. Но даже среди китайских источников по этой проблеме
рассматриваемый в данной статье документ «Цзяо минь ба.н-
вэнь» («Уведомление по воспитанию народа») пока что
выглядит уникальным: имевший силу закона, он полностью посвящен
детальному изложению политики правительства по различным
вопросам организации внутренней жизни деревни. Объем его
около одного печатного листа.
Следует обратить внимание на форму «Цзяо минь
банвэня». Уведомления (банеэни) на разные темы, обычно носившие
характер запрещений, писались местными чиновниками по
собственной инициативе или по приказу сверху, расклеивались в
селах и деревнях на самых видных местах, но главным образом
на специальной доске (бан) \ установленной на стене шэнъмин-
тина — здания, где обсуждались дела деревни. Таким образом,
«Цзяо минь банвэнь» — важный законодательный документ —
был написан в форме привычных и наиболее доступных
крестьянам уведомлений. Язык его прост и понятен, близок к
разговорному.
«Цзяо минь банвэнь» начинается со «священиомудрого ука-
116
за» первого минского императора, Чжу Юань-чжана (1368—
1398), который в 19-й день третьего месяца 21 г. эры Хун-у
(25 апреля 1388 г.) начальник ведомства финансов Юй Синь
вместе с другими сановниками «почтительно принял» на
утренней аудиенции [7, т. 3, с. 1405]. В его преамбуле император
гневно обрушивался на чиновников, которые, хотя и выдвинуты
им из народа, все, однако, «хитрые, часто берут взятки и
извращают законы, отвергают [принципы] гуманности и
справедливости, наносят вред хорошим щ добрым [делам] и [тем самым]
привели к тому, что народ со всеми тяжбами направляется в
столицу. Так [продолжается] уже несколько лет, и [поток
жалобщиков] не кончается» [7, т. 3, с. 1406]. Этим указом
предписывалось передать рассмотрение всех тяжб и преступлений,
кроме самых серьезных, в ведение старейшин стодворок (ли),
низших административных единиц в деревне. За нарушение такого
порядка, согласно указу, чиновники должны были
подвергаться высшей мере наказания, представители простого народа —
ссылке в самые глухие, отдаленные окраины страны.
Ведомству финансов приказывалось пересмотреть в свете данного
указа все ранее опубликованные правила [7, т. 3, с. 1407].
Затем в «Цзяо минь баивэне» приводятся собственно
узаконения, сгруппированные в 41-м параграфе. Завершается
рассматриваемый документ высочайшим утверждением,
придававшим ему силу закона. Датировано оно четвертым месяцем 31 г.
Хун-у (1398). Следовательно, между утверждением «Цзяо минь
банвэня» и вручением императорского указа главе ведомства
финансов прошло 10 лет.
Последнее обстоятельство, судя по всему, наложило
серьезный отпечаток на характер описываемого документа, в
определенной мере состоящего из собранных воедино и тщательно
отредактированных разновременных императорских указов.
Так, три предписания, обнародованные в 1395 г.2, в
переработанном виде включены в 19, 24 и 25-й параграфы «Цзяо минь
банвэня». В 24-м параграфе отменялся изданный всего за три
месяца до утверждения «Цзяо минь банвэня» указ о посылке
в Шаньдун и Хэнань «людей» «для контроля народа [во
время] пахоты и сева», в связи с тем что крестьяне там «ленятся
заниматься сельским хозяйством» [5, с. 536]. Согласно «Цзяо
минь банвэню», эти обязанности передавались старейшинам ли
[7, т. 3, с. 1425—1426]. Наконец, содержащееся в 10-м
параграфе узаконение, согласно которому «тяжелые преступления,
такие, как разврат, разбой, подлог и обман и [дела, касающиеся]
жизни человека (жэнь мин) 3», подлежали юрисдикции местных
властей, отменялось в 11-м параграфе (указанные дела
передавались также на рассмотрение старейшин ли) [7, т. 3, с. 1414,
1415].
Видимо, ведомство финансов во 'Исполнение указа 1388 г.
вело длительную и тщательную работу по созданию полного
117

текста «Цзяо минь банвэня». В ее ходе отдельные
законоположения и предписания обйародовались. Делалось это иногда из
практической .необходимости, а иногда, возможно, с целью
апробировать наиболее важные, с точки зрения императора,
моменты. Не исключено также, что «преждевременная» их
публикация была вызвана его стремлением как можно скорее ввести
их в действие. На последнем же этапе составления «Цзяо минь
банвэня» все его положения были еще раз отредактированы с
учетом реальной действенности тех его частей, которые были
уже опубликованы в виде отдельных указов.
10 лет разрабатывался текст «Цзяо минь банвэня»,
апробировались и уточнялись его статьи. Тщательность, с какой он
готовился, постоянное внимание к этой работе императора
несомненно свидетельствуют о том большом значении, которое ему
придавалось.
Ценность 'источника, достоверность сообщаемых им данных
гарантируются тем, что Чжу Юань-чжан, так заинтересованный
■в нем, отлично знал жизнь деревни: выходец из семьи
арендатора, бродячий буддийский монах, примкнув к крестьянскому
восстанию и став его вождем, он прошел по стране многие
сотни километров. Важно также, что был он человеком умным и
талантливым.
30 лет правил Чжу Юань-чжан. То были трудные годы
возрождения китайской империи после свержения господства
монгольских завоевателей в .результате 20-летней народной войны.
Главной задачей императора «и складывавшегося нового
правящего слоя империи (в значительной части состоявшего из
бывших повстанцев-крестьян, хорошо знавших силу народного
гнева) была общая стабилизация обстановки и укрепление своего
положения. С этой целью принимались самые разнообразные
меры. За время правления Чжу Юань-чжана было составлено
и опубликовано большое количество разнообразных
правительственных документов [см., напр. 7], призванных регулировать
жизнь разных групп и слоев народа, в том числе и крестьян.
Уже в первый месяц существования империи были изданы
«Распоряжения Великой Мин» («Да Мин лин»). На шестом
году царствования Чжу Юань-чжана был составлен первый
вариант «Кодекса Великой Мин» («Да Мин люй»), который
потом многие годы дорабатывался, уточнялся и был принят только
в 1397 г., впитав в себя многое из политической, судебной и
законодательной практики предыдущих тридцати лет4.
Своеобразной заменой долгие годы отсутствовавшего кодек-
ся законов стали «Императором сочиненные великие
предостережения» («Юй чжи да гао», или кратко «Да гао»). Первый их
сборник был издан в 1385 г., а два других в следующем году.
Они представляют собой собрание прецедентов из политической
и судебной практики, отобранных и изложенных императором 5.
Каждый двор был обязан иметь экземпляр этих книг. При
обив
народовании «Да Мин люй» в предисловии к нему Чжу
Юань-чжан специально подчеркнул, что «Да гао»
сохраняют силу закона. Одновременно были отменены «все
запретительные статьи банвэнеи предыдущих лет» [7, т. 4, с. 1607].
А в 1398 г. был обнародован сборник, так сказать,
общегосударственных банвэнеи, призванных регулировать внутреннюю
жизнь деревни. Указом императора предписывалось
чиновникам и народу неукоснительно следовать положениям «Цзяо
минь банвэня». Таким образом, он был фактически приравнен
к «Да Мин люй» и «Да гао».
Естественен вопрос: как долго этот документ имел силу
закона и насколько были воплощены в жизнь его основные
принципы? Ответить на пего достаточно обоснованно можно только
(после изучения материалов, относящихся к последующим векам
правления династии Мин.
Однако уже сейчас можно сказать, что законодательное
утверждение моральных принципов, провозглашенных в «Цзяо
минь банвэне», сохранялось в течение всего периода Мин.
Сравнив «слова», которые должны были, согласно 19-му параграфу
рассматриваемого документа, шесть раз в месяц выкрикивать
в деревнях старцы с «деревянными колокольчиками» («будь
послушен и покорен отцу и матери, почитай и уважай старших
и высших, живи в мире с односельчанами, воспитывай и
обучай детей и внуков, спокойно занимайся каждый своим делом,
не совершай дурных поступков» [7, т. 3, с. 1419]), с шестью
«Священными поучениями Хун-у» («Хун-у шэн еюнь»),
выгравированными на стеле в 1587 г.6, т. е. в конце империи Мин
^«почитайте и повинуйтесь отцу и матери», «чтите и уважайте
старших и начальников», «живите в согласии с людьми вашего
села и уезда», «обучайте сыновей и внуков», «будьте довольны
каждый своей профессией», «не делайте зла» [8]), нельзя не
прийти к выводу об их идентичности. Из надписи «а стеле
известно также, что в конце эпохи Мин литографический текст
этих поучений рассылался по всем областям страны. Местным
чиновникам вменялось в обязанность его размножение,
поскольку каждая семья должна была иметь у себя экземпляр
поучений. Кроме того, 2 раза в месяц старосты стодворок и десяти-
дворок были обязаны собирать народ и проповедовать ему в их
духе.
Таким образом, можно заключить, что суть
рассматриваемого узаконения «Цзяо минь банвэня», несмотря на некоторую
его модификацию, и через двести лет оставалась неизменной, а
форма его внедрения в сознание народа была
усовершенствована. Это свидетельствует, по нашему мнению, о том, что взятый
Чжу Юань-чжапом курс на воспитание народа в духе
конфуцианской морально-этической доктрины оставался неизменным и
при его преемниках.

* * *
«Цзяо минь банвэнь» — последний законодательный
документ Чжу Юаиь-чжана. В определенном плане его можно
рассматривать и как завершающий акт правления этого
выдающегося -императора средневекового Китая, и как его своеобразное
политическое завещание своим преемникам. Понять причины,
обусловившие создание «Цзяо минь банвэня», невозможно вне
контекста всей -политической деятельности Чжу Юань-чжа1на
после его прихода «к власти.
Одной из важнейших задач, стоявших перед новым
императором (как, впрочем, и перед любым основателем династии в
древнем и средневековом Китае), было создание преданного,
послушного и дееспособного чиновничьего аппарата [см. 2].
Решалась эта задача путем постепенной замены старого
чиновничества, которое своим положением не было обязано новой
династии (многие представители данного слоя уничтожались
либо переводились в разряд простолюдинов и ссылались
обрабатывать пустующие земли), выдвиженцами из формально
непривилегированных слоев. Для подготовки контингентов таких
новых чиновников была создана система образования, которая
не предполагала слишком длительного, требовавшего больших
расходов обучения, что делало его доступным для выходцев из
достаточно широкого слоя зажиточных семей [см. 1; 6].
Соответственно были упрощены требования на государственных
экзаменах [см. 9, с. 20, 21], были созданы специальные учебные
пособия для кандидатов. В результате к концу своей жизни Чжу
Юань-чжан имел в государственном и административном
аппарате чиновников, обязанных ему всем — знаниями,
чинами,"доходами— и потому заинтересованных в упрочении его власти.
Однако ему не удалось добиться желательной
дееспособности чиновничьего аппарата. Бюрократизм, взяточничество,
вымогательство, коррупция быстро стали характерными
атрибутами функционирования последнего. Выше уже приводились
упреки, с которыми Чжу Юань-чжан гневно обрушивался (в
указе 1388 г.) на своих чиновников. Следуя классическим
'китайским образцам, он приводит в качестве положительного
примера «древность», когда «чиновники соответствовали своим
должностям и народ жил спокойно», «чиновники, назначаемые
владыкой... трудились изо всех сил» и не было среди них
таких, «которые нарушали бы закон» [7, т. 3, с. 1405, 1406].
Справедливо опасаясь роста народного недовольства из-за
нерадивости и алчности чиновников (а к чему это может
привести, о.н—глава повстанцев — отлично знал), Чжу Юань-
чжан решает провести важную административную реформу.
Соответствующие законоположения и составляют основное
ядро «Цзяо минь банвэня».
Речь идет о создании в деревне института «старейшин ето-
120
дворок и десятидворок» (лао жэнь ли цзя). «Что касается
самих старейшин, — говорится в 3-м и 4-м параграфах „Цзяо
минь банвэня", — то надо приказать жителям данной стодвор-
ки выдвинуть всегда справедливых и беспристрастных,
уважаемых народом [людей], трех, пять или десять человек, доложить
их имена властям, [которые] прикажут им разбирать [народные
тяжбы]». Старейшинам «должно быть свыше 50 лет. В деревне
всегда есть люди добродетельного поведения, знающие, людьми
почитаемые. Всем им приказываю решать дела, различать
правду и ложь. Бывает, что люди хотя годами и почтенны, но
знаниями бедны и не способны отличать правду от лжи. [Они]
также сидят в ряду старейшин, но не решают дела» [7, т. 3,
с. 1410, 14111.
Прежде чем перейти к рассмотрению их прав и
обязанностей, следует кратко остановиться на системе ли-цзя (стодво-
рок-десятидворок). Она была санкционирована одновременное
введением «желтых реестров», т. е. списков податного
населения и перечня причитавшихся с него налогов и повинностей, в
1-й месяц 14 г. эры Хун-у (26 января —24 февраля 1381 г.).
В «Да Мин люй» данный закон сформулирован так: «Повсюду
население из каждых 100 дворов7 выдвигает одного старосту
стодворки (ли-чжан) и десять глав десятидворок (цзя-шоу).
[Эту] повинность следует выполнять по очереди. Ли-чжан и
цзя-шоу побуждают [население] вносить [налоги] деньгами или
продовольствием, управляют общественными делами» 8 [7, т. 4,
с. 1807]. Обращает на себя внимание, что ли-чжапы и цзя-шоу
не назначались властями, а их обязанности в качестве .
повинности поочередно выполняли члены соответствующего
объединения.
Ита.к, стодворки и дееятидворки были низшим звеном в
административном делении империи Мин, причем внедрение этой
системы отвечало прежде всего фискальным интересам казны.
Важно отметить, что кроме 100 дворов налогоплательщиков на
территории ли-цзя находились хозяйства других жителей сел
(сяп) и деревень (цунь) — вдов и сирот, одиноких старцев
и т. п., буддийских и даосских монахов, не имевших земли [5,
с. 383—384], а также, возможно, и семей безземельных
арендаторов, не плативших государственных налогов и не несших
повинностей. Все они относились к категории цзилин
(неполных) — неполноправных членов ли-цзя, которые не могли быть
старостами ли и главами цзя.
При выдвижении же старейшин никаких социальных
ограничений не вводилось, поэтому можно предположить, что ими
могли быть представители не только тяглых дворов, но и
хозяйств цзилин. Положение о «старцах» в «Да Мин люй» также,
на наш взгляд, подтверждает данную мысль: «Следует вместе
с ними (старостами ли.— Л. Б.) учредить [институт] старцев
(ци-лао). Необходимо выбирать их из пожилых добродетельных
121

людей данного села, выдвинутых народом... Не разрешается
выполнять их обязанности уволенным мелким чиновникам и
совершившим проступки людям. Нарушители [этого порядка]
получают 60 тяжелых батогов, а соответствующие чиновники —
40 легких батогов» [7, т. 4, с. 1807]. Как видим, в «Да М.ип
люп», составленном ранее «Цзяо минь банвэня», также не
оговаривалось социальное положение выбираемых «старцев».
Следовательно, если пост старосты ли или главы цзя был всего
лишь одной из повинностей тяглых дворов, то пост
старейшины был почетным. Об этом же свидетельствует и установленный
«Цзяо минь банвэнем» порядок заседаний старейшин, в которых
принимали участие старосты ли и главы цзя: в таких случаях
сидели «сначала старейшины, затем староста ли и ниже —
главы цзя. Или сидят по возрасту — если староста ли старше по
возрасту старейшин, то он садится выше их. Таким образом,
при решении народных тяжб устанавливается порядок в
зависимости от возраста. Старшие, естественно, почитаются» [7, т. 3»
с. 1410—14111.
Как видим, создавался как бы совет для решения
внутренних деревенских дел. Если же вопрос касался жителей двух или
нескольких ли либо родственников одного из старейшин, то на
совместное заседание собирались старейшины соответствующих
соседних ли [7, т. 3, с. 1410, 1411 — 1412].
Заседали старейшины в шэньминтине («беседка для
разъяснений») — специальном здании, которое имела каждая сто-
дворка [7, т. 3, с. 1410]. В нем или на нем была доска (бан), на
которой и вывешивались объявления или уведомления. Шэнь-
минтин и бан строго охранялись законом: «Всякий, нанесший
ущерб помещениям шэньминтин пли разбивший бан, получает
100 тяжелых батогов и ссылается за 3 тысячи ли» [7, т. 4»
с. 2140], т. е. получал самое суровое наказание, не считая
смертной казни. Бан находилась в ведении старейшин [7, т. 1, с. 453].
Из 41 параграфа «Цзяо минь банвэня» 8 посвящены в
основном правам старейшин, 9 — их судейским, 5—-полицейским,
3 —■ хозяйственным и 3 — воспитательным функциям,
остальные— другим проблемам деревни, правам и обязанностям
жителей ли-цзя.
Старейшины наделялись «Цзяо минь банвэнем» широким
правовым иммунитетом по отношению к местным властям.
Чиновники не имели права вмешиваться в дела старейшин
и отменять их решения [7, т. 3, с. 1412].
Если старейшина •совершал легкое преступление, то судили
его другие старейшины с последующим исключением из совета.
Если старейшина совершал тяжкое преступление, то местным
властям все равно не разрешалось самовольно арестовать его
л допрашивать. О таком преступлении другие старейшины
составляли доклад, подавали его местным властям, а те—в
столицу, где дело и решалось [7, т. 3, с. 1412—1413].
122
Если старейшина «совершал беззакония, не следовал
общему .мнению народа, вносил путаницу и вредил делу», то только
другие старейшины могли его арестовать и отправить на -суд в
столицу [7, т. 3, с. 1413].
Никто из жителей деревни не имел права обращаться с
жалобой или иском к местным властям, минуя старейшин. В
таком случае «следует наказать 60 батогами, а затем вернуть
[дело] на решение старейшин ли-цзя» [7, т. 3, с. 1408, 1414].
За клевету и доносы на старейшин виновные подлежали
самому суровому наказанию, а их семьи высылались в самые
глухие, отдаленные места страны,[7, т. 3, с. 1415—1416, 1421].
Только старейшины имели право, если этого требовало
дело, лично отправиться в столицу для доклада императору. При
этом никто и нигде не имел права задерживать их, даже если
у них не было пропускного свидетельства [7, т. 3, с. 1443]. Это
право «старцев» было установлено еще в 1385 г. в первом
сборнике «Да гао» Г7, т. 1, с. 184—185].
Пост старейшины не давал каких-либо материальных
преимуществ— пи вознаграждения, ни освобождения от налогов и
повинностей. Если же старейшина уклонялся от их уплаты и
выполнения, то его семья подлежала высылке на глухие
окраины империи [7, т. 3, с. 1413].
В то же время в ведение старейшин передавались весьма
важные функции, прежде всего судебные: «Ныне издаю указ и
объявляю Поднебесной: все мелкие дела в народе, как-то:
брачные и земельные, о ссорах и драках — непременно должны
решаться старейшинами (лао жэнь) данной стодворки. Только
если [совершено] тяжелое преступление, как разврат или
разбой, подлог или обман, либо [преступление, касающееся] жизни
человека, только тогда можно обращаться к властям с подачей
иска» [7, т. 3, с. 1407].
В юрисдикцию старейшин, согласно «Цзяо минь банвэню»,
входили дела: «брачные и земельные, о драках и спорах, но
владению; о пожарах, воровстве, брани, денежных долгах; об
азартных играх, о самовольном съедении [чужих] овощей и
фруктов; по самовольному убою рабочего скота, продаже
сельскохозяйственных орудий; об укусах «и убийстве человека
домашними животными, о самовольном присвоении и
использовании имущества несовершеннолетними детьми; об оскорблении
святынь, нарушении детьми приказов воспитателей; об
обучении колдовскому искусству, о потраве посевов скотом; о равном
распределении ирригации» [7, т. 3, с. 1409—1410].
Этот весьма объемистый перечень (в «Да Мин люй» ему
посвящена значительная часть статей) был еще более
расширен уточнением, зафиксированным в 11-м параграфе
рассматриваемого документа: «[Согласно] предыдущему параграфу,
тяжелые преступления, такие, как разврат, разбой, подлог,
обман и [преступления, касающиеся] жизни человека, повелевалось
123

решать местным властям. Впредь, кроме 10 злодеяний (шц э) 9,
большого разбоя и убийства (ша жэнь), которые не подлежат
юрисдикции старейшин, все другие преступления... можно
расследовать самим в данном селе или стодворке, сдержав пнев
[пострадавшего!... Если обвиняемый признает свою вину, то он
даже освобождается от телесного наказания и [дело]
прекращается решением и приговором старейшин по их усмотрению»
[7, т. 3, с. 1414—14151.
Весь характер установлений «Цзяо минь банвэня»
свидетельствует, что власти стремились придать юрисдикции старейшин
патриархально-семейную окраску: «Старейшины живут и
[постоянно! общаются с жителями села или стодворки, земли их
соседствуют, и они всегда непременно знают, кто прав или
неправ, добр 'или зол. По всем этим причинам, если кто-то
обращается с жалобой, именно [старейшины] сразу же могут
обсудить « по справедливости решить [дело]» [7, т. 3, с. 1408].
Вообще же лейтмотив соответствующих положений
рассматриваемого документа—добиться того, чтобы жители сел и деревень не
торопились затевать тяжбы, а сами улаживали возникшие
ссоры: «Отныне старейшины обязаны уведомить население своих
ли, что по всякого рода мелким делам... надо друг друга
удерживать [от подачи жалоб]. Только если кто-то нанесет очень уж
тяжелое оскорбление и по чувству справедливости его трудно
простить, только тогда следует обратиться к суду старейшин».
Последние же должны решить дело так, чтобы избавить
виновного от ареста, а тяжущиеся стороны от «подавленности и
угнетенности» [7, т. 3, с. 1424—1425]. По той же причине они
под страхом (наказания в 60 тяжелых батогов не должны были,
«если люди скрывают свои маленькие тяжбы... и не хотят по:
давать жалобу, возбуждать дело» [7, т. 3, с. 1417}. Старейшины
не имели права при рассмотрении тяжбы или преступления
содержать обвиняемых в предварительном заключении. Они
могли только утром вызывать людей на допрос, а вечером
отпускать домой. Нарушение этого узаконения рассматривалось
как тяжкое преступление [7, т. 3, с. 1416].
Самая суровая мера наказания, которую могли присуждать
старейшины, составляла 50 ни (ударов расщепленным
бамбуком или прутьями терновника, что *мы переводим ка.к «легкие
батоги» в отличие от чжан — ударов палкой, — переводимых
■нами как «тяжелые батоги»). А ведь в их ведение входило и
рассмотрение достаточно серьезных преступлений, вплоть до
убийства. Преступники свыше 70 лет не подлежали телесному
наказанию совсем, они должны были откупаться от наказания
[7, т. 3, с. 1408—1409].
Кроме судебных обязанностей важнейшей сферой деятель-
«ости старейшин должен был стать надзор. Им предписывалось
«быть хорошо осведомленными о всех выходящих и входящих
в деревню» [7, т. 3, с. 1418]10. Если на подведомственной им
124
территории появлялись воры или разбойники, дезертиры из
армии или бежавшие из тюрьмы преступники, а также иные
«вызывающие беспорядки негодные люди», то старейшины под
страхом наказания были обязаны схватить, связать и передать
нарушителей властям [7, т. 3, с. 1417]. За укрывательство
подобных преступников к ответственности привлекалось все село
[7, т. 3, с. 1421—1422]. Старейшинам также вменялось в
обязанность перевоспитывать, а в случае непослушания —
наказывать деревенских хулиганов и прочих «дурных людей» [7, т. 3,
с. 1419].
В сферу надзора старейшин входило и производство,
наблюдение за которым должно было составить одну из важнейших
их функций. Они обязывались «непременно наблюдать, чтоб!
тяглые из населения данного села или данной стодворки
занимались делом» [7, т. 3, с. 1418]. Особый интерес представляет
в этом отношении 24-й параграф «Цзяо минь банвэня»: «Среди
крестьян Хэнани и Шаньдуна много лодырей, которые не хотят
усердно заниматься земледелием и дошли до того, что им не
хватает одежды и пищи. Двор уже пробовал посылать людей
контролировать [там] пахоту «и сев. Ныне приказываю: впредь
это отменяется. Везде в указанных ли старейшины должны
убеждать [крестьян трудиться] и контролировать [пахоту и сев].
В каждой деревне установить барабан, и всякий раз, когда
начинается земледельческий сезон, в пятую стражу (т. е. в 5
часов утра. — Л. Б.) бить в него. Все население, услышав
барабан, должно направляться в поле. Указанные местные
старейшины проверяют по списку у ворот. Если окажутся лодыри, ке
вышедшие в поле, разрешается старейшинам наказать их.
Обязательно строго контролировать и одновременно следить, чтобы
тяглые занимались делом, не позволять лентяям бродяжничать.
Если же старейшины не захотят убеждать и контролировать, а
крестьяне из-за -крайней бедности станут совершать дурные
поступки, нарушать законы и будут арестованы властями, то
считать виновными старейшин данного села» [7, т. 3, с. 1425—
1426].
Помимо наблюдения за, так сказать, производственной
дисциплиной податных крестьян в обязанности старейшин входил
контроль за тем, что они производят. Чжу Юань-чжан,
продолжая в этом отношении политику свергнутой монгольской
династии, настойчиво внедрял производство технических культур,
особенно шелковицы и хлопка [см., напр., 7, т. 1, с. 421].
Старейшинам в данной связи предписывалось: «Каждый должен
усердно заниматься своим делом, чтобы было достаточно
одежды и пищи. Каждый двор обязательно должен следовать
приказам, например согласно законам выращивать жужуб, хурму,
тутовые деревья и хлопчатник, ежегодно вскармливать
шелковичных червей... Старейшины ли-цзя должны поощрять [их
производство] и контролировать. Осмелившихся нарушать прн-
125

казы с семьей высылать на глухие окраины» [7, т. 3, с. 1430—
1431].
В ведении старейшин находилась и местная ирригация. Они
не только решали тяжбы в связи с пользованием ею, но и
следили за ней. Они имели право, составив детальный план и
расчет, просить у властей помощи для запруды или расчистки
русла местных речек [7, т. 3, с. 1431].
Наконец, старейшины не только осуществляли надзор и
карали виновных, но и имели право просить о поощрении
достойных: «Если в данном селе или в данной стодворке есть
почтительные сыновья или послушные внуки, справедливые мужи и
целомудренные женщины, а также как только появятся такие,
о которых можно сказать, что [они совершили хотя бы] один
хороший [поступок], старейшины должны, с одной стороны,
уведомить двор о содеянном ими хорошем поступке, а с другой,
■сообщить непосредственному начальнику, [который, в свою
очередь], подаст доклад двору» [7, т. 3, с. 1418].
Следует особо подчеркнуть (поскольку данный момент
весьма важен для понимания общей направленности узаконений
«Цзяо минь банвэня»), что старейшинам предоставлялось
право и вменялось в обязанность осуществлять надзор и над
местными чиновниками. Мысль о внедрении подобного «контроля
снизу» прозвучала еще в 46-м параграфе «Да гао», который
назывался «Старцы подают императору доклады о хороших и
дурных местных чиновниках». «Если народ сам не будет
выявлять алчных [чиновников] и указывать добродетельных, —
говорилось там, — то мне вообще трудно знать [это]. Поэтому
[пусть] подданные помогут мне в этом» [7, т. 1, с. 182—184].
Данная идея подробно развивается в 22-м параграфе «Цзяо
минь банвэня», куда были включены и другие положения из
«Да гао», в том числе требование, чтобы оценка деятельности
чиновников была поддержана максимально большим числом
.людей [7, т. 1, с. 171 —173]. При этом права старейшин были
значительно расширены: «Если окажутся алчные, вредящие
народу [чиновники], то разрешается... на основании изложенных
по порядку фактов связать [такого чиновника] и отправить в
■столицу, дабы устранить вред народу» [7, т. 3, с. 1422].
Таким образом, создавая институт старейшин, Чжу Юань-
чжан преследовал как минимум две практические цели.
Во-первых, несмотря на то что формально старейшины не
были чиновниками (они выбирались, а не назначались), весь
этот слой, судя по приданным ему функциям, должен был
составить как бы низовое, самое массовое звено государственного
аппарата. Выполнение старейшинами своих обязанностей, так
сказать, «на общественных началах» ничего в данном плане не
меняло, но было, без сомнения, крайне выгодно для казны.
Введением института старейшин Чжу Юань-чжан явно
рассчитывал резко повысить эффективность контроля над непо-
126
средственными производителями в деревне. Кроме того,
передавая значительную часть судебных функций старейшинам,
император стремился освободить чиновничий аппарат от
рассмотрения огромного количества тяжб: «Старейшины ли-цзя будут
решать тяжбы, чтобы но сути помочь властям» [7, т. 3, с. 1412].
Одновременно чиновники утрачивали один из основных
источников взяток, а население — один из поводов для недовольства
мздоимством властей.
Во-вторых, Чжу Юань-чжан надеялся с помощью контроля
старейшин улучшить функционирование низового звена
чиновничьего аппарата, деятельность которого характеризовалась
широким распространением взяточничества, лихоимства,
коррупции. Впрочем, как трезвый политик, император предвидел и
пытался предотвратить и возможность злоупотреблений со
стороны старейшин: «Старейшины да не смеют полагаться на [свое
право] решать тяжбы как на основание для запугивания
[населения] ли-цзя и для оказания давления на местные власти».
Семья изобличенного в такого рода проступке подлежала
высылке [7, т. 3, с. 1413].
Иньши словами, институт старейшин был призван повысить
дееспособность государственной власти на местах и тем самым
предотвратить нарастание народного недовольства.
В плане решения последней задачи огромное значение
придавалось Чжу Юань-чжаиом соответствующему
идеологическому восп'итанию населения. Именно в этом духе трактуется
основная цель составления «Цзяо минь банвэня»: «Все
включенные в банвэни постановления относятся к воспитанию в
народе сыновней почтительности, почтительности младшего брата
к старшему, преданности, верности, обрядовости, бескорыстия,
стыдливости и других принципов» [7, т. 3, с. 1142].
Старейшинам наряду с чиновниками вменялось в
обязанность «воплощать идеи двора по воспитанию народа, чтобы
каждый стремился к добру и уклонялся от зла, оберегал себя
и свою семью, всегда действовал согласно приказам и выполнял
распоряжения свыше» [7, т. 3, с. 1442]. Невыполнение данного
предписания рассматривалось как преступление.
В 19-м параграфе «Цзяо минь банвэня» декретировалось
введение специального «воспитательного» обычая: Учредить
[следующий порядок]: «в каждом селе и стодворке иметь
небольшой деревянный колокольчик11. В данной ли выбрать
старых или увечных, не могущих работать людей либо слепцов и
приказать мальчишкам водить [их]. [Старцам] держать
колокольчик и обходить данную ли. Если в данной ли нет таких
людей, то выбрать в других ли. Повелеваю им всем выкрикивать
слова, [да] так, чтобы народ слышал и знал [эти слова],
убеждающие людей быть добрыми и не нарушать уголовные законы.
Эти слова таковы: будь послушен и покорен отцу и матери,
почитай и уважай старших и высших, живи в мире с односель-
127

чанами, воспитывай и обучай детей и внуков, спокойно
занимайся каждый своим делом, не совершай дурных поступков.
[Кричать] таким образом шесть раз в месяц. Следует, чтобы все
жители данной сяи или ли во время [сбора] осеннего урожая
оказывали помощь продовольствием лицам, носящим
колокольчик, в соответствии с их числом. Если население сян или цунь
(деревни) живет разбросанно, то учредить деревянный
колокольчик в каждой цзя (десятидворке), чтобы легко было
распространять поучения» [7, т. 3, с. 1419—1420].
Одним из методов воспитания благонадежных подданных
стал возрожденный по указу Чжу Юань-чжана древний обычай
«угощения вином». Соответствующее распоряжение содержится
в первом сборнике «Да гао» (в 57-м параграфе — «Обряд
угощения вином в деревне»): «Я сам бесталанен и только
разъясняю наставления мудрых ванов глубокой древности для
нынешних [поколений], и все. Поэтому [я и обратился к] обряду
угощения вином в селе, который располагает по порядку взрослых
и детей, называет мудрых и добропорядочных, выделяет
бесчестных и хулиганов, отделяет от всех преступников. Следует,
чтобы сидели при обряде так: пожилые и добродетельные люди
выше всех, пожилые и честные рядом с ними, последующие
разделялись по возрасту. Если окажутся люди, нарушавшие
правила и уголовные законы, то выделить их сидеть снаружи
[помещения]. Не разрешается, чтобы люди, занимающие такого
рода место, во время обряда вторгались на места хороших и
добропорядочных» [7, т. 1, с. 202]. В «Цзяо минь банвэнь»
недвусмысленно объяснялась цель внедрения этого обряда:
«Обряд угощения вином в селе, по сути, располагает по порядку
старших и младших, различает мудрых и глупых и потому есть
лучший способ совершенствования обычаев. Уже было
приказано народу исполнять его. Ныне вторично разъясняю —
обязательно проводить его согласно опубликованным правилам.
Старшие и младшие садятся по возрасту, -но мудрые и глупые
[садятся] на разные циновки. Если [проводить обряд] так
длительное время, то разве не все люди станут склоняться к
добру и избегать злодеяний? Нравы и обычаи станут лучше, и
каждый [человек]—безопасным и благонадежным» [7, т. 3,
с. 1429].
Чжу Юань-чжан всячески стимулировал традиционные
верования в духов и вдохнул в обряды поклонения им новую жизнь.
За годы его правления было составлено 14 описаний-правил
совершения обрядов, жертвоприношений, церемоний, была
создана строгая система обрядов и приняты конкретные меры для
проведения ее в жизнь. В «Да гао» император обстоятельно
объяснял причину своего интереса к данному вопросу. «Люди
из богатых, зажиточных и бедных семей, — писал он, —
совершают разные беззакония и дурные поступки». И все это оттого,
что «ушли от древности уже далеко, законы воспитания [наро-
128
да] неясны, люди не знают о воздаянии духов, бунтуют,
совершают преступления и губят себя» [7, т. 1, с. 185]. Спокойствие
же народа зависит от соблюдения им обрядов и церемоний [7,
т. 1, с. 186].
В «Цзяо минь банвэне» данная тема получила более общее
и стройное освещение: «Хотя люди и не видят путь духов
(предков и святых), инь и ян, внешнее и внутреннее, тухи из
потустороннего мира следят [за нами], и за содеянное добро и зло
все получают соответствующее воздаяние. В прошлом уже было
приказано в каждом селе и деревне приносить жертвы духам
земли и злаков данной местности. Дошло же до того, что
жертвы духам предков и святых не-приносятся. Ныне еще раз
разъясняю народу: ежегодно по сезонам согласно правилам
приносить жертвы духам, чтобы они благословляли добрых и губили
злых, чтобы .народ знал [о воздаянии] и остерегался, не
осмеливался поступать дурно. Если будет так, то хороших и
добропорядочных [людей] с каждым днем будет больше, а тупых и
злых с каждым днем меньше. Разве не улучшатся
общественные нравы?!» [7, т. 3, с. 1429—1430].
Особый параграф рассматриваемого документа посвящен
жертвоприношениям духам предков. После выражения самого
глубокого уважения к труду родителей-воспитателей в нем
приводится текст молитвы, которую предписывалось читать во
время жертвоприношений. Она не похожа на знакомые нам
образцы молитв и представляет собой предельно простое обращение
со словами признательности благодарных детей и внуков 'к
покойным предкам [7, т. 3, с. 1434—1437]12. Составив ее <и через
свои указы распространяя в народе, император выступал в
роли верховного священнослужителя культа предков.
Два параграфа «Цзяо минь банвэня» посвящены воспитанию
и обучению детей крестьян. В одном повелевалось заставлять
детей 7—13 лет, когда «страсти еще не волнуют и совесть не
потеряна», читать с утра три сборника «Да гао». «Если в
самом деле первое впечатление от прочитанных слов трудно
изменить, то это приведет к тому, что [они] будут знать, как
избежать зла и достигнуть счастья, станут со временем мудрыми
людьми и благородными мужами, станут благонадежным
народом» [7, т. 3, с. 1428—1429].
В другом речь идет о сельских школах (шэ сюэ). Создание
их было предписано указом императора от 1375 г.: «Император,
поскольку в областях, округах и уездах есть школы, а в
отдаленные поселения образование еще не проникло, -издал указ
местным властям по примеру древних цзя-шу (школа на 25
семей.— Л. Б.) и дан-сянь (школа на 500 дворов. — Л. Б.)
распределить школы но шэ (в древности—объединение в 25
дворов.— Л. Б.), принять на должности препоцавателей-конфуци-
анцев (жу), чтобы обучали детей. Одновременно [император]
повелел читать [в этих школах] все сочиненные и опубликован-
9 Згк. 447 129

ные им книги, а также новые законы щ распоряжения» [5,
с. 324]. Но уже в первом сборнике «Да гао» (1385) Чжу Юань-
чжа.н с горечью описывал злоупотребления чиновников в этом
благородном деле [7, т. 1, с. 180—182]. В «Цзяо минь банвэне»
сообщается, что по указанной причине шэ-сюэ были
ликвидированы. Разрешено было впредь «обладающим добродетелями
людям открывать в начале 10-го месяца и закрывать в 12-м
школы для детей народа... Если в семьях много тяглых м есть
досуг, то пусть обучают и воспитывают [этих] детей постоянно.
Если местные власти... или люди из ли-цзя осмелятся
вмешиваться и беспокоить [добродетельных людей], то наказывать
[виновных] как за тяжкое преступление» [7, т. 3, с. 1434]. Таким
образом, создать государственные школы в деревне не удалось.
Образование детей зажиточных семей было передано в руюн
местных книжников и стало частным благотворительным
делом.
В ряде-параграфов «Цзяо минь банвэня» помимо вопросов,
-касающихся прав и обязанностей старейшин ли-цзя,
рассматривается ряд проблем, относящихся к жизни деревни вообще, к
правам и обязанностям всех ее жителей.
Так, 31-й параграф посвящен уплате налогов m выполнению
повинностей: «С древности народ вносил налоги и выполнял
повинности, по сути, для вечного спокойствия. В последние годы
местные власти стали бесталанными, старшие и младшие
чиновники не могут воспитывать парод, [чтобы он] был хорошим, а
только занимаются взяточничеством. В период сбора налогов и
выполнения повинностей [они] часто взимают отсроченные
[правительством] деньги, освобождают богатых и облагают
бедных, вследствие чего глупый люд тоже стал прибегать 'К р-аз-
ным хитростям, дабы избежать налогов и повинностей...
Отныне народ не смеет подкупать власти, когда наступает срок
платить налога и выполнять повинности, а должен вносить налог
в срок -и немедленно выполнять положенную долю трудовых
повинностей. Если положенный налог внесен, повинности
выполнены, а старшие и младшие чиновники и [собирающие]
налог люди из стодворкн вторично проведут сбор налога и
назначат повинности, то разрешается пострадавшим семьям собрать
много людей, связать и направить [виновных] в столящу, дабы
наказать их .как за тяжкое преступление» [7, т. 3, с. 1432—
1433]. Важно отметить, что право арестовывать и направлять в
столицу местных чиновников за злоупотребления при сборе
налогов дается всем жителям сел и деревень, тогда как в «Да
гао» (в 59-м параграфе — «Народ сел устраняет бедствие») это
разрешалось делать только «мудрым и добропорядочным,
честным и справедливым, влиятельным, образованным людям,
'которые «имели способности устранить вред народу» [7, т. 1,с. 203].
И еще одна проблема заслужила особое внимание
правительства и самого императора — право на продажу имущества
130
и земли: «У жителей сел и стодворок может случиться, что
дела не ладятся, достаток семьи мал по причине стихийных
бедствий или неожиданного несчастья, .на расходы не хватает.
Ничего не поделаешь, приходится продавать приобретенную дедами
землю или другое имущество. Разрешается официально
составить купчую и по своему усмотрению продавать. Соседи по
сгодворке и родственники сообща должны подписать документ,
[при этом они] не смеют препятствовать и вымогать имущество,
вино и еду. Нарушителей наказывать» [7, т. 3, с. 1439]. Тем
самым отменялось одно из основных традиционных прав общины,
ограничивавшее 'свободную продажу земли ее членов. Община
часто ,либо вообще не давала согласия на продажу земли, либо
обусловливала его своего рода выкупом—угощением, расходы
на -которое поглощали значительную .часть выручки.
Принимавший энергичные меры для увеличения численности
податного населения, Чжу Юань-чжан, ликвидируя помехи к
официальному переходу земли из рук одного налогоплательщика к
другому, тем самым преследовал цель не допустить тайной
продажи налогооблагаемых земель и сокращения тяглового
населения.
В 'Предшествующие века власти обычно связывали
население низших административных единиц круговой порукой в
выплате налогов и несении трудовых повинностей. При Чжу
Юань-чжане функции надзора за своевременным сбором
налогов были переданы старостам ли и главам цзя, а материальную
ответственность за полный сбор причитающихся налогов несли
налоговые старосты — ляп чжан (эта должность была
учреждена в 1371 г.) [см. 3]. Более того, в «Цзяо минь банвэне» была
санкционирована взаимопомощь жителей сел и деревень
(которая до сих пор в основном широко практиковалась в тайных
народных обществах и сектах): «В селах -и стодворках люди по
бедности и богатству не равны. В каком доме не бывает
свадеб и похорон, счастливых и печальных дней и других
событий? Отныне, если у населения данной стодворки случится
нечто подобное, [все обязаны] помогать друг другу. Например,
если в какой-то семье сын или младший брат женится, а семья
бедная и сразу затрудняется справить свадьбу, то каждый двор
всей стодворки [должен] внести 1 гуань (бумажная ассигнация,
номинал которой равнялся 1 тыс. медных монет.— Л. Б.) денег...
Если таким образом [все] помогут, разве нельзя справить
свадьбу?.. Через некоторое время опять случится нечто подобное, и
так же поступить, как прежде. При взаимной помощи хотя у
бедных мало зерна и денег, но и они также могут принять
[посильное] участие в совершении обряда. Если [поступать] таким
образом, то все легко осуществить, а если поступать так
длительное время, то в селах и стодворках естественно [сложатся
отношения] взаимной любви» [7, т. 3, с. 1426—1428].
Подобную идею мы находим в одном из императорских ука-
9* 131

зов от 1395 г.: «Сто дворов реестрового «населения объединены
в ли, чтобы воспитывать народ в духе дружелюбия. [Надо],
чтобы в случаях свадеб или похорон, тяжелой болезни или
бедствия богатые люди в ли помогали богатством, а бедняки —
физической силой, чтобы весной и осенью 'При пахоге и уборке
урожая [зсе1 объединяли аилы для совместной работы» [5,
с. 519]. Не трудно заметить, что в «Цзяо минь банвэне» этот
указ значительно изменен, снято, пожалуй, его главное
положение— о совместной работе. Жизнь, видимо, показала, что это
пожелание было нереальным. Взаимопомощь санкционировалась
лишь для совершения обрядов. Тем не менее надо признать,
что замена круговой поруки взаимопомощью в беде была
важным шагом для достижения лояльности крестьянства. С одной
стороны, снималось ожесточение народа против властей, с
другой— выбивалась почва из-под ног тайных народных сект,
противопоставлявших круговой поруке перед властями
взаимопомощь единоверцев в беде.
Но взаимоконтроль жителей деревень не был отменен
совсем. Он остался в коллективной ответственности односельчан
за укрывание беглых и преступников, о чем говорилось выше.
1 Отсюда и название указанных документов (банвэнь — доел, «текст на
доске»).
2 В одном из них речь шла о взаимопомощи в рамках ли. В другом
указе предписывалось во всех селах (сян) и стодворках (ли) ввести порячок,
по которому старцы с «деревянным колокольчиком» (см. ниже) [должны]
обходить деревню и увещевать глупцов. В третьем приказывалось в каждой ли
установить барабан, услышав который все должны были направляться в
поле. Таким образом, следовало «выявлять усердных и ленивых» [5, с. 519].
3 Жэнь мин — термин, обозначавший группу преступлений, касавшихся
здоровья и жизни человека. В «Да Мин люй» («Кодексе Великой Мин») этот
раздел в главе «Законы о наказаниях» включает 20 статей. Первая статья
гласит: «Зачинщику в попытке убить человека отрубать голову. Сообщников
и исполнителей вешать, не осуществивших убийство — пороть 100 батогами
и выслать за 3 тысячи ли» [7, т. 4, с. 2032—2033]. В других статьях речь идет
о попытках убить чиновников, родителей, жену. Разбираются случаи как
удавшихся, так и неудавшихся покушений (закончившихся ранением),
убийства во время драки, ранения и т. п.
4 Краткость законоположений этого кодекса лишает данный материал
жизненной конкретности и необходимых исследователю потребностей и
часто требует дополнительных материалов для его понимания.
5 Широта охвата конкретных проблем-случаев, довольно подробно
изложенных, целаст «Да гао» очень ценным источником для исследователя
положения Китая во второй половине XIV в.
6 Честь открытия стелы принадлежит Э. Шаванну, который сделал
перевод надписи на ней на французский язык и на ее основании дал свое
толкование моральных принципов китайцев (см. [8]).
7 Следует отметить, что в правительственных документах периода
правления Чжу Юань-чжана, написанных или завизированных им, как и в «Да
Мин люй», ли всегда определяется как состоящая из 100 дворов [см. 7, т. 3,
с 1260, 1267, 1269], В указе 1395 г. также говорится, что ли состоит из
100 дворов реестрового населения [5, с. 519]. Межяу тем в «Мин тун цзянь»
в изложении указа 1381 г. о введении системы ли-цзя и «желтых реестров»
132
говорится, что в ли входило ПО дворов: «В этот месяц указом [императора]
утверждены реестры налогов и повинностей... ПО дворов образуют одну ли
и имеют старосту ли (лн-чжан), 10 дворов составляют цзя и имеют главу цзя
(цзя-шоу). Ежегодно повинность старосты ли и глав цзя отбывают по
одному человеку, [они] управляют делами всей ли и каждой цзя. Л очередность
определяется числом тягловых и количеством [уплачиваемого]
продовольственного налога. За десять лет все [проходят) один круг, [это] называется
порядок по году (пай-нянь)ъ [5, с. 383]. Аналогичное свидетельство имеется
в «Мин ши»: «110 дворов объединяются в ли и выделяют 10 дворов,
(имеющих] много тягловых или [вносящих] большой продовольственный налог,
[с тем чтобы их главы] были [по очереди] старостой ли. Остальные 100
дворов образуют десять цзя» [4, с. 2а]. Таким образом, пока остается неясным
вопрос и о числе дворов в ли, и о том, кто мог быть старостой ли.
8 Позже, в 1388 г. старостам было вменено в обязанность следить за
тем, чтобы народ своевременно выходил на работу. «Цзяо минь банвэнсм»
круг подведомственных им дел был еще более расширен.
9 Ши э (десять злодеяний) считались самыми страшными
преступлениями. В их число входили: моу фань — попытка свержения императора; моу да
и — попытка разрушить государственные храмы, императорские дворцы
и т. п.; моу пань (попытка измены) —тайный переход на службу другому
государству, шпионаж; э и (злодейская измена) — попытка избить или
убить родственников, своих или жены, из старших поколений; бу
дао—убийство целой семьи; да бу цзин (великая непочтительность)—воровство
императорских предметов для великих жертвоприношений; бу сяо (сыновняя
непочтительность) — ругань в адрес родителей, предков, старших и т. п.; бу му
(отсутствие привязанности) — попытка убийства или предательства в
отношении родственников, исключая сыма (самые дальние родственники, по
которым носили только 3-месячный траур); бу и
(несправедливость)—убийство подвластным населением правителя фу (области), чжоу (округа), сянь
(уезда) или солдатами — своих командиров и т. п.; нэй луань (семейный
хаос) — прелюбодеяние с родственниками, исключая сыма и сяогун (дальние
родственники, по которым полагался 5-месячпый тпаур) [7, т. 4, с. 1688—
1690].
10 В тексте «Цзяо минь банвэня» сказано, что подобное предписание
было сделано еще в «Да гао». В нашем распоряжении имеется только первый
сборник «Да гао» 1385 г. В нем подобного узаконения нет.
11 На самом деле эти колокольчики были из меди, но с деревянным
язычком. Назывались они «деревянными» для отличения от использовавшихся
в войсках медных колоколов с медным же языком.
12 По-видимому, ранее такой единообразной молитв!i не существовало.
1. Боровкова Л. А. Образование при Чжу Юань-чжане.— Четвертая
научная конференция «Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады.
Ч, I. M., 1973.
2. Б о р о в к о в а Л. А. О некоторых аспектах аграрной политики Чжу
Юань-чжана. — Аграрные отношения и крестьянское движение в Китае.
М., 1974.
3. Л ян Фан-чжун. Мин дай лян чжан чжиду (Система налоговых
старост в эпоху Мин), Шанхай, 1957.
4. Мин ши (История Мин).— Сер. «Сы бу цуикаиь». Т. 825, цз. 77.
5. С я Се. Мин тун цзянь (Всеобщее зерцало империи Мин). Т. 1. Пекин»
1959.
6. У Хань. Мин чу-ды сюэсяо (Школы в начале Мин).— Души чжацзы
(Записки, сделанные при чтении истории). Пекин, 1956.
7. Хуан Мин чжн шу (Правительственные документы царственной Мин). Т. 1,
3, 4. Тайбэй, 1969.
8. Shavannes E. Les Saintes instructions de I'cmpereur Hong-Wou (1368—
1398).—«Bulletin de 1'ecole Fran^aise d'Extreme Orient*. Vol. Ill, 1903.
9. Franke W. The Reform and Abolition of the Traditional Chinese
Examination System. Harvard — Cambridge (Mass.), 1960.

Н. И. Фомина
КУПЕЧЕСТВО СРЕДНЕВЕКОВОГО КИТАЯ
В COBFTCKOF1 ИСТОРИОГРАФИИ
Купечество было неотъемлемой и важной частью
средневекового китайского города, изучение всего связанного с ним —
одна из существенных проблем анализа
социально-экономических отношений традиционного Китая. Эта тема остается
недостаточно .разработанной не потому, что она недооценена, а
вследствие своей специфики: официальные китайские источники
дают крайне скудную информацию по данному вопросу. На
китайских историографов несомненное влияние оказала
конфуцианская доктрина «основного и второстепенного»,
проповедовавшая отношение к ремеслу и торговле -как к делу не только
второстепенному, но даже и недостойному— один из случаев
резкого расхождения теории и практики в китайском обществе.
Составляя очерки китайского средневековья, работая над
важнейшими проблемами его экономической, социальной и
политической 'истории, советские .китаеведы не могли не касаться
вопросов, тесно связанных с купечеством. Большое количество
появившихся к настоящему времени работ, имеющих связь с
интересующей нас проблемой, позволяет 'поставить вопрос о
первичной систематизации накопленных материалов. Цель
настоящей статьи—дать краткую характеристику этапов
'исследования, принципов подхода к теме и выявить 'наметившиеся
тенденции ее дальнейшего развития.
Роль торгового капитала
в истории докапиталистического Китая
(работы довоенного периода)
Становление советской синологии сопровождалось бурными
дискуссиями о характере традиционного общества в Китае
(подробнее см. [38, с 48—50, 202—258]). Вопрос о .купечестве в
этой стране был поднят сторонниками школы Покровского,
которые, перенеся на "китайскую почву теорию, выработанную -на
ином материале, пытались обосновать тезис о господстве
торгового капитала в Китае чуть ли не с эпохи Чжоу (XII—III вв.
до н. э.).
134
Первые советские исследователи экономической истории
Китая черпали материал из немногочисленных орилинальных и
переводных работ европейских синологов, которые базировались
на трудах путешественников «н миссионеров. Широко
использовались публикации харбинского центра русского китаеведения,
появившиеся к концу 20-х годов [1—6; 39]. В ранних советских
исследованиях был поднят целый комплекс
социально-экономических проблем, главной из которых была роль торгового
капитала в китайском обществе. Считая последнее
консервативным, советские китаеведы тем не менее не трактовали его как
нечто неизменное, пытаясь проследить динамику его развития.
Видимо, первым в советской историографии описанием
китайского купечества -и его исторической роли явился раздел
«Строй китайской торговли» в брошюре справочного характера
«.Китай. Политико-экономические и географические очерки» [25JL
Составители отметили глубокие «исторические корни торговых
гильдий современного Китая [25, с. 37], их родство с
деревенской общиной и большое значение купечества как связующего
звена «в замкнутости деревенского уединения» [25, с. 39].
В 1924 г. появилась юэдга В. Колоколова и Н. Мамаева
«Китай. Страна, народ, история» [27], в которой в кратком
историческом очерке рассматривалась политика шмператорского
двора по отношению к купечеству. С древнейших времен,
писали авторы, излишек шелка, чая и некоторых других продуктов
заставлял китайских купцов искать внешние рынки сбыта.
Торговля с «образованнейшими странами древности» «не могла не
отразиться на всем укладе купечества, застенный консерватизм
которого «е мог быть прочен» [27, с. 98—99]. Во время
правления династии Хань окончательно сформировалась торговая
политика государства, которое регулировало торговлю запретами,,
налогами, введением монополий. Купцам разрешалось торговать-
в особо отведенных местах, государство следило, чтобы их
богатство не увеличивалось, но они научились обходить запреты
путем подкупа чиновников. Развитая торговля «послужила:
источником могущества торгового класса» [27, с. 100].
Прогрессивность буржуазии, сложившейся на основе этого 'класса, по
мнению авторов, объясняется легкостью, с которой она сумела
освободиться от «патриархального консерватизма». Сама
революция 1911 г. «не менее глубокие предпосылки имеет во всем
историческом развитии китайской торговли» [27, с. 98].
В работе К. А. Харлекого [64] — первом в советской
историографии систематическом 'изложении истории Китая — также
впервые было дано достаточно 'полное описание средневековой
китайской торговли. Особенность последней автор видел «в
решительном преобладании определяющего значения внут.риим-
перской сухопутно-речной торговли над значением внешней,
морской» [64, с. 30]. Тем не менее, отмечал он, внешняя
торговля Китая в то время тоже получила столь широкое развитие,
135]

что неполадки в ней вели к банкротству купцов в Аравии и
росту агрессивности кочевников на окружающей страну
периферии [64, с. 19, 33].
Рост торговли, писал К. А. Харнский, вел к усилению
экономического могущества китайского -купечества во времена
правления династий Цинь и Ха-нь (III в. до и. э.— III в. и. э.),
хотя политически оно оставалось бесправным. В последующие
периоды «развитие пошло -назад. От тина незавершенного дво-
рянско-купеческого государства империя стала регрессировать
в сторону феодализма» [64, с. 75].
Оживление торговли, продолжал автор, .началось лишь с
эпохи Суй (VI—-VII вв.), однако в то время «торговля казалась
обширной только потому, что обширна сама страна... Основной
чертой эпохи было все же наличие узких ограниченных рынков»
[64, с. 142]. В дальнейшем «рост торгового капитализма» шел
убыстряющимися темпами, и его кульминацией стал период
монгольской династии Юань (1260—1368), когда «товары,
которые до тех пор вывозились в сравнительно небольшом
количестве, теперь стали изготовляться на массового покупателя» [64,
с. 204]. Эпоху Мин (1368—1644) К. А, Харнский оценивал лишь
как период кризиса, не находя в ней в рассматриваемом плане
ничего достойного упоминания, за исключением расцвета
Пиратской торговли у побережья Китая. Маньчжурская же
династия Ци.н (1644—1911), согласно его утверждению, стремилась
создать «наивыгоднейшие условия для китайской торговли».
В результате этого '«китайский торговый капитал нашел в
маньчжурской династии гораздо лучшую защитницу, чем в чисто
китайской — Минской» [64, с. 281—282].
Этапы формирования китайского купечества были намечены
в появившейся год спустя работе Г. И. Сафарова «Классы и
классовая борьба в китайской истории» [42]. Зарождение
элементов торгового капитала он относил примерно к эпохе Чунь-
цю (VI—III вв. до н. э.), когда мелкие рынки стремились
слиться «в одни „общий" национальный рынок. Выделение
„странствующих купцов", „чужестранцев-путешественников" в
самостоятельную категорию, в особый слой, отличный от оседлого
купечества, „прикрепленного" к „своему" князю, крайне
показательно в этом отношении» [42, с. 40]. Зародившийся торговый
капитал опирался ««а торговлю крестьянским зерном и
крестьянскими домашними тканями как «на свой главный фундамент»
[42, с. 31].
В 'империи Хаиь появился «целый класс странствующих
купцов, наживавший уже тогда большие барыши, как раз потому,
что он странствовал, поддерживая географическое разделение
труда между уделами» [42, с. 112]. Феодальное чиновничество
использовало купцов в качестве своих торговых посредников.
Затем это сотрудничество вступило «в высшую -стадию» — «в
сотрудничество между ростовщическим капиталом, -накопляв-
136
шимся в процессе функционирования правительственного
аппарата, .и купеческим капиталом, более слабым вследствие того,
что он не мог принимать прямого участия в правительственном
грабеже» [42, с. 116].
Наступление эпохи «торгового капитализма» Г. И. Сафаров
относил ко времени правления династии Тан (618—907), когда
значительно усовершенствовалась техника товарно-денежных и
кредитных операций. При Сунах (960—1279) был установлен
строгий государственный контроль над деятельностью
купеческих гильдий, которые изменялись под воздействием
«традиционного сотрудничества купцов и бюрократии» [42, с. 271].
В joa-ньсклй период «торговый 'подъем XIII—XIV веков
впервые отделил торговый, купеческий капитал от ростовщического,
который господствовал над ним в силу господства феодализма
в земледелии» [42, с. 268]. Купец, по .мнению автора, стал
главным двигателем городской жизни. Распределение же
общественного дохода по-прежнему находилось в руках феодальной
аристократии и бюрократии. «Это делало неизбежной борьбу
между торговым капитализмом, так неожиданно скакнувшим
вперед, и феодальной верхушкой, представленной прежде всего
чужеземными завоевателями» [42, с. 261].
Минская эпоха оценивалась Г. И. Сафаровым как время
новой всесторонней феодализации. После плаваний Чжэн Хэ
торговля с районами Южных морей процветала в течение
столетия, но с XVI в. в ответ на политику португальских и
испанских авантюристов и усиление японского пиратства Мины
взяли курс на изоляцию Китая. .Вследствие этого «торговля снова
облекается в феодальный 'наряд, который стягивает ее и
душит» [42, с. 279]. Вслед за кризисом внешней торговли
наблюдается н упадок внутренней. Результатом «постоянного
прироста „избыточного" сельскохозяйственного населения,
бродяжничества и голодовок в Китае было чрезвычайное размельчение
торговли», а «бесконечно мелкая торговля» — это самая низшая
ступень коммерции [42, с. 294]. В маньчжурскую эпоху,
продолжал автор, положение мало изменилось. Оно
характеризовалось господством ростовщика над купцом: «Ростовщик
финансирует торговлю, участвуя в ней тайно в качестве пайщика той
или иной купеческой фирмы. С другой стороны,
ростовщический капитал представляет власть, тогда как купеческий
капитал представляет лишь объект обложения» [42, с. 311].
Советский экономист Л. И. Мадьяр рассматривал вопрос о
средневековом купечестве Китая в связи с изучением
докапиталистической организации китайской промышленности. В
своей работе «Очерки по экономике Китая» [31] он сопоставил
цехи и гильдии Европы и Китая и пришел к выводу о
существенном различии в их положении: в средневековой Европе город
эксплуатировал деревню лишь экономически, «в Китае же
политическая власть была в городе, влияние торгового капитала
13Z

было гораздо больше, чем в феодальной Европе, и цехи
устанавливали не только цены, но и меры, и весы, и валютную
систему, п регулировали вообще экономическую жизнь. Восточная
деспотия не вмешивалась в дело цехов или вмешивалась лишь
тогда, когда крестьянское восстание 'или восстание городской
черни заставляли ее выступать против жадности гильдии». В
целом государственная власть прекрасно уживалась с цехами и
гильдиями потому, что «чиновники правительства — в
значительной мере выходцы из торгового 'класса, что гильдии
прекрасно умеют пользоваться деловым инстинктом, столь сильно
развитым у чиновников» [31, с. 55]. Что же касается ремесла,
то, по мнению автора, уже в XIV—XV вв. оно «покорно
подчиняется торговому капиталу» [31, с. 56].
В J935 г. появилась статья П. А. Гриневича [16], в которой
.-автор попытался подвести итог изучению китайского
купечества. Он выступил против преувеличения роли торгового
капитала в период феодализма и за выяснение его истинного места в
•средневековом китайском обществе. Он писал, что развитие
торговли п ростовщичества еще в V в. до -и. э. «привело к
выделению купечества как социального слоя» [16, с. 191].
Политика хаиьских императоров в определенной степени
диктовалась «захватническими интересами китайского феодала т
купца» [16, с. 204]. В IV—VII вв. «спадает стихия
товарно-денежных отношений» [16, с. 211]. Качественно новый подъем их
датируется VII в., причем «проникновение товарно-денежных
отношении в китайское общество VIII—'XI вв. имеет значительно
более глубокий т широкий характер, чем в предыдущие эпохи»
[16, с. 213—214]. При монгольской династии Юань «включение
Китая'гв мировые связи даст сильный толчок дальнейшему
росту ремесла и торгового капитала», но все же «мы не можем
согласиться с мнением, что в этот период в Китае город
заговорил своим языком, и с взглядом на переворот во второй
половине XII в. как па революцию торгового капитализма»
[16, с. 2171.
П. А. Гртшевич первым поставил вопрос об участии
купечества в политической жизни страны. 0.н отметил, что еще при
Сунах торговцы принимали участие в выступлениях городских
масс [16, с. 216]. Позднее, в антимонгольской борьбе
участвовали «горгово-промысловые области нижнего Янцзы со своим
вождем Чжа-н Ши-чэном», который вступил в конфликт с
основателем минской династии Чжу Юань-чжа-ном. Однако,
подчеркивал автор, нельзя данное столкновение рассматривать «как
борьбу торговой буржуазии против феодализма. Это борьба
двух феодально-купеческих групп, претендующих на
гегемонию» [16, с. 218]. Маньчжурские правители, стремясь привлечь
ша свою сторону торговые слои, «принимают ряд мер в
интересах .купечества» [16, с. 223].
Работа П. А. Гриневича завершила период обсуждении
pott 38
ли торгового капитала в докапиталистическом Китае. В связи
с о б щи ляп сдвигами в советской -исторической «науке вопрос о>
существовании эпохи торгового капитализма в Китае был снят.
Заканчивая рассмотрение работ довоенного периода,
следует подчеркнуть, что, несмотря на ограниченную фактическую
базу исследований, авторами того времени был выдвинут ряд
интересных гипотез о роли купечества в истории и экономике
Китая. Наиболее плодотворным оказалось обращение к
проблеме взаимоотношений купечества и государственного аппарата,
поставленной в центр многих последующих работ советских
китаеведов.
Купечество в системе
феодального китайского государства
(послевоенные очерки истории Китая)
После вызванного войной долгого перерыва вопросы истории
китайского купечества были вновь подняты в серии очерковых
работ, посвященных средневековому Китаю [17, с. 628—630; 20,.
с. 24-26, 142—147, 354—363; 21, с. 43—79, 219—269, 456—493;
22, с. 64, 67—71, 72, 87, 101 — 105, 135, 142—147, 170; 23, с. 88,
89, 94, 97; 24, с. 120, 126, 129; 28, с. 40, 280, 525—526, 530, 536,.
537; 45, с. 297, 300, 303, 305, 308—309; 46, с. 50, 52—53, 61—62г
76—77, 84—87, 89-90, 93—98. 108—110]. Их авторы
последовательно расширяли источниковедческую базу, вводя в научный
оборот сначала материалы династийных историй, затем более
широкий круг китайских источников, сравнительно полно
используя достижения буржуазных синологов и историков
КНР. Основное внимание при этом (в интересующем нас
плане) уделялось взаимоотношениям города и феодального
государства.
Не отрицая существенных достоинств всех указанных работ,
следует отметить, что им был присущ общий недостаток:
история купечества раннего средневековья почти полностью
игнорировалась. Если в области политики и культуры их авторы
прослеживали преемственность от древности к средневековью,,
то средневековое китайское купечество у них, внезапно
появляясь только с VI в., начинало свою деятельность как бы с
нуля.
Проблема формирования средневекового купечества в
очерковых работах даже не была поставлена. В них встречается
только упоминание о том, что торговля развивалась еще в
царстве У в III в. [21, с. 46]. Однако в раннее средневековье ее
вело <не только купечество, но и «сильные дома» (феодалы) [20„
с. 14] и монастыри [21, с. 61]. Приводимые о купечестве
сведения случайны и фрагментарны. Сообщается, например, что>
-130»

первый суйскнй император насильно переселил в столицу
(Лоян) несколько тысяч богатых торговцев [46, с. 50].
Купечество в период Суй ti Тан. Данная тема
раскрыта значительно более обстоятельно. Так, согласно
приводимым в очерках материалам, суйские и первые танские
правители провели ряд мероприятий для поощрения торговли
(строительство новых дорог и Великого канала, унификация
денежной системы, отмена соляной и винной монополии). С периода
Тан начинается процесс возникновения городов /как центров
ремесла и торговли [286, с. 40]. В крупных городах появились
постоянные рынки. Большую роль стали играть периодические
ярмарки: «В Сычуанн— шелковая, для торговли с
иностранцами — в Лояне. Прнхрамовые, горные и деревенские ярмарки
приурочивались к определенным праздникам. Для торговли с
соседними племенами устраивались пограничные ярмарки» [22,
с. 70]. Еще более стремительно развивалась внешняя торговля.
«Китайские власти, пытаясь извлечь выгоду из этой торговли,
во втором десятилетии VIII в. учредили в Гуанчжоу
управление торговых кораблей» [22, с. 79—80].
.Однако затем торговая политика танских императоров
сильно ужесточилась: «Танское правительство стремилось извлечь
как можно больше доходов из торговли. С этой целью было
учреждено „Управление перевозками соли <и железа",
облагавшее налогами эти виды товаров. В портах находились
правительственные таможни, взимавшие торговые пошлины» [286,
с. 40]. В последней из опубликованных очерковых работ [27]
ухудшение положения торговцев относят к еще более раннему
периоду. Уже «в VI в. при каждой торговой сделке в пользу
государства взималась пошлина в размере 4%. У бродов и з'а-
став купцы платили дополнительную пошлину. Поборы,
безвозмездные изъятия, налоги в пользу армии, достигавшие lU, Vs
стоимости товаров, вы.могательства чиновников наносили
тяжелый ущерб торговым отношениям» [22, с. 70]. К VIII в. был
расширен ассортимент облагаемых пошлиной товаров. Строго
каралась частная торговля чаем и солью [22, с. 71, 88].
Как подчеркивается в различных очерках, несмотря на рост
экономического значения городов, политически они
продолжали оставаться бесправными: «Феодальный китайский город ни
тогда, ни в последующие столетия не имел самоуправления.
Города размещались на государственной земле, были полностью
подчинены центральной власти, жестко регламентировавшей
все стороны их жизни, и не зависели от отдельных феодалов»
[21, с. 220]. «Раннесредневековые юридические понятия не
делали никакого различия между горожанами и крестьянами,
специально городских правовых норм не существовало» [22,
с. 69]. Торговый обмен находился под строгим государственным
зшнтролсм. Рынки занимали «строго фиксированные
территории... За землю, занятую под лавки и мастерские, государство
140
взимало особую плату. Каждая лавка должна была 'иметь
утвержденную властями вывеску» [22, с. 70].
Юридически танское купечество стояло на низших ступенях
социальной иерархии, вхотя в категорию «доброго народа».
Однако «сословные границы в ранний период феодализма не
оформились юридически и переход -из одной группы в другую
был хотя и чрезвычайно труден, но не закрыт окончательно»
[20, с. 26]. Уже в то время в ереде -купечества шел процесс
дифференциации: «Благодаря подъему ремесла и торговли выросла
категория имущих цеховых мастеров и купцов. Начала
выделяться прослойка крупных богатеев, занимавшихся
ростовщическими операциям'!! и одновременно верховодивших в той или
иной сфере торговли» [21, с. 220].
В рассматриваемый период появляются первые торгово-ре-
месленные организации — ханы и туани. Неизученность -их
ранней истории вызывает большие расхождения в их описании '
Так, время возникновения этих организаций Л. В. Симоновская
относит к VIII—IX [46, с. 62], а Г. Я. Смолим — к VI—VII вв.
[21, с. 70]. Столь же дискуссионна степень их самостоятельности
и зрелости. Если Л. В. Симоновская утверждает, что они
созданы с целью защиты интересов ремесленников и купцов «от
произвола феодалов и феодального государства» [46, с. 62], а
Н. И. Конрад считает, что они уже оформились
организационно и выработали свои уставы [286, с. 40], то в более поздних
очерках мы находим и'ную точку зрения. Г. Я. Смолин
соглашается с тем, что цехо-гильдии имели свои уставы,
договаривались о ценах, обладали внутренним самоуправлением, «но в
делах управления городом участия не принимали; напротив, они
сами были придавлены контролем феодального
государственного аппарата» [21, с. 70]. Э. П. Стужина придерживается
мнения о том, что «писаных уставов в это время еще не было», а
ханы не имели права даже «устанавливать цены на местных
рынках» [22, с. С9].
Большинство авторов очерков считают, что купечество
'принимало участие в многочисленных народных выступлениях
IX в., что вожди крупного крестьянского восстания Ван Ся«ь-
чжн и Хуан Чао происходили из семей, торговавших солью [22,
с. 91; 46, с. 67]. Л. В. Симоновская пишет, что в районах,
которыми овладели повстанцы, была разрешена свободная
продажа соли [46, с. 67]. Однако при приближении .карательных
отрядов правительства «богатое купечество, торговые люди ui
всякий столичный сброд всеми силами помогали им, нападая па
гарнизон повстанцев» [46, с. 70].
Купечество в период С у н. В очерках нет единой
датировки периода раннего феодализма, но время правления
династии Суп все исследователи относят -к развитому
феодализму. Они отмечают значительные перемены в экономике
страны. Города выходят за стены, обрастая торгово-ремесленными
141

пунктами — чжэнь или ши. «Торговля сделалась неотъемлемой
частью жизни городов, а отчасти и деревни» [46, с. 77]. Она
избавилась от ограничений местом и временем, как это было
при Танах. «В крупных городах па площадях или у ворот
функционировали ежедневные рынки с пестрым ассортиментом
товаров. Когда обычные рынки закрывались, торговля
продолжалась на ночных рынках. В определенные дни открывались
также специализированные рынки (чан)... Большая роль
принадлежала торговле, осуществлявшейся бродячими купцами,
продававшими изделия ремесленников и продукты земледелия»
[20, с. 145]. «Однако межобластные связи были еще слабыми,
и движение товарных «масс из области в область — небольшим»
[22, с. 104].
Увеличился объем внешней торговли. «Крупные торговые
компании вели обширную морскую торговлю со странами Юго-
Восточной Азии» [24, с. 120]. Торговые отношения были
установлены с более чем 50 государствами [23, с. 130]. «Морские
таможни существовали в 11 портах (в тайский период —
только одна). Пошлины доходили до 10—13% цены прибывавших
из-за границы грузов и давали казне огромный доход»
[21, с. 235].
Авторы очерков отмечают стремление сунского
правительства подчинить себе торговлю — крупнейший источник наживы.
«Государство взимало большие пошлины с купцов. По всей
стране были разбросаны таможни. Например, при перевозке
груза из Фуцзяни в столицу Кайфын взыскивался сбор, сумма
которого достигала половины стоимости всего товара.
Государство монополизировало производство и сбыт таких товаров, как
соль, вино, чай, дрожжи и уксус. Внешняя торговля почти
всеми товарами была также монополизирована» [23, с. 130—131].
«Экономический гает государства и злоупотребления
чиновников мешали развитию торговли, сосредоточению значительных
денежных средств в руках частных лиц» [22, с. 104]. Авторы
не ставят вопроса о неэффективности подобной политики, хотя
.приводят факгы появления богатых купеческих домов [28а,
с. 286], роста земельной собственности купечества, появления
специально отстроенных купеческих усадеб в деревнях [20,
с. 139]. «Крупные торговцы обладали миллионными
состояниями» [21, с. 235].
Большой интерес представляет постановка вопроса о
социальной структуре сунского общества, об обшей нечеткости
сословной организации и о стремлении правящей верхушки
ввести строгие регламентации для каждой социальной группы:
«Занятие торговлей для чиновников не считалось низким;
разбогатевшие купцы, ростовщики и ремесленники могли купить
внештатный чин за деньги и тем самым уравнять себя в
правах с чиновниками. Зато существовали резкие отличия в
одежде. Для членов каждого цеха определялись цвет платья и пояса,
142
форма головного убора» [20, с. 146]; «Различные прослойки в
силу неразвитости общественных институтов не осознавали
своей социальной корпоративности. В большей степени
воспринимали они общность, формирующуюся земляческими,
этническими, географическими и иными связями» [22, с. 107].
В различных очерках подробно описан процесс
организационного усложнения торгово-ремесленных ханов, выделение из «их
чисто купеческих. Но вопрос о степени их самостоятельности
по-прежнему остается открытым. Э. П. Стужина считает, что
если ранее ханы возникали 'как добровольные организации,
охранявшие и защищавшие своих членов, то с XI в. «они
превратились в официальные, и обязательные объединения» [22,
с. 102].
Г. Я. Смолин описал процесс дифференциации в ханах, где
«выделилась небольшая группа богатеев, стремившихся
регламентировать в своих интересах производство и сбыт товаров
соответствующей отрасли» [21, с. 235]. В другой работе говорится
об острых противоречиях, которые существовали «между
богатыми мастерами-хозяевами, купцами и ростовщиками, с одной
стороны, бесправными подмастерьями и мелкими
торговцами— с другой» [24, с. 120]. Но если существование подобных
резких конфликтов еще не подтверждено достаточным
фактическим материалом, то об участии купечества в народных
выступлениях периода Суп известно довольно много: -широкое
народное движение X в. в Сычуани возглавили чаеторговцы [23,
с. 134], в XI в. в восстании в г. Бэйчжоу приняли участие купцы
[22, с. 111], в XII в. восстанием в Фуцзяни руководили мелкие
торговцы [21, с. 241].
Горожане приняли активное участие в борьбе против
нашествия чжурчжэней. Им удалось отстоять Южный Китай, где
было создано Южносунское государство с богатыми торговыми
городами. Однако военное п политическое положение его было
неустойчивым, и вскоре оно было завоевано монгольской
династией Юань.
Китайское купечество в период Юань. Авторы
очерков единодушно утверждают, что монгольское иго тяжелым
гнетом легло на китайский народ и отбросило страну далеко
назад. Описание торговой политики монголов довольно
противоречиво.
Так, Н. И. Конрад считает, что, несмотря на огромные
разрушения, причиненные монголами, торговля продолжала
развиваться, хотя ее «успешное развитие... в Юаньекой империи
не может быть приписано деятельности монгольских ханов.
Монгольские правители Китая интересовались лишь получением в
свою пользу торговых пошлин» [28, с. 526]. Другие же авторы
рисуют картину общего развала и упадка: «Городские рынки
опустели, мастерские и лавки ремесленников закрылись» [20,
с. 159]. «Купцы и их организации были также обложены тя-

желой податью, платили специальные пошлины, не имели
права свободно передвигаться но стране» [11, с. 125].
.Есть расхождения и в оценке положения торгово-ремеслен-
ных организаций этого периода. Н. И. Конрад пишет, что при
Юанях, «когда правительственная регламентация совсем
исчезла, эти объединения, получившие большую самостоятельность,
вступали в соглашения друг с другом и таким путем сохраняли
за собой (монополию определенных видов производства и
районов сбыта [28, с. 530]. Л. В. Симоновская же утверждает, что
ханы оказались «под строжайшим надзором монгольских
властей» [21, с. 252]. Бесспорен для авторов лишь общий кризис в
■конце правления Юань, когда инфляция привела к
дезорганизации торговли и к крайнему обнищанию населения.
Купечество стало одной из составных сил антимонгольской
борьбы. Этот тезис иллюстрируется упоминанием об участии
мелких торговцев и солетортовцев в восстаниях середины XIV в.
[20, с. 159; 22, с. 128—129; 46, с. 88]. Мощное восстание в
центральных районах Китая было возглавлено Сюй Шоу-хоем,
«бродячим торговцем солью», по одной версии [21, с. 254], «бывшим
торговцем холстом» — по другой [22, с. 128].
Купечество в период Мин. Придя к власти в
результате широкого антимонгольского выступления китайского
народа, основатель минской династии Чжу Юань-чжан провел
ряд реформ, некоторые из них касались городов. Оценка
результатов его реформ неоднозначна. В одной работе
подчеркивалось, что «горожане были освобождены от тяжкой трудовой
повинности государству, от мелочного надзора монгольских
гарнизонов, купцы получили возможность более свободного
передвижения -по стране» [46, с. 89]. В другой — что «горожане
подверглись строгому учету и были, подобно крестьянам,
приписаны к месту жительства» [20, с. 161], а в дальнейшем «развитию
внутренней и внешней торговли препятствовали высокие налоги
и таможенные пошлины, различные запреты 'и вмешательства
феодального государства в частную торговлю,
правительственные монополии на добычу и торговлю металлами, солью, чаем,
постоянное стремление влиятельных феодальных группировок
сократить внешнеторговые связи Китая» [20, с. 360].
Различия в оценках внешнеторговой политики Мин
объясняются, видимо, различными периодами, о которых идет речь.
«В начале XV в. можно говорить об определенных попытках
минского правительства проводить активную торговую и
колониальную политику. Однако эти попытки вызвали враждебность
стоявшей у власти феодальной правящей верхушки» [22, с. 135].
Возможно, данной причиной объясняются последовавшие
негативные сдвиги: «В XVI — начале XVII вв. империя Мин
продолжала поддерживать традиционные связи с окружающими
странами Азии», «о торговля при этом рассматривалась как
присылка «дани». «Такая форма внешних связей тормозила раз-
144
витле свободного товарообмена с окружающими странами п
народами» [21, с. 469].
XV—XVII вв. включаются авторами очерков в период
позднего феодализма, причем некоторые из них считают .возможным
говорить о возникновении элементов капиталистических
отношений в экономике Китая. Широкое развитие внутренней
торговли в указанный период не вызывает сомнений:
«Территориальное разделение труда, специализация отдельных городов и
районов по производству определенного вида товара
свидетельствуют о тортовых связях, охвативших не только область или
провинцию, но и всю страну. В Китае существовало 33
ярмарочных центра, куда товары свозили отовсюду» [46, с. 94].
«В рыночную орбиту постепенно втягивались и
сельскохозяйственные районы. На городских рынках и ярмарках крестьяне
продавали ткани, пряжу, циновки, увозя в деревню из города
сельскохозяйственные орудия, гвозди, котлы». Начиная с XV в.
«создавались предпосылки для складывания единого рынка»
[20, с. 360].
Во внешней торговле минского Китая авторы очерков
отмечали укрепление позиций частного капитала. «В основном
торговля осуществлялась большим торговым флотом,
принадлежавшим китайским купцам и 'купеческим организациям» [46, с. 95].
Торговля со странами Юго-Восточной Азии велась «купцами и
купеческими организациями по собственной инициативе» [22,
с. 148]. Однако подобная «частная торговля находилась под
контролем государства, регламентировалась им. Феодальные
власти взимали .в торговых портах... значительные таможенные
пошлины, доходившие до 30% стоимости товаров. Местные
чиновники брали с купцов взятки, заставляли купцов продавать
им товары по низким ценам. Все это тормозило развитие
внешней торговли» [17, с. 630].
Размах внутренней и внешней торговли .вел к накоплению у
купцов огромных состояний. Часть средств по-прежнему
вкладывалась ими в приобретение земельных владений, но часть
использовалась для предпринимательской деятельности.
«Именно на базе обширной торговли не только существовало
старинное цеховое ремесло, но и развивались мануфактуры
(капиталистического типа» [46, с. 95]. «Торговый капитал в лице
скупщиков, подчинявших домашние крестьянские промыслы, а
также мелкое ремесло, играл уже значительную роль» [23, с. 182].
«Господство купеческого капитала в сфере производства было
одной из основных причин замедленного его развития,
консервировало старые, феодальные отношения в ремесле» [20, с. 358].
И применительно к минскому периоду авторы очерков
придерживаются различных взглядов на роль китайских цехов. По
очной точке зрения, при Минах они «превратились в простой
придаток бюрократического аппарата с чисто фискальным
назначением» [23, с. 185]. По другой — «слабость, двойственность
Ю Зак. 447 145

китайских цехов заключалась в том, что они, с одной стороны,
противостояли феодальным властям, охраняя права своих
членов, а с другой — находились под строгим контролем этих
властей. Цехи не шмели политического влияния в городах, и их
юрисдикция распространялась только на собственные,
внутренние дела» [22, с. 144]. К концу средневековья цеховая форма
уже превратилась в тормоз промышленного развития [21,
с. 464].
Расширение межобластных связей 'породило конкурентную
организацию — купеческие землячества: «Цех не мог уже
монополизировать II контролировать местный рынок. Сотни
приезжих купцов торговали в чужих городах и создавали свои
собственные земляческие организации — так называемые хуэй-
гуани и баны» [20, с. 357].
С середины XV в. среднее и мелкое купечество стало
активной силой антифеодальных выступлений [23, с. 169]. В конце
XVI — начале XVII в. горожане вели самостоятельную борьбу,
особенно против налогового гнета [45, с. 637]. «В городах
-вспыхивали выступления наемных работников, мелких торговцев,
цеховых ремесленников м городской бедноты против жестокой
эксплуатации хозяев мастерских и богатого купечества» [20,
с. 361]. Л. В. Симоновская утверждала, что в великой
крестьянской -войне XVII в. под руководством Ли Цзы-чэна торговцы
сыграли определенную роль. Одним из лозунгов повстанцев
была «„справедливая торговля", т. е. покупка и "продажа
товаров по справедливым ценам» [45, с. 642]. Овладев Пекином, Ли
Цзы-чэн предложил ремесленникам и купцам «мирно
заниматься своими делами. Старшинам цехов и гильдий дали
распоряжение выяснить нужды членов организаций» [46, с. 105]:
Торговые круги проявили особую активность в борьбе
против маньчжурского нашествия в середине XVII в. На последнем
ее этапе ведущую роль «стало играть китайское купечество
юго-восточного побережья и его флот», возглавленный сыном
богатого купца Чжэн Чз-н-гулом [46, с. 110]. Одной из главных
причин поражения повстанцев, по мнению Л. В. Симоновской,
была слабость торгово-ремесленных слоев, которые «оказались
•недостаточно объединенными и организованными в
национальном масштабе, чтобы возглавить борьбу народных масс с
предателями-феодалами и пришлыми завоевателями» [45, с. 304].
Купечество в ранний период правления
маньчжурской династии Ц и н. Нанеся тяжелый урон
экономике страны, маньчжурское завоевание отбросило Китай
назад в его поступательном развитии. «Восстановление городов,
ремесла и торговли происходило чрезвычайно медленно и в
формах значительно более консервативных, чем в
предшествующие столетия» [22, с. 170]. Л. В. Симоновская высказала
предположение, что цинское правительство проводило вполне
осознанный курс на подавление купечества: «Маньчжуры, боясь
146
роста активности городских элементов, ограничивали
индивидуальную деятельность купцов и предпринимателей. Боясь
объединенных выступлений, они старались затруднить сношения
между провинциями, расчленить страну... надолго затормозив
таким образом складывание единого рынка» [46, с. 114].
«Завоеватели нанесли жестокий удар китайской торговле и
мореплаванию, запретив строить большие суда» [24, с. 130]. «Вывозить
товары за сухопутные границы они также не разрешали» [46,
с. 114]. Некоторое оживление ремесла и мануфактур, связанных
с внешним рынком, Л. В. Симоновская объясняла тем, что,
«рассчитывая в своей борьбе против китайского народа на
помощь западноевропейских государств, Цины долгое время не
препятствовали иностранным купцам торговать в Китае» [45,
с. 308].
Во всех очерковых работах отмечается сохранение в цин-
ский период цехов и гильдий. Вначале «маньчжурское
правительство усилило полицейские и фискальные функции цеховых
организаций» [24, с. 130]. Позднее, «в период правления
Камеи маньчжуры предприняли попытки ликвидации цеховой
системы и замены ее общекитайской системой круговой поруки.
Ликвидировать цехи не удалось—сила сопротивления была
велика, — и маньчжуры ввели баоцзя (систему круговой
поруки. — И. Ф.) наряду с цеховой системой» [22, с. 171].
Потерпев поражение в открытой борьбе с завоевателями,
китайский народ (Продолжал сопротивление иными методами. Его
наиболее популярной формой была деятельность тайных
обществ, нередко возглавленных купцами. Однако купеческая
верхушка сумела сравнительно быстро приспособиться к новому
режиму. «Виднейшие представители торгового капитала были
тесно связаны с государственным аппаратом. Крупный торгово-
ростовщнческий капитал крепко врос в феодальную систему
Цинской империи» [45, с. 309].
Охарактеризовав положение купечества в средневековом
китайском обществе, авторы очерковых работ выполнили
важную задачу подведения итогов научных изысканий. Частично
были затронуты и некоторые ранее не освещенные проблемы.
Однако узость источниковедческой базы, определенный
схематизм в подходе к теме, иллюстративность в подборе материала,
недостаточное внимание к историографии, неизбежные для
очеркового жанра, привели к декларативности некоторых
(порой весьма важных) утверждений, не доказанных, а лишь
проиллюстрированных, и к игнорированию противоположных
мнений. Большой заслугой авторов указанных работ является
описание общего фона китайской истории и выдвижение основных
направлений для дальнейших конкретных исследований по
рассматриваемой тематике.
Ю* 147

Основные проблемы истории
китайского купечества
(тематические исследования советских синологов)
Среди статей и монографий советских китаеведов,
опубликованных в последние годы, лишь немногие специально
посвящены истории купечества и торговли в средневековом Китае.
Значительно больше '.исследований, в которых вопросы, связанные
с данной темой, рассматриваются попутно. Систематизируя
высказанные мнения, .можно получить представление о решении
основных проблем, связанных с изучением средневекового
купечества и его роли в жизни докапиталистического Китая.
Источниковедение и историография темы.
Разработка социально-экономической истории Китая ведется
параллельно с публикацией источников. Цепные сведения о
торговом деле содержатся в переводе П. П. Минаева «Книги Марко
Поло» [26], в экономических разделах хрестоматий по истории
Китая [65; 66], в публикациях Э. П. Стужиной и Н. П. Свисту-
новой уставов китайских цехов [53], «Материалов из „Свода
законов династии Мин"» [43] <и фрагментов минских источников
под общим -названием «Установления о соли и чае» [44].
Большой интерес представляет еще довольно мало используемая
группа источников — художественные произведения
средневекового Китая, изданные «а русском языке, которые освещают быт
купечества, его положение в обществе, взаимоотношения в
своей среде [41; 60; 67; 68].
В ряде статей советских китаеведов даны обзоры работ
китайских, японских, американских и западноевропейских
историков, затрагивающих проблемы истории и экономики
средневекового Китая. В 50-х годах в КНР проходили оживленные
дискуссии о зарождении капитализма в Китае, подробно
освещенные в советской историографии [35; 40; 48; 56]. К сожалению,
вопрос о роли купеческого капитала в этом процессе свелся
большинством участников дискуссий к приведению некоторых
чисто иллюстративных данных относительно создания
мануфактур на средства купцов.
В рецензии В. Н. Никифорова на «Историю мира», изданную
в ФРГ, говорится, что авторы данного труда в основном
правильно поставили вопрос о средних слоях средневекового Китая,
.но излишне -подчеркнули неполноправное положение
средневекового китайского купечества, так как «презрение к этому
социальному слою — отличительная черта не только
средневекового Китая, но и всякого феодального общества вообще»
[37, с. 104].
С. Л. Тихвинский, излагая доклад японских ученых о Китае
периода Тан и Сун, в котором, в частности, затрагивался
вопрос о категориях китайского купечества и принципах торговли,
отмечал, что в докладе недостаточно освещены «вопросы, свя-
148
занные с подъемом, который переживали в указанный период
новые общественные слои — ремесленники и купечество. Этот
подъем нашел яркое отражение в общественно-политической
мысли той эпохи, в развитии городской культуры и особенно в
литературе» [59, с. 77]. Э. П. Стужина опубликовала подробный
историографический обзор изучения экономической и
социальной структуры сунского города [55].
Политика государства в отношенн и к у п е-
-ч ее тв а. Все исследователи подчеркивают традиционную
последовательность торговой политики китайского правительства.
Но если Л. С. Васильев и А. В. Меликоетов считают, что,
зародившись в древности, эта политика существенно не менялась
в течение всего средневековья [12; 33], то Э. П. Стужина,
3. Г. Лапина, А. А. Бокщаннн характеризуют средневековых
правителей Китая как гибких политиков, выбиравших нужные
им средства из арсенала традиций [54; 29; 7].
Советские китаеведы в своих работах рассматривают как
идеологические основы, так и экономический -механизм
указанной политики. По приводимым материалам создается
впечатление, что подход китайского правительства к внутренней и
внешней торговле был принципиально различен. Отношение к
внутренней политике складывалось на основе теории «земледелие —
ствол (основное), торговля и ремесло — ветви
(второстепенное)», что было подробно описано в .работах 3. Г. Лапиной [29,
с. 58, 59; 30, с. 157, 158]. А. А. Бо-кщашш считает, что эта
теория «была направлена главным образом против частной
инициативы в „побочных" занятиях. Здесь можно проследить
стремление 'избежать оттока населения из деревни, сохранить
стабильность социальных ячеек общества и обеспечить тем
самым регулярное поступление в казну „основного", т. е.
зернового, налога» [7, с. 233].
Что касается внешней торговли, то она неразрывно
связывалась китайским правительством с системой «дани» (подробнее
см. [9; 10]). По мнению А. С. Мартынова, внешнеторговая
политика была всецело подчинена единой официальной «системе
контактов, в центре которой находились интересы
политического, а иногда даже уже — военно-стратегического характера.
В ее рамках 'какой-либо отдельный интерес, даже если это был
экономический интерес общества, автоматически попадал в
подчиненное положение и лишался возможности развиваться в
соответствии со своими внутренними требованиями», что
вызывало всевозможные «дисфункции». Результатом этого была
временная победа частного сектора, с которым не могла не
сотрудничать казна. «Можно сказать, что обмен был ареной
столкновения двух сил: организованной государственной политики и
неорганизованных действий... торговцев, направленных на
удовлетворение своих экономических интересов. Как можно
видеть, вторая сила была достаточно мощной, чтобы изменить ха-
149

ракт-ер контактов, но не обладала (вернее, была лишена в
силу общественного устройства) конструктивными способностями,
которые бы 'позволили ей создать систему отношений,
соответствующую ее интересам. Первая же сила, наоборот, монопольно
владела всеми средствами, необходимыми для .создания той или
иной системы контактов, но оказывалась неспособной
обеспечить .их должное функционирование» [32, с. 249].
По мнению многих советских китаеведов, политика
государства оказывала существенное, если не определяющее, влияние
на экономический строй страны. Так, Л. С. Васильев считает,
что еще в древности сформировался чрезвычайно устойчивый
государственный аппарат, 'который сумел установить систему
«государственного регулирования, высшей задачей которой было
следить за тем, чтобы товарно-денежные отношения и
частнособственнический потенциал находились в определенных
рамках и не выходили за их претелы» [12, с. 31]. А. А. Бокщанин
объясняет подобную политику стремлением феодальной власти
«насколько возможно не допускать чрезмерного, по ее мнению,
развития товарного хозяйства, которое неизбежно подтачивало
извечную опору этой власти — патриархально-феодальные
отношения в городе и в деревне», а также постоянным желанием
«упростить всю систему производственных, а посредством этого
п социальных отношений в стране» [7, с. 246]. А. В. Меликсетов
отмечает, что своеобразием китайской деспотии было
параллельное развитие двух противоположных тенденций —
«расширения и упрочения права частной собственности и усиления
экономической роли государства», которое всячески стремилось
«освободиться от ненужных посредников в эксплуатации
крестьян и ремесленников» [33, с. 219].
Несколько по-иному к решению данной проблемы подходит
В. Б. Меньшиков. Не отрицая большого значения обратного
влияния надстройки на базис, он в то же время подчеркивает,
что стабильность (по крайней мере внешняя) общественных и
государственных институтов средневекового Китая
обусловливалась устойчивостью социально-экономической системы.
Последняя, по его мнению, базировалась на своеобразной
экономической структуре, сложившейся в результате «слияния, срастания
натурального и товарного начал при господствующем
положении первого» [34, с. 17]. Устойчивость указанной структуры
автор объясняет тем, что каждое из входивших в нее .начал
объективно содействовало укреплению позиций другого (т. е.
своего антагониста). В силу своей двухоеновноети она была и
достаточно динамичной, «предоставляя обоим началам
сравнительно широкие возможности для развития (ограничением
служил рубеж, за «огорым шло разрушение этой системы)» [34,
с. 18]. Базировавшееся же на ней государство «выступало
„гарантом" этой системы, своим активным вмешательством
обеспечивая ее устойчивость и регенерацию» [34, с. 19].
150
Во многих работах приводятся примеры неэффективности
государственной 'политики ограничений по отношению к частно
му капиталу. 3. Г. Лапина отмечает, что при Сунах все усилия
феодальных правителей «не могли приостановить рост мощи
представителей торгово-ростовщического капитала. Когда не
было возможности „развернуться" в городе, они проникали в
деревню, конкурируя там с феодалами в захвате земли и
эксплуатации крестьян» [30, с. 167]. В ответ на это «государство в
своем соперничестве с крупными торговцами широко
использовало социальную демагогию. Играя на -противоречиях
купеческой верхушки с другими слоями тортового класса, оно
изображало свою деятельность как защиту «мелких торговцев or
конкуренции и произвола купеческих компаний» [30, с. 250—251].
Положение купечества в средневековом
китайском обществе. Большинство советских
исследователей считают, что для китайского средневековья характерна
недостаточно четкая отдифференцированноеть частной торговли
от казенной в экономике и -купечества от прочих социальных
прослоек в социальной структуре общества. В течение всего
указанного периода продолжало сохраняться соединение торговой
лавки с ремесленной мастерской. И. С. Ермаченко писала, что
при Танах торговые дома открывали не только «богатые купцы,
но часто .и члены императорской фамилии и знать» [18, с. 6].
Э. П. Стужи на проследила активное участие в торговле
монастырей, устанавливавших связи с цехами и торговыми
гильдиями [50]. При Сунах, по мнению 3. Г. Лапиной, шел процесс
«сращивания» купеческих и чиновных слоев, когда купцы
покупали себе чины и должности в государственном аппарате, а
чиновники непосредственно участвовали в торговле. Поэтому
«многие крупные чиновники являлись выразителями интересов
купечества» [30, с. 90]. А. В. Меликсетов оспаривает данное
положение, считая, что своеобразный слой
«бюрократического.купечества» был заинтересован «в полном подавлении всякого
частного предпринимательства» [33, с. 225].
История цехов и гильдий рассмотрена в исследованиях
более подробно, чем в очерках. Э. П. Стужина отмечала, что в
танский период «ханы, фани, туани .ничем не отличались от
сельской системы „баоцзя" и городской „хо", а их главы
выполняли те же функции, что и главы „бао" и „хо"» [57, с. 152].
При Сунах, пишет 3. Г. Лапина, цехи сумели добиться
некоторой самостоятельности, несмотря на жесткую государственную
политику: «Ханы стремились осуществлять строгий контроль
над производством, устанавливать цены <на свою продукцию,
бдительно охранять интересы членов, оберегать
производственные секреты. Они имели самоуправление, свои уставы, девизы,
праздники» [30, с. 89].
В монографии Г. Я. Смолина рассмотрен процесс
имущественного расслоения в сунских торгово-ремесленных объединени-
151

лишь с эпохи развитого феодализма. Э. П. Стужина отмечает,
что ^наиболее распространенными в этот период оставались
методы пассивного сопротивления: уклонение от уплаты налогов
и пошлин, от регистрации в податных списках, бегство,
«разбой» и т. д. [54, с. 44]. С XI в., по словам Г. Я. Смолина,
«неоднократно вспыхивали открытые выступления выходцев из тор-
гово-ремеслепных слоев против режима казенной монополии»,
однако «форму самостоятельных, чисто городских восстаний
борьба горожан в средневековом Китае стала
приобретать, и то эпизодически, лишь в позднефеодальный период» (47,
с. 341, 344]. С самостоятельными требованиями горожане
выступили лишь в конце XVI — начале XVII в. Э. П. Стужина
приводит материалы источников, свидетельствующие, что борьба
была направлена «против непосильных налогов с торговли,
ремесла, горных разработок; против злоупотреблений и
произвола феодальных чиновников» [51, с. 103].
Что же касается участия «купечества в освободительных
воинах сначала против монгольского, затем маньчжурского
завоевания, то Л. С. Васильев охарактеризовал его как борьбу «за
восстановление гибнущей династии перед лицом иноземных
завоевателей, господство которых — по .крайней мере поначалу —
не сулило ничего хорошего представителям торгово-ремеслеп-
ных корпораций» [13, с. 201]. Однако, во всяком случае, в
XVII в. речь шла уже не просто о реставрации династии.
В этот период «купечество становится важной частью
патриотических сил китайского средневековья» [63, с. 179]. На Юго-
Востоке Китая возникло самостоятельное антицинекое
государство, правительство которого отражало «интересы средних
слоев 'Китайского общества, в первую очередь торгово-ремесленных
. кругов» [62, с. 226]. Слабость и незрелость последних явились
одной пз главных причин поражения этого движения. «При
ранних (маньчжурских правителях китайское купечество проявляло
свою оппозицию лишь участием в деятельности тайных обществ
и сект позднеередпевекового Китая» [63, с. 179; см. также 62].
Купечество в культурной ж и зни
средневекового Китая. Культура и быт средневекового Китая —
тема, почти не затрагиваемая историками. Только в работах
Э. П. Стужиной освещены ее отдельные аспекты (см., напр.
[49—52; 54; 58]). Несколько большее внимание уделили этой
проблеме литературоведы, осветив сюжеты, связанные с ролью
купечества в духовной жизни китайского средневекового
общества.
Л. 3. Эйт,лнн полагает, что горожане были духовно близки
к населению деревень и столь же бесправны [69, с. 373, 374].
«Читая сунские повести о торговцах, чиновниках, монахах,
разбойниках, мы видим, — пишет он, — как произвол беззакония
воспитывает рабскую психологию» [69, с. 378]. По эти же
повести, по мнению А. Н. Желоховцева, «принесли с собой в ли-
154
тературу новую атмосферу городской жизни, потому что
предназначались для населения еунского города: ремесленников и
купцов, приказчиков и солдат, лавочников, разносчиков и
челяди» [19, с. 10]. Героями повестей выступают представители всех
сословий на равных основаниях. Ранее «о купцах, торговцах и
ремесленниках столь уважительно никогда не отзывались» [19,
с. 14]. В этих произведениях «проповедь умеренности,
бережливости, трудолюбия, характерная для поднимающихся городских
слоев, сочетается с признанием всех сословий» [19, с. 14].
Д. ,Н. Воскресенский, посвящая многие свои труды
китайской литературе XVI—XVII вв., называет указанный период
«золотым веком» демократической культуры Китая [14, с. 191].
В это время «торговое сословие воздействовало .на
формирование демократической культуры не только косвенно. Его
представители принимали и непосредственное участие в создании
образцов различных видов и форм этой культуры» [14, с. 178].
Автор описывает новые сюжеты литературы для городских
слоев, роль купечества в книготорговле и книгопечатании,
массовую культуру горожан позднего средневековья (см. [14; 15]).
О. Л. Фишман отмечает, что в Китае XVII в. купечество
входило в блок больших общественных групп, «недовольных
политикой цииекого правительства, выступавших против феодальных
привилегий, требовавших свободы личности, боровшихся за
свои политические и экономические права. Идеология ранних
китайских просветителей отражала требования этих групп,
объединявшихся в своего рода антифеодальную оппозицию» {61,
с. 19—201.
В заключение хотелось бы воздать должное всем
исследователям, которые внесли свой вклад в важную, сложную и
недостаточно разработанную тему —историю средневекового
китайского города в целом п китайского купечества в частности.
Очевидно, что. не уяснив связанных с ней вопросов, вряд ли
можно понять структуру китайского средневекового общества.
Однако в этой сфере до сих пор еще мало исследований л
много гипотез, которые кочуют из одной работы в другую и,
становясь привычными для читателей, начинают восприниматься
как аксиомы, хотя они не подтверждены фактическим
материалом.
1 Что не удивительно, ибо, как поясняет Э. П. Стужина, первоначально
«терминами хан и туань обозначались и ремесленники одной профессии, и
торговые ряды на рынках, и собственно ремесленные корпорации» [22, с. 69].
1. Авенариус Г. Г. Землячества и цеховые объединения в Китае.—ВМ,
1926, № 5.
2. А в е н а р и v с Г. Г. К характеристике торгового класса Китая.— ВМ,
1927, № 9.
3. Авенариус Г. Г. Китайские цехи. Харбин, 1928.
155

4. Баранов И. Г. Коммерческие общества в Китае.— ЭВМ. 1924, № 27.
5. Баранов И. Г. Организация внутренней торговли в Китае. Харбин,
1920.
6. Баранов П. Г. Очерк торгового быта в Китае.— ЭВМ 1924, № 22.
7. Бокщаиин А. А. Императорский Китай в начале XV в. Л1., 1976.
8. Бокщаиин А. А. К истории управлений торговых кораблей в Китае.—
Страны Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. М., 1967.
9. Бокщаиин Л. А. Китай и страны Южных морей в XIV—XVI вв. М.,
1968.
10. Бокщаиин А. А. Соотношение политических и внешнеторговых
функций в системе «дани» минского времени.— Доклады, представленные на
XX Международный синологический конгресс в Праге. М., 1968.
П. Бокщаиин А. Л. Экспедиция флота Чжэн Хэ в начале XV в. в оценке
китайских историков.— Историческая на\гка в КИР- М- 1971.
12. В а сильев Л. С. Государство и бюрократия в истории Китая.—
Научная конференция «Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады.
Ч. I. M., 1970.
13. Васильев Л. С. Социальные корпорации в политической структуре
традиционного Китая.— Третья научная конференция «Общество и
государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. I. M., 1972.
14. Воскресенский Д. Н. Демократическая культура в китайском
обществе XVI—XVII вв.— Китай: общество и государство. А1-, 1973.
15. В о с к р е с с н с к и н Д. Н. Особенности культуры Китая в XVII веке
и некоторые новые тенденции в литературе.—XVII век в мировом
литературном развитии. М., 1969.
16. Грипсвич П. А. К вопросам истории китайского феодализма.—ПК.
1935, № 14.
17. Думан Л. И. Китай в XVI—XVII вв.—«Всемирная история». Т. 4. М.,
1958.
18. Е р м а ч е и к о И. С. Рынки Чанъаня — западной столицы империи
Тан.—«Краткие сообщения института народов Азии». Вып. 66. М., 1963.
19. Ж е л о х о в ц е в А. Н. Хуабэнь — городская повесть средневекового
Китая. М., 1969.
20. История стран Азии и Африки в средние века. М., 1968.
21. История стран зарубежной Азии в среише века. М., 1970.
22. История Китая с древнейших времен до наших дней. М., 1974.
23. И тс Р. Ф., Смолин Г. Я. Очерки истории Китая с древнейших времен
до середины XVII века. Л., 1961.
24. Китай. Мм 1954.
25. Китай. Политико-экономические и географические очерки. Чита, 1923.
26. Книга Марко Поло (пер. И. П. Минаева). М., 1955.
27. Колоколов В., Мамаев И. Китай. Страна, народ, история. М., 1924.
28. Конрад Н. И. Борьба китайского народа за освобождение от гнета
монгольских ханов.—«Всемирная история». Т. 3. M.f 1957.
28а. Конрад Н. И. Китай в период развитого феодализма (VIII—XII вв.).—
«Всемирная история». Т. 3. М., 1957.
286. Конрад Н. И. Развитие феодальных отношений в Китае (III—
VIII вв.).— «Всемирная история». Т. 3. М., 1957.
29. Лапина 3. Г. К вопросу о традиции в экономических учениях
китайского средневековья.— НАД 1969, Кя 4.
30. Лапина 3. Г. Политическая борьба в средневековом Китае. М.р 1970.
31. Мадьяр Л. Очерки по экономике Китая. М., 1930.
32. Мартынов А. С. О некоторых особенностях торговли чаем н
лошадьми в эпоху Мин.— Китай и соседи в древности и средневековье. М., 1970.
33. Me л иксетов А. В. О традиционности государственного
регулирования экономической жизни в Китае.—Роль традиций в истории и
культуре Китая. М., 1972.
34. М е н ь ш и к о в В. Б. К проблеме своеобразия исторического развития
Китая,— Китай: государство и общество. М., 1977.
156
35. М и р о в и ц к а я Р. А. Обсуждение китайскими историками проблемы
генезиса капитализма в Китае.— «Вопросы истории». 1957, № 6.
36. Неттомнин О. Е. Экономическая история Китая (1864—1894 гг.). М.,
1974.
37. Никифоров В. Н. История стран Азии и Африки в «Historia Mundi».—
HAA. 1963, №2. 1963, №2.
38. Никифоров В. Н. Советские историки о проблемах Китая. М., 1970.
39. Пан и и И. А. Китайский купец.— ВМ. 1926, № 6—8.
40. Парфионовнч Ю. М. Китайские историки о зарождении
капитализма в Китае.— «Советское востоковедение». 1957, № 4.
41. Проделки праздного дракона. М., 1965.
42. С а ф а р о в Г. И. Классы и классовая борьба в китайской истории. М.,
1928.
43. Свистунов а II. П. Материалы нз «Свода законов династии Мин» о
соляной монополии в Китае XIV—XVII веков.— НАЛ. 1971, № 4.
44. С в и с т у н о в а Н. П. Установления о соли и чае. М., 1975.
45. Симоновская Л. В. Китай под властью маньчжурской династии.—
«Всемирная история». Т. V. М., 1958-
46. С и м о и о в с к а я Л. В., Эре н бург Г. Б., Юрьев Д1. Ф. Очерки
истории Китая. Мм 1956.
47. Смолин Г. Я- Антифеодальные восстания в Китае. Мм 1974.
48. С т у ж и и а Э. П. Вопрос о зарождении капиталистических отношений
в Китае в работах современных китайских историков.— «Средние века».
Выи. 12. М., 1958.
49. С т у ж и и а Э. П. Городское ремесленное производство и торговля в
области Сучжоу (XVI—XVIII вв.).— Генезис капитализма в
промышленности. М., 1968.
50. Стужина Э. П. Городской монастырь и средневековый город в Китае
(некоторые аспекты взаимоотношений)-—История и культура Китая. Мм
1974.
51. С т у ж и и а Э. П. Китайское ремесло в XVI—XVIII вв. М„ 1970.
52. Стужина Э. П. Некоторые вопросы экономики Китая XI—XII вв. в
сунском законодательстве.— «Историография и источниковедение истории
стран Азии и Африки». Вып. 2. Л., 1968.
53. Стужина Э. II. О характере цеховой организации в Китае в XVII —
первой половине XIX в.— «Проблемы востоковедения». 1961, № 1.
54. Стужи н а Э. П. Политика китайского государства по отношению к
городу (XI—XIII века).— НАА. 1971, № 6.
55. Стужина Э. П. Проблемы экономической и социальной структуры
города и ремесленного производства Китая XI—XIII вв. в современной
историографии.— Историография стран Востока. М., 1969.
56. Стужина Э. П. Современная китайская историческая наука о
проблемах социально-экономической истории Китая в позднее средневековье
(XVI—XVIII вв.).— Современная историография стран зарубежного
Востока. М., 1963.
37. Стужина Э. П. Типология развитии городов Китая в раннее
средневековье.— Четвертая научная конференция «Общество и государство в
Китае». Тезисы и доклады. Ч. 1. М., 1973.
58. Стужина Э. П. Формы организации городской торговли в Китае в
XI—XII вв.— «Вестник Московского университета». 1974, ЛЬ 2.
59. Т и х в и и с к и и С. Л. Китай в эпоху развитого феодализма (периоды
Тан и Суп) и соседние государства Восточной Азии.— Китай, Япония.
История и филология. М., 1961.
60. Удивительные истории нашего времени и древности. М.т 1962.
61. Ф и ш м а н О. Л. Китайский сатирический роман. М., 1966.
62. Фомина Н. И. Борьба против Цинов на Юго-Востоке Китая, середина
XVII в. М., 1974.
63. Фомина II. И. Китайское купечество в народных движениях средне-
157

вековья.— Седьмая научная конференция «Общество и государство в
Китае». Тезисы и доклады. Ч. 1. М., 1976.
64. X а р н с к и й К. Китай с древнейших времен до наших дней. Хабаровск-
Владивосток, 1927.
65. Хрестоматия по истории Китая в средние века. М., 1960.
66. Хрестоматия по новой истории. Т. 1. М., 1963.
67. Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй. М, 1977. ' ';
68. Ш и II ай-ань. Речные завопи. М., 1959.
63. Эйд л и и Л. 3. К истории развития китайской литературы в III—XIII
веках.— Изучение китайской литературы в СССР. М, 1973.
С. Р. Лайнгер
К ВОПРОСУ О ГЕНЕЗИСЕ КИТАЙСКОГО ЭМИГРАНТСКОГО
КАПИТАЛА И ФОРМИРОВАНИИ ЭМИГРАНТСКОЙ БУРЖУАЗИИ
чНА КУБЕ
(середина XIX — начало XX в.)
Одной из важных тем, связанных с историей китайской
эмиграции в новое время, является вопрос генезиса
эмигрантского капитала, его эволюции и особенностей. При наличии
большого количества работ, посвященных китайской эмиграции,
этот вопрос не являлся предметом специального исследования.
Между тем изучение его представляет большой научный
интерес в. плане комплексного исследования проблем генезиса
капитализма, а также имеет актуальное политическое значение.
Касаясь -истории китайского эмиграционного движения, ряд
исследователей (в том числе Н. А. Симония и М. А. Андреев
[см. 5;-1]) отмечают, что характерной особенностью его явилось
сочетание вывоза как труда, так и 'капитала. Рассматривая
вопрос о генезисе китайского эмигрантского капитала, мы
также имеем в виду тот факт, что в его возникновении и
формировании принимали участие две составляющие — и
новообразованный в районах миграции капитал, и капитал, вывезенный из
Китая, где в силу сложившейся социально-экономической и
политической ситуации он не мог в то время найти себе сферы
применения. Разумеется, роль каждой из этих составляющих в.
процессе формирования единого эмигрантского капитала,
картина их связей и зависимости, внутренний механизм
указанного процесса для различных регионов и разных периодов были
далеко не одинаковыми.
Динамика возникновения и роста китайского эмигрантского
капитала и формирования эмигрантской буржуазии может
быть, прослежена на материале Кубы — в силу ряда
специфических условий, в которых оказалась китайская эмиграция в
этой стране во второй половине XIX в. (обособленное
географическое положение Кубы; нерешенные проблемы
национально-освободительной борьбы; особенности развития
капитализма на Кубе.).
В плане изучения интересующего нас вопроса большой
интерес представляет изданная в 1927 г. в Гаване книга А. Чуф-
фатд:.Латура, представителя второго поколения китайской эми-
159

грации, «Исторические записки о китайцах на Кубе» [8]. Эта
работа, которая может быть отнесена к категории мемуарной
литературы, является уникальным в своем роде источником по
истории китайской эмиграции, не введенным до сих пор в
научный оборот. Книга эта живо и ярко рисует жизнь и эволюцию
китайской общины Кубы; на страницах ее нашли отражение
самые различные аспекты (в том числе и этнокультурный)
'нетории китайской эмиграции. В .настоящей статье мы 'коснемся
лишь одного вопроса — формирования эмигрантской
буржуазии— и попытаемся осветить 'его в той мере, в какой это
отражено в источнике, не претендуя, естественно, на полноту
раскрытия данной темы. Нами использованы и некоторые
другие источники и литература, имеющие отношение к
рассматриваемой проблеме.
■Предыстория вопроса связана с прибытием из Китая на
Кубу в 1847 г. лартни законтрактованных рабочих для
использования их на плантациях сахарного тростника [см. 3; 6]. За
последующие четверть с лишним века на Кубу только за счет
контрактации прибыло из Китая около 150 тыс. рабочих. Они и
положили начало существованию на Кубе >во второй половине
XIX в. ^многотысячной китайской колонии. Законтрактованные
кроме плантационного хозяйства использовались на рудниках,
строительных работах (в том числе на строительстве железных
дорог), в качестве домашней прислуги. Срок контракта
независимо от рода работы равнялся восьми годам. Несмотря на
многочисленные злоупотребления при расчете с рабочими,
отработавшими свой срок и выполнившими свои обязательства по
контрактам [подробнее см. 2; 6], спустя десять лег после
начала массовой китайской эмиграции в эту страну, т. е. уже в
конце 50-х годов XIX в., на Кубе существовала довольно
многочисленная и увеличивавшаяся год от года категория лиц
китайской 'национальности, которые были относительно свободны в
выборе своего местожительства и рода занятий.
Часть из них продолжала трудиться в плантационном
хозяйстве или на рудниках, но уже на условиях вольного найма.
Среди них получила распространение практика работы
артелями — квадрильями. Другая их часть устремилась в столицу и
прочие города в надежде найти та.м применение своим силам и
способностям, и судьба этих людей была теснейшим образом
связана с интенсивными процессами урбанизации на Кубе во
второй половине XIX в. Только в Гаване ъ конце 50-х годов
было сосредоточено, как свидетельствует источник, «около
20 тыс. .китайцев, свободных и законтрактованных... Из первых
контннгентов законтрактованных некоторые из работавших в ио-
местьях-инхениос и мастерских становились свободными и
перебирались в Гавану» [8, с. 17]. Спустя двадцать лет после
начала эмиграции из Китая, т. е. к 1867 г., «китайцы обосновались
на всей территории острова Куба» [8, с. 18]. 35 городов Кубы (в
1С0
том числе Регла, Харуко, Каса-Бланка, Матансас, Карденас,
Колон, Ховельянос, Макагуа, Лимонар, Санто-Доминго, Сьенфу-
эгос, Пальмира, Кайбариен) стали местами наибольшей
концентрации лиц китайской национальности [8, с. 32]. Кубинские
города, бывшие центрами притяжения китайских эмигрантов,
освободившихся от обязательств по контрактам, стали вместе с тем
и очагами, где формировались первые китайские эмигрантские
общины. Китайцы там становились ремесленниками, кустарями,
поварами, прачками, домашней прислугой в богатых домах.
Однако 'В силу слабого развития капиталистических отношений
труд их в этих сферах не мог получить достаточно широкого
распространения. По мнению* современного кубинского
историка X. Лс Риверснда, «.ремесленники и наемные рабочие никогда
не являлись сколько-нибудь значительным фактором в
экономической и социальной структуре Кубы... Элементы
капиталистических отношений стояли на втором плане и не получали
достаточного развития в течение более чем трех веков» [4, с. 55].
Одновременно с интенсивной миграцией «вольных» китайцев
в города в среде китайской эмиграции развивались и 'процессы
имущественной и социальной дифференциации. Так, уже во
время работы на плантациях и рудниках среди всей массы
законтрактованных выделялись «десятники» и «старшинки»,
получившие реальную власть над своими соотечественниками и
располагавшие несколько большим материальным достатком.
Источники свидетельствуют и о том, что среди
законтрактованных плантационных рабочих, рекрутируемых из низших слоев
китайского общества, были широко распространены азартные
игры и опискурение—следовательно, были -не только
проигрывавшие, но и те, кто снабжал их деньгами в долг под проценты,
■не только потребители опиума, но и 'его поставщики (отнюдь не
исключено, что часто в подобной роли выступали те же
«десятники» и «старшийми»). В результате всего этого в среде
законтрактованных стали .появляться люди «со средствами», пусть
пока и весьма скромными. Видимо, именно данную стадию
можно считать изначальной, своеобразной «точкой отсчета» в
процессе создания китайского эмигрантского -капитала на Кубе.
Освобождение от обязанностей по контракту и переселение
в тот или иной город позволили подобным
микропредпринимателям пустить в оборот их минимальные средства. Не имея
возможности открыть собственное «дело», они занялись торговлей
вразнос, как это делали их многочисленные собратья в самом
Китае. Появление таких бродячих торговцев-лоточников
представляется нам второй ступенью в процессе генезиса
эмигрантского капитала. Итак, 'конец 50-х тодов ознаменовался
появлением в кубинских городах целой «категории китайских
торговцев-разносчиков, которые занимались продажей отварных
овощей, а также зелени, фруктов и мяса. Среди .них были также
торговцы одеждой, скобяным товаром и фаянсовой посудой»
11 Зак. 447
161

[8, с. 17]. У одних предметами торговли являлись продукты их
собственного труда; другие же стали первыми среди
эмигрантов торговцами-профессионалами, реализовавшими в качестве
товара плоды труда своих соотечественников — ремесленников
и овощеводов.
В 1858 г. было положено начало официально
зафиксированной торгово-предпршнимательской деятельности китайских
эмигрантов на Кубе: в этом году в Гаване на улице Санха
открыла торговлю .маленькая китайская харчевня, принадлежавшая
китайцу по имени Луис Перес (Чжун Лэн). По свидетельству
источника, «это был очень хитрый китаец» [8, с. 17]. Чуть позд-
ное на той же улице появилось еще одно 'китайское торговое
заведение —лавка, где продавались фрукты и всевозможная
жареная спедь; ее владельцем был китаец Абрахам Скул
(Лань Сн-е) [8, с. 1]. Третье заведение подобного рода было
открыто также в Гаване, ,на улице Кальеада-дель-Монте; это была
закусочная Педро Пла Тана (Ци Бань) [8, с. 17]. В 60-х годах
торговые заведения, принадлежавшие китайцам, появляются и
в других городах Кубы: в Пинар-дель-Рио открыл свою
торговлю продовольственными товарами Пастор Маури (Ху Мэн), в
Сан-Хулиан-де-Гюинес — Хосе-Мария Вонг, в Гуанахай — Хосе
Арман (Сю Мань) [8, с. 18]. Таковы были первые шаги
китайского торгового тречпринимательства на Кубе.
Касаясь раннего периода китайского предпринимательства в
этой стране, Чуффат Латур писал: «Китайцы освобождашсьот
своего рабского положения, выполнив в один прекрасный день
свои обязательства по восьмилетнему контракту и занявшись
поисками новых горизонтов. Из поместий-инхениос они
перебирались в города, поселки, небольшие городки. Оин всегда
выбирали места, наиболее импонирующие их характеру и
склонности. Они были находчивы: .когда это было им выгодно, они
говорили по-испански, а если сделка была им невыгодна, они
восклицали: „Моя не умеет говорить по-испански". И в этом
случае никто не мог ничего выжать из них. Китайцы
направлялись главным образом в столицу и большие города, изыскивая
возможности приложить свои силы в сфере промышленности, а
также предпринимательства и торговли. Гавана — великолепное
поле деятельности — обещала стать для .них в 'будущем
крупным центром богатства, каким она и стала» [8, с. 31].
Характеризуя этих пионеров китайского предпринимательства, автор
источника подчеркивал те качества, которые помогали
«.выбиться в люди» вчерашним законтрактованным кули: «Когда они
получали освобождение, они трудились неустанно и соблюдали
жесткую экономию, сберегая плоды своего тяжкого труда»
[8, с. 31].
Выше уже упоминалось о .начавшемся в конце 50-х годов
XIX в. процессе консолидации китайской эмиграции и 'Создании
в городах китайских эмигрантских общин. Чуффат Латур дает
162
понять, что эти общины строились (как и в других районах
массовой китайской эмиграции) по диалектно-земляческому
принципу, а каждое 'новообразованное китайское торговое
предприятие пользовалось потдержкой своей диалектно-земляческой
группы. Он пишет: «Они (китайские торговцы. — С. Л.)
пользовались зашитой от притеснений и покровительством со стороны
своих земляков, прибегая к взаимопомощи и взаимовыручке и
создавая кооперативные сообщества (курсив наш. — С. Л.).
В каждое из них они вкладывали значительное количество
тенек вплоть до того момента, когда они могли открыть
собственное торговое заведение, которое было устроено в коммерческом
отношении по китайскому образцу» [8, с. 31], т. е., добавим мы,
с соблюдением традицио шых методов и стиля, присущих
подобного рода заведениям в самом Китае. Необходимо отметить,
что указанные моменты были характерны для
предпринимательской деятельности китайской эмигрантской буржуазна!
рассматриваемого периода в любом регионе, и свидетельство
кубинского автора—еще одно тому подтверждение. Таким образом,
можно 'констатировать, что в указанном плане Куба не была
исключением из общего правила.
Итак, опора на родственное диалектно-этническое
окружение являлась для китайских предпринимателей — в
особенности на первых порах — первейшим !и необходимейшим
условием их деятельности л залогом ее успеха. Вторым подобным
условием была их способность к адаптации в иной
этнокультурной среде, равно как умение наладить профессиональные
контакты и расположить в свою пользу тех представителей
местной администрации и банковско-коммерческих кругов, от
которых во многом зависела -судьба их «дела». Данные источника
свидетельствуют, что процесс адаптации и интеграции китайских
предпринимателей в повой этносоциальной структуре проходил
вполне успешно. В указанном плане они -во многом преуспели,
показав себя людьми, тонко разбирающимися как в рыночной
конъюнктуре, так и в особенностях национального характера
кубинцев и испанцев, чутко улавливающими психологический
настрой своих торговых партнеров и потенциальных
конкурентов, а также своей клиентуры [см. 8, с. 31].
Интересы укрепления и расширения своей социальной базы
насущно диктовали представителям эмигрантской буржуазии
■необходимость консолидации сил эмиграции. Решению данной
задачи послужило создание в 60-х готах первых китайских
общественных организаций на Кубе. Главной их целью
провозглашалось объединение соотечественников— как свободных, такн
зависимых. Первая из таких организаций была создана в
Гаване в 1867 г. по инициативе пяти богатых китайцев — Салю-
стиано Caeca (Чжун Ши), Маркоса Портнльо (Ли Мэнь),
Франсиско Родильо (Вэнь Хи), Хуана Ломбильо (Хэ Хао) и
Фелисиано Зулуэты (Чжуан Шэп) —<и носила название «Союз».
И* 163

«Это общество преследовало цель объединить всех китайцев,
проживающих в Гаване», — свидетельствует источник [8, с. 18].
В 1868 г. также в Гаване возникло общество «Братья»,
организаторами которого стали другие восемь человек. «Единственной
целью, которую ставило перед собой это общество, было
объединение всех братьев, сыновей своей отчизны — Китая,
которые находились в Гаване, как рабов, так и свободных» [8, с. 18].
Можно предположить, что второе общество было организацией
иной диалектно-земляческой группы. Наконец, и том же, 1868 г.
была создана организация китайцев-хакка, которая
провозглашалась союзом всех хакка, проживающих на территории Кубы
[8, с. 18—19]. Характерной особенностью организации хакка
явилась декларированная ею приверженность китайским
традициям, в частности — культу предков. «Хакка создали знаменитое
и влиятельное общество „Ди сань-тан"... дабы хранить благую
и вечную память о тех людях, святых предках, кого уж нет в
живых», — свидетельствует об этом источник [8, с. 19].
Сплочение сил эмиграции буржуазией укрепляло ее положение,
поскольку рос ее престиж как выразительницы интересов
эмигрантской общности.
В данной связи заслуживает внимания метод, которым
осуществлялось пополнение возникающих торговых и банковских
заведений необходимыми кадрами, а также проблема
преемственности бизнеса: разбогатевшие коммерсанты довольно часто
прибегали к вывозу из Китая своих младших родственников
либо просто юношей из обедневших семей своего клана, на
преданность и честность которых они могли полностью
положиться. Из них же они пестовали в случае отсутствия прямых
наследников ш своих преемников [8, с. 105, 108, 113]. Это также
немало способствовало расширению эмигрантской буржуазией
своей социальной базы и укреплению се позиций. Отмеченное
нами явление прослеживается и в других странах массовой
китайской миграции.
70-е годы стали качественно новой ступенью в развитии
эмигрантского капитала: по пути, проторенному новообразованным
капиталом, двинулся капитал, нажитый китайскими
коммерсантами вио пределов Кубы. В 1870 г. на Кубу «прибыли первые
китайские коммерсанты из Сан-Франциско... в марте начала
свою деятельность первая торговая фирма,
специализировавшаяся на импорте товаров из Азии и принадлежавшая
господам банкирам Лай Вэну, Ён Шаню и Лань Дуну, с капиталом
в 50 тыс. песо... Фирма „Кои Сан Дун" была открыта на Калье-
дель-Соль в Гаване» [8, с. 32—34].
Можно полагать, что импортируемые этой фирмой «товары
из Азии» были рассчитаны на реализацию их не только среди
кубинцев, но и среди китайцев, поскольку последних (только
освободившихся от обязательств по контрактам) в то время
насчитывалось от 80 тыс. до 90 тыс. [8, с. 34].
164
Приток капитала извне и появление первых торговых фирм
дали новый стимул развитию китайского эмигрантского
предпринимательства на Кубе, принеся с собой и новые методы
торговли. Было положено начало организации акционерных
обществ и созданию крупных импортно-экспортных компаний, что,
в свою очередь, означало переход к качественно иной, более
высокой стадии развития эмигрантского капитала, переход от
его «младенческой поры» к зрелости.
Новый импульс был дан и процессу образования мелких и
мельчайших торговых заведений китайцев. В первой половине
70-х годов в разных городах — Гаване, Карденасе, Колоне, Хо-
вельяносе, Сагуа-ла-Гранде, *,Коралильо, Сисрра-Морена, Сан-
Хуан-де-лос-Ремедиос и др. — появляются китайские фирмы,
кондитерские, табачные, мясные, рыбные, зеленные и
фруктовые магазины и лавки, закусочные. Вокруг возникшего и
каком-либо городе первого торгового заведения, принадлежавшего
китайцу, как бы мало оно ни было, скоро вырастали
«родственные» заведения его соотечественников, возникали целые
китайские торговые кварталы. Так, например, в Сагуа-ла-Гранде
торговое заведение Хосе Чжан О-чжана на улице Такон довольно
быстро «обросло» появившимися рядом лавками и магазинами
китайцев. Вскоре улица Такон стала известна как «китайская
улица», ибо на всем своем протяжении она оказалась
застроенной этими торговыми заведениями [8, с. 36]. В Гаване такой
китайский торговый квартал с фруктовыми, рыбными, мясными
и зеленными лавками и магазинами постепенно сложился в
районе, прилегающем к Пласа-де-Вапор [8, с. 51]. Подобная
локальная концентрация китайских торговых 'заведений, дававшая
несомненные преимущества их владельцам, подчас
оборачивалась и своей отрицательной стороной: большой пожар в
Гаване в сентябре 1873 г. нанес значительный урон упомянутому
выше китайскому торговому кварталу [8, с. 51].
Постепенно расширяется ассортимент товаров,
предлагаемых китайскими торговцами: некий Янь Во открыл в 1870 г. в
Карденасе первую специализированную фирму по продаже 'в
розницу наркотиков. Торговля его процветала, товар
раскупался, по свидетельству источника, «з большом 'количестве» [8,
с. 35]. Среди китайских торговцев появляются первые
владельцы звух и более торговых заведений: .в том же году в г. Сиер-
ра-Морена «китаец Сантьяго Тан, известный по кличке
„Сантьяго-хромец", открыл табачную лавку и кондитерский магазин на
улице Реал» [8, с. 36].
Помимо торговли китайская буржуазия начинает
вкладывать свои средства* и в предпринимательство иного рода: в
1873 г. четверо китайцев, объединив свои средства и набрав
капитал в 15 тыс. песо, кладут начало игорному бизнесу на
Кубе; они открывают три игорных заведения. Последние
создавались первоначально в расчете лишь на китайскую клиентуру:
165

«В 1873 г. в эти азартные игры «играли исключительно
китайцы» [8, с. 50]. По-видимому, средства, полученные от игорного
бизнеса, вкладывались затем в иное предпринимательство, в
том числе в торговлю.
Появление игорного бизнеса, равно как и успех торговли
опиумом, свидетельствовали о возросшем богатстве китайской
эмигрантской буржуазии на Кубе.
С этим было связано и создание первых банков китайских
эмигрантов, учреждавшихся первоначально представителями
торгового капитала. Так, например, открывшаяся -в 1870 г. в
Ховельяпосе торговая фирма Перфекто Диаса (Ха Мок) «была
в то же время банком всех китайцев города... и имела на
хранении депозит в сумме 30—40 тыс. песо» [8, с. 36].
В июне 1870 г. в Гаване под эгидой торговой фирмы «Цзюнь
Чн-хэн и К°» начал функционировать китайский банк «Сун-
Спнь-Лэн». Владелец этой фирмы приехал на Кубу из Сан-
Франциско, имея капитал 80 тыс. песо. В 1872 г. богатый
торговый дом в Гаване «Лань и К°» открыл в Карценасе «первое
отделение Китайского банка», которое функционировало под
названием «Цзянь Во цзнчан» [8, с. 41, 43]. Опекавшая его «Лань
и К°» была в 70-е годы «одной из самых солидных и
уважаемых фирм в Гаване и располагала большим кредитом» [8, с. 43].
Ее владелец — уроженец Гуандуна и, судя по всему, человек со
средствами — в 32-летнем возрасте эмигрировал в 1870 г. в
США, где постигал секреты коммерции, а затем переехал в
Гавану, цайдя применение своим капиталам и своим
способностям по части бизнеса [8, с. 43].
Таким образом, .можно сделать вывод, что на первом этапе
своего развития эмигрантский банковский капитал еще не
отпочковался от торгового; лишь позднее он выступает как
самостоятельная сила, по и в этом случае — в тесной связи с
торговым капиталом. Следует отметить, что аналогичная ситуация —
сочетание торговой и банковской деятельности — складывалась
в рассматриваемый период также и в развитии собственно
кубинского капитала [4, с. 126].
Имеющиеся данные говорят о довольно широких контактах
эмигрантской буржуазии Кубы с китайской эмиграцией США и
стран Латинской Америки (Панамы, Колумбии, Коста-Рики).
Эти контакты служили одним из сильнейших факторов
мобильности эмигрантского капитала, способствуя его притоку или
оттоку из одного 'района в другой, из одной сферы в другую в
периоды кризисных ситуаций.
. Данные связи носили не только чисто коммерческий, но и
культурный характер, подтверждением чему служит открытие
в 1872 г. в Гаване тремя эмигрантами, прибывшими из Сан-
Франциско, китайского театра. Характерно, что это заведение
строилось на коммерческих началах и являлось акционерным
предприятием (объединенный капитал равнялся 15 тыс. песо)
166
[8, с. 49]. В репертуаре его были театрализованные «старинные
китайские легенды, пьесы о событиях времен династии Мин, о
древних героях — борцах за свободу, 'истинных китайцах» [8,
с. 49]. Сравнительно невысокая входная плата — 2 реала —
говорит о том, что спектакли были рассчитаны на широкую
публику, главным образом на китайцев. В начале 1875 г. также из
Сан-Франциско прибыла китайская труппа, основавшая театр
«Сунь Цзянь». Он давал спектакли в Гаване и Сьснфуэгосе;
ставились драмы «в кантонском стиле», собиравшие множество
зрителей-китайцев, съезжавшихся из разных городов.
Спектакли шли -в сопровождении оркестра китайской музыки [8, с. 57].
Эти китайские театры, по сути дела, выполняли функции
клубов, собирая и сплачивая сотни китайских эмигрантов.
Такими же клубами фактически стали и китайские
рестораны. Первый из них был открыт в Гаване в 1874 г. Его часто
посещали, по свидетельству источника, все богатые китайцы,
проживавшие в те годы на Кубе [8, с. 55]. Это было место, где
назначались деловые встречи, заключались коммерческие
сделки и соглашения.
Последующие годы характеризуются интенсивным
процессом роста эмигрантского капитала. Знаменательно, что Куба
все -в большей степени становится объектом притяжения
китайского капитала, выросшего первоначально на отечественной
почве или 'накопленного эмигрантами в других государствах
(США, странах Юго-Восточной Азии). «Из Китая — страны с
деспотической абсолютистской властью — приезжали его
сыновья на Кубу и становились... большими 'коммерсантами,
людьми, прекрасно владевшими искусством 'письма и счета», —
пишет Чуффат Латур [8, с. 62] и дает понять, что успехи
китайского свободного предпринимательства на Кубе — явление не
случайное, а обусловленное несравненно более благоприятной
ситуацией для сто развития, чем в Китае.
Необходимо отметить, что в целом ряде случаев выяснить,
какой именно капитал принимал участие в создании той или
иной китайской фирмы либо торгового заведения—свой
«собственный», образованный на кубинской почве, либо
импортированный из Китая (США и т. п.),— практически невозможно.
Однако имеющийся материал все же позволяет сделать вывод:
торговые заведения, во множестве открытые прежними
законтрактованными рабочими, были в своем большинстве мелкими и
средними, оперировали они в лучшем случае капиталам в 5—
15 тыс. песо (хотя, несомненно, бывали и исключения). В то же
время фирмы, возникавшие с помощью импортированного
китайского капитала, были, как правило, на 'порядок выше и
располагали крупными средствами в десятки и сотни тысяч
американских долларов.
Концентрация эмигрантского капитала вела к появлению
банков, не связанных непосредственно с торговым бизнесом
167

(первый из .них был открыт в Гаване в 1877 г.). В данной
связи следует отметить, что вообще банковский капитал на Кубе,
по свидетельству X. Ле Риверенда, не получил большого *разви-
тия вплоть до .начала XX в., т. е. до периода бурного развития
кубинской сахарной промышленности [4, с. 135, 153].
Наряду с лервыми банками начинают функционировать
крупные импортно-экспортные компании с миллионными
капиталами, специализирующиеся 'на импорте опиума и предметов
роскоши из Китая и Японии.
В 1879 г. такая фирма («Вэн Ань и К°») с акционерным
капиталом свыше 3 млн. песо открылась в Гаване (с отделениями
в крупных городах Кубы — Сьенфуэгосе, Колоне, Карденасс,
Сагуа-ла-Грандс). Она импортировала -из Китая и Японии
атлас, шелка, изделия из слоновой кости и сандала, драгоценный
старинный фарфор, лаки, ширмы из бамбука и черного
(эбенового) дерева, сделанные на заказ на японских фабриках, а
также опийный мак, и была на протяжении свыше тридцати
лет крупнейшим торговым заведением подобного рода на Кубе.
«Вэнь Ань и К°» сумела привить моду на «экзотические»
восточные товары, получившую широкое распространение среди
богатых слоев кубинского общества, испанцев и креолов, что
обеспечило стабильный спрос на эти товары и получение
владельцами компании колоссальных прибылей. В 1889 г., спустя
шесть лет с момента начала своей деятельности, фирма
выплатила своим акционерам дивиденды из расчета 1 тыс. песо на
каждую акцию стоимостью >в 100 песо [8, с. 67—73].
Одним из важнейших факторов, ■способствовавших столь
быстрому росту китайского эмигрантского предпринимательства
на Кубе © рассматриваемый период, явилось то, что уже в
1874 г. «фактически подавляющее большинство китайцев
находилось на положении свободных людей» [8, с. 61], а их было
тогда в этой стране свыше 100 тыс. (как приехавших по
контракту, так и свободно иммигрировавших).
В отличие от первых китайских торговцев, вышедших из
рядов законтрактованных кули, крупные коммерсанты 70—90-х
годов были людьми, сведущими я торгово-финансовых делах,
получившими к тому же образование в Европе и США, прекрасно
владевшими английским и испанским языками. По
свидетельству Чуффата Латура, их успехи на поприще коммерции были во
многом предопределены не только их обширными познаниями
в этой области, по и их высоким культурным уровнем [8, с. 67,
72]. Это, несомненно, значительно увеличивало их
конкурентоспособность в новой, гораздо более усложнившейся ситуации тех
лет.
В 80—90-х годах процесс социальной и имущественной
дифференциации, проходивший в эмигрантской среде, привел к
укреплению китайской буржуазией своих позиций и в сельском
хозяйстве Кубы, все более вовлекаемом в орбиту капиталисти-
168
ческого хозяйствования и ориентированном на экспорт.
В 80-х годах появляются первые китайцы латифундисты и
сахарозаводчики, собственники иихениос—'плантаций с
сахарными заводами. Прежде чем превратиться в асендадос
(плантаторов), им пришлось пройти долгий и нелегкий путь: выбившись
из среды законтрактованных рабочих, они становились
вначале «десятниками» и «етаршинками», лотом, после окончания
срока контракта, руководителями артелей китайских
вольнонаемных рабочих, управляющими крупных инхениос и, наконец,
их совладельцами и владельцами. Появление подобной
категории китайских предпринимателей знаменовало переход к
качественно иному этапу в накоплении китайского капитала, начало
образования эмигрантского торгово-промышленного капитала.
«В конце 1879 г., — сообщает источник, — господин Ллонсо
Сол'ис (Хо Тань-куэй) заключил сделку с Пабло и Франепско
Раурслямн, став совладельцем сентраля (крупной латифундии
с сахарными заводами.— С. Л.) „Гратитуд" около г. Маканас»
(8, с. 86]. А. Солпс, первый асендадо-китаец, и был пионером
китайского эмигрантского землевладения на Кубе второй
половины XIX в. Со страниц книги Чуффата Латура он предстает
перед нами типичным дельцом капиталистического склада: в
ситуации, когда сахар становился основной экспортной
культурой Кубы, А. Солис «засеял большой массив сахарным
тростником, поставил современную машинную технику и
оборудование, провел железнодорожный путь протяженностью в три
километра от Маканаса до сентраля „Гратитуд"... С 1880 до
1884 г. еентраль „Гратитуд" увеличил выход продукции с
35 тыс. до 60 гыс. мешков сахара» [8, с. 86].
В 1880 г. инхенио «Макун» недалеко от г. Сагуа-ла-Гранде
было приобретено состоятельным китайцем Габриэлем Карта»
который «достиг высокого положения в г. Сан-Доминго» [8,
с. 86]. В 1881 г. инхенио «Сан-Пабло» неподалеку от г. Симар-
ронес перешло в собственность китайца Торибио Янеса (Лой
Сэня), который до того, как стал асепдадо, был совладельцем
и управляющим этого имения.
Об этом человеке приводится заслуживающий внимания
факт: в период национально-освободительной борьбы
кубинского народа против испанского колониального владычества Лой
Сэнь сражался в рядах восставших; при этом он говорил
кубинцам и о своем участии в повстанческом движении в Китае:
«Прежде я тоже был повстанцем!» [8, с. 90]. В свете отдельных
данных, приведенных в других работах и говорящих об участии
■некоторых законтрактованных (до их отъезда на Кубу) в
крестьянских восстаниях в Китае, в частности в тайнинском
восстании, это сообщение Чуффата Латура обретает
дополнительный смысл: тем самым протягивается еще одна нить,
связывающая воедино факт вовлечения некоторой части
законтрактованных китайских рабочих в национально-освободительное

движение кубинцев с их участием в антифеодальной борьбе в
Китае.
Судьба китайца-асендадо Лой Сэня, прошедшего на Кубе
путь от законтрактованного плантационного рабочего до
плантатора, владельца крупного ннхенио, представляет несомненный
интерес и в плане исследуемых нами вопросов, демонстрируя
значительную эволюцию в социальном положении некоторой
■части китайской эмиграции, переход мигрантов — выходцев из
самых низших слоев китайского общества в средние или даже
высшие страты кубинской социальной структуры.
Еще один пример тому — судьба упомянутого выше первого
китайца-асендадо А. Солиса. Богатый плантатор, достигший
высокого социального 'положения и пользующийся влиянием
среди своих соотечественников на Кубе, он первым из китайцев-
эмигрантов был назначен цинским правительством в 1881 г.
консулом Китая в городах Карденас '.и Колон [8, с. 89]. Это
назначение было своего рода актом признания со стороны Цинов
того значительного влияния, которого достигла китайская
эмигрантская буржуазия на Кубе, ранее Пекином не
'принимавшаяся в расчет. Как можно увидеть на примере с А. Солисом,
некоторые представители эмигрантской элиты шли в 80-х годах
на контакты с цинским правительством и даже попользовались
последним, хотя позднее значительная часть китайской
эмигрантской буржуазии находилась в состоянии открытой
конфронтации по отношению к нему.
Дальнейший рост эмигрантского капитала привел к
усилению связи торгового капитала с банковским и промышленным,
к ^появлению в среде эмиграции новой прослойки — лиц,
совмещающих одновременно несколько ролей: коммерсантов,
банкиров и плантаторов. Следует отметить, что данный процесс
протекал в русле общего развития частного капиталистического
предпринимательства на Кубе, где в 80-х годах XIX в.
«концентрация капитала шла по линии установления тесного
контакта между сахарным, торговым, банковским и
железнодорожным бизнесом» [4, с. 118]. Средства на покупку плантаций с
сахарными заводами приобретались представителями китайской
эмигрантской буржуазии в сфере торговли и банковского дела.
Так, например, в 1881 г. чшхенио «Сан-Хоакин» около г. Симар-
ронес было куплено китайцем Хулианом Мора, владельцем
известного в городе продовольственного магазина [8, с. 92]. В том
же году -ннхенио «Контео» со всем принадлежавшим ему
имуществом перешло в собственность богатого китайского
коммерсанта и банкира Агустина Чуффата Лиона. Судя по всему, это
был жесткий делец, не ведавший жалости в приумножении
своих богатств: «В банковских делах, когда это затрагивало
серьезные вопросы, он проявлял непреклонность характера» [8,
с. 90]. Судьба этого коммерсанта и земельного собственника
характерна для молодой эмигрантской буржуазии той поры: в
370
юности он приехал из Китая в Америку, (работал на Мартинике
и во Французской Гвиане, впоследствии сумел не только
-сколотить капитал, но и получить образование и дать его своим
детям. В совершенстве овладевший французским и испанским
языками, А. Чуффат «Лион совершил поездку в Европу, откуда
вывез большие знания по части финансового дела. На Кубе он
стал не только коммерсантом и банкиром, по и видным
деятелем китайской эмигрантской общины [8, с. 91].
Укрепление позиций эмигрантского капитала во внутренней
и внешней торговле, в банковском деле, а затем в сельском
хозяйстве Кубы дополнялось его внедрением в обрабатывающую
промышленность этой страны (по переработке
сельскохозяйственной продукции — сахара, табака, кофе), хотя оно 'И не
достигало никогда значительных масштабов.
Проникновение американского капитала в последние
десятилетия XIX в. в кубинскую экономику (к 1895 г. инвестиции
США составили 50 млн. долл.) и ©се более растущая се
ориентированность на поставки в США, куда направлялось свыше
60% всего кубинского экспорта [4, с. 125, 138], не могли не
оказать своего влияния и на эволюцию связей китайского
эмигрантского капитала, в особенности — функционирующего во
внешней торговле. Если ранее, в 60—70-х годах, последний был
ориентирован на импорт из Китая и Японии, то в указанный
период все большее место в его деятельности 'постепенно занимает
партнерство с США, а основными статьями экспорта являются
сахар и табак — традиционные со второй 'половины XIX в.
статьи кубинского экспорта. В 1881 г. в Гаване начала свою
деятельность китайская фирма «Кон Цзинь-лун»,
специализировавшаяся на импорте продовольствия из США. .Она же стала
первой китайской торговой компанией, экспортирующей с Кубы
необработанный табак. Эга фирма открыла 'и свою банковскую
контору [8, с. 92].
Рост богатств эмигрантской буржуазии и успехи ее на
поприще предпринимательства сопровождались усилением
конкурентной борьбы в ее рядах, обостряемой проникновением
капитала США. Осенью 1881 г. в Гаване открылась первая на Кубе
КитаиСкая торговая палата («Дун-фу гунсы»), созданная «с
целью выработки единых тарифов :и единых цен на товары,
продаваемые в китайских торговых заведениях», так как
«нарушения элементарного порядка в этом деле были чудовищными,
вопиющими» [8, с. 93]. Раскрывая -изнутри «кухню»
эмигрантской торговли и ее методы, источник сообщает: «Одни
обманывали и надували других. Некоторые китайские торговцы
скрытно выдавали другим цены, ,по которым они будто бы
намеревались продавать свой товар, а при выписке накладных
проставлялась совсем .иная цена, установленная в соответствии
с договоренностью со скупщиком-посредником. Протесты со
стороны обманутых торговцев сыпались в изобилии. Одни не-
171

милосердно и безжалостно топили других» [8, с. 93].
Изображенная здесь картина с несомненностью свидетельствует о том,
что взаимоотношения между китайскими торговцами далеко не
всегда характеризовались взаимовыручкой и поддержкой
(имевшими место при зарождении эмигрантского капитала в
50-х годах), что в 80-е годы налицо были конкурентная грызня,
подсиживание соперника, прямой обман и надувательство. На
обострение конкурентной борьбы влияли и колебания в
мировой рыночной конъюнктуре, ее подъемы и спады, которые
сразу же отражались на состоянии кубинской экономики, ее
внешней и внутренней торговле. По свидетельству источника,
заинтересованные стороны договорились, чтобы торговец,
продававший свой товар дешевле, чем полагалось по тарифу, покаялся в
торговой 'палате перед изображением божества Гуаиь-гуна в
содеянном обмане и нарушении правил торговли и обязался
впредь не допускать подобного. Покаяние делалось в
следующих словах: «Я 'присягаю богам Неба, и пусть они лишат меня
головы, если я буду дешево продавать своп товары. Я присягаю
■богам преисподней, чтобы в день моей смерти не нашлось ни
•алых шарусов, ни денег для моего долгого путешествия на
родину. Пусть меня лишат после смерти всей жертвенной еды,
если я буду дешево продавать свои товары, а не так, как
положено. Если же все, в чем я клянусь, окажется ложью, то пусть
пойдет ко дну корабль, который будет увозить .мой прах в
Китай, и пусть я пойду на корм рыбам в глубинах моря» [8, с. 93].
Перед нами своеобразнейший феномен, образец сочетания
"капиталистических методов предпринимательства с традиционно
китайскими, идущими от средневековья приемами — клятвой-и
покаянием в обмане (перед ликом божества-покровителя. Как
можно понять из самого текста клятвы-покаяния, конкуренция
между китайскими торговцами велась по линии установления
более низких цен за одни и те же товары для завоевания
клиентуры и обеспечения скорейшей реализации товара. Однако в
практике торговли описанный выше обрят., судя по всему, не
играл существенной роли и был в значительной мерс лишь
данью ритуалу, традиции. «И со всеми этими покаяниями и
клятвами перед образом Гуань-гуна хитрецы продолжали
продавать свои товары, сбивая цены как можно ниже», —
констатировал Чуффат Латур [8, с. 93]. Чуждый пониманию
объективно-исторических закономерностей происходящих событий, он
видел причины конкурентной борьбы в личностных, а главное —
в этнических особенностях отдельных представителей делового
мира китайской эмиграции, сводя все к различиям между
отдельными диалектными группами и усиленно их подчеркивая
{8, с. 93].
В 'Подобной обстановке деятельность торговой палаты
оказалась неэффективной, и в том же, 1881 г. она прекратила свое
существование.
172
Неблагоприятная впутриэкономическая ситуация на Кубе
середины 80-х годов, вызванная низким сбором сахарного
тростника 'В период сафры 1884 г., в сочетании со стихийными
бедствиями — эпидемией холеры, тайфуном—усугублялась
разрушительными последствиями военных действий в результате
многолетней гражданской войны. Все это не могло не
обострить конкурентную борьбу среди китайских предпринимателей.
Итогом названных выше факторов явилась серия банкротств
китайских фирм. «В марте (1885) банковская фирма „Вин
Шон-во и К°" в Гаване, потеряв в зоне Сагуа-ла-Гранде 40 тыс.
песо и в зоне Колон-Ховельяяос 20 тыс. песо и не -имея
надежды вернуть их, вынуждена была объявить о своем банкротстве...
Затем в мае последовал крах китайской торговой фирмы „Кон
Синь-вэн и Кс" в Гаване, капитал которой насчитывал 40 тыс.
песо. В сентябре объявила о банкротстве фирма ,,Хан Хай-лэн
и К°", потерявшая 50 тыс. песо. Это была известная фирма...
Она вела большую торговлю в городах Коралильо, Сиерра-Мо-
рсна и Ранчо-Велос, снабжая необходимыми товарами 'всех
китайцев гой округи» [8, с. 95—96, 103].
Вопреки распространенному во многих западных работах
утверждению о царивших в эмигрантской среде классовом и
■социальном мире и 'Непременной взаимовыручке в источнике
.приведены многочисленные факты, свидетельствующие о том, что
обанкротившиеся китайские торговцы и предприниматели
кончали свою жизнь 'В богадельне, в полной нищете, не найдя
помощи IB своей среде. Так, разорившийся в Сагуа-ла-Гранде в
1888 г. крупный торговец Чэнь Ци-хо, объявив себя банкротом,
бросил все и уехал в Нью-Йорк, где умер в нищете. Богатые
молодые коммерсанты из Сан Хосс-де-лос-Рамос, представители
второго поколения мигрантов, Су Вэн и Чжоу Сан, потеряв свой
капитал, «вынуждены были отступиться от всего и вернуться в
Китай» [8, с. 107—108, 116]. В источнике рассказывается о
судьбе зажиточного китайца Колона Моралеса, который, «владея
немалым капиталом и недвижимостью» в г. Аквада-де-Пасахе-
рос, отдал свои средства на нужды китайской общины,
«поставил весь свой капитал на службу всем тем, кто нуждался пего
помощи», и в результате умер «в крайней нищете в приюте для
престарелых китайцев в Гаване, позабытый всеми своими
неблагодарными друзьями» [8, с. 113]. С упреком писал Чуффат
Латур о своекорыстии и эгоизме многих богатых китайских
эмигрантов, которые, владея большими средствами, «ничего не
делают ни для своих соотечественников, ни для Кубы» [8,
с. 120].
Во второй половине 80-х годов китайский капитал на Кубе
продолжал набирать силу, банкротства одних фирм
сопровождались открытием других, более крупных, имевших в банках
сотни тысяч и миллионы песо [8, с. 95—96]. Они
специализировались .на импорте предметов роскоши, фарфора, атласа, шел-

ков, слоновой кости, сандала, камфары, опийного мака, а
также дорогой 'парфюмерии из Европы [8, с. 95—96]. Ассортимент
импортируемых товаров показывает, что они были рассчитаны
на потребление их достаточно богатыми слоями кубинского
общества. Каждое 1из торговых заведений китайцев было
рассчитано на совершенно определенную клиентуру. Так, например,
были заведения, специализировавшиеся «а продаже в розницу
продуктов, которыми снабжались китайские квадрильи—
артели 'вольнонаемных рабочих на 'плантациях и рудниках. Таким
было заведение в г. Калимете, открывшееся в 1888 г. и
снабжавшее 'продуктами китайские квадрильи в пяти помеегьях-
ипхениое. Помимо продуктов квадрильи в большом количестве
снабжались опиумом, поставляемым тем же заведением [8,
с. 108]. Торговля опиумом процветала; в конце 80-х годов
появляются оптовые фирмы тю его продаже [8, с. 108].
Средства, накопленные « торговле, эмигрантская буржуазия
инвестировала и в горнодобывающую промышленность Кубы: в
1886 г. некий Антонио Ариас, владелец торгового заведения в
Колоне, вложил свой капитал в угольные копи [8, с. 104].
Вторую половину 80-х годов можно считать, следовательно,
началом китайского предпринимательства в горнодобывающей
промышленности Кубы, что, в свою очередь, свидетельствовало об
укреплении позиций китайского торгово-промышленного
капитала. Инвестирование эмигрантского капитала в
горнодобывающую промышленность Кубы продолжалось и в 90-х годах: в
1893 г. владелец гостиницы и ресторана «Петух» в Сьенфуэгосе
и совладелец инхенио Хосе Асан вложил свой капитал в
угольные копи. Известно также, что в те же годы на угольных копях,
принадлежавших коммерсанту Хосе Ачонгу (Чжу Лао-чон),
были заняты китайцы [8, с. 113].
Конец 90-х — .начало 900-х годов ознаменовались
интенсивным процессом концентрации эмигрантского капитала в руках
немногих супербогачей — миллионеров. Так, «Ван Ань и К°»,
крупнейшая эмигрантская фирма на Кубе, основанная в 1879 т.
и имевшая капитал в 3 млн. песо, возникла вначале как
акционерная компания во главе с четырьмя
совладельцами-пайщиками [8, с. 71—72]. В указанный же шериод один из них,
Лой Кай, «перевел огромный капитал фирмы „Ван Ань -и К°"
на свое имя» [8, с. 73].
В эти же годы продолжалось открытие принадлежавших
китайцам крупных специализированных магазинов. В частности,
акционерной компанией «Чжан и К°» «после прекращения
владычества Испании [над Кубой]», т. е. в 1898 или 1899 г., был
открыт в Сантьяго-де-Куба большой магазин «Ла Марипоса»
(«Бабочка») по продаже китайского и японского шелка.
Довольно скоро «этот магазин превратился в одну из важнейших
китайских торговых фирм, занимающихся импортом товаров с
Востока» [8, с. 114].
174
На 90-е годы приходится расцвет деятельности гаванского
коммерсанта и банкира Чжан Сэнь-бэя, сколотившего на Кубе
капитал в 2 млн. песо. Ему наследовали два брата Чжан,
получившие образование «в лучших колледжах Гаваны» [8, с. 117—
118]. В 20-х годах XX в. они .владели «различными торговыми
заведениями и магазинами шелков в Гаване» [8, с. 119].
Небезынтересно, что, по свидетельству Чуффата Латура, семья Чжан
причисляла себя к выходцам из «старинной знати высокого
ранга в Китае» [8, с. 119].
Приведенные в источнике выборочные данные за 90-е годы
XIX в. содержат сведения о принадлежавших китайцам трех
банках, двух угольных копях, трех инхенио с сахарными 3aiBO-
дами, двух конных заводах, шести крупных торговых фирмах (с
максимальным капиталом в 400 тыс. песо), семи
специализированных промтоварных магазинах, двух гостиницах,
одиннадцати торговых заведениях средней руки (продовольственных
и промтоварных магазинах, ресторанах, кафе, кондитерских
и т. п.). Применительно к 20-м годам XX в. упоминаются 30 с
лишним коммерческих заведений китайцев, в том числе четыре
крупные экспортно-импортные фирмы, три отеля, пятнадцать
больших специализированных магазинов, среди них богатые
.магазины по продаже импортных шелков и дорогой
парфюмерии в Гаване, Мансанильо («Ла Марипоса»), Сан-Луи
(магазин шелков «Бегония» и магазин по продаже предметов
роскоши «Ла Филипина») [8, с. 105, 111, 112]. Многие из указанных
торговых заведений начали функционировать в 80—90-е годы
XIX в. Эти цифровые данные при всей своей неполноте дают
представление о происходивших процессах роста и эволюции
эмигрантского капитала на Кубе гв рассматриваемый период.
Сведения о 'предпринимательской деятельности китайской
буржуазии на Кубе в конце 90-х годов и в первые десятилетия
XX в. позволяют сделать вывод, 'что это были годы
дальнейшего роста эмигрантского капитала, главным образом в сфере
оптовой и розничной торговли и банковского дела, а также
проникновения его в обрабатывающую промышленность Кубы и в
неизмеримо большем масштабе — в сферу обслуживания.
Появляются китайцы — владельцы табачных фабрик и сахарных
заводов [8, с. 120], гостиниц, ресторанов и кафе, больших
специализированных магазинов, крупные домовладельцы,
собственники недвижимости в городах.
Фактором, пошатнувшим позиции крупной эмигрантской
буржуазии и вынудившим ее удовольствоваться главным
образом сферой торговли и обслуживания и не помышлять о
значительном вторжении в область банковского и промышленного
дела, равно как и крупного плантационного землевладения,
явилось, как отмечалось выше, проникновение в экономику
Кубы монополистического капитала США. Приведем некоторые
данные. В 1905 г. на Кубе американцы владели 29 крупными
175

сахарными заводами, продукция которых составляла свыше
20% всего производства сахара. Принадлежавший
американскому капиталу (в частности, «Норе америкэн траст комнани»)
«Национальный банк Кубы» совместно с английским «Бэнк оф
Нова Скотиа» контролировал в 1915—1921 гг. почти всю
кубинскую сахарную 'Промышленность. В первые годы XX в.
американский «Табачный трест» контролировал около 90%
производства табачных изделий Кубы. Б этот же период в руках
американского капитала находилось до 80% экспорта минерального
сырья [4, с. 150—154].
Из процветавших недавно китайских фирм, теснимых
капиталом США, управляющие и крупные администраторы
переходят на службу к американцам, которые не без выгоды для
себя используют их знание кубинского рынка и местной
специфики. Так, например, Луис Вэн, занимавший важные посты в
упоминавшейся уже фирме «Вэн Ань и К°», становится в
20-х годах агентом и доверенным лицом американской
пароходной компании «Саусэрн Пасифик» [8, с. 119]. Однако
необходимо отметить, 'что американский капитал внедрялся в ключевые
отрасли экономики Кубы, такие, как производство и сбыт
сахара, горнорудная промышленность, банковское дело,
железнодорожное строительство, в которых позиции китайского
эмигрантского капитала никогда не были особенно сильными. -В тех
сферах народного хозяйства страны, где положение
китайского капитала было наиболее прочным — внутренней торговле
и сфере обслуживания, а также во внешнеторговых операциях
с Китаем и Японией, — конкуренция американского капитала
не сказалась столь остро, и 'прежние позиции китайской
эмигрантской буржуазии были в значительной мере сохранены.
В 1912 г. в Гаване была вновь открыта Китайская торговая
■палата, призванная, по мысли ее организаторов,
координировать усилия китайских предпринимателей — коммерсантов,
банкиров, промышленников «и плантаторов-сахарозаводчиков, а
также защищать их интересы перед кубинским правительством.
Этот формальный акт означал, прежде всего, определенную
степень зрелости, достигнутую китайской эмигрантской
буржуазией на Кубе к первой 'четверги XX в., и .был также известным
показателем позиций, занятых китайским эмигрантским
капиталом в экономике этой страны, в ее торговле,
промышленности, сельском хозяйстве.
Укрепление экономических "позиций эмигрантской буржуазии
■на Кубе неразрывно связано с возрастанием ее социальной
активности, усилением ее власти и влияния в среде китайской
эмиграции. В 80—90-е годы XIX в., когда вместе с ростом ее
богатств резко вырос размах ее активности, судя по всему,
завершилось и организационное оформление эмигрантских
общин.
Во многих крупных городах Кубы в указанный период от-
176
крываются китайские клубы (их называли «азиатские казино»,
однако они не имели ничего общего с игорными заведениями, а
являлись очагами культуры и средоточием социальной жизни
китайской эмиграции). В их деятельности китайская буржуазия
принимает самое активное участие. В 1881 г. в Ховельяносе в
торжественной обстановке был открыт китайский клуб «Тянь-
ди вэй гуань». На связанную с этим церемонию собрались
представители всех китайских общин на Кубе. Президентом его
был избран коммерсант, банкир и землевладелец А. Чуффат
Лион, вице-президентом — богатый торговец и банкир П. Диас
(8, с. 91]. В 1890 г. коммерсант и банкир Дамиан Мачадо
построил на свои средства и открыл в Сьенфуэгосе «Азиатский
клуб», который стал «одним из лучших китайских центров на
Кубе» {8, с. НО]. Владелец табачной фабрики Рамон Аньон,
«горячий сторонник прогресса своих соотечественников...
выстроил на свои средства [в г. Камахуани] великолепное
здание, которое он передал под китайский клуб» [8, с. 119, 120].
Богатый коммерсант из Гаваны Тан Цзииь-чо «купил дом, где
расположилось казино „Чжунхуа" („Чжунва"), открыл
китайское кладбище в Гаване и приют для престарелых» [8, с. 82}.
Из ряда работ по истории китайской эмиграции известно,
что в рассматриваемые годы на Кубе в эмигрантской среде
была широко распространена деятельность тайных
антиманьчжурских обществ «Тяиьдихуэй» («Общество Неба и Земли»),
«Чжигунтан» («Клан верности и справедливости») и др.
Чуффат Лату.р ничего не сообщает об их деятельности. Скорее
всего, это объясняется обязательством .не разглашать факт их
существования (ибо трудно предположить, 'что данная сторона
жизни эмиграции была скрыта от него, видного деятеля
китайской общины). Поэтому можно лишь догадываться, что
китайские клубы были © то же время местами ритуальных собраний
членов упомянутых тайных обществ. Не исключено также, что
президенты клубов совмещали в своем лице и функции лидеров
местных отделений тайных обществ или, во всяком случае,
играли в них не последнюю роль. Через клубы и ассоциации
видные представители эмигрантской элиты осуществляли как
номинальное, так и фактическое руководство китайской
общиной. Их авторитет базировался на достигнутом ими высоком
социальном престиже, а главное, на силе и власти капитала.
Формирование китайской буржуазии на Кубе и осознание
ею своей роли в обществе сопровождалось ростом
националистических настроений в эмигрантской среде. В источнике часты
упоминания о том, что крупные предприниматели воспитывали
своих детей, рожденных на Кубе, в конфуцианском духе, а
старших сыновей посылали в Китай «учиться языку Конфуция» и
лишь после этого вводили их в секреты коммерции [8, с. 112,
113 и др.]. Большое значение придавалось сохранению
традиционной обрядности: с 1880 г. на Кубе по инициативе имени-
12 Зак. 447
177

тых китайцев ежегодно проводились торжества, связанные с
празднествами в честь популярных в Китае богов буддийского
и даосского "пантеона, в том числе богов-покровителей
мореплавания и торговли. Обрядность, как было показано выше, часто
пронизывала и предпринимательскую практику эмигрантской
буржуазии. Подлинный взрыв националистических настроений
имел место в 1885 г. в период франко-китайской войны. Чуффат
Латур описывает чувство энтузиазма, охватившее эмигрантов
при первых известиях о поражении французских войск, и
последовавшие вслед за этим потасовки между китайцами и
французами .в различных городах Кубы [8, с. 103—'104].
Рост антицинской борьбы ;в Китае находит отзвук и в среде
эмигрантской буржуазии Кубы: упоминания о ряде китайских
коммерсантов сопровождаются в 'источнике указаниями на их
патриотические чувства м их вклад в борьбу с Цинами. Так,
владелец двух плантаций и конных заводов, коммерсант и
банкир Хусто Пенья (Пань Во) в 1895 г., в пору создания Сунь
Ят-сеном «Союза возрождения Китая», «внес свой вклад —
5 тыс. песо — в дело борьбы за свержение Цинов», за что был
удостоен больших почестей, оказанных ему впоследствии Сунь
Ят-сеном [8, с. 117]. О крупном коммерсанте Луисе По также
сказано, что он «внес большой вклад в низвержение великой
империи маньчжур в 1911 г.» [8, с. 73].
В первые десятилетия XX в. эмигрантская буржуазия
претерпевает значительную эволюцию. К руководству китайской
общиной пришло третье поколение мигрантов. Для
представителей эмигрантской буржуазии этого 'поколения, выросших в
стране миграции в обстановке относительно высокого
материального достатка и получивших в массе западное
образование, вопросы 'борьбы за существование не стояли столь остро,
как перед первыми мигрантами, «и шкала ценностных
ориентации была у них несколько 'иной; одним из критериев
престижности в этой среде становится политическая и социальная
активность. Появление буржуазной интеллигенции, не связанной
тесно с бизнесом прослойки китайской эмиграции, и рост ее
демократических умонастроений обусловили широкое
распространение 'буржуазно-националистических идей в среде
эмигрантской буржуазии.
Успех революционной деятельности Сунь Ят-сена,
направленной на свержение цинской монархии, и его огромная
популярность вызвали в первые десятилетия XX в. значительное
усиление политической активности эмигрантской буржуазии и
буржуазной интеллигенции на Кубе; в 1923 г. отделения
гоминьдана открываются в Гаване и в 17 других городах Кубы.
Председателем кубинского отделения гоминьдана был назначен
в 1923 г. соратник Сунь Ят-сена Луис По, бывший в 1922 г.
президентом гаванского клуба «Чжунхуа» [8, с. 73, 129—173].
Приведенные факты свидетельствовали о процессе полити-
178
ческой консолидации китайской буржуазии «а Кубе уже на
иной, буржуазно-националистической основе. Процесс этот шел
одновременно с повсеместным созданием во всех
провинциальных центрах Кубы китайских торговых палат, что
свидетельствовало об экономической консолидации эмигрантской
буржуазии в данной стране.
Дальнейший процесс эволюции китайского эмигрантского
капитала и эмигрантской буржуазии па Кубе связан с
изменением внутриполитической и экономической ситуации. В итоге
испано-американской войны 1898 г. Куба, народ которой в
ходе многолетней национально-освободительной борьбы смог
положить конец четырехвековому испанскому колониальному
владычеству, попала в зависимость от США. Навязанный
Соединенными Штатами Кубе в 1903 г. «Договор о взаимности»
фактически поставил кубинскую экономику в полную зависимость
от американского рынка [4, с. 144—147]. В результате имевших
место перемен в 1927 г. была запрещена свободная эмиграция
на Кубу из Китая. Отныне китайская эмигрантская буржуазия
была поставлена в неизмеримо более трудные условия
существования, обострявшиеся к тому же широким проникновением
американского капитала на Кубу. Эта новая глава в истории
китайской эмиграции на Кубе еще ждет своего исследования.
Нам же хотелось лишь рассмотреть первые шаги китайского
эмигрантского капитала в этой стране и наметить -некоторые
вехи в его поступательном росте, давшем в последние
десятилетия XIX в., по словам источника, целую ллеяду китайцев-
миллномеров [8, с. 85].
Вопросы формирования и эволюции эмигрантской
буржуазии на Кубе, затронутые нами в порядке изучения китайского
эмнгранионного движения, представляют интерес также в
аспекте истории Китая середины XIX — начала XX в., в
особенности— проблемы формирования капиталистического уклада и
тесно связанного с ней вопроса зарождения китайского
буржуазного национализма и его трансформации в новый и новейший
период истории.
1. Андреев М. А. Китайский капитал в Юго-Восточной Азии.— НАЛ. 1967,
№ 4; 1968, j\° 2.
2. Л а й н г е р С. Р. «Записи устных показаний китайских рабочих на Кубе...»
как источник для изучения китайской эмиграции второй половины XIX в.—
Страны Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. (Вопросы истории и
экономики). М., 1970.
3. Л а й н г е р С. Р. К вопросу о китайской эмиграции п страны Латинской
Америки.— Страны Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. (Проблемы
истории и экономики). М., '1969.
4. Ле РиверендХ. Экономическая история Кубы. М., 1967.
5. С и м о и и я Н. А. Население китайской национальности в странах
Юго-Восточной Азии. М., 1959.
6. Губа дао чэн сян ча синь гэ хуагун коу (Записи устных показаний китай-
12* 179

ё
ских рабочих на Кубе, сделанные во время обследования на местах
lt>. м., о. г.].
7. Chang Ching Chieh The Chinese in Latin America, a Preliminary
boTS У W Pedal Reference t0 Cuba and Jamaica. Ann Ar-
8- ,^7U f f 3 l L a to u r A- APunte historico de los chinos en Cuba. La Habana,
9. Le Riverend J. Historia economica de Cuba. La Habana, 1967.
H. И. Тяпкина
о клановой организации в китайской деревне
ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XX в.
Деревенская община представляет собой возникший естест-
вешгоисторическим путем 'социально-эконом'ический коллектив,
состоящий из семей. Специфической особенностью китайской
деревни (как и восточной деревни вообще) является .наличие
в «ей промежуточных (между уровнем семьи и общины)
социально организованных и территориально локализованных
групп, состоящих из родственных семей; китайский термин для
«их обозначения — цзу (кла.н). Кланы играют важную роль в
жизни китайской деревни, выполняя определенные социальные,
экономические, политические и военные функции; одновременно
они являются и культовой единицей, занимающей важное место
в системе культа предков. Настоящая статья имеет своей целью
описание цзу в тех формах, в которых они 'Существовали в
Китае в первой половине XX в. В ней рассматриваются лишь
некоторые аспекты клановой организации: ее распространение,
социальная структура и экономическая роль. Особое внимание
уделяется при этом описанию клановой собственности и ее
использованию; попутно затрагиваются чл. некоторые другие
аспекты в 'Социальной организации кланов.
Китайские цзу как социальный институт в настоящее время
сравнительно хорошо изучены; достаточно назвать работы
О. Ланг 118], Ху Сянь-цзинь [15], М. Фридмана [13; 13а], Лю
Ван Хуэй-чжэнь [20], М. В. Крюкова [2]. Что касается
материалов, содержащих конкретные 'сведения о кланах в
рассматриваемый период, то они крайне разрозненны как в
хронологическом, так и в географическом аспектах. В качестве источников
были использованы работы, представляющие результат полевых
иссл-с новаций и наблюдений, осуществленных в Китае до 1949 г.
[9; 17; 19; 22; 23]. Источником информации об экономической
жизни в цзу послужили .материалы тто экономике деревни,
собранные Фэн Хэ-фа i[7], а также публикации в китайских
журналах. Важным источником -информации о китайских
кланах являются также полевые обследования китайских
деревень, проведенные после 1949 г. вне Китая [76; 8; 14а; 20а и др.].
Возможность ретроспективного использования этого последнего
вида источников ппоеделяется тем, что общая эволюция цзу на
181

протяжении XX в. характеризовалась тенденцией к упадку и не
привела к появлению у них каких-либо новых функций; вместе
с тем факт сохранения у кланов той или иной роли в более
поздний период свидетельствует о несомненном наличии ее в
прошлом.
С точки зрения распространения цзу в Китае существенны
следующие моменты.
Кланы в Китае представляли собой форму социальной
организации сельского населения и были распространены главным
образом среди населения деревень и небольших городков
(представлявших собой местные рыночные центры). О. Ланг
отмечает, что жители городов обычно не имели собственных
клановых организаций, «в городах не было храмов предков и
клановых кладбищ !; вместе с тем средние и высшие слон городского
■населения на протяжении многих поколений сохраняли тесные
связи со своими кланами в деревне. Так, более половины
опрошенных О. Ланг 'информантов (середина 30-х годов) вносили
средства л а содержание клановых храмов предков и клацбищ в
родных деревнях и оказывали помощь (обычно не денежную)
членам клана, обращавшимся к ним за поддержкой [18, с. 180].
В плане географии распространения цзу в Китае следует
отметить тот известный факт, чго наибольшее развитие
клановой организации характерно для Южного и Юго-Восточного
Китая. Относительно сильная клановая организация характерна
и для центральных (рисосеющих) районов, тогда как на
Севере кланы были относительно слабыми. С эгим связана "еще
одна важная особенность: в провинциях Южного, реже —
Центрального Китая целые деревни (а иногда и несколько
близлежащих деревень) состояли из семей одного цзу, в Северном'же
Китае случаи совпадения клана и деревни встречаются
относительно редко. Приведем некоторые данные, касающиеся
соотношения клана и деревни, для отдельных провинций Китая. По
наблюдениям Р. Ф. Джонстона (первое десятилетие XX в.),
большинство деревень в районе британского протектората Вэй-
хайвэй (шров. Шаньдун) были одноклановыми; в остальных
случаях в деревне доминировал — количественно, а также в
политическом, социальном и хозяйственном отношении — один
клан [16, с 133—134].
Проведенное в 30-е годы обследование 62 деревень в уезде
Динся.нь (пров. Хэбэй) показало, что число кланов «в mix
варьировало от 1 w 26, составляя в среднем 8,5 на деревню. Не
.менее ^показательны, однако, и другие данные: более чем в
половине деревень самый крупный клан охватывал более 50%
проживающих в деревне семей, а в 7б деревень — более 70%; в
lU деревень два самых крупных клана включали в себя более
90%, а в 58% деревень—более 70% всех семей [14, с. 53—54].
В деревне Чжанчэн этого же уезда 366 проживающих в ней
семей носили 19 фамилий; семь кланов состояли соответственно
182
из 13U, УЗ, 48, 33, 27, 12 и 10 семей; остальные насчитывали
менее 10 семей; кроме того, имелись еще три семьи, не
входившие ни в один из кланов. Два самых больших деревенских
клана включали в себя более 57% проживающих в деревне семей
[14, с. 147]. В одной из деревень уезда Уань (Северо-Западный
Китай, Особый освобожденный район) в 40-е годы три
деревенских клана включали в свой состав 95% всех проживавших в
деревне семей [11, с. 12].
В деревне Дайдоу (пров. Шаньдун) в 40-е годы проживали
четыре клана; самый большой из них занимал 4/s всей
территории деревни. Описавший ее Ян Моу-цюнь не сообщает точного
числа жителей в деревне и-численности каждого из кланов;
однако, исходя -из имеющихся данных [23, с. 134—135] можно
установить, что самый большой из них охватывал более половины
всех семей. По наблюдениям автора, одноклановые деревни
встречаются и в Северном Китае, однако в большинстве
деревень насчитывается два-четыре клана [23, с. 134]. По-видимому,
преобладание в деревне одного-трех кланов, охватывающих
большинство проживающих в ней семей, при одновременном
наличии мелких кланов и (или) некоторого числа не входящих в
кланы семей было наиболее характерным для деревень
Северного Китая.
То обстоятельство, что в деревнях Центрального Китая
преобладает иной, чем па Севере, тип деревни (в плане числа и
роли деревенских .кланов), вряд ли может оспариваться; так, в
ряде работ отмечается, что в связи с высоким уровнем
развития клановой организации в этой части страны .многие деревни
заселены полностью или главным образом семьями одного
клана [см. 9, с. 37; 15, с. 14; 18, с. 178].
Отдельные, выборочные обследования, (проводившиеся в
Китае в 20—30-е годы, также говорят о высоком проценте одно-
клановых деревень в Юго-Восточном и Центральном Китае.
Данные этих обследований, опубликованные в виде отдельных
изданий или в различных китайских журналах тех лет (прежде
всего в «Чжунго нунцунь»), собраны в двухтомнике материалов
по экономике деревни, составленном Фэн Хэ-фа [7].
По данным обследования уезда Иньсянь (пров. Чжэцзян), в
20-е годы одноклановыми там были 70% деревень [7, т. 1, с 10].
Сведения о высоком проценте одноклановых деревень в этой
провинции косвенно подтверждаются данными о размерах
принадлежащей цзу земельной собственности (коррелирующий
признак, характерный для сильных, богатых и многочисленных
кланов). По материалам Комитета по возрождению деревни,
для всех уездов данной провинции характерен высокий процент
кланового землевладения [7, т. 2, с. 459—460]. Сведения о
количестве одноклановых деревень в пров. Чжэцзян со ссылкой на
Манило приводит В. Эбсрхард: среди 169 обследованных
деревень и 22 поселков уезда Фэнхуа одноклановыми были 47,3%; в
183

тех деревнях, >где проживало более одного клана, в один клан
входило более половины всех семей [12, с. 48].
Высокий процент одноклановых деревень был
зарегистрирован и в пров. Аньхой. Так, например, из 123 обследованных там
в 20-е годы деревень к указанному типу относилась 121 деревня
[7, т. 1, с. 10]. Весьма красноречивы и приводимые Ху Сянь-
цзинь данные о количестве одноклановых деревень в уезде
Гаоань (западная Цзянси), где из 1291 деревень одноклановы-
ми были 1121 (что составляло 86,85%), двухклановыми—104
(8,05%), трехклановым'и — 42 (3,25%), четырехклановыми —
15 деревень (1,16%); большее число кланов имелось лишь в
9 деревнях (0,69%) [см. 15, с. 14].
В провинциях Южного Китая процент одноклановых
деревень был, как известно, наиболее высоким, а роль цзу в
социальной жизни деревни особенно большой. Так, например, в
уезде Чаоань (пров. Гуандун) одноклановыми были почти 50%,
а в уезде Хуэйян, в той же провинции, — более половины всех
деревень [7, т. 2, с. 445—446].
Следует отметить, что понятие «ояноклановая деревня» не
означает, что все до одной деревенские семьи входят в цзу:
обычно несколько из них стояли особняком; однако они
занимали особое положение и подвергались различного рода
дискриминации. Прежде всего, такие семьи, как правило, не имели
земли, жили на окраинах и были вынуждены заниматься
несельскохозяйственным трудом либо работать по найму. Об их
положении можно судить па примере деревни Паньцзпн
(пров. Гуандун, окрестности Гуанчжоу, конец 40-х годов).
Помимо пяти деревенских кланов в иен проживало около
Десяти .семей, не входивших в цзу. Они считались «пришлыми»,
«чужими»; ни одна из них не владела в деревне землей или
домом; проживали они па окраинах деревни, хотя в кварталах,
занимаемых членами кланов, были свободные дома. В связи с
этим Ян Цин-кунь подчеркивает, что основные социальные
группы, составлявшие деревню, были основаны на кровном
родстве и поэтому она в целом была закрыта для посторонних.
Нормальная социальная жизнь «чужих» семей в деревне
была —с точки зрения местных жителей—.невозможна, так как
они не входили ни в один из деревенских кланов. Однако если
«чужая» семья оседала в деревне и через несколько поколений
появлялось некоторое число семей с той же фамилией, если они
постепенно -приобретали землю, то их начинали рассматривать
уже как группу, составляющую 'часть деревенской общины [22,
с. 10, 101]. При этом следует особо отметить, что появление в
деревне Паньцзин указанных десяти семей было связано с
военными действиями в 40-х годах. Вообще же в клановых
деревнях оказывалось определенное сопротивление 'поселению
посторонних семей. В обследованной Д. X. Кулыюм одноклаповой
деревне Феникс (пров. Гуандун) помимо обычного запрещения
184
продажи земли и домов посторонним семьям без разрешения
деревенских (в данном случае — одновременно и клановых),
властей правилами клана запрещались всякие действия,
которые могли привести к появлению в деревне «чужаков». Так,
например, не разрешалось оставлять в доме родителей семью
замужней дочери (в условиях патрилинейной китайской семьи,
патрилокального брака и ^характерной для Китая деревенской
экзогамии женщина, выходя замуж, принимала фамилию мужа
и становилась членом его клана, местожительством новой
семьи, таким образом, должна была стать деревня мужа).
Правила клана в указанной деревне запрещали вдове выходить
замуж за жителя другой деревни, поскольку это могло бы
привести к появлению в деревне семьи с иной фамилией.
Существовали и другие ограничения подобного рода '[17, с. 81—83].
Однако, несмотря на все это, в деревне проживали семьи, не
входившие в цзу. Появление их было связано со следующим
обстоятельством. В 1904 г. клан выстроил 24 лавки, создав таким
образом в деревне торговую улицу (рынок). Ввиду отсутствия
желающих из членов цзу, 15 из этих лавок сдавались в
аренду посторонним семьям [17, с. 13, 30]. Как отмечает
Д. X. Кульп, эти семьи не являлись действительными "членами
деревенской общины, поскольку в глазах общественного мнения
подобное членство основывалось только на кровном родстве.
Поселение кланами было традиционной особенностью
китайской деревни, отразившейся в самой системе названий деревни
по фамилии заселяющего ее (иногда—ъ прошлом) клана. Па-
звания типа «деревня семьи...» представляют одну из наиболее
распространенных категорий названий [17, с. 117], например:
Ван-цзя-цунь— «Деревня семьи Ван», Ли-цзя-чжуан—
«Поселок семьи Ли», Чжао-цзя-тунь — «Поселок семьи Чжао», Чжан
Цзя-дянь — «Поселок семьи Чжан» и т. п. Если в одной деревне
проживали семьи двух кланов, то в название, могли входить
фамилии обоих деревенских кланов, например: Чжап-Ван-чжуп —
«Поселок Чжано'В и Ванов». Если в округе было несколько
деревень, в которых жили семьи одного клана, то к названию
деревни добавлялось какое-нибудь дополнительное определение,
например: Да Ли-цзя-чжуан — «Большая деревня семьи Ли».
Деревня могла быть названа но наименованию расположенного
в ней храма, в которое могла входить фамилия построившего
его клана. Отсюда идет еще одна группа названий деревень,
включающая клановые фамилии, например: Ван-цзя-мяо—■
«Храм семьи Ван», Хуа-цзя-сы — «Кумирня семьи Хуа» и т. п.
Еще одну группу составляют названия, когда перед фамилией
населяющего деревню клана присоединялись слова,
указывавшие на место расположения деревни, например: Мэн-цзя-
шань — «Холм семьи Мэн», Ян-цзя-коу — «Перевал семьи Ян»,
Цзян-цзя-куан — «Ущелье семьи Цзян», Ша-ли Ван-цзя —
«Семья Ван, которая живет на песках» и т. п. [см. 21, с. 30, 34;

16, с. 163; 5, 9—13]. Тот факт, >что названия такого рода часто
встречаются в Северо-Восточном Китае (о чем сообщает
В. С. Стариков [5, с. 9—13]), т. е. в районах, для которых
характерны относительно слабые и малочисленные цзу, лишний
раз подтверждает .повсеместность распространения кланов в
Китае. Вместе с тем, как было показано 'выше, характер
соотношения клана и деревни неодинаков по всей стране; среднее
число кланов в одной деревне увеличивается в 'направлении с юга
на север.
Для многоклановых деревень Китая в рассматриваемый
период характерным оставалось территориальное подразделение
деревни на секции (кварталы, концы, улицы и т. п.),
заселяемые семьями одного клана. Такие секции могли, в свою
очередь, делиться на подсекции, заселенные отдельными ветвями
клана.
Деревенские .кварталы, заселенные отдельными цзу, обычно
также назывались по их фамилии. Такие кварталы имели
отдельный вход (калитку, ворота), запиравшийся на ночь. В
случае необходимости около входов сооружались различного рода
укрепления. В деревне Дайдоу (пров. Ша-ньдун, 40-е годы)
семьи, входящие в один клан, жили компактными группами;
переулки {хутуны) делили деревню на четыре неравные части,
каждую из которых занимал один из деревенских кланов.
Самый большой квартал (около 4/s всей территории деревни)
занимал наиболее крупный и богатый клан Пань. Однако, как
отмечает Ян Моу-цюнь, несколько семей, принадлежащих к цзу,
жили вне клановых кварталов. Так, например, одна из семей
клана Пань выстроила новый кирпичный дом в северной части
деревни, занятой иным кланом. По свидетельству Ян Моу-цюНя,
это 'воспринималось в деревне как странный и необычный шаг
[23, с. А~Щ. Об аналогичной ситуации в деревне Наньцзин
сообщает Ян Цин-кунь. В деревне было пять кланов; два из них,
цзу Ван и Ли, охватывали подавляющее большинство
деревенских семей. Ваны занимали восточную половину деревни, Ли —
западную; три других маленьких клана размещались на
восточной окраине. На улицах, разделявших территории цзу Ван и
Ли, имелись ворота для входа в каждый из .клановых
кварталов. Клан Хо также построил па главной улице ворота, ведущие
в его квартал; остальные два клана, хогя и занимали по
отдельной улице, не имели отдельных входов.
Каждая ветвь внутри клана также занимала отдельную
улицу, которая (хотя и не всегда) имела отдельный вход с
калиткой. Таким образом, 'в территориальном отношении деревня
делилась на целый ряд ячеек, заселенных группами родственных
семей [22, с. 11 ].
Существует определенная зависимость между численностью
клана и временем его проживания в данной местности. Эта
связь может быть проиллюстрирована на примере кланов дерев-
186
ни Наньцзин. В соответствии с генеалогией самого большого
клана — Ли основатель клана (первый предок) поселился в
деревне в 1091 г.; последнее поколение умерших в этом клане
было 42-м по счету. В клане Ван последнее поколение умерших
было 37-м по счету. Точная дата поселения в деревне основа-
геля клана неизвестна; очевидно, это произошло примерно на
сто лет позже появления там основателя цзу Ли. Оба клана
переселились сюда из Северного Китая: основатель клана Ли
был выходцем из уезда Чжулу (нынешняя пров. Хэбэй); клан
Ван происходил из южной части пров. Шэньси. Остальные три
клана поселились в деревне сравнительно недавно, были
малочисленны. И хотя они я-влялись признанными ячейками
общины, их роль в решении дел, касавшихся деревни в целом, была
незначительной: всеми делами в общине заправляли два
доминирующих клана [22, с. 11—-12].
Разумеется, зависимость между численностью и влиянием
клана и Бременем проживания п деревне, подобная описанной
выше, существовала не всегда. По свидетельству стариков, в
прошлом в деревне было еще два клана, Хуа и Фан,
занимавших северную часть деревин. Однако ко времени обследования
в деревне не оставалось пи одной семьи из этих кланов
[22, с. 121.
Характер соотношения клана и деревни (с точки зрения
преобладания определенного типа поселения в определенном
географическом ареале) коррелирует с уровнем развития
клановой организации и ее социальной и экономической рол но в
жизни деревни. Подобно тому как в направлении с юга на север
деревни с одним кланом уступают место деревням с большим
(средним) числом цзу, изменяется и социальная роль кланов в
жизни деревни, а также сфера и объем их функций. Различия
в конечных точках этой амплитуды достаточно велики:
богатые и могущественные кланы Южного Китая, выступающие в
качестве организаторов социальной жизни деревни в
политической, экономической и религиозной сферах, и относительно
малочисленные, бедные, а потому и слабые кланы севера страны,
не играющие важной роли в хозяйственной жизни деревин с
вытекающим отсюда ослаблением их политической и
социальной роли. Последующее описание структуры и организации, а
также некоторых функций китайского клана сделано на
материалах Южного Китая, поскольку это позволяет наиболее
полно охарактеризовать цзу как основной тип 'социальной
организации сельского Китая.
Характер и структура китайского клана во многом
определяются характером и структурой семьи, которая в
рассматриваемый период сохраняла свой патрилинейный характер. Счет
родства и наследования велся по мужской линии; дочери не
наследовали семейного "имущества и не имели права на долю в
общем имуществе клана. Поэтому структура брачных связей не
187

оказывала практического влияния на экономическое положение
кланов. Гоминьдановское законодательство провозгласило
право дочерей па долю отцовского имущества (1930), однако
фактическое положение в деревне от этого не изменилось. Брак, как
уже отмечалось выше, сохранял свой патрнлокальный
характер: мужчины, родившиеся в данной патрилинейной группе,
являлись ее ядром, тогда как женщины переходили в семью
мужа и становились членами его клана; при сохранявшейся
в Китае деревенской экзогамии это означало, что семьи
родившихся в клане женщин имели отличную от семей мужчин
локализацию.
Кланы в Китае объединяли семьи всех мужчин — потомков
общего предка (первым поселившегося в данной местности); в
состав цзу входили жены и незамужние дочери.
Экономически совместное поселение родственных семей в
определенной мере стимулировалось принятой в Китае
системой равного наследования, по которой все сыновья имели
равное право -на долю в общем 'Имуществе семьи 2. Образовавшиеся
после раздела имущества семьи оседали на полученных ими
участках семейной земли, тем более что по обычаю,
подтвержденному цинеким законодательством, унаследованное
имущество опять-таки было общим имуществом семьи 3, которое
унаследовавший должен был, в свою очередь, оставить своим
сыновьям 4. Однако с точки зрения причин совместного поселения
родственных семей важно было и то, что в условиях
традиционной китайской деревни клан был основной социальной ячейкой,
которая в соответствии с обычаем и, что важно, законом была
предназначена для защиты социальных, хозяйственных и
политических интересов входящих в него семей (в силу самого
факта наличия 1между ними отношения родства). Весьма
существенной была также роль клана как организатора совместного
культа предков. Значение этого института в жизни китайского
общества было велико.
Видимой стороной культа предков была его обрядовая
система, выражавшаяся в регулярных ритуальных церемониях.
Как социальное явление, культ предков основывался на
сложной системе религиозно-эгических представлений и моральных:
норм, связанных с институтом семьи.
Культ предков был тесно связан с представлением
китайцев о семье как звене в -непрерывной цепи поколений — как уже
ушедших, так и еще не родившихся. Считалось, что духи
предков внимательно следят за жизнью своих живущих потомков и
••именно от них зависит в значительной мере благополучие семьи,
ее удачи и неудачи. Поэтому забота о «предках— важная
семейная обязанность, причем выражается она не только в
неукоснительно соблюдаемых обрядах культа, но и 'В должном
моральном поведении членов семьи (во избежание позора для
предков), в стремлении к различного рода социальным досги-
188
жениям (как средству их возвеличивания). Если забота о
предках недостаточна (а они в своем загробном существовании
зависят от того, насколько тщательно исполняются обряды
культа) либо что-то вызывает у них недовольство, то это, по
представлению китайцев, непременно приносит семье несчастье;
и, напротив, должная забота о предках обязательно принесет
удачу семье (если не нынешнему, то последующим
поколениям) .
Поскольку считалось, что жизнь человека (и его предков)
как бы продолжается в потомках (заботы которых
обеспечивают загробное существование предков), отсутствие потомства
(в условиях патрилинейной китайской семьи речь -шла только
о мужском потомстве) еч! талось тягчайшим нарушением
сыновнего долга. Непрерывность сменяющих друг друга
поколений как важнейшее условие должного исполнения культа
предков предполагало, таким образом, заботу семьи о дальнейшем
продолжении рода. Поэтому и заключение браков в Китае
всегда было важной задачей семьи, родителей.
Культ предков существовал в Китае на двух уровнях — в
семье »и клане. Семья осуществляла культ .ближайших, а
клан — отдаленных предков. Число поколений родственников,,
чьи таблички хранились в домашнем алтаре, обычно
ограничивалось пятью (включая живущего главу семьи); за пределами
пяти поколений культ становился функцией клана, а таблички,
репрезентирующие духов предков, переносились в храм
предков5. При невозможности поместить таблички в клановый храм
их следовало сжигать.
В функции клана входило соблюдение требуемого ритуала
культа в честь первого (общего) предка —основателя 'клана
(тай-гун), отдаленных предков всех семей, входящих в клан, а
также предков тех линий, .которые не имели потомства (с тем
чтобы предупредить причинение ими вреда живущим) 6. Таким
образом, клан, как социальная группа, объединяющая всех
потомков общего предка, в наилучшей мере обеспечивал
исполнение требуемого ритуала культа, создавая тем самым у его
членов чувство уверенности в благополучии своего загробного
существования.
Совместный 'культ предков был основной, 'первичной
функцией китайского клана. Об этом свидетельствует как тот факт,
что расходы на культ всегда были первоочередными — на них
в первую очередь шли общие доходы цзу, так и то, что именно
совместный культ предков являлся обязательной чертой клана
независимо от уровня его организованности и состоятельности.
Различие при этом проявлялось лишь в формах организации
ритуала — от сложной многочасовой торжественной церемонии
в храме предков в богатых и многочисленных цзу Юга страны
до простой церемонии совместного жертвоприношения у могил
предков, обычной для северных районов страны.
18»

Кланы были социально организованными группами.
Основой социального правопорядка в них были обычаи и традиции,
которые складывались в Китае на базе норм конфуцианской
морали (одним из важнейших ее принципов было уважение к
старшим — по поколению и возрасту). Этот принцип и был
теоретической основой социальной иерархии в цзу: более высокий
социальный статус имел тот, кто принадлежал к более
старшему поколению; в пределах одного и того же "поколения более
высокий статус имел старший .по возрасту. Это г эгалитарный
принцип, однако, вступал в противоречие с реальной
структурой китайского клана. Цзу в Китае объединяли семьи всех
потомков общего предка; поэтому в их состав входили семьи
различного социального :и имущественного положения—от бедного
арендатора и наемного рабочего до помещика, сдающего свою
землю в аренду. Реальная власть в клане всегда
'принадлежала зажиточным семьям, представители которых занимали
положение лидеров.
Обратимся в связи с этим к организационной структуре
клана. О. Ланг выделяет две группы среди лидеров клана: главу
клана (цзу-чжан) и старейшин (ли-лао), с одной стороны, и тех,
кто управлял клановым имуществом, — с другой. Первая
группа состояла (во всяком случае, теоретически) из старейших
мужчин старшего поколения. Главой клана, по традиции,
должен был быть старейший мужчина старшего поколения. В чей-
ствительности, однако, данный пост занимал старший из
социально влиятельных членов клана. Проведенное О. Ланг в
1937 г. обследование 24 кланов в пров. Гуандун показало, что
в 15 из них (т. е. более чем в 62%) глава клана был моложе
61 года; в трех случаях глава клана был моложе 50 лет (18,
с. 175]. Возрастной ценз старейшин и их социальная роль в
разных кланах также были различными.
В деревне Наньцзин в совет старейшин входили мужчины
старше 65 лет. Чтобы стать членом указанного совета, который
играл важную роль в социальной жизни деревни, требовалось
устроить ритуальную трапезу с участием всего клана. Еще в
нервом десятилетии XX в. расходы по ее устройству в
некоторых случаях (при бедности претендента) брала на себя
соответствующая ветвь клана. Однако со временем, в связи с
обеднением некоторых ветвей клана, этот обычай коллективной
помощи исчез. В результате необходимость устройства пиршества
стала своеобразным имущественным цензом: несколько
стариков из бедных семей, возраст которых давно перешагнул за
65-летнпй рубеж, так и не вошли в совет старейшин [22,
с. 93—94].
В обследованной X. Д. К. Бэйкером деревне Шаншуй
старейшиной становились в 61 год; устройство пиршества для
бедных членов клана было необязательным, т. е. строго
имущественного ценза не было. Однако совет старейшин в этой деревне
190
в отличие от деревни Наньцзин не играл никакой роли в
социальной жизни деревни 18, с. 51—52].
Роль социально-'имущественного фактора при вхождении в
совет старейший отчетливо выявляется тем фактом, что
сельские шэньши становились старейшинами практически
независимо от возраста.
Д. X. Кульп отмечает, что в деревне Феникс в число
старейшин входили отнюдь не все самые старые, но лишь те из них,
которые были представителями наиболее многочисленных, а в
последнее время и наиболее состоятельных ветвей клана
[17, с. ПО].
Обязанности главы клана состояли в организации ритуала
культа предков, контроле за моралью, нравами и поведением
членов клана и соблюдением обычаев, посредничестве и
арбитраже в случае возникновения конфликтов, номинальном
контроле за деятельностью управляющих и казначеев клана и т. п.
Функции старейшин (советов старейшин) в разных кланах были
различными; в одних случаях они принимали участие в
решении всех вопросов в сфере социальной жизни клана; в других
(что встречалось много чаще) их положение сводилось к чисто
почетному. Последний момент отмечала, например, О. Ланг,.
подчеркивавшая, что реальная власть в клане принадлежала
управляющим, казначеям, членам комитетов [18, с. 175].
Функции главы клана и старейшин выполнялись, так сказать, на
общественных началах; лица же, управлявшие имуществом
клана (лишу, лиши, чжили и т. т.), могли получать за свой труд
небольшое вознаграждение. Значительно более важным,
однако, было, очевидно, не вознаграждение, а сам .контроль над
имуществом, доходами и расходами клана и проистекающее
отсюда влияние. Должность управляющего открывала возможности
к личному обогащению путем использования лучших клановых
земель и общих денежных средств, а также фактического
присвоения и тайной распродажи земель цзу.
Управляющих избирали, как правило, на определенный срок,
в пров. Гуандун, например, обычно на один год. Однако
нередко они сохраняли свой пост в течение ряда лет. В уезде Индэ,
в частности, их обычно избирали на три-нпять лет; в уезте Тай-
шань эта должность была пожизненной [7, т. 2, с. 445—446].
Приведем в качестве примера некоторые сведения,
относящиеся 'К уже упоминавшейся деревне Наньцзин. Имуществом
клана Ли там ведал — за небольшое вознаграждение —
управляющий. Поскольку клан был небогат, место это не было
особенно привлекательным; в роли управляющего обычно
выступали главы семей со средним достатком (помещики и богатые
крестьяне — лишь очень редко). Из среды цзу выделялись
также люди, ведавшие школой или, например, организацией
театрального представления для всей деревни. Их назначал совет
старейшин после консультации г. влиятельными в клане и де-
191

ревне семьями, т. е. путем неофициальной договоренности
Выборы управляющего клановым имуществом происходили в
храме предков, куда ударами гонга созывались члены клана — все
мужчины начиная с 16 лет. Обычно приходила lU 'или У3
членов цзу, но обязательно все старейшины, которые л\
предлагали кандидатуру управляющего; встречных предложений от
членов цзу не бывало. Оба главных деревенских клана имели
храмы предков; забота о содержании храма входила в обязанности
управляющего [22, с. 94—96]. Совершенно иной характер
носило управление в трех цзу в деревне, описанной И. и Д. Крук.
Вхождение в состав комитетов старейшин, в руках которых
находился контроль над клановыми землями и доходами цзу,
определялось имущественным цензом; поэтому эти органы были
целиком в руках .помещиков и богатых крестьян [И, с. 17—18].
Процедура «выборов» лидеров в китайской деревне, как
было показано выше, отнюдь не носила характера
демократического волеизъявления независимо от того, принимали ли в
ней участие все члены клана или только старейшины и другие
лидеры деревни. Кандидатуры управляющих заранее
определялись влиятельной верхушкой клана; на долю же собрания
оставалось лишь выразить свое согласие, что придавало «выборам»
чисто формальный характер. Проведенное О. Ланг
обследование социального состава 52 клановых лидеров показало, что
среди них 'были 26 помещиков, 2 чиновника, 16 торговцев (8
из них одновременно являлись помещиками), 1 учитель, 1
содержатель частной школы, 1 геомант, 11 богатых крестьян (8
из них держали по нескольку наемных рабочих), 2 рантье
(существовавших за счет средств сыновей-бизнесменов, живпгих в
эмиграции) [18, с. 175—176].
Любопытно в данной связи сообщение из Чжэцзяна (1935),
в котором говорилось о сохранении силы и влияния шэньши .в
деревне; причину этого автор видит в широком
распространении кланового землевладения в указанной провинции [7, т. 2,
с. 461].
Уже то, что кланы владели землей, является серьезным
показателем той роли, которую играли цзу в жизни китайской
деревни, особенно в условиях острой нехватки земли,
характерной для центральных и южных районов Китая. В связи с этим
существенное значение приобретает вопрос о степени
распространения и количестве клановых земель в Китае. Материалы
земельной статистики ци-нского времени в указанном плане
дают очень мало, так как в ней указанная труппа земель
фактически не учитывается: поскольку клановые земли подлежали
налогообложению на тех же основаниях, что и
частновладельческие, они вместе с ними включались в одну рубрику {минь
тянь). Под рубрикой клановых земель числились только те из
них, которые были освобождены от налогов (например, земли
бесплатных кладбищ).
192
Статистика 20—30-х годов также далеко не всегда
учитывала факт наличия клановых земель. Поскольку управление
последними находилось в руках помещиков, они зачастую
включались в разряд помещичьей земли. Недостаточная
надежность статистических данных указанного периода в
определенной мере связана и с выборочным характером проводившихся
обследований. Так, например, по материалам обследований
1929—1933 гг., общее количество клановых, храмовых и прочих
видов общественных земель составляло 3,4% общего
земельного фонда Китая. При этом авторы отчета отмечали, что эти
сведения несомненно занижены, так как, с одной стороны, в
обследование не вошла часть провинций, где доля общественного
землевладения была выше, чем но стране в целом (например,
Гуандун), а с другой — вошли те районы страны и отдельные
уезды, где доля общественного землевладения была ниже, чем
по стране в целом [см. 1, с. 264]. Приведем некоторые
примеры, которые позволяют оценить диапазон различий, а тем
самым и то влияние, которое они могут оказать на окончательные
оценки.
Так, в трех уездах юго-западной части пров. Хэнань
плановые земли в среднем составляли всего 0,33%; в соседнем же
уезде Синьяи (южная часть ^провинции) клановые земли
составляли 4,36%, что более чем в 13 раз превышало приведенный
выше показатель (7а, с. 47—48]. Совсем иной была картина в
пров. Гуандун. По данным делегатов 1-го расширенного
пленума Исполнительного комитета 'провинциального крестьянского
союза по 29 уездам, в четырех из них клановые земли в
среднем составляли 60% общего земельного фонда, в шести
уездах— 50%. Однако и в Гуандуне различия между отдельными
уезда-ми были достаточно велики: так, ъ трех из 22 уездов
клановые земли составляли соответственно лишь 10, 13 и 15%
общего земельного фонда [7, т. 1, с. 930]. В среднем по всем
22 уездам общая площадь клановых земель составляла 40%.
Эти данные можно сопоставить с результатами обследования
отдельных деревень в 21 уезде, проведенного провинциальным
крестьянским союзом в 1925 г. [7, т. 1, с. 928—029], поскольку
определенная часть уездов была охвачена обоими
обследованиями. В ряде случаев данные почти (а иногда даже
полностью) совпадают. Так, в уезде Хайфэн площадь
общественного землевладения определялась соответственно в 57 и 55% 7, в
уезде Паныой — в 50 и 55, в уезде Шуньдэ — в 35 и 40; <в уезде
Хуасянь— в 50 и 55; в уезде Вай-цзинь — в 45 и 50; в уезде
Юйнань —в 15-и 20%.
Сведения о размерах клановых земель по уезду Хуасянь
подтверждаются материалами еще одного обследования,
охватившего 17 деревень этого уезда (в предыдущем случае —
только три деревни). Общая доля общественных земель составляла
там 50,9% (из них 49,3% земель 'были клановыми, 0,1% —
13 З^к. 447 193

храмовыми и 1,5% приходилось на «другие виды общественных
земель» [6, с. 61—62]. Для ряда других же уездов данные
приводившихся выше обследований довольно сильно расходятся:
по уезду Наньхай — 60 и 40% соответственно, по уезду Гуан-
нин — 39 и 60, -Синьхуэй— 57 и 40%; особенно значительно
расхождение по уездам Гаояо (15 и 60%) и Хуэйян (11 и 60%).
Прежде чем попытаться ответить на вопрос о причинах
такого рода расхождений, обратимся к данным, приводимым Чэнь
Хань-шэном, тем более что приведенные им сведения о четырех
(из пяти последних) уездах основаны на непосредственных
обследованиях. По его оценке, площадь клановых земель в уезде
Наньхай составляет 40%, в Гуаннине—10, в Гаояо — 40, в
Хуэйяне— 50, в Оиньхуэе — 60% [9, с. 33—34]. Таким образом,
только в одном случае (уезд Наньхай) сведения Чэиь Хань-шэ-
на совпадают с данными одного из предыдущих обследований;
в остальных же — снова очень существенные расхождения.
Можно привести другие примеры, свидетельствующие о
большом разнобое в результатах отдельных обследований.
Возникает вопрос, насколько надежны все эти данные.
С нашей точки зрения, указанные расхождения объясняются
самим разнообразием конкретной ситуации, складывающейся в
отдельных деревнях. В деревне Ианьцзин (уезд Паньюй)
кланам принадлежало всего 6,2% земли, процент очень низкий как
для пров. Гуандун в целом, так и для уезда Паньюй (где
"площадь клановых земель оценивается .в 50—60% общего
земельного фонда). Это объяснялось тем, что один из двух главных
кланов деревин обеднел и распродал почти ibcc свои земли, а
второй 'был ветвью ^большого клана :из соседнего уезда, в
'котором и находились его основные земельные владения. В то же
время в двух соседних с Наньцзинь деревнях клановые земли
составляли 50 и 70% обрабатываемой земли [22, с. 42, 47]. Этот
пример наглядно иллюстрирует возможную 'причину
расхождений, их масштаб и неизбежность. Очевидно, что надежность
оценки состояния кланового землевладения в уездах,
основанной на выборочных обследованиях деревень, прямо
пропорциональна количеству обследованных деревень. Аналогичным
образом обстоит дело и при оценках в масштабах провинций.
В связи с этим следует отметить, что судить о клановом
землевладении более или менее надежно можно лишь в
отношении пров. Гуандун: данные по остальным провинциям носят
характер разрозненных сообщений. Приведем некоторые из
них. Имеются, например, сообщения о широком
распространении кланового землевладения в Чжэцзяне. Согласно данным
обследования Комитета по возрождению деревни при
Исполнительном юане, в шести уездах указанной .провинции клановые
земли составляли соответственно 2400, 52 тыс., 56 тыс., 60 тыс.,
120 тыс. ц 200 тыс. му; в одном из них они занимали 40% всей
обрабатываемой земли. Особо выделяются в публикации уезды
194
Ханчжоу и Дунъян, где клановое землевладение
распространено особенно широко [7, т. 2, с. 461]. При этом, правда,
отмечалось, что приведенные цифры не очень надежны, так как
клановые (и монастырские) земли очень трудно обследовать [7,
т. 2, с. 4591.
Некоторое представление о распространении отдельных
видов общественных земель в Центральном Китае дает
анкетирование, проведенное среди делегатов 1-го Хубэйского
крестьянского съезда. В анкете характеризовалось положение в 46
деревнях. Сведения о 41 из них содержат данные о клановых
землях: последние имелись в 20 деревнях (оцна:ко размеры их не
указаны). Помимо клановых* в указанных 46 деревнях имелись
следующие виды общественных земель: храмовые общей
площадью от 10 чо 1000 му в 8 деревнях (17,6% деревень),
школьные общей площадью от 20 до 300 му в 4 деревнях (8,7%),
общинные общей площадью от 20 до 80 му в 3 деревнях (6,5%)
[3, с. 133—134]. Что касается Северного Китая, то практической
роли клановое землевладение там не играло. В одном из
обследований (уезд Динсянь пров. Хэбэн) указывается, чтог30%
обследованных кланов сообщили о наличии у них общей
собственности (без уточнения ее видов и размеров); судя -по
доходам от нее, масштабы ее были незначительны [14, с. 54].-Для
нас эти сведения существенны в том отношении, что они
свидетельствуют о самом факте распространения кланов на!
Севере.
Показательно в рассматриваемом плане и сопоставление
данных о наличии клановых земель, с одной стороны, и
остальных видов общественной земли — с другой, которое
показывает, что клановые земли представляли наиболее
распространенный вид общественных земель.
' Наличие общего имущества, которое в южных и
центральных провинциях Китая -могло достигать значительных
размеров, составляло важную особенность китайских кланов. В
общей собственности цзу обычно имелись клановые кладбища,
храмы и могилы предков, различного рода постройки, в том
числе хозяйственные, ирригационные сооружения, леса,
водоемы, сады и плантации, зерно и денежные средства, а главное —
пахотная земля.
В деревне. Феникс ib общей собственности клана имелось
60 му земли; как сообщает Д. X. Кульп, доходы от
(примерно) 20 .му предназначались иа отправление культа предков;
остальное шло на содержание школ, на дальнейшую закупку
общественной земли, 'благотворительноегь, займы бедным под
■низкий процент, строительство и ремонт дорог и т. п. [22,с. 101].
В деревне Наньцзин цзу не относились к числу
экономически сильных. Клан Ван имел 30 му земли, клан Ли — всего
20 му; однако последний, будучи ветвью большого клана из
соседнего уезда, получал оттуда дополнительно большое коли-
13* 195

чеютво риса. Указанные два клана содержали в основном
деревенскую школу. В 20-х годах богатый торговец из клана Ли
пожертвовал 20 му орошаемой земли на ее содержание [22, с. 42].
В зависимости от целевого назначения клановые
земли/подразделялись на ритуальные (или жертвенные) земли, -доходы
от которых шли на отправление культа предков
(строительство, ремонт -и содержание храмов -предков; ритуальные
церемонии в честь предков, сопровождавшиеся жертвоприношениями
с последующим совместным ритуальным пиршеством, и т. п.),
школьные земли, доходы о г которых предназначались на
содержание или поддержку клановых школ, и благотворительные
земли, за счет доходов от которых оказывалась помощь
нуждающимся (вдовам -и сиротам; при 'похоронах и свадьбах; в
случае неурожая и т. п.).
Обследование общей собственности 116 цзу (главным
образом в нижнем течении р. Янцзы — районе со средним уровнем
развития клановой организации), осуществленное Лю Ван
Хуэй-чжэнь на основе данных, содержащихся в клановых
генеалогиях, которые были составлены между 1912 и 1936 гг.,
позволяет составить общее представление о характере клановой
.собственности. 95 цзу имели храмы предков, 57—'клановые клат-
бшца, 15 — благотворительные школы, 12 — имущество, доходы
от которого 'Предназначались для оказания помощи
нуждающимся, 11—благотворительные кладбища, 6 — запасы зерна для
оказания помощи в случае нужды, 6 — землю, доходы от
которой шли на поддержку школ и помощь тем, 'кто сдавал
экзамены. Имелись и некоторые другие виды клановой
собственности [20, с. 1081.
Хотя формально право на общую собственность цзу в
равной мере принадлежало всем мужчинам клана в силу самого
факта их рождения в данной патрилинейной группе, фактически
оно сводилось к праву на равную (во всяком случае,
теоретически) долю в доходах клана. Таким образом, равное для всех
право на земельную собственность цзу не означало права
каждого члена па ее равное и безвозмездное использование. На
деле распределение доходов в клане не было равным.
Способы использования клановой земли в разных кланах
были различными. Там, .где земли было мало, обычным
способом была обработка ее в порядке очередности отдельными
семьями (или ветвями клана). Этот способ назывался лунь-
чжун и в 20—30-х годах часто встречался в уездах Маомин. Лэ-
чан, Цзяолин, Хуэйян, Мэйсян, Л ян дун (пров. Гуандун). Те,
кто обрабатывал клановую землю, освобождались от уплаты
арендной платы, но обязаны были оплатить расходы на
жертвоприношения в честь предков. Клановая земля предоставлялась
отдельным семьям на год. обычно без залога, хотя в некоторых
местностях (уезд Мэйсянь) он взимался и составлял 10—20
юаней [7, т. 2, с. 550].
196
Условия аренды в разных цзу также были различными.
В одних случаях земля сдавалась только ("или
преимущественно) членам клана, в других — через подобие аукциона — тому,
кто соглашался вносить наивысшую арендную плату. Согласно
материалам О. Ланг, в конце 30-х годов в провинциях Фуцзяяь
и Гуандун клановая земля сдавалась в аренду как членам
клана, так и посторонним, однако право преимущественной
аренды принадлежало членам цзу [18, с. 176].
Сдача земли в аренду преимущественно членам клана
практиковалась, например, в уезде Хуа-шань. От членов цзу при этом
не требовалось внесения задатка или особых подношений
управляющему клановым имуществом. При сдаче земли в аренду не
членам цзу обязательным было заключение контракта, внесение
залога и специальные подношения управляющему (та*к
называемые цзюцянь — «деньги на вино»). Участки земли,
расположенные далеко от деревни, сдавались посторонним семьям; залог
при этом не вносился, а арендная плата в некоторых случаях
даже уменьшалась. Право па аренду приобреталось на
публичных торгах, устраиваемых раз в год в клановом храме
предков; обычный срок аренды составлял четыре-нять лет [6,
с. 64—651.
В уезде Хуасянь, где клановые земли, по оценке, составляли
половину всей обрабатываемой земли, каждый крестьянин имел
право на аренду определенного количества клановой земли [7,
т. 2, с. 2871.
На условия аренды обычно влияло общее экономическое
положение в цзу. В деревне Наньцзин, где "клан обеднел и
потерял большую часть своей земли, земля сдавалась в аренду на
обычных условиях на открытых торгах (т. е. тому, кто
предложил наивысшую арендную плату). Прежде, когда этот клан
имел большее количество земли, арендная плата составляла
менее 10% урожая, а право на аренду имели все мужчины клана.
В расположенной неподалеку деревне, где клану в конце
40-х годов принадлежало около 70% всей обрабатываемой
земли, она сдавалась в аренду всем мужчинам клана по
номинальной ренте. В деревне Боцунь, расположенной в 4 милях от
деревни Наньцзин, клану принадлежало около половины всей
обрабатываемой в деревне земли; право на ее аренду также
принадлежало всем мужчинам цзу, а арендная плата составляла
около 7% урожая [22, с. 42, 47].
Существовали и другие формы льготной аренды для членов
клана. В уезде Вэнъюань (пров. Гуандун) арендаторы — члены
клана платили за аренду земли на 20% меньше, чем
посторонние 17, т. 2, с. 549].
В целом, однако, по мнению Чэнь Хань-шэна, в 20—30-х
годах право преимущественной аренды встречалось все реже;
ухудшались и другие условия аренды в кланах. В уездах Чао-
ань, Лэчан, Фуган, Индэ, Паньюй и ряде других публичные
197

торги устраивались во время осенних жертвоприношений, а
арендную плату вносили весной (во время весенних жертвопрп-
ношений); арендная плата имела, таким образом,
предварительный характер, т. е. выплачивалась до сбора урожая с
арендованной земли, что сильно ухудшало положение арендатора.
Арендаторы, имевшие задолженность по арендной плате,
обычно лишались (права на дальнейшую аренду. Так, например, в
деревне Цзюсинпунь (уезд Маомин) права на аренду лишались
те, кто не внес арендной платы до весенней уборки могил
предков (т. е. ко времени весенних жертвоприношений). В уезде
Синьп задолжавшие арендную плату за год также должны были
погасить задолженность до весенних жертвоприношений
предкам; в противном случае на общем собрании -членов цзу во.
время весенних жертвоприношений управляющий кланом
передавал участок, арендуемый должником, другому претенденту.
Любопытно отметить сохранение в 30-х годах традиционного
для ^китайских кланов типа «штрафа»: нарушитель лишался
своей порции жертвенного мяса во время жертвоприношений
предкам. Так поступали, например, ъ деревне Лупызаньцунь
(уезд Синьи), гте задолжавший арендную плату не получал в
течение определенного (в зависимости от размера долга) ряда
лет порции жертвенного мяса; лишь после этого у него
отбирался арендованный участок. Для получения аренды обычными
•были денежные приношения и угощения управляющих. Так,
например, в уездах Хуасянь и Шуньдэ управляющему вручали
деньги (так называемые хэйцянь — «черные деньги»), в уезде
Вэнъюань арендатор должен был угостить управляющего [7,
т. 2, с. 549—5501. Значительно расширилась практика залогов.
Так, в уездах Тайшань и Чжуншань при -заключении арендного
договора требовалось внести залог, который мог составлять
более половины суммы арендной платы [7, т. 2, с. 551].
В деревне Синьфэн (уезд Шуньдэ) крестьяне платили
■арендную плату 2 раза .в год, весной и осенью; в случае
недоплаты крестьянин должен был выплачивать помесячно
определенный процент -по долгу [7, т. 2, с. 445].
Важную роль в усло-виях китайской деревни играли цзу и
как источник кредита. Принадлежащие клану денежные
средства использовались для займов членам цзу. Д. X. Кульп
.сообщает, например, что в деревне Феникс они давались под низкий
процент [17, с. 101]. Обследование уезта Хуасянь (пров.
Гуандун) выявило иное положение: займы в кланах также получали
через систему открытых торгов те, кто предлагал наивысший
ироцент. Часто выплата займов, данных на год, в связи с
.высотой процента растягивалась на несколько лет. Если дочжшгк
не погашал полностью долга и процентов по нему,
недостающая сумма могла быть взыскана с родственникоп. О широком
распространении займов в клане свидетельствует следующий
факт: в 4-м цюе (административном районе) уезда Маомпн
198
5% крестьян были в долгу у цзу [7, т. 2, с. 445]. В кланах
уезда Хуасянь недоплаченные по долгу проценты прибавлялись к
основной сумме, общая сумма процентов с которой
соответственно возрастала; в конечном итоге имущество крестьянина
поглощалось кланом. Если имущества должника не хватало для
погашения суммы долга и процентов по нему, недостающую
сумму выплачивали родственники должника [см. 7, т. 2, с. 445]-
При займах в клане в качестве заклада крестьяне
использовали землю; если деньги не возвращались в срок, земля
переходила в собственность цзу [7, т. 2, с. 445]. Таким образом,
займы были одним из способов концентрации земли в кланах.
Еще одной формой кредита в клане была организация на
паях кредитных обществ при клановых храмах предков. С
одной стороны, имущество клана было гарантией
кредитоспособности общества; с другой — храм предков и клан имели власть
и влияние, позволявшие им распоряжаться имуществом тех, кто
отказывался платить. Как отмечали авторы обследования уезда
Хуасянь, за 10 лет с середины 20-х годов число таких обществ
уменьшилось [6, с. 69].
Экономическая роль кланов не сводилась к предоставлению
аренды II кредита. Велика была их роль и в организации
общественных работ (ирригация и огораживание земли, борьба с
наводнениям1!!, строительство и ремонт дорог, мостов и построек
общественного назначения и т. п.), непосильных для отдельных
семей (в .настоящей статье данный вопрос подробно не
рассматривается). Определенные материальные преимущества членам
клана приносила и оплата из средств цзу общих расходов на
культ предков и по обучению детей. Фактически, однако, даже
расходы на школьное обучение в кланах в расчете на одного
ребенка не были равными, поскольку дети из бедных семей (а
таких было подавляющее большинство) далеко не всегда имели
возможность посещать школу либо учились в течение
относительно меньшего времени; соответственно меньшими были и
расходы клана на их обучение. Кроме того, размер средств,
выделяемых кланом, обычно повышался по мере повышенля
уровня образования (что отражало заинтересованность цзу иметь в,
своей среде социально влиятельных членов, принадлежащих к.
сословию шэньши).
Хотя теоретически каждый член клана имел право на
равную долю от общих доходов клана, фактически это было не так.
Степень подобного неравенства М. Фридман связывает с
характером использования кланового имущества, и прежде всего
земель. Интересы отдельных семей с точки зрения равного
использования клановой собственности обычно соблюдались там,
где клановая земля обрабатывалась ими в порядке очередности-
Иначе обстояло дело в тех цзу, где земля сдавалась в аренду
и управлялась централизованным порядком [13, с. 73—74]. К
этому можно добавить, что относительно равное использование до-
199

ходов было, по-видимому, более обычно для цзу, где размеры
клановой собственности были невелики. Именно в этих случаях
обычно и практиковался способ поочередного использования
клановой земли. Судя по некоторым данным, можно
(Предположить, что и при централизованном управлении клановой
собственностью, когда всеми доходами и расходами цзу ведали
управляющие клановым имуществом, злоупотребления
возникали прежде всего там, где собственность цзу была велика. Там,
где земли было мало, возможности незаконного использования
ее, а также общих доходов были ограничены ввиду их малых
размеров. В качестве примера можно привести цзу .в деревне
Наньцзин, где клановой земли, находившейся в ведении
управляющих, было немного. Все расходы клана фиксировались
письменно, а в конце года сведения о потраченных суммах с
указанием даты и назначения расходов -переписывались на
полоски 'красной бумаги и вывешивались на стенах главною
храма предков для всеобщего обозрения. Как сообщает fin Цнн-
кунь, за цремя обследования он не слышал о каких-либо
злоупотреблениях в управлении имуществом клана (22, с. 94—95].
Иначе обстояло дело там, где земли было много и доходы
от нее 'были весьма значительными; -в этих случаях контроль за
деятельностью управляющих был затруднен уже ввиду объема
операций. В подобных условиях управляющие получали
возможность манипулировать клановым имуществом в собственных
интересах: брать в аренду лучшие участки земли, безвозмездно
пользоваться денежными средствами клана, зерном и т. п.
Нередки были и прямые злоупотребления в форме фактического
захвата и даже тайной распродажи принадлежащих клану
земель [9, с. 37—39]. Такого рода факты Чэнь Хаиь-шэн
рассматривает как показатель упадка и начавшегося разложения
клановой организации.
Существует и иная точка зрения. По мнению О. Ланг,
равные права семей на общее имущество и доходы клана
существовали лишь номинально: фактически же социальное и
экономическое равенство в 'кланах отсутствовало, более зажиточные
семьи, из среды которых выдвигались «лидеры» клана,
использовали свое положение для обогащения за счет остальных
семей клана. Такое положение, по мнению О. Ланг, существовало
в течение столетий [18, с. 174—175]. Аналогичной точки зрения
придерживается и М. Фридман, считающий, что экономическое
неравенство семей .в клане, одним из проявлений которого было
неравное пользование доходами и имуществом клана, 'было
перманентным свойством клановой организации [13, с. 75].
В пользу этой точки зрения говорит и характерная для
китайских кланов слабость контроля за деятельностью
управляющих клановым имуществом. Подобное положение
констатировала Лю ВаиХуэй-чжэнь в результате анализа клановых правил
и зафиксированной в них системы наказаний, назначавшихся за
200
те или иные проступки и провинности членов клана [20, с. 106—
1071. Мягкость наказаний за злоупотребления управляющих
(обычно речь не шла даже о смещении с должности),
естественно, не способствовала наведению порядка и справедливому
распределению общих доходов, а ущемление экономических
интересов рядовых семей было в этих условиях достаточно
обычным.
Неравенство в кланах не ограничивалось экономической
областью, оно существовало и в ритуальной сфере. Как уже
отмечалось, в домашнем ал rape было принято хранить таблички
предков в пределах пяти поколений. Со смертью представителя
очередного поколения его табличка как бы вытесняла из
алтаря табличку наиболее отдаленного предка. Последнюю
полагалось сжечь, вместо нес составить новую и поместить ее в
клановый храм предков. Фактически, однако, в храм предков
помешались не все таблички, а порядок их размещения в алтаре
не всегда определялся только .возрастом и поколением
умершего: имели значение как социальный статус умершего, так и его
пожертвования 'клану. Неравенство в ритуальной сфере
проявлялось и во время ритуальных церемоний в честь предков
[см. 13, с. 78—80].
Аналогичное положение сложилось и в области социальных
отношений; примером тому может служить отправление в цзу
правосудия.
По цннскому законодательству (официально отмененному
лишь в 1930—1931 гг.), кланы были уполномочены
рассматривать и выносить решения по всем случаям внутренних
правонарушений и конфликтов, за исключением серьезных уголовных
преступлений. Наиболее частыми причинами конфликтов в цзу
были раздел и наследование имущества, нанесение ущерба
(предумышленное и непредумышленное), невыполнение
различных договорных обязательств и т. п. Обычным способом их
разрешения был компромисс, достигаемый с помощью
посредников или арбитража. Решение арбитров, в качестве которых
выступали уважаемые старшие родственники или влиятельные
члены клана, обычно принималось обеими сторонами. Высшей
инстанцией при спорах в цзу был глава клана. Вынесению его
решения предшествовали консультации с влиятельными
семьями цзу, обычно сельскими шэньши, лучше всех знавшими
конфуцианские каноны, обычаи и традиции, на основе которых и
решалось дело. То обстоятельство, что решение всегда
принималось верхушкой клана в лице представителей наиболее
богатых if влиятельных семей, делает классовый характер право-
су тия в клане вполне очевидным. Естественно и то, что в
условиях, -когда правосудие основывалось не на писаном законе, а
на обычае и прецеденте, большое значение приобретали и
личные качества тех, кто выносит решение, их отношение к той и
другой из спорящих сторон и, наконец, последнее по счету, но
201

не по важности—■социальный статус сторон. Достижение
компромисса за счет ущемления интересов слабой стороны в
пользу сильной было вполне обычным явлением. Решение, лринятое
■в клане, было, как правило, окончательным: обращение в суд
было «крайне непопулярным, осуждалось общественным
мнением и, как правило, оказывалось бесполезным (суд чаще всего
поддерживал решение, принятое в цзу, либо даже ужесточал
наказание) и к тому же дорогостоящим.
Таким образом, хотя номинально китайский клан был
эгалитарной по своему характеру социальной организацией,
действительного равенства в цзу не было ни в экономической, ни в
ритуальной, ни в социальной -сферах. Однако, хотя плановая
организация и не снимала реальных противоречий социально-
классового характера, они выступали в завуалированной форме
-благодаря родственным связям семей н вытекающим отсюда по
обычаю (а для первой трети XX в. — и по закону) взаимным
обязательствам. Преломляясь в структуре общинных связей,
социальные противоречия в цзу затушевывались и кате бы
отходили па второй план. Так, например, если <в случае
конфликта между членами одного клана решение вопроса во многом
зависело от социального положения -сторон и фактически
существовавшее в изу социальное неравенство выступало вполне
явственно, то при конфликте члена клана с посторонними
ситуация существенно менялась. В подобном случае внутренние
противоречия отступали .на второй план, а на первое место
выступала общеклановая солидарность и цзу в соответствии с
традицией обычно выступал в поддержку своих членов. В условиях
китайской деревни такая поддержка имела большое значение,
поскольку характер компромисса (достигавшегося теперь уже
па уровне общины) в определенной степени определялся
соотношением сил, выступающих на той 'и другой стороне. В этом
отношении социальными преимуществами, проистекающими из
факта 'принадлежности к сильному, -влиятельному клану,
пользовались все его члены.
Принадлежность к сильному, влиятельному клану давала
его членам и другие преимущества (в сравнении с положением
членов слабых кланов и особенно деревенских семей, не
входивших ни в один -из цзу), например при решении различных
вопросов деревенского управления (распределение тзиутридере-
■веиского обложения и трудовых повинностей в связи с
общественными работами в деревне либо в связи с приказами местных
властей и т. п.). Поэтому социальные противоречия в китайской
деревне -нередко 'выступали в форме противоречий между
кланами, что усложняло социально-классовую структуру деревни и
.затрудняло осознание действительного характера социально-
классовых противоречий.
'.Речь идс г здесь лишь о тенденции; в-некоторых случаях клановые
храмы предков могли располагаться в устных и даже провинциальных центрах
[см. 15, с. 10—11].
2 Обычно доля старшего сына несколько увеличивалась в связи с тем,
что он, как старший среди братьев, становился хранителем общесемейного
алтаря предков и исполнял обряды семейного культа, что требовало
определенных расходов.
3 Имущество семьи являлось одним из главных видов общей
собственности в Китае; даже имущество, приобретенное главой семьи на свое имя,
не могло (при отсутствии соответствующих доказательств) рассматриваться
как его личное имущество [см. 4, с. 32]. Кодекс Цинской империи («Да-Цин
лишали») оставался основным источником действующего гражданского права
и в республиканском Китае, что было объявлено указом республиканского
правительства от 14 марта 1912 г. [см. 4, с. 23—25]. Цинское
законодательство действовало вплоть до принятия и вступления в силу нового кодекса
в 1930—1931 гг.
. 4Вот одно из свидетельств сохраняющегося значения этого фактора.
Обследовавший экономическое положение деревни Луцунь (пров. Юньнань,
конец 30-х годов) Фэй Сяо-тун отмечал, что землю там продают редко.
Среди других причин, объясняющих это явление, он приводит следующую:
земля, наследуемая от предков, должна, быть оставлена потомкам; владелец
земли — лишь временный распорядитель ею, его обязанность — сохранить ее-
и оставить в наследство своим сыновьям. Если он не сумеет сохранить землю*
его осудит общественное мнение. Поэтому на продажу земли китайский^
крестьянин решается только в самых крайних обстоятельствах [см. 19,.
с 22—23].
5 Есть, однако, свидетельства и иного рода. Так, Ху Сяиь-цзннь,
например, отмечает, что многие семьи держат в домашнем алтаре таблички
родственников значительно большего числа поколений, особенно если клановый
храм предков находится далеко от места их жительства [15, с. 32]. Об
аналогичных ситуациях, когда в домашнем алтаре хранились таблички предков
до десяти поколений, сообщает и Г. Бейкер [см. 8, с. 105].
6 О том значении, которое придавалось ритуалу в честь тех, у кого не
было потомства, можно судить по тому, что в обязанности уездного
начальника в императорском Китае были вменены жертвоприношения духам, о
которых никто не заботился, с тем, чтобы они не приносили зла жителям его
уезда [см. 10, с. 164—165].
7 На первом месте здесь и ниже стоит цифра, отражающая результат
обследования отдельных деревень, на втором — сведения пленума
Исполнительного комитета по соответствующему уезду в целом.
1. История экономического развития Китая. 1840—1948. М., 1958.
2. Крюков М. В. Формы социальной организации древних китайцев. М.»
1967.
3. Мадьяр Л. Экономика сельского хозяйства в Китае. М.—Л., 1928.
4. Р я з а н о в с к и и В. А. Основные начала земельного, горного и лесного
права Китая. Харбин, 1928.
5. С т а р и к о в В. С. Материальная культура китайцев северо-восточных
провинций КИР. М., 1967.
6. Гуандун хуасянь нунцунь цзинцзи гайкуан (Положение сельской
экономики уезда Хуасянь пров. Гуандун).—411. Т. 1, 1935, № 4.
7. Фэн Хэ-фа. Чжунго нунцунь цзинцзи цзыляо (Материалы по
экономике китайской деревни). Т. 1—2. Шанхай, 1933, 1935.
7а. Ч ж а и С и - ч а н. Хэнань нунцунь цзинцзи дяоча (Обследование
сельской экономики нров. Хэнань).— ЧН. Т. 1, 1934, № 2.
76. Ahem E. M. The Cult of the Dead in a Chinese Village. Stanford, 1973.
8. Baker H. D. K. A Chinese Lineage Village Sheng Shui. N. Y., 1968.
9. Cheng Han-sheng. Agrarian problems in Southernmost China.
Shanghai, 1936.
203,

10. Ch' u Tung-lsu. Local Government in China under Ch'ing. Cambridge
(Mass.), 1962.
11. Crook Г., Crook D. Revolution in Chinese Village Ten Mill Inn. L.,
1959.
12. Eberhard W. Social Mobility in Traditional Chine. Leiden, 1962.
13. Free dm an M. Lineage Organization in Southeastern China. L., 1958.
13a. Freed man M. Chinese Lineage and Soeietv: Fukien and Kwangtung,
L., 1966.
14. Gamble S. D. Ting Hsien, A North China Rural Community. N. Y., 1954.
§ 14a. I a 11 i n B. Hsin Hsing, Taiwan: A Chinese Village in Change. Berkeley
and Los Angeles, 1966.
15. H u Hsien-chin. The Common Descent Group in China and its
Functions. N. Y., 1948.
16. Jons ton R. F. Lion and Dragon in Northern China. L.. 1910.
17. Kulp D. H. Country Life in South China. Vol. 1. N. Y., 1925.
18. Lang O. Chinese Family and Society. New-Haven, 1946.
19. Li Yu-i, Fei Hsiao-tun g, Chang Tse-i. Tree Types of Rurale
Economy in Yunnan. N. Y., 1943.
20. Liu Wang Hui-chen. The Traditional Chinese Clan Rules. N. Y.,
1959.
20a. Pasternak B. Kinship and Community in two Chinese Villages.
Stanford, 1972.
21. S m i t h A. H. Village life in China. N. Y., 1899.
22. Yang С. К. Л Chinese Village in Earlv Communist Transition. Cambridge
(Mass.), 1959.
23. Yang M. С A Chinese Village Taitou. Shantung Province. N. Y., 1947.
24. «The Chinese Economic Monthley». 1925, Vol. 1, № 5, September.
E. А. Белов
О ПРИЧИНАХ НЕСДАЧИ ПЕРЕВОРОТА
Б ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАДСТРОЙКЕ КИТАЙСКОГО ОБЩЕСТВА
В ПЕРИ01 СИНЬХАИСКОИ РЕВОЛЮЦИИ
Буржуазная революция 1911—1913 гг. (Сильхайская
революция) является одним из крупнейших событий многовековой
истории Китая, занимая центральное хместо в ее .новый период.
Это была лервая революция в Китае, которая уничтожила ие
только иноземное (маньчжурское) владычество, но и вместе с
ним — монархо-тиранический строй, существовавший в стране со
времени первой централизованной деспотической империи Ци-нь
(221—207 гг. до н. э.), и провозгласила буржуазную
.республику. В то же время эта революция не покончила с господством
феодальных отношетгий ,в стране, с ее зависимостью от
иностранных империалистических держав.
Всякая социальная революция в широком смысле слова
представляет собой исторический шроцесс, ядро которого
составляет совокупность следующих трех комлонентов: переворота в
экономическом строе общества, содержание ■которого сводится
к коренной перестройке существующей системы
производственных отношений, к замене ее новым, 'более прогрессивным
базисом; переворота в общественном сознании (идеологического
переворота), выражающегося в том, что сначала отдельные
передовые элементы, а затем и широкие массы осозиают
необходимость коренного изменения существующего общественного,
экономического и политического строя; переворота в
политической надстройке, который отнюдь не сводится толкко к
устранению старого правительства и к замене его 'новым
правительством и даже не к смене формы правления, но охватывает весь
сложный процесс замены старой политической надстройки
(государственной машины) новой политической надстройкой. Суть
переворота в политической надстройке заключается в переходе
политической власти из рук старого господствующего класса в
руки нового, более прогрессивного класса или более
прогрессивной классовой группировки.
Экономический переворот, который в конечном счете привел
к Синьхайской революции, начался в Китае во второй
половине XIX в., после начала экономической экспансии
капиталистических держав1. В 60—90-х годах XIX в. «шло разрушение
205

средневековых докапиталистических форм кустарной
промышленности в городе и деревне, стимулируемое интенсивной
сменой натурального потребления товарным. Вес это привело к
расширению внутреннего рынка страны, который рос как в
результате имманентного развития, гак и особенно иод
воздействием насильственного вовлечения Китая в сферу мирового
рынка. Разрушение традиционного уклада в земледельческом и
ремесленном производстве увеличило рынок рабочей силы.
Усилилась аккумуляция торгового и денежного капитала. Все эти
благоприятные условия ускорили формирование в Китае в
конце XIX в. капиталистического уклада» [18, с. 230].
В конце XIX — первом десятилетии XX в. развитие
"производительных сил в стране привело к распространению
капиталистических отношений в промышленности и сельском хозяйстве
и к. появлению нового, прогрессивного по сравнению с
помещиками-феодалами класса китайской буржуазии [подробнее см. 15;
18, 20; 21]. Последняя была кровно заинтересована в
ликвидации феодальных производственных отношений, являвшихся
тормозом в становлении и развитии капиталистического строя.
• Вслед за начавшимся переворотом в экономическом базисе
общества начался буржуазный переворот в общественном
«сознании,. Об этом свидетельствует появление в Китае в конце XIX в.
идеологии буржуазно-помещичьих реформаторов (Кан Ю-вэй,
Лян Ци-чао, Тань Сы-тун и другие и их предшественники — Ван
TaOj/Чжэн Гуань-нн, Хэ Ци) и идеологии
буржуазно-революционного движения, знаменосцем которого выступал Сунь Ят-сен.
В нервом десятилетии XX в. буржуазный переворот в
общественном • сознании получил дальнейшее развитие [подробнее
СМ-.-Л7].
Таким образом, к концу первого десятилетия XX в. в Китае
сложились объективные предпосылки для буржуазного
переворота в политической .надстройке. Синьхайская революция,
начавшаяся Учанским восстанием 10 октября 1911 г. и
закончившаяся поражением «второй революции» летом 1913 г., и
представляет собой попытку буржуазного переворота в политической
надстройке Китая. Несмотря на отстранение от власти
.маньчжурской феодальной знати и провозглашение Китайской
республики, попытка буржуазного переворота в политической-
надстройке закончилась в 1913 г. неудачей, ибо политическая
(государственная) власть в Китае не перешла в руки буржуазии,
а осталась в руках китайской (ханьской)
феодально-компрадорской реакции2. В этом смысле революция 1911—1913 гг.
потерпела-поражение.
В чем же причины ее неудачи?
• Л. Н. Новиков считает, что к началу Синьхайской революции
еще ие сложился полиостью минимум социально-экономических
предпосылок для буржуазного переворота в политической
надстройке Китая [21, с. 119]. Эту точку зрения разделяет »
206
Л. Л. Березный [12, с. 238]. Такой подход представляется нам
недостаточным.
Не приходится оспаривать тот факт, что в Китае к 1911 г.
капитализм был недостаточно развит. Слабость китайской
буржуазии явилась, 'безусловно, одной из основных причин
•поражения Синьхайской революции в главных ее 'Направлениях
(антифеодальном -и антиимпериалистическом). Однако сводить
причину неудачи буржуазного переворота в политической
надстройке только к незрелости социально-экономических
предпосылок революции, на наш взгляд, нельзя. '
Действительно, вряд ли можно говорить, что
социально-экономические предпосылки английской буржуазной революции
1640—1660 гг. и Великой Французской буржуазной революции
1789—1794 гг. были, так сказать, более весомыми, нежели у
Синьхайской революции3. Более того, и Англия середины
XVII ,в., и Франция конца XVIII в. не знали машинной
'индустрии, а Китай в рассматриваемый период ее имел. Тем не менее
н английская, и французская революции, проходившие -на базе
мануфактурного капитализма, одержали победу над
феодализмом, расчистили путь капиталистическому развитию. Сильными
сторонами французской революции, способствовавшими ее
успеху, по нашему мнению, были ее мощная 'идеологическая
'подготовка, а также втягивание в нее под своими собственными
лозунгами широких трудящихся масс, которые толкали буржуазию
на углубление революции. Известно, например, что один из
самых выдающихся чт самых радикальных вождей этой
революции, М. Робеспьер, до 1792 г. был конституционным
монархистом. И только народное восстание в августе 1792 г. заставило
его принять идею республиканского строя. Аналогичным
образом инициатива народных масс в лице революционной армии
толкала руководителей английской революции на ее
углубление. Так, весной 1647 г. парламент, представляющий джентри и
буржуазию, предпринял попытку распустить армию,
являвшуюся с тот момент наряду с левеллерами основной движущей
силой революции. О. Кромвель, будучи главнокомандующим этой
армией, выступил за ее подчинение парламенту. Однако
солдаты отказалась сложить оружие. Они избрали в каждом полку
так называемых «агитаторов», к которым постепенно оереходи-
ло руководство всей армией. Угроза политической изоляции и
потери контроля над войсками вынудила О. Кромвеля
возглавить движение солдат. 5 июня 1647 г. армия приняла
«Торжественное обязательство» не расходиться до тех пор, пока не
будут удовлетворены 'Солдатские требования и обеспечены
свобода и -права английского народа. Данный шаг армии дал толчок
дальнейшему развитию революции.
Из всех приведенных выше рассуждений следует, что
указанием только «а незрелость социально-экономических
предпосылок Синьхайской революции, 'на недостаточную степень разви-
207

тня капитализма, на экономическую слабость китайской
буржуазии нельзя объяснить неудачу переворота в политической
надстройке Китая в 1911 — 1913 гг.; что надо искать и другие
ее причины объективного и субъективного 'порядка.
На наш взгляд, такими причинами помимо слабости
китайской буржуазии были агрессивная политика
империалистических держав, отсутствие выступлений широких народных масс
со своими собственными требованиями, слабая идеологическая
подготовка революции, выразившаяся в узости политической
программы, выработанной буржуазными революционерами.
Международный империализм явился сильнейшим
препятствием на пути Синьхайской революции, на пути буржуазного
переворота в политической надстройке Китая.
Империалистические державы, прежде всего Англия, США, Франция, Германия,
Япония и царская Россия, к началу XX в. превратили Китай в
зависимое, полуколониальное государство. Зарубежный капитал
контролировал ключевые позиции в экономике 'страны. В его
руках фактически находились железнодорожное строительство,
железнодорожный транспорт, внешняя торговля, ему
'принадлежала! крупнейшие в стране горнодобывающие предприятия,
фабрики, заводы, банки, торговые фирмы. Китай был опутан
цепью неравноправных договоров и соглашений. Ко времени
Синьхайской революции иностранные державы создали в
Китае около 30 концессий и сеттльментов. Это были «государства
в государстве», иностранцы были в них полными хозяевами,
держали там свои войска, вооруженные не топько винтовками
и пистолетами, но и пулеметами. Проживавшее в указанных
анклавах китайское население было лишено всех прав и
подвергалось унизительной дискриминации4. Под видом аренды
иностранные державы захватили ряд приморских территорий и
городов (Ляодунский полуостров, Циндао, Вэйхайвэй и др.)»
превратив их не только в центры торгово-промышленной
деятельности, но и в 'военные 'базы. По «Боксерскому 'Протоколу»
1901 г., заключенному в результате подавления восстания
ихэтуаней между империалистическими державами и цинским
правительством, последнее согласилось на выплату огромной
денежной контрибуции, ввод иностранных войск в столицу
-страны— Пекин, вывод всех своих войск из
Тяньцзиня—'крупнейшего города и порта Китая, срытие .всех военных укреплений
между Пекином и морем, запрещение деятельности аитииио-
странных обществ в стране и на другие унизительные и
кабальные условия.
Когда вспыхнула Синьхайская революция,
империалистические державы делали все, чтобы ее задушить. Вынужденные в
условиях широкого антиманьчжурского движения отказаться от
спасения прогнившей пинской династии, они сделали основную
ставку в борьбе с революцией на генерала 'Юань Ши-кая,
одного из самых видных и самых опытных главарей 'китайской
208
(ханьской) феодально-кохмпрадорской реакции. Державы
оказывали военное, политическое и экономическое давление на
революционный лагерь [см. 7]. Их агрессивные действия в
значительной степени способствовали ликвидации революционного
нанкинского правительства, передаче поста временного
президента Китайской республики из рук лидера революции Сунь Ят-се-
на в руки Юань Шп-кая. Предоставленный весной 1913 г.
банковским консорциумом Англии, Франции, Германии, Японии и
России вопреки воле китайского парламента заем в
25 млн. ф. ст. правительству Юань Ши-кая существенно помог
китайской реакции подавить «вторую революцию» и установить
в стране диктатуру бэйянских милитаристов.
Таким образом, Синьхайская революция проходила в
условиях, значительно отличавшихся, например, от условий, в
которых развивались английская буржуазная революция середины
XVII в. и французская буржуазная революция конца XVIII в.
Англия и Франция были независимыми странами. Синьхайская
же революция проходила в стране полуколониальной, в которой
внешний врат — иностранный империализм — имел сильные
позиции и защищал их всеми находившимися в его распоряжении
средствами — экономическими, политическими, военными и т. н.
Политика и позиции империалистических держав не могли не
оказать сильнейшего влияния на буржуазных революционеров,
побуждая их -к умеренности и осторожности в своей протрамме
и политике.
■ Слабостью Синьхайской революции, во многом
обусловившей неудачу буржуазного переворота в 1911—1913 гг., явилось
и то обстоятельство, что широкие народные массы не
выступили со своими собственными -политическими и экономическими
требованиями 5. Ими не были предприняты решительные
действия с целью помешать переходу поста временного президента
Китайской республики в руки Юань Ши-кая (февраль—апрель
1912 г.), роспуску революционной армии и другим
принципиальным уступкам, сделанным китайской контрреволюции
буржуазными революционерами, не были выдвинуты требования
борьбы с ханьскими помещиками-феодалами (иод лозунгами
-перераспределения земельной собственности, снижения арендной
платы и т. д.).
В. И. Ленин указывал, что «только вмешательство
крестьянства и пролетариата, „плебейского элемента городов",
способно серьезно двигать вперед буржуазную революцию» (1, с. 43].
Подобного «.вмешательства» в Синьхайской революции и не
произошло. Конечно, в такой огромной стране, как Китай, с его
тогдашним 400-миллионным населением, имели место
отдельные вспышки самостоятельных стихийных выступлений
трудового люда, но они не получили сколько-нибудь значительного
размаха и не оказали заметного влияния на хоч революции.
Мао Цзэ-дун, как уже отмечалось, определяет Сииьхайскую
14 Зак. 447
209

революцию как высший этап «буржуазно-демократической
революции старого типа». 'Однако подобное определение
характера Синьхайской революции противоречит ленинскому критерию
буржуазно-демократической революции. Согласно ленинской
теории буржуазно-демократической является такая
буржуазная революция, в которой «масса .народа, большинство его,
самые глубокие общественные „низы", задавленные гнетом и
эксплуатацией», поднимаются на борьбу самостоятельно,
накладывают «на весь ход революции отпечаток своих
требований, своих попыток по-своему построить новое общество, на
место разрушаемого старого» [5, с. 39]. В свете ленинской
теории Синьхайская революция была буржуазной, а не
буржуазно-демократической революцией [см. 9]. Маоистской концепции
Синьхайской революции помимо ничем не обоснованного
расширения ее хронологических рамок 6 свойственно преувеличение
степени сознательности широких масс народа, и прежде всего
крестьянства, составляющего абсолютное большинство
населения страны. Однако веками угнетавшееся, влачившее
перманентное полуголодное и голодное существо в алиге и потому
мечтавшее прежде всего и главным образом о куске хлеба
(чашечке риса), духовно порабощенное конфуцианской моралью,
темное и забитое китайское крестьянство не смогло выработать
сколько-нибудь ясных целей борьбы7; более того, в
основной своей массе оно относилось пассивно и равнодушно к
политике.
В. И. Ленин, анализируя причины слабости революционной
борьбы в Китае в 1911—1913 гг., отмечал, что китайское
«крестьянство, не имея руководителя в лице пролетариата, страшно
забито, пассивно, темно, равнодушно -к политике» [2, с. 139].
Рабочий класс Китая в то время был слабым и не являлся еще
самостоятельной политической силой. Поэтому он не мог
возглавить революцию. Возглавившая революционную борьбу
буржуазия (точнее, буржуазная интеллигенция) не" могла втянуть
в нее широкие народные массы и направить их движение на
разрушение старых социально-экономических 'порядков, так как
ее политическая программа была недостаточно разработанной,
в конечном счете узкой и ограниченной, не содержавшей
четких и ясных антифеодальных н антиимпериалистических
требований.
■Программа Синьхайской революции была выработана в
1905—1906 гг. Тунмэнхоем (Объединенным союзом) под
руководством Сунь Ят-сена 8. Основные ее требования сводились к
«изгнанию маньчжурских варваров» (свержению
маньчжурского владычества в Китае), «возрождению Китая»
(восстановлению власти ханьцев), «установлению республики»,
предоставлению «равных прав на землю» 124, с. 114—115]. В целом дан- <
ная программа -в конкретных исторических условиях Китая
того времени носила прогрессивный, революционный характер.
210
Однако она имела ряд сущее!венных слабостей, которые
отрицательно повлияли на ход и исход Синьхайской революции.:
У Тунмэнхоя не было позитивной антиимпериалистической
программы. Его руководителям 'казалось, что достаточно
свержения маньчжурско-цинекого правительства и перехода власти
в стране к хапьцам, чтобы китайское «национальное государст-.
во» возродилось «во всей его славе» [24, с. 114]. Это было
ошибочное мнение [см. 9, с. 79—80; 15а, с. 910; 17, с. 92]. Сунь Ят-
сен и его сторонники стали открыто призывать китайский на^
род к борьбе с империалистическим засильем в стране лишь
после Великой Октябрьской социалистической революции, под
ее могучим влиянием.
Главное, основное содержание программ Тунмэнхоя и
других революционных организаций, в том числе Вэньсюэшэ
(Литературного общества) и Гунцзиньхоя (Союза всеобщего
прогресса), возглавивших Учанское восстание, составлял лозунг
\ «изгнания маньчжурских варваров». Выдвижение его на
передний: план имело под собой веские основания 9. Оно вызывалось
привилегированным положелшем маньчжуров по сравнению с
китайцами, их монополией на высшую политическую власть в
стране. Ненависть китайского народа к маньчжурам и их
династии проистекала также «и от того, что маньчжурские правителе
проводили антинациональную политику, во многом шли на
поводу у империалистических держав ш.
Революционеры использовали лозунг антиманьчжурекой
борьбы в качестве мощного идеологического оружия. Под этим
национальным знаменем им удалось создать широкий антимань-
чжурский фронт, куда входили различные слои населения:
крестьяне, рабочие, городская беднота, буржуазия, часть хаиь-
ских. помещиков и чиновников, патриотически настроенные
шэньши.
-•Участие в Синьхайской революции на первом ее этапе (ок
тябрь 1911—февраль 1912 г.) довольно значительной части
правящего класса феодалов-помещиков и феодальных
чиновников из ханьцев объясняется особыми специфическими
условиями Китая — тем, что там правила инонациональная династия и
что Китай являлся страной полуколониальной.
Антиманьчжурские, настроения существовали у определенной части 'китайских
(ханьских) помещиков еще со времени завоевания Китая
маньчжурами (середина XVII в.). Особенно широко они рас^
пространились и обострились в конце XIX в. и в первом
десятилетии XX в., когда пинский двор стал попадать во все
большую зависимость от империалистических держав. Заключение
же летом J 911 г. Цинами соглашения с банковским
консорциумом США, Англии, Франции и Германии о предоставлении им
так называемого Хугуанского займа и национализация
правительством строившихся на средства китайского населения, в том
числе китайских помещиков, железнодорожных магистралей
14* 211

Гуанчжоу — Ханькоу и Чэпду — Ханькоу (с фактической
передачей строительства линий в руки иностранцев), вызвало взрыв
возмущения во всех слоях общества, в том числе и среди
значительной части китайских помещиков [подробнее см. 11, с. 98—
138]. Антиманьчжуризм, национализм привели большую группу
последних после победоносного Учапского 'Восстания в ряды
революции. Поэтому не случайно во все новые провинциальные
правительства, образовавшиеся после свержения маньчжурской
власти в октябре—ноябре 1911 г., вошли -наряду с
революционерами и либералами и старые феодальные бюрократы-хань-
цы — представители китайского помещичьего класса. Что же
касается власти на местах—в уездах, округах и областях, то
она не претерпела, .по существу, никаких изменений, поскольку
там по-прежнему хозяйничали помещики и их (Представители в
лице бывших цинских чиновников -из ханьцев [подробнее см. 20,
с. 486—489].
Широкий состав участников революции определил на
первом ее этапе успех борьбы с маньчжурами, с цинской
монархией. Однако yinop на антиманьчжурскую направленность
революции имел и негативные стороны. Революционеры чрезмерно
преувеличивали значение антиманьчжурской борьбы. В их
пропагандистской литературе и программных документах
свержение маньчжурского господства представлено чуть ли не
панацеей от всех бед и страданий, которые выпали на долю
Китая, на долю китайского народа. Они обвиняли маньчжуров ,
во всем: и в том, (что «невыносимые налоги повышаются из
года в год» [23, с. 99], и в том, что «миллионы людей в стране
голодают» [23, с. 93], и в том, что маньчжурцы истощают 400
миллионов ханьцев духовно и физически [23, с. 99].
Такое объяснение «причин страданий китайского народа было
слишком односторонним, узким, затуманивавшим классовое
сознание трудящихся, ибо ханьские феодалы и чиновники были
такими же qix эксплуататорами и угнетателями, как л
маньчжурские властители.
Свержение маньчжурского господства, цннекой династии
являлось велением времени. Соответствующий лозунг нес в себе
революционный заряд большой силы. В то же время
антиманьчжуризм революционеров как бы застилал им глаза, 'мешая
видеть в полном объеме те задачи, которые объективно стояли
перед Китаем начала XX в. Революционерам казалось, что
стоит лишь свертнуть маньчжурскую власть, как все само
собой образуется — Китай легко станет независимой,
процветающей и сильной державой. Однако на деле все 'было далеко не
так. Не выработав четкой и ясной антифеодальной и
антиимпериалистической программы и не претворив ее в жизнь, нельзя
было сколько-нибудь серьезно рассчитывать на достижение
указанной цели.
С отречением Цинов в феврале 1912 г. лозунг борьбы с
212
маньчжурами, под знаменем которого был создан широкий
антиманьчжурский фронт, -исчерпал себя и, естественно, выпал из
программы Тулмэнхоя. С его исчезновением стал быстро
разваливаться и антиманьчжурский революционный лагерь.
Китайские помещики и либеральная буржуазия отошли от революции.
Революционеры, не имея в своем идейном арсенале ни
аграрной программы, ни других социальных лозунгов, не могли при-
злечь на свою сторону крестьянство и городские низы.
Оказавшись в изоляции, без поддержки народных масс, они
вынуждены были пхтн на уступки китайской контрреволюции, что в
конечном счете и привело их к поражению во «второй
(революции» и к неудаче переворота в «политической надстройке Китая.
Антиманьчжуреким лозунгам были присущи и реакционные
черты — шовинизм и даже расизм. Китайские -буржуазные
революционеры противопоставляли ханьцев маньчжурам,
третировали последних как «варваров», «подлое племя», «подлый род»,
грозили превратить их в своих вассалов, в своих данников П.
Кроме того, антиманьчжурские лозунги сочетались у
революционеров с притязаниями -на территорию соседних стран. Так,
например, революционное правительство нров. Гуйчжоу видело
«страшные преступления» маньчжуров в том, что: «а)
Маньчжуры не заботились о защите границ и сохранении наших
вассальных владений. Б результате от нас отторгли Макао,
Сянган, Тайвань и острова Пэнху, мы лишились Вьетнама,
Бирмы, Сиама, Бутана, Люцю, Кореи и Западного Туркестана
(здесь и ниже курсив наш. — Е. Б.), б) Поскольку маньчжуры
не заботились об укреплении наших траниц, на юго-западе, в
провинции Юньнань, мы лишились территории площадью
свыше чем 10 тыс. кв. ли, а на северо-западе, в Синьцзяне — более
100 тыс. кв. ли; в Урянхайском крае12 — более миллиона кв. ли,
на северо-востоке от провинций Хэйлунцзян и Гирин было
отторгнуто 3 с лишним миллиона кв. ли» [23, с. 97].
Из данного отрывка явствует, что китайские буржуазные
националисты включали в состав Китая соседние страны —
Вьетнам, Корею, Бирму, Сиам, Бутан, а также огромные
территории России — Среднюю Азию, Казахстан, часть Сибири (от
оз. Байкал до берегов Тихого океана) 13.
Выдвигаемые современными 'китайскими националистами
притязания на 1,5 млн. кв. км советской территории, как видим,
не являются оригинальными, ибо они заимствованы у
буржуазных националистов периода Си-ньхайской революции.
Негативные стороны аптиманьчжуризма китайских
буржуазных революционеров, их страх перед империализмом и
боязнь широких народных масс не могли не сказаться
отрицательно на разработке политической программы Синьхайской
революции. Слабость этой программы особенно очевидна «а
примере двух требований Тунмэнхоя — установления
республики и предоставления «равных прав на землю».

- Первое было плохо разработано революционерами. В
«Декларации военного правительства» («Декларации Тунмэнхоя»),
написанной Супь Ят-сеном в 1905 г., оно было сформулировано
следующим образом: «Ныне простой народ совершает
революцию., чтобы учредить национальное правительство. Все
граждане: равно участвуют в управлении страной. Президент
избирается всей нацией. Парламент состоит из депутатов,
избираемых всенародно. Он вырабатывает конституцию Китайской
Республики, соблюдение которой обязательно для всех» [24,
с. 114—115]. Однако, согласно той же декларации, президент и
парламент Китайской республики должны 'были быть избраны
народом только через девять лет после победы революции.
•-: В другом программном документе Тунмэихоя — «Заявлении
о ликвидации налогов и податей, .введенных маньчжурами»
разъяснялась «система равенства граждан» «при
республиканской форме 'правления: «При республике все 400 миллионов
[ханьцев] будут равны. В правах и обязанностях не будет
различия между знатными и незнатными, богатыми и бедными,
будут равны все важные и неважные, щедрые и жадные» [28,
с. 40]. Иными словами, буржуазные революционеры хотел'и
создать китайскую республику, не разрушая основ старых,
феодальных порядков в ходе революции. Предлагаемая "ими
«система равенства» являла собой утопию, ибо сохраняющееся
экономическое господство «богатых» и «знатных», т. е. прежде
всего класса феодалов, неизбежно вело к сохранению ими и
политического господства.
В работах некоторых видных идеологов буржуазной
Синьхайской революции, таких, как Чжан Тай-янь in Чэнь Тянь-хуа,
лозунг учреждения республики фактически не выдвигался в
качестве прямой, непосредственной задачи борьбы. Первый
выступал за националистическую революцию, его меньше всего
интересовал вопрос о том, какой будет государственный строй
в Китае после ее победы, лишь бы власть перешла в руки
ханьцев. Второй стоял на .позициях просвещенного абсолютизма,
который, 'по его мнению, должен подготовить условия для
введения в стране народовластия.
■По-иному смотрел на вопрос о будущей государственной
форме власти восемнадцатилетний Цзоу Жуп — автор
знаменитого памфлета «Армия революции», написанного в мае 1903 г.
Разделяя идеи Ж- Ж. Руссо о равенстве и (народном
суверенитете, он ратовал за «цивилизованную» революцию, которая
«дает народу свободу, равенство, самостоятельность и вообще
права свободной личности» [32, см. 21]. Политическая
программа Цзоу Жуна сводилась не только к «изгнанию маньчжурских
варваров», но и к ликвидации самодержавно-монархической
власти, установлению республиканской системы правления по
американскому образцу (президентская республика) с
демократическими законами, по которым все граждане, мужчины и
214
женщины, получали равные права, имели «свободу слова,
мнений, печати» [32, с. 95]. В отличие от Чжан Тай-яия, Чэнь
Тянь-хуа и других идеологов Синьхайской революции ЦзоуЖун
не ограничивался только критикой маньчжурского правления в
Китае. Он беспощадно обрушивался «на всю систему
самодержавной, деспотической власти начиная с правления императора
Цннь Ши-хуанди (III в. до и. э.): «Со времени династии Цинь,
объединившей империю, наглость все возрастала, законы
издавались бесчеловечные, правители думали только о своей
выгоде, народ превратили в рабов. Самодержавное правление
давало возможность правителям обманывать народ различными
лживыми суевериями, вкривь толковать правцу, и все, что было
у народа, присваивать себе. Императоры не давали народу
того, что он желал, любил и жаждал» [32, с. 3].
«Армия революции» была первым печатным произведением
в Китае, в котором идея свержения маньчжурского господства
открыто и четко связывалась с требованием уничтожения
монархического строя и учреждения республики но западному
буржуазному образцу14. Цзоу Жуй, таким образом, являлся
первым пропагандистом западных буржуазных республиканских
идей в Китае.
Однако республиканские идеи Цзоу Жуна, который умер в
тюрьме в 1905 г., не получили дальнейшего развития у других
идеологов Синьхайской революции. Поэтому А. Г. Крымов, по
существу, прав, когда пишет, что китайские буржуазные
революционеры (по его терминологии — «революционные
демократы») «не имели достаточно ясного представления о будущем
государственном устройстве» [17, с. 172]. Поэтому не случайно,
что в программных заявлениях революционных властей
провинций и городов (после Учанского восстания 10 октября 1911 г.)
требование установления республики звучало очень глухо. Ни
в одном из этих заявлений [см. 23, с. 50—136] не были даже
поставлены вопросы, почему республиканский строй нужен
Китаю, почему республика лучше монархии, что даст
республиканская форма правления китайскому народу, что нужно сделать,
чтобы утвердить республику в стране, и т. д. Все соте-ржание
этих документов сводилось, по существу, к одному: почему
должна быть свергнута в Китае власть маньчжуров .и
восстановлена власть ханьцев?
Идеологи раннего буржуазно-революционного движения в
Китае исходили из того, что китайский народ недостаточно
подготовлен, чтобы после свержения маньчжурского владычества
сразу перейти к парламентской демократической форме
правления. Подобного • же взгляда придерживался и выдающийся
мыслитель того времени Сунь Ят-сен. Он выдвинул
трехступенчатый план введения в Китае республиканского строя —
трехлетний период военной власти, шестилетний
«воспитательный» период власги и период конституционной власти 15. Мы
215

полностью солидаризируемся со следующим выводом А. Г. Кры-
мова: «План Сунь Ят-сена... требовал девяти лет подготовки к
конституционному правлению. В этом он был близок
предложенному Ляп Ци-чао плану „предварительного развития
просвещения" или плану „десятилетней подготовки к конституции",
предложенному маньчжурским правительством. План Сунь Ят-
сена в этом пункте был столь же ошибочен, как и план его
противников. Авторы проектов думали, что китайский нароа
недостаточно подготовлен, чтобы сразу перейти к
конституционному правлению. План этот впоследствии был использован
реакционными эпигонами суньятсенизма — Чан Кай-ши и
другими— как предлог для установления диктатуры
милитаристской хунты на неопределенно долгий срок» [17, с. 87].
Практика Синьхайской революции отбросила
трехступенчатый план введения конституционного правления, он нигде, ни
в одной революционной провинции не проводился в жизнь. От
него отказалось и первое возникшее в ходе революции Учанское
правительство. Причем инициатива в этом деле исходила не от
местных революционеров пров. Хубэй, а от видных деятелей
Тунмэнхоя, прибывших туда вскоре после начала Учанского
восстания, и прежде всего от Сунь Цзяо-жэня16. Приехав в
Учан в конце октября 1911 г., он составил «Хубэйскую
временную конституцию Китайской республики», которая была
утверждена и провозглашена Учанским революционным
правительством 9 ноября 1911 г. Впоследствии главные положения
«Хубэйской конституции» легли в основу «Временной
конституции Китайской республики», принятой 10 марта 1912 г. Нанкин-
ским правительством Сунь Яг-сена.
Сунь Ят-сен в ходе революции также отошел от своего
трехступенчатого плана. Вот как он сам объяснял в 1923 г.
причины этого шага: «Выше я говорил, что я не удовлетворен
Временной конституцией 1912 г. Если я считаю, что эта
конституция пренебрегла планом революции, то почему же сейчас я
поднимаюсь на ее защиту?.. Во время Синьхайской революции,
которую я возглавлял, я не сумел держаться плана революции,
не увидел его проведения в жизнь. Бэйяиская армия, лидером
которой был Юань Ши-кай, вела со мной мирные переговоры,
но ведь она выступила против революции в Ханьяне (так з
тексте.— Е. Б.) и, совершенно ясно, являлась противником
республики. Если она и заявляла, что подчиняется республике, то
могли ли быть какие-нибудь гарантии, что она не затаила
каких-либо других намерений? Поэтому я и принял Временную
конституцию, чтобы заставить бэйянскую армию подчиниться
ей, считая, что подчинение Временной конституции есть
подчинение республике. Тем не менее, я боялся, что [подобный шаг]
еще не заслуживает большого доверия, а поэтому приказал
Юань Ши-каго принести клятву о верном и полном соблюдении
им Временной конституции. Только после этого я согласился
216
на заключение мира. Таким образом, Временная конституция
была условием для объединения Севера и Юга, на ней была
построена республика» [29, с. 158—159].
Сунь Ят-сен вплоть до 1-го конгресса гоминьдана (1924),
на котором было оформлено при огромной помощи
Коминтерна и КПСС создапле единого национально-революционного
фронта на базе сотрудничества компартии Китая и гоминьдана,
так «и не смог сколько-нибудь глубоко вскрыть причины
поражения Синьхайской революции, причины неудачи учреждения
республики в Китае. Их он видел только в том, что ,в ходе
Синьхайской революции не был применен и осуществлен его
трехэтапный, трехступенчатый план: «Если бы мы сказали, что
Синьхайская революция привела к действительному основанию
Китайской республики, то мы сделали бы большую ошибку.
Это доказывают факты последних двенадцати лет, в течение
которых республика существует только номинально, но не
фактически. Это все происходит от недостатков Синьхайской
революции. Выдающиеся умы затрудняются найти причины этого.
Я позволю себе сказать несколько слов для разъяснения: это
является следствием непроведения в жизнь плана революции.
Выше я уже говорил о нем, говорил, что проведение
революции должно происходить в три последовательные этапа: период
военной власти, период воспитательной власти, период консти-
туциошгой власти. Таков необходимый путь, которым нужно
пройти для уничтожения старых пороков, для установления
новой системы правления. Ни одно из звеньев указанного ряда-не
может быть опущено. Республика можег стать республикой
только таким образом. К сожалению, в период Синьхайской
революции планом революции пренебрегли, он не был проведен
в жизнь, вследствие чего коренные ошибки были допущены
повсеместно и республика не смогла утвердиться. Это достойно
самого глубокого сожаления» [29, с. 155].
Заблуждение Сунь Ят-сена в данном вопросе очевидно. То,
что революционеры в Хубэе и других провинциях не пошли
«трехступенчатым» (путем, не было их ошибкой. Напротив,
ошибочным являлся сам трехступенчатый план, ибо он мог
служить для контрреволюционеров (открытых *и замаскированных),
а также всякого рода политических 'проходимцев и честолюбцев
теоретическим обоснованием установления реакционной военно-
бюрократической диктатуры (практика чанкайшистского
гоминьдана это наглядно подтвердила). Провозглашение же
Хубэйской и 'Панкинской временных конституций было
положительным моментом в ходе Синьхайской революции, являлось
удачной формой распространения демократических идей в
Китае. Последние впоследствии имели большой резонанс, став
оружием 'китайской буржуазной демократии в ее борьбе против
феодально-милитаристских сил страны.
Наиболее слабо в программе Тунмэнхоя был разработан ее
217

социальный аспект, представленный суньятсеновскнм аграрным
лозунгом «Уравнение прав на землю» п. Его содержание
сводилось к установлению твердой цены на землю и передаче
дифференциальной ренты государству. Это была
буржуазно-верхушечная аграрная программа, не направленная на разрешение
аграрного вопроса революционным путем, не
предусматривавшая вовлечения крестьян в борьбу с помещиками, конфискации
помещичьей земли. По существу, ее целью было
предотвращение аграрной крестьянской революции. Сунь Ят-сен
решительно возражал против утверждений, будто -его третий принцип
.(«уравнение нрав на землю») 'предусматривает «экспроприацию
земель богатых». «Это безответственная 'болтовня людей, —
говорил он, — не уяснивших сути принципа» [24, с. 128].
Под влиянием идей Великой Октябрьской социалистической
революции аграрная программа Сунь Ят-сен а в 20-х годах
претерпела некоторые изменения. Им в 1924 г. был выдвинут
новый лозунг: «Земля тому, кто ее обрабатывает», ставший
основным содержанием его третьего принципа. Однако, как
показал Л. П. Делюсин, аграрная программа Сунь Ят-сена и в
20-х. готах была противоречивой, мера дика льной: «Сунь Ят-сен
был. противником разжигания социальных конфликтов. Он не
был сторонником революционного способа разрешения
земельного вопроса, предпочитая осторожный, постепенный подход,
стремясь не обижать помещиков, не причинять им
несправедливого ущерба» [15, с. 117].
Лозунг «Уравнение прав на землю» отрицал право
китайского народа подниматься самостоятельно на антифеодальную
борьбу, заставлял его ждать того времени, когда новое
революционное правительство Китая, прогнав маньчжуров, дарует ему
сверху, причем постепенно, освобождение от феодальной
эксплуатации и гнета.
Однако даже в такой трактовке он перед Снньхайской
-революцией фактически выпал из программы Тунмэнхоя
(формально изъят из программы в феврале 1912 т.). Это было вызвано,
■по нашему мнению, тремя основными факторами. Во-первых,
тем, что некоторые члены Тунмэнхоя происходили из
помещичьих семей. Их вступление на революционный путь борьбы было
вызвано лишь побуждениями, связанными с патриотизмом и
национализмом, они были меньше всего заинтересованы в
изменении социально-экономического строя страны. Во-вторых,
тем, что указанный лозунг из-за своей расплывчатости и
абстрактности не осознавался ясно многими членами Тунмэнхоя.
В самом деле, если специалисты-китаеведы в течение нескольких
десятков лет с трудом «расшифровывают» этот лозунг, стре-
мять докопаться до его сути18,— хотя суньятсеновская
трактовка лозунга им хорошо известна, — то можно себе
представить, как нелегко было членам «Тунмэнхоя» понять, уяснить,
схватить его смысл. В-третьих, фактический отказ от социаль-
218
ной программы в известной степени можно объяснить и
особым психологическим настроем революционеров, обусловленным
тем, что все они истопники бед и несчастий своей родины и
своего-народа видели исключительно в
иноплеменниках-маньчжурах, правивших страной; революционерам казалось, что
достаточно свергнуть пинскую династию и восстановить власть
ханьцев и все проблемы станут легко разрешимыми. Этот
психологический настрой не только в определенной мерс
способствовал отказу от суньятсеновского аграрного лозунга, но и во^
обще мешал более глубокой разработке политической
программы революции.
Одной из причин неудачи, буржуазного переворота явилось,
на наш взгляд, и то обстоятельство, что между
революционерами «и либералами не было сколько-нибудь прочного единства;
напротив, имели место серьезные противоречия. Их временный
и шаткий союз, существовавший до февраля 1912 г.,
базировался на антлщтшеких настроениях. В период движения в
защиту железных дорог (лето 1911 т.) возглавившие его
либеральные буржуа и помещики окончательно поняли, что от
твердолобых и продающих национальные интересы страны Пинов
ожидать ничего хорошего нельзя, компромисс с ними па базе
конституционной монархии невозможен. И, 1Когда вспыхнуло
Учанское восстание, 'положившее начало революции, они "без
особых колебаний примкнули к ней. Поскольку
буржуазно-помещичья оппозиция была более сплоченной и более
организованной силой [см. 26], чем революционеры, ее представители
довольно быстро приспособились к условиям революции :: и в
большинстве провинций захватили руководство ею; во вновь
созданных республиканских провинциальных правительствах
они заняли ключевые посты [см. 11, с. 193, 196; 15а, с.19£—-
193]. Политическому возвышению либералов, возрастанию среди
китайской общественности их авторитета способствовала в
какой-то мере 'и политика самих революционных организаций, в
первую очерсть Тунмэнхоя. Как уже отмечалось, последний не
имел позитивной антиимпериалистической программы. Он не
принимал активного участия :в массовых
антиимпериалистических движениях, в частности в руководимых либералами
движении бойкота иностранных товаров «и движении «за
возвращение прав» (почти полностью узурпированных иностранцами) на
добычу полезных ископаемых (угля, железной руды, олова
и т. д.) и на строительство железных дорог. Возглавляя все
эти антиимпериалистические движения, либералы завоевали
себе в определенной степени авторитет патриотов, защитников
интересов нации. И в данном отношении они были
авторитетнее и «привлекательнее» в глазах передовой китайской
общественности, 'чем революционеры.
Главарь ханьской контрреволюции Юань Шп-кай стремился
привлечь на свою сторону наиболее видных представителей лн-
219

берального лагеря (Чжан Цзяня, Тан Шоу-няня, Тань Янь-кая
и др.), что ему в конечном счете и удалось.
До отречения в феврале 1912 г. Цинов либералы не рвали
с революционерами, хотя всюду, где им это удавалось,
оттирали их от власти, укрепляли свои позиции, причем, борясь с
революционерами, вступали в 'союз с представителями ханьскнх
феодальных сил. После же акта отречения и перехода высшей
власти в стране к Юань Ши-каю, считавшемуся в то время
«сильной личностью», союз революционеров с либералами
распался. Юань Ши-каю стали оказывать поддержку и переходить
на его сторону и неустойчивые помещичьи и шэньшийские
элементы из Тунмэнхоя, Гунцзиньхоя и других революционных
организаций.
Либералы ставили цель оттереть от власти революционеров
и поставить себе на службу Юань Ши-кая. Однако взять в свои
руки политическую (государственную) власть в стране
либеральной буржуазии и либеральным помещикам не удалось, так
как, всесторонне поддерживаемая международным
империализмом, ханьская феодальная реакция оказалась в (конечном
счете 'более сильной и более сплоченной, -чем они. Поражение
антиюаньшикаевского восстания летом 1913 г. («второй
революции») явилось поражением не только буржуазных
революционеров во главе с Сунь Ят-сеном, ню и либералов. Правда,
внешне это па первых опорах не было отчетливо видно. Но
установленная Юань Ши-каем жестокая военная диктатура вскоре
переросла в монархическое движение. И либералы, как и
революционеры, вынуждены были начать борьбу с Юаиь
Шикаем.
Неудача /переворота в (политической надстройке в 19П —
1913 гг. имела серьезнейшие последствия для будущих
десятилетий истории Китая. После Снньхайской революции пышным
цветом .расцвел китайский милитаризм, 'который получил
довольно большое развитие уже в ходе самой этой революции 19.
В отличие от ранних европейских революций Синьхайская
революция -началась не в столице страны, а в одном из ее
провинциальных центров. Почему это произошло?
Вероятно, прежде всего потому, что Пекин того времени,
очень слабо развитый в промышленном отношении (впрочем,
как и весь Северный Китай), был одним из основных оплотов
маньчжурской реакции, главным центром реакционной бэйян-
ской военщины и реакционного 'чиновничества, одним из
мощных опорных пунктов 'империалистических держав в Китае.
Революция могла легче начаться в тех частях страны, где было
больше буржуазных элементов, где численность маньчжуров и
■их влияние были меньше, где традиции антиманьчжурской
борьбы были сильнее (т. е. в Южном и Центральном Китае).
Однако то обстоятельство, что революция вспыхнула не в
Шанхае и не в Гуанчжоу (или каком-либо другом крупном про-
220
мышленном и культурном центре Южною и Центрального
Китая), а именно в Учане, объясняется, «по машему мнению, в
решающей степени субъективным фактором: деятельностью
местных организаций Вэньсюэшэ и Гунцзиньхоя, абсолютное
-большинство которых 'Составляли солдаты и сержанты Хубэйской
«новой армии»20. Эти организации представляли собой
внушительную революционную силу, в них входила примерно одна
треть всех солдат и сержантов Хубэйской «новой армии»
[см. 10].
То обстоятельство, что революция началась не в столице, а
в провинции, наложило определенный отпечаток на ее ход и
формы. Прежде всего, она сразу же вылилась в гражданскую
войну, в ожесточенную вооруженную борьбу между двумя
враждебными лагерями, территориально четко
разграниченными. Гражданская война выдвинула армию (как с той, так и с
другой стороны) на первое место, превратила ее в решающий
фактор политической борьбы 1911—1913 гг. Назначение
маньчжурским двором по инициативе американо-английской
дипломатии Юань Ши-кая премьер-министром и главнокомандующим
действующей армией диктовалось прежде лсего необходимостью
удержать от 'революции бэйянскуго армию (Юань Ши-кай был
ее создателем и любимцем). Последняя 'превратилась в
главного (противника революционных войск, созданных после
свержения маньчжурской власти в провинциях [см. 8]. Став
временным президентом Китайской республики, Юань Ши-кай
добился почти полного роспуска (революционных войск в
Центральном и Южном Китае. >В то же время он непрерывно расширял
и укреплял 'бэйянскую армию, которая к лету 1913 г. стала
доминирующей тюоруженной силой в Китае. Это дало
возможность бэйяиской 'военщине, подавив «вторую революцию»,
установить б стране свою диктатуру, просуществовавшую, так или
иначе, до революции 1925—'1927 гг. «и оставившую заметный
след во всей новейшей политической истории Китая.
Исполком Коминтерна в свое время к причинам
существования в Китае милитаризма отнес его «полуколониальное
положение... расчлененность китайской территории, отсталость
китайской экономики, наличие громадного аграрного
перенаселения-в китайской деревне» [22, с. 671]. Верный в общем и целом,
данный .вывод применим и к началу XX .в., к периоду
Снньхайской революции. Были и более конкретные причины подъема
китайского милитаризма во время Снньхайской революции.
Последняя свергла маньчжурскую монархию (что 'было ее
несомненным успехом), но не привела к перевороту в
политической надстройке, т. е. к переходу государстветгои власти от
феодального, помещичьего класса к более передовому
классу— буржуазии (революционной или либеральной ее части).
Слабая экономически и политически, китайская буржуазия 21 на
развалинах маньчжурской империи не смогла создать свою
221

власть in «центре и на местах. В этих условиях стала играть
огромную роль такая организованная сила, как армия.
Центральную власть захватил лидер хорошо обученной и вооруженной
бэйянской армии генерал Юань Ши-кай, на -стороне которого
стояли и которого всячески поддерживали крупнейшие
империалистические державы. На местах (в -провинциях) стали
играть большую «роль военачальники22, пришедшие к власти в
результате свержения маньчжурского режима. Их главной
социальной опорой стали помещики и старое чиновничество,
«положение которых ни в коей мере не 'было поколеблено
Снньхайской революцией. Местные милитаристы «ередко
'пользовались поддержкой гех или иных иностранных держав,
принявшей особенно значительные масштабы после -смерти Юань,
Шикая. - ..
Феодальные бэйяискпе милитаристы были сметены
антиимпериалистической буржуазно-демократической революцией
1925—1927 гг. Однако и эта революция в 'конечном 'итоге
«потерпела поражение. В Китае установилась
военно-бюрократическая диктатура чанкайшистокого гоминьдана,
продолжавшаяся 22 года. В течение 38 лет, с 1911 г. чт до победы народной
революции в 1949 т., армия играла в Китае либо решающую,
либо очень важную роль в политической и общественной
жизни. Почти непрерывные войны, атмосфера разгула
милитаризма не могли не наложить определенного отпечатка «а всю
обстановку в стране, та жизнь китайского народа, на психологию
отдельных его слоев и кругов 23.
Но «при всем этом 'не трав, например, австралийский
китаевед К. С. Лю, когда в своей в целом 'интересной монографии
о к-игайском буржуазно-демократическом движении начала
XX в. пишет, что «крушение надежд революционеров в
революции 1911 г.» породило у китайцев «отвращение к демократии»
f33, с. 2011-
На самом цсле именно после Снньхайской революции
китайский народ стал вести непрерывную 'борьбу за -демократию, за
национальное и -социальное освобождение. Антимонархическое
антиюаньшикаевское восстание 1915—1916 гг., движение «за
новую культуру», движение «4 мая» 1919 г., революция 1925—
1927 -гг., вооруженная народная борьба под руководством
коммунистов, увенчавшаяся в 1949 г. победой, —все это яркие
страницы китайской «истории послесиньхайского периода.
В. И. Ленин с большой силой подчеркнул эту прогрессивную
тенденцию, вызванную Оиньхайской революцией. В 1913 г. он
писал: «Каковы бы ни были судьбы великой Китайской
республики, на которую теперь точат зубы разные
„цивилизованные" гиены, но «никакие силы в мире не восстановят старого
крепостничества в Азии, не сметут с лица земли героического
демократизма народных масс в азиатских и полуазиатских
странах» [3, с. 31.
222
1 Мао Цзэ-дун, исходя из своей концепции «буржуазно-демократической
революции старого типа», кульминационным моментом которой была, по его
мнению, Синьхайская революция, относит к «подготовительным этапам»
последней такие исторические события, как Тайпинское восстание 1850—1864 гг.,
китайско-французская война 1884—1885 гг., японо-китайская война 1894—
1895 гг., реформаторское движение 1898 г. [см. 17а, с. 206—208]. Эта
концепция противоречит теории исторического материализма о социальной
революции, ибо в ней эклектически объединяются начавшийся с середины XIX в.
переворот в экономическом базисе Китая с разнородными политическими
событиями, не относящимися к буржуазному революционному движению.
2 В 1925—1927 гг. в Китае снова была предпринята попытка буржуазного
переворота в политической надстройке, которая в конечном счете, так же
как ив 1911—1913 гг., закончилась неудачей. Следует отметить, что
переворот в политической надстройке в старом Китае (до 1949 г.) так и не был
осуществлен, Китай так и не превратился в буржуазное государство, ибо
буржуазия так и не овладела основными рычагами политической
(государственной) власти в стране.
3 С еще большим основанием данное соображение можно отнести к
национальной, буржуазно-демократической революции 1925—'1927 гг. в Китае.
За 14 лет, прошедших после Снньхайской революции, китайский капитализм
сделал значительный шаг в своем развитии, особенно в период первой
мировой войны, когда сложилась относительно благоприятная конъюнктура для
промышленного развития Китая. Тем не менее революция 1925—1927 гг.
потерпела поражение, буржуазный переворот в политической надстройке не
был осуществлен.
4 Сошлемся в данной связи на донесение русского генерального консула
в Ханькоу Островерхова, отправленное в конце 1910 г. царскому посланнику
в Пекине. В этом документе говорилось, что положение китайского населения
в концессиях «по сравнению с иностранцами крайне неопределенно,
принижено и неудовлетворительно, и вкратце его можно охарактеризовать словами,
что оно пользуется лишь правом уплачивать концессионные налоги и даже в
несколько увеличенном против иностранцев размере, по не участвует в
концессионном управлении и вообще не имеет никаких прав, принадлежащих
хозяевам концессий. Налагаемые на китайское население ограничения
доходят до чистейших абсурдов, как можно, например, видеть из
существующего в Ханькоу запрещения переходить по некоторым частям улиц,
предоставленным в исключительное пользование иностранцев, причем запрещение это
обязательно для всех китайцев, без различия пола, класса и положения»
[6, л. 68].
5 То, что китайские трудящиеся массы сыграли большую роль в
свержении маньчжурского владычества и монархии, не подлежит сомнению. Но
при этом надо иметь в виду, что в борьбе с пинской династией они
выступили под широко развернутым буржуазными революционерами
антиманьчжурским знаменем, под руководством буржуазных революционеров, а не
самостоятельно. А. С. Костяева в своей монографии пришла к выводу, что
«народные массы не понняли непосредственного участия в Снньхайской
революции» [16, с. 109]. Это заключение является неточным, неверным. Народные
массы принимали непосредственное участие в революции. Другое дело, что
они в революции не проявили своей собственной инициативы, не выступили
со своими собственными лозунгами и требованиями.
6 В 1939 г. Мао Цзэ-дун писал: «Антиимпериалистическая,
антифеодальная буржуазно-демократическая революция в Китае, строго говоря (курсив
наш.— Е. £.), началась с Сунь Ят-сена, и она продолжается уже более
50 лет» [17а, с, 119]. Стало быть, по Мао Цзэ-дуну, Синьхайская революция
как переворот в политической надстройке Китая началась в конце XIX в.,
а не «строго говоря» — с Тайпинского восстания середины XIX в., которое,
как указывалось ранее, Мао Цзэ-дун относит к первому «подготовительному
этапу» революции.
7В монографии А. С. Костяевой [16] обстоятельно показаны низкий
уровень стихийных выступлений крестьян и плебейских слоев города накануне
223

Снньхайской революции, ограниченность их программных требований, не
выходивших в основном за рамки сиюминутных интересов участников этих
выступлений.
8 Программа Тунмэнхоя была изложена в ряде документов,
объединенных общим названием «Стратегический план революции» («Гэмнн фанлюэ»)
[см. 28, с. 13—14].
9 Некоторые историки КИР недооценивают значение данного лозунга,
сводят его к малозначащему фактору Синьхайской революции. Так, Лк> Да-
нянь писал, что борьба против маньчжурского господства составила лишь
«специфическую внешнюю форму» революции, «представляла лишь волны,
гонимые ветром среди главного потока классовой борьбы того времени» [27,
с. 190]. С такой трактовкой антиманьчжурской борьбы нельзя согласиться,
ибо она являлась важнейшей составной частью Синьхайской революции.
10 Учанское революционное правительство, обращаясь к народу страны,
писало: «Наши отношения с иностранцами сложились таким образом, что
мы терпим от них оскорбления, которые с каждым днем делаются все
невыносимее, у каждого из нас есть еще дом и семья, но существовать нам нечем,
А маньчжуров не интересует, к чему приведет тот или иной шаг, они готовь;
поступить вопреки здравому смыслу, лишь бы во вред нам. К тому же они
еще смеют нагло заявлять: «„Лучше отдадим дружественным державам, чем
ханьцам". Сегодня они иностранцам дарят земли, завтра — город, сегодня
продают рудники, завтра — железные дороги. Л если парод вздумает
протестовать, они кричат, что это вмешательство в дела управления, и за это
полагается казнь без всякого суда. [Произвол властей] доходит до того, что
средства, собранные самим населением для строительства железных дорог,
в один прекрасный день объявляются собственностью казны. Увы! Жизни и
имуществу любого из нас каждый день угрожает опасность. До каких нор
можно терпеть? Вечь назначение всякого правительства прежде всего в том,
чтобы заботиться о народе, а если оно наносит ему лишь вред, то зачем нам
такое правительство!» [23, с. 51—52].
В «Декларации Военного правительства провинции Юньнань об ооъяв-
лении войны маньчжурам» говорилось: «Когда мы убедились, что все наши
попытки отстоять пашу страну всегда будут наталкиваться на
противодействие маньчжуров, нам стало ясно, что маньчжуры, а не иностранцы погубят
нашу страну. Следовательно, пока не уничтожено маньчжурское пракитель-
ство, не изгнаны маньчжурские чиновники, до тех пор невозможно
возрождение нашей родины» [23, с. 92—93].
11 Например, в телеграмме Уча некого революционного правительства.
направленной маньчжурскому двору 12 октября 1911 г., говорилось: «Если
вы, будучи правителями, искренне заботитесь о своем роде и вам
действительно дороги ваши потомки, вы должны [добровольно] отказаться от
престола и перейти на положение наших вассалов; признать себя подданными
Китая и приносить дань (курсив наш.— Е. Б.). Тогда сохранится ваше старое
гнездо, и вы не испытаете ужаса уничтожения своего народа... Если вы
будете думать только о том, как удержаться в этой несчастной столице, и
топтаться, как лошадь у кормушки, тогда раздастся сигнал [к наступлению],
и паша великая армия в одно мгновение обрушится на вас, подобно урагану,
и от небесной кары погибнет ваш подлый род, все до единого» [23, с. 71—72].
12 Урянхайский край — Тува.
13 Китайские буржуазно-помещичьи либералы, так же как и китайские
революционеры, были заражены великоханьскнм шовинизмом. И они
выдвигали территориальные притязания к соседним странам. Вот что, например,
говорилось в «Письме-предложении о самозащите сычуаньцев», которое
распространял сычуаньский провинциальный совещательный комитет среди
населения в сентябре 1911 г.: «Особенно ужасно то, что Люйшунькоу, в котором
находится Япония, Сибирь, в которой находится Россия (здесь и ниже
курсив наш.— Е. Б.), Цзяочжоувань, в котором находится Германия, Вэйхайвэй
н Сянган, в которых находится Англия, Гуанчжоуваиь и Аннам, в которых
находится Франция, уже превращены в базы для ведения войны против
Китая» [30, с. 305]. Из этого отрывка очевидно, что сычуаньские либералы счи-
224
тали Сибирь и Северный Вьетнам территориями, отторгнутыми Россией и
Францией у Китая.
14 Сунь Ят-сен свою позицию о замене монархии республикой в Китае
выразил в клятве, написанной им для китайских слушателей, поступавших в
нелегальную военно-революционную школу, которая была создана осенью
1903 г. в Токио, а также в выступлениях на Гавайских островах в декабре
1903 г. [см. 17, с. 58; 20, с. 388; 25, с. 71].
,s Согласно Сунь Ят-ссну, первый этап должен был представлять собой
период управления по законам военного времени, т. е. период военной
диктатуры, «действующей в интересах народа»; второй этап — период, когда
власть на местах (в уездах) передается в руки местного населения в лице
«учреждений парламентского типа», а центральное военное правительство
по-прежнему функционирует, но уже в рамках временной конституции;
третий этан — период парламентской республики, когда после девяти лет,
прошедших со времени победы революции, народ избирает согласно постоянной
конституции президента и парламент, которые и будут осуществлять
управление страной [24, с. 115—116].
16 Суп Цзяо-жэнь (1882—1913) на путь революции вступил в 1903 г. как
патриот и националист, а накануне Синьхайской революции воспринял идеи
западной буржуазной демократии. Он был единственным из лидеров
революции, кто перед ее началом занимался составлением проекта временной кон*
ституции Китайской республики. Программа созданного им летом 1911 г.
«Тунмэнхоя Центрального Китая» формулировалась так: «Свержение
маньчжурского режима и учреждение демократической конституционной системы
правления» [31, с. 5]. Таким образом, авторы этой программы несколько
конкретизировали лозунг «Установление республики», желая, видимо,
подчеркнуть свое несогласие с трехступенчатым планом революции, изложенным в
«Декларации Тунмэнхоя».
17 Требование «уравнения прав на землю» в программе Тунмэнхоя было
сформулировано следующим образом: «Все граждане имеют рапные права
на пользование благами цивилизации. Необходимо улучшить экономическую
организацию общества и установить твердую цену на землю в стране.
Нынешняя цена земли во всех случаях остается собственностью се владельца,
дополнительная же цена, которая явится следствием прогресса общества
после революции, поступит в распоряжение государства и станет общим
достоянием народа» [24, с. 115].
18 И в настоящее время в среде синологов пока еще не решен
окончательно вопрос о том, сводится ли этот лозунг к постепенной
«национализации» всей земли, или к «национализации» только городских и пригородных
земель. Открытым остается также вопрос и о том, возможно ли было
вообще практическое осуществление «уравнения прав па землю» с помощью тех
методов, которые предусматривал Сунь Ят-сен, т. е+ без вовлечения широких
масс народа в революционную борьбу за социальные преобразования в
китайском обществе.
19 Китайский милитаризм как специфическое явление зародился уже в
период Тайпинского восстания 1860—1864 гг. (о некоторых характерных его
чертах см. [13, с. 201—212]).
20 В. Н. Никифоров пишет: «Главная причина победы Учанского
восстания... заключалась в революционной ситуации, сложившейся в Китае к
этому времени» [19, с* 194]. Это положение теоретически неверно, ибо истории
известны революционные ситуации, не вылившиеся в революцию. Для
взрыва революции, не говоря уж о ее победе, необходимо сочетание объективного
и субъективного факторов. В. И. Ленин указывал, что не из всякой
революционной ситуации возникает революция; она возникает тогда, когда к
благоприятным объективным условиям присоединяются субъективные:
«Присоединяется способность революционного класса на революционные массовые
действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое
правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не „упадет", если его не
„уронят"» [4, с. 219],
21 О пролетариате говорить не приходится, так как он в то время не яв-
15 Зак. 447
225

лялся самостоятельной политической силой и о его гегемонии в революции
не могло быть и речи.
22 Сначала это были дуду, а потом дуцзюни, т. е. генерал-губернаторы,
сосредоточившие в своих руках всю военную и гражданскую власть.
Формально подчиняясь центральной власти, они фактически — особенно после
смерти Юань Ши-кая в 1916 г.— превратились в самостоятельных правителей
на подвластных им территориях.
23 Если говорить о китайском милитаризме в широком смысле слова, т. е.
о китайских армиях, китайских вооруженных силах 1911—1949 гг., то нельзя
видеть в них сплошное реакционное явление. Скажем, в период Синьхайской
революции существовала добровольческая революционная армия, состоявшая
главным образом из крестьян и городской бедноты. Она сыграла большую
роль в свержении монархии и в борьбе за установление республиканских
демократических институтов в стране. Эта армия была в основном распущена
по приказу юаньшикаевского правительства в 1912 г., а ее оставшиеся части
были главной силой «второй революции» в 1913 г. Еще более ярким
примером в указанном плане была Национально-революционная армия
Северного похода 1926—1927 гг., созданная при помощи советских военных и
политических советников и сыгравшая серьезную роль в пробуждении
китайского народа к борьбе за демократию.
'1. Ленин В. И, К оценке русской революции.— Т. 17.
2. Ленин В. И. Борьба партий в Китае.— Т. 23.
3. Ленин В. И. Исторические судьбы учения К* Маркса.— Т. 23.
4. Ленин В. И. Крах II Интернационала.— Т. 26.
5. Ленин В. И. Государство и революция.— Т. 33.
6. Архив внешней политики России. Китайский фонд, д. 385.
7. Белов Е. А. Агрессивная политика империалистических держав в Китае
в период революции 1911—1913 гг.— «Советское востоковедение». 1957,
№ 2.
8. Белов Е. А. О роли армии в Синьхайской революции.— Вопросы
истории и историографии Китая. М., 1968.
9. Белов Е. А. О характере Синьхайской революции.— НАА. 1972, № 3.
10. Белов Е. А. О численности организаций «Вэньсюэшэ» и «Гунцзиньхой»
накануне революции 1911—1913 гг.— Шестая научная конференция
«Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. 2. М., 1975.
11. Белов Е. А. Учапское восстание в Китае (1911 г.). Мм 1971.
12. Берез иый Л. А. К вопросу о характере Синьхайской революции.—
Шестая научная конференция «Общество и государство в Китае». Тезисы
и доклады. Ч. 2. М, 1975.
13. Г а в л и к о в с к и й К- Китайская милитаристская система нового
времени и этапы ее формирования.— Четвертая научная конференция
«Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. 2. Мм 1973.
14. Григорьев А. М. Антиимпериалистическая программа китайских
буржуазных революционеров (1895—1905). М., 1966.
15. Дел ю си и Л. П. Аграрно-крестьянский вопрос в политике КПК (1921—-
1928). М„ 1972.
15а. Ефимов Г. В. Буржуазная революция в Китае и Сунь Ят-сен (1911—
11913). М., 1974.
156. Иовчук С. М. Развитие капитализма в дофабричпон промышленности
Китая накануне Синьхайской революции.— Синьхайская революция в
Китае. М.> 1962.
16. Костя ев а А. С. Народное движение в Китае в 1901—1911 гг. М., 1970.
17. Крымов А. Г. Общественная мысль и идеологическая борьба в Китае
(1900—1917). М., 1972.
17а. Мао Цзэ-дун. Избранные произведения. Т. 3. М., 1959.
18. Непомнин О. Е. Экономическая история Китая. М, 1974.
19. Никифоров В. Н. Об уча иском восстании.— «Проблемы Дальнего Во-
стока>. 1972. № 3.
226
20_ Новая история Китая. М, 1972.
21. Новиков Л. Н. Развитие фабрично-заводской промышленности в
Китае до Синьхайской революции.—Синьхайская революция в Китае. М.,
1962.
22. Положение в Китае* Седьмой расширенный пленум ИККИ 22.XI—
16.XII.1926 г.— Коммунистический Интернационал в документах. 1919—
1932. М., 1933.
23. Синьхайская революция. М., 1962.
24. Сунь Ят-сен. Избранные произведения. М., 1964.
25. Тихвинский С. Л. Сунь Ят-сен* Внешнеполитические воззрения и
практика. М., 1964.
26. Чудодеев Ю. В. Накануне революции 1911 г. в Китае. М, 1966.
27. Л ю Д а - н я н ь. Сипьхай гэмин юй фаньмань-ды вэньти (Синьхайская
революция и антиманьчжурский вопрос).— Синьхай гэмин уши чжоуняиь
луньвэнь цзи (Сборник статей к 50-летию Синьхайской революции). Т. 1.
Пекин, 1962.
28. Синьхай гэмин (Синьхайская революция). Т. 2. Шанхай, 1957.
29. Сунь Чжун-шань [Сунь Ят-сен]. Гэмин ши (История революции).—
Го фу цюапь цзи (Полное собрание сочинений Отца государства). Т. 6.
Тайбэй, 1961.
30. Сычуапь бао лу юньдун ши ляо (Материалы по истории движения в
защиту железных дорог в Сычуани). Пекин, 1958.
31. Учан шоуи (Учаиское восстание). Тайбэй, 1967.
32. Цзоу Жун. Гэмин цзюнь (Армия революции). Шанхай, 1958.
33. Liew К. S.t Straggle for Democracy. Sung Chiao-jen and the 1911 Chinese
Revolution. Bercley — Los Angeles, 1971.
15*

А. С. Костяева
СОЦИАЛЬНОЕ РАЗМЕЖЕВАНИЕ В СРЕДЕ ШЭНЫНИ
В 20-х ГОДАХ XX в.
В исторических источниках 20-х годов, среди которых
преобладают официальные документы и "пропагандистские
материалы КПК и гоминьдана, встречаются понятия «злостные»
шэньши (лешэнь), «справедливые» или «честные» шэньши (чжэн-
шэнь) и «новые» шэньши (синыиэнь). Лешэнь фигурировали и
в одном из самых распространенных лозунгов — «Долой
злостных шэньши!», выдвинутом крестьянскими союзами и
поддержанном партиями, стоящими во главе революционного
движения.
В данной работе нам бы хотелось по •возможности раскрыть
названные выше понятия, показать, какие слои старой и новой
китайской интеллигенции (бывшего «ученого» сословия
императорского Китая) подразумевались под ними. Учитывая
этический, а не социально-экономический характер данных
понятий, важно проследить, какую роль «злостные», «справедливые»
и «новые» шэньши играли в политической и социальной
жизни общества, какую занимали позицию по отношению к
проходившей в стране революции вообще и к крестьянскому
движению в частности. Уточнение указанных моментов во многом, на
наш взгляд, поможет выявить некоторые элементы социальной
борьбы в деревне, объяснить расстановку там социальных сил,
а также отношение основной массы крестьянства как к шень-
ши в целом, так и к отдельным их группам.
Сословие шэньпги было, как известно, официально
упразднено с созданием республики. Но так как на протяжении многих
веков «книжники» занимали особое положение в китайском
обществе, играли в нем руководящую роль (о чем имеется
достаточно обширная литература [4; 5; 6; 7]), авторитет,
влиятельность обладателей степеней и рангов сохранялись.
Принадлежность к семьям потомственных шэньши, образованность уже
сами по себе являлись определенной привилегией. Они
ставили людей в более выгодное положение, облегчали им доступ
к чиновничьей карьере, к власти.
Однако проходившие в начале XX в. в китайском обществе
весьма заметные сдвиги экономического, политического,
социального, идеологического плана {подробнее см. 3], естественно,
228
оказывали либо прямое, либо опосредованное влияние на
дифференциацию в среде шэньши. Прежде всего, несколько
изменился официальный порядок комплектования государственного
аппарата. Экзаменационная система цинского Китая, как
известно, была отменена еще в 1905 г., но принцип отбора на
государственную службу по знаниям сохранился. Так, в 1913 г.
вступили в действие новые травила формирования
административного аппарата, согласно которым все уже служившие
чиновники, а также претенденты обязаны были выдержать
специальный экзамен на право занятия должности начальника уезда.
Правда, каждая провинция направляла в Пекин, где
проводились экзамены, лишь 20%* общего числа чиновников, а лица,
рекомендованные высшими официальными сферами и
утвержденные министерством внутренних дел, вообще освобождались
от экзаменов (см. 10, с. 219].
Существенная особенность новой системы заключалась
также в том, что от претендентов требовалась не традиционная
образованность в конфуцианском духе, а знание, пусть даже в
ограниченных масштабах, прикладных, современных дисциплин.
Поэтому чиновники обязаны были предварительно пройти
трехлетний курс подготовки либо при университетах, либо при
специальных учебных заведениях в Китае или за границей. На
экзаменах в столице уездные начальники должны были
показать знание международных законов, китайского права,
административного управления, местных обычаев, а также
продемонстрировать умение вести делопроизводство [см. 10,
с. 219—220].
Таким образом, видоизмененная система формирования
местного управленческого аппарата власти в 'какой-то мере
призвана была отвечать потребностям аремени. Для поступления на
государственную службу уже не требовалось предварительное
получение ученой степени. Но в условиях политической
нестабильности страны, наступившей после Синьхайской революции,
политической дезинтеграции, усиления власти местных
правителей-милитаристов при поступлении на службу еще большую
роль, нежели при Цинах, начали играть такие факторы, как
родственные, дружеские, земляческие связи претендентов на
должность с высшими чиновниками, с провинциальными
властями. Первостепенное значение приобрели подкуп, взятки,
служба у влиятельных лиц. Как пишет современный
американский историк Чжоу Юн-дэ, общественное влияние и богатство
взамен формальных, схоластических знаний стали критериями
для продвижения тех, кто стремился попасть в чиновники [6,
с. 5].
Даже на результаты экзаменов могли подействовать
рекомендации высших чинов. К тому же экзамены, -как уже
отмечалось, сдавали далеко не все. Многие, пользуясь
покровительством властей, игнорировали распоряжения центрального пра-
229.

внтельства. Так, в 1923 г. из 118 уездных начальников
пров. Хэнань через экзамены тпрошло лишь 30% [Ю, с. 221].
Особо важную роль для получения государственной
должности играла служба у милитаристов. Среди уездных
начальников преобладали те, кто так или иначе был связан с военной
администрацией. На этот счет очень интересные данные
содержатся в работе современного американского исследователя
Я. Одорвка. В статье, посвященной местной администрации
Китая первых лет республики, он анализирует тот путь, каким
уездные начальники пров. Хэнань шли к власти.
Просмотренные им послужные списки чиновников позволили сделать
вывод о непосредственной зависимости гражданской
администрации от милитаристов. Для большинства начальников уездов
получение данного поста являлось, по существу, вершиной их
карьеры. В течение многих предшествующих лег им
приходилось занимать [различные должности, главным образом в
системе военного аппарата. Больше половины уездных
начальников -провинции (данные за 1923 г.) либо прежде, либо потом
служили местным -милитаристам [10, с. 239—240].
Обычно они выполняли обязанности военных судей,
секретарей суда, инструкторов, вербовщиков солдат, интендантов,
полковых писарей и т. д. [10, с. 240]. Причем 1Военная
подготовка и образование не являлись обязательными для занятия
указанных постов. По данным Я. Одорика, 11% уездных
начальников Хэнанн получили свои места по рекомендации
милитаристов в благодарность за разного рода услуги, а 40,6% ранее
занимали различные военные должности [10, с. 240].
Тесная связь местных чиновников с милитаристами особо
подчеркивалась в партийных документах периода революции
1925—1927 гг., о ней много писалось в пропагандистской
литературе. В этих материалах главное внимание обращалось на
зависимость служащих местного административного аппарата
от 'военных. Достаточно сослаться на «Обращение по случаю
открытия провинциального крестьянского союза Гуандуна»
(май 1925 г.), в котором рисовалась удручающая картина
положения дел в уездных и районных управах. Все, кто служит
там, говорилось в указанном документе, должны давать взятки
•вышестоящим чиновникам. Чтобы купить себе должности, они
беззастенчиво выколачивают деньги у населения. Все они
алчны и корыстолюбивы [см. 2, с. 93]. Разумеется, такого рода
материалы носили в основном пропагандистский характер, и
тем не менее 'в них была отражена реальность китайской
действительности того времени.
Известно также, что переход 'власти от одного милитариста
к другому обычно сопровождался изменениями в
административном аппарате. Так, согласно приведенным в статье Я.
Одорика цифровым данным, перемещения уездных начальников в
Хэнани наибольшей степени достигали в периоды политической
230
нестабильности, а именно в 1911—1912 гг., в 1916 г. — во
время движения «в защиту (конституции», в 1922 и 1924 гг. — в
периоды первой и второй Чжили-Фэньтяньской войны «и, наконец,
в 1927 г. — в период Северного похода [10, с. 231, 234]. Автор
приводит и отдельные конкретные примеры. Скажем, Фэн
Юй-сян уже на девятый день после вступления в должность
губернатора Хэнани сместил свыше 10 начальников уездов.
Аналогичным образом действовал и У Пэй-фу. В конце 1921 г.,
когда он занял пров. Хубэй, многие уездные начальники
потеряли свои посты. Некоторые, чтобы удержаться у власти,
перешли на сторону генерала, другие вынуждены были внести в
казну У Пэй-фу крупные суммы денег, третьи обращались за
протекцией к влиятельным" иностранцам [10, с. 237]. Подобная
ситуация была вполне естественной, ибо каждый правитель-
дуцзюнь хотел иметь на местах своих, лично ему обязанных и
преданных людей, которые отчисляли бы в его пользу
налоговые суммы, распространяли среди подвластного населения
военные займы, оказывали содействие при вербовке солдат и
кули.
Таким образом, представители бывшего сословия шэныии
продолжали поставлять кадры для государственного и
местного аппарата власти. Какая-то часть их, хотя и незначительная,
как и прежде, становилась чиновниками. Но, разумеется,
далеко не все имели реальную (возможность на та/кую карьеру.
Многие у себя на родине педали делами местного управления.
Как известно, общая система управления страной, по существу,
не изменилась после Синьхайской революции. Низовым звеном
государственного аппарата были, как и прежде, начальники
уездов. Шэньши, 'как образованные и влиятельные люди,
продолжали оставаться своеобразными посредниками между
чиновниками и населением, только через них доводились до сведения
населения все официальные распоряжения и приказы.
Уездные -власти передавали ъ их распоряжение
распределение и сбор налогов. Полностью находилась в руках шэньши и
такая важная, особенно в рассматриваемый период, сторона
жизни китайской деревни, как система самообороны. Они
служили начальниками уездных управлений местной милиции,
командирами различных подразделений миньтуаней и т. д.,
ведали сбором денежных средств с населения, которые шли на
содержание отрядов самообороны.
Иными словами, и после Синьхайской революции в системе
местного управления, низшего звена 'власти шэньши сохранили
большинство своих прежних функций. Однако изменение
условий, в которых им приходилось функционировать, наложило
существенный отпечаток на характер их деятельности.
Непрекращавшиеся милитаристские войны, а отсюда частая смена
властей (хотя официально начальник уезда имел право служить на
одном месте три года) порождало у чиновников, еще в боль-
231

шей море чем три Цинах, безудержное стремление к
стяжательству (дабы успеть за время своего пребывания в должности с
лихвой восполнить те средства, которые пошли на
приобретение последней). Для этого они по существу бесконтрольно
повышали ставки налогового обложения, вводили 'новые налоги,
отдавали распоряжения .собирать их за несколько лет вперед
■и т. д. Непосредственными исполнителями такого рода
распоряжений являлись шэньши. Последние также пользовались
ситуацией и вводили уже собственные надбавки к налогам.
Подобные -излишне рьяные (а иногда и даже не очень ретивые)
посредники неизбежно выглядели в глазах подвластного им
населения корыстолюбивыми, а следовательно, «злостными».
К тому же они олицетворяли весь деспотизм, противозаконность
и несправедливость власти, выступали ярыми защитниками
'Существовавших порядков .и методов правления.
Не случайно в партийной и пропагандистской литературе
периода революции 1925—1927 гг. лешэнь рассматривались как
пособники милитаризма в деревне, а следовательно, только как
враги революции и крестьянства. В официальных документах
партий единого фронта подчеркивалось, что «злостные»
шэньши являются подручными реакционных, продажных чиновников.
Серьезное место 'В этих материалах отводилось фактам
злоупотреблений при сборе налогов, поскольку лешэнь нередко
вводили не предусмотренные, не утвержденные революционным
правительством налоги, подрывая тем самым авторитет
революционной власти. К тому же значительную часть собранных
сумм они «присваивали [см., напр., 12, № 10, с. 68]. На II
съезде крестьянских .союзов Гуандуна (май 1926 г.) разоблачался
•сам принцип взимания налогов. В одной из резолюций съезда
говорилось, что шэньши не берут налогов с богачей и
помещиков, а все тяготы перекладывают на плечи бедняков. Причем
если последние не в состоянии уплатить, то их бросают в
тюрьму [см. 12, №6—7, с. 2].
Таким образом, под лешэнь подразумевались, как правило,
те шэньши, кто имел прямое отношение к управлению
деревней, был связан с официальной администрацией уезда. В силу
целого ряда обстоятельств объективного и субъективного
плана (приказы и распоряжения !властсй, стремление построить
собственную карьеру, а следовательно, необходимость давать
взятки, 'страсть к обогащению и пр.) они прибегали к
чрезмерным и беззастенчивым методам обирания народа, ставя себя
тем самым вне норм традиционного, обычного права, по
которому жила деревня многие века. Поэтому корыстолюбивые
шэньши (которые всегда "были в Китае, но рассматривались как
исключение) в 20-е годы, по существу, превратились в
социальное явление, «в целый слой, связанный с традиционной системой
управления.
Наряду со «злостными» в партийных документах, как уже
232
отмечалось, упоминались также «честные», «справедливые»
шэньши. Эти определения в еще большей степени носят
этический характер. Стереотип «справедливого» шэньши известен в
Китае издавна. Применительно к рассматриваемому периоду к
«честным» шэньши относили скорее 'всего тех, кто не был
прямо связан с управленческим аппаратом. Эти шэньши ведали
главным образом 'внутренними делами общины, клана. Они
распоряжались общественными средствами, служили сельскими
учителями, следили за выполнением религиозных культов и
церемоний.
Естественно, подобная зависимость «честности» от
занимаемого положения не устраняла индивидуальных исключений.
И среди администраторов могли оказаться люди, которые не
злоупотребляли властью столь откровенно, старались
действовать в приемлемых рамках. Равным образом среди ведавших
внутриобщинными делами встречались деспоты, расхитители
общественных средств и пр. Но в целом деление на «злостных»
и «честных» в какой-то мере определялось тем местом,
которое занимал тот или иной шэньши в системе управления
деревней.
Косвенным подтверждением данного предположения может,
на наш взгляд, служить официальная позиция партий единого
фронта в данном вопросе. Как известно, политика гоминьдана
была направлена на замену 'власти лешэнь властью
«справедливых» шэньши. Этот лозунг, как нам представляется, во
многом носил утопический характер, поскольку не предусматривал
уничтожения той системы управления, которая и порождала
«злостных» шэньши. Более того, он предполагал сохранение
прежней, традиционной структуры власти в ее «справедливом»
варианте. Причем сколько-нибудь определенного критерия
«справедливости» не существовало.
В конкретных условиях Китая 20-х годов «честные» шэньши
в значительной мере ассоциировались с особой категорией
«новых» шэньши. В партийной и пропагандистской литературе эти
термины часто употребляются как синонимы. Однако само
понятие «новый» шэньши несло в себе совершенно иную
смысловую нагрузку. Этот тип шэньши — с иным образованием,
взглядами, политическими идеалами — как бы противопоставлялся
традиционному «ученому мужу» цинского Китая. Именно
данная категория как нечто новое заслуживает самого
пристального внимания*
Следует прежде всего оказать, что в пропагандистской
литературе того времени сам термин «синынэнь» в значительной
мере носил политический оттенок. Им, как правило, обозначали
тех представителей образованной части китайского общества»
которые либо уже принимали самое деятельное участие в
революции, либо в перспективе могли перейти на ее сторону. Но
вместе с тем под указанным понятием подразумевалась преж-
233

де всего определенная социальная группа, основным критерием
для которой служило современное, европейское образование.
Такое образование со времен «реформы 1905 г. .получали в
новых школах, в колледжах, в специальных учебных заведениях,
в университетах, а также за границей, главным образом в
Японии. Позволить себе это могли лишь состоятельные люди,
«поскольку и плата за обучение, и расходы на содержание
студентов были достаточно высокими '.
Полученные знания, общее знакомство с европейской
культурой и особенно с общественно-политической мыслью Запада
выделяли эту часть нарождавшейся новой китайской
интеллигенции, а в конкретных условиях 20-х годов, в условиях ломки
традиционного общества и системы ценностей, делали ее
социально активной. Разумеется, какая-то часть европейски
образованных людей применяла свои знания исключительно в
практических областях — промышленности, коммерции и т. д.,
стояла в стороне от политики. Однако большинство из них активно
включалось в общественно-политическую жизнь страны. Среди
последних, естественно, были сторонники самых разных, в том
числе и (реакционных, теорий, а в политике они могли
принадлежать к диаметрально противоположным лагерям.
И все же для новых интеллектуалов, особенно для
студенческой молодежи, было характерно стремление как-то изменить
существующий порядок вещей. Данное стремление в
значительной мере порождалось несоответствием между
традиционными устоями китайского общества и теми знаниями, которые
молодые люди .получали в колледжах «и университетах. Кроме
того, естественное желание студенческой молодежи .решить
хотя бы свои насущные задачи в области обучения
наталкивалось на полную зависимость системы образования от
гражданской и военной администрации, от власти милитаристов [8,
с. 101 —1111. Тем более что движение за реформу образования
и надежды его участников на демократическое преобразование
китайского общества именно через 'просвещение завершились
весьма куцыми декретами правительства 1922 г., которые
абсолютно не решили проблемы [подробнее см. 9, с. 225].
Подобные обстоятельства являлись одной из причин
обостренного интереса 'молодежи к экономическим, политическим и
социальным вопросам, стимулировали ее общественную
активность. Последняя в значительной мере явилась следствием
процесса идейжиполитического размежевания 'в -среде правящего
сословия Цинской империи, которое началось еще накануне
Оиньхайской революции. Именно «ученые мужи» включились в
политическую борьбу, развернувшуюся в стране в начале века.
Одни из них оставались ярыми приверженцами монархии и
традиционных устоев, другие требовали введения конституции,
третьи боролись за свержение монархии, за республику.
Реформы цинского правительства, особенно в области экономики
234
и образования, «как подчеркивает современный американский
историк А. Розенбаум, в значительной мере ускорили
дифференциацию данного сословия, способствовали созданию в его среде
новых слоев и группировок. Так, в пров. Хунань в первом
десятилетии XX в. достаточно четко определились группы
консерваторов и «новых», радикально настроенных шэньши.
Последние являлись приверженцами модернизации Китая, они
приветствовали реформу образования, активно участвовали в
движении в защиту прав ,[11, с. 689—715]. Многие из них были
сторонниками конституционной формы правления.
Провинциальные совещательные комитеты, как пишет А. Розенбаум, они
стремились превратить в.центры своей -политической власти на
местах.
■После Синьхайской революции размежевание в среде
образованной части китайского общества, особенно по
идейно-политическим мотивам, значительно усилилось. Этому
способствовало нарастание активности в духовной жизни общества,
вызванное общими экономическими и политическими сдвигами.
Как уже отмечалось, новая китайская интеллигенция была
неоднородна по своему экономическому и социальному
положению, ее отдельные представители занимали далеко не
одинаковое .место в обществе и потому играли в нем разную роль.
Какая-то часть европейски образованных людей стремилась
занять место в системе управления страной. По новым правилам
выпускники современных учебных заведений, так же как и
обладатели прежних ученых степеней, могли претендовать на
государственную должность. Учитывая характер экзаменов,
первые в какой-то мере имели даже преимущества. К тому же
требования времени заставляли республиканское правительство ©се
больше ориентироваться на людей со знанием современных,
прикладных наук.
Процесс постепенной замены управленческого аппарата
хотя и медленно, но все же проходил в Китае. Об этом имеются
достаточно убедительные сведения в статье Я. Одорика. Автор
приводит, в частности, интересные данные о характере
образования уездных начальников Хз-нани. В течение двух первых
десятилетий XX в. обладатели традиционных ученых степеней
уступали место лицам с современным образованием. Так, в
1906 г. 94,2% чиновников имели ученые степени, в 1917 г.—
73,1, а в 1923 г. — 62,7%. В статье приведены сведения и
другого плана. В 1906 г. среди начальников уездов не было лиц
с современным образованием, в 1917 г. их насчитывалось не
менее 48,1%, и 1923 г.—уже 66,1%. Несовпадение и процентах
объясняется тем, что к 'концу второго десятилетия многие имели
и традиционное образование и современное [10, с. 221—222,
223, 224—225].
Но, что естественно, только незначительная часть «новых»
шэньши имела реальную возможность поступить на государств
235

венную службу. И, видимо, процент образованных людей,
избравших чиновничью карьеру, был меньше, нежели в цинском
Китае. Одна из причин этого заключалась в том, что после
отмены старой экзаменационной системы, а также «раздробления»
•политической власти между •соперничающими группировками (в
'первую очередь — военных) образование само по себе
автоматически не открывало дороги в государственный аппарат [см.,
напр., 8, с. 98]. К тому же сам процесс получения
государственной должности был растянут во времени, ибо начальником
уезда, как правило, становились в возрасте 40—45 лет.
Выпускникам колледжей и университетов, которые стремились к
карьере чиновника, приходилось поначалу занимать разные
мелкие должности в уездных управах и аппарате милитаристов.
Некоторые возвращались в .свои родные места и здесь, как их
деды >и горадеты, занимались делами местного управления.
У многих молодых людей, получивших европейское
образование, при столкновении с китайской действительностью
возникало чувство неудовлетворенности, стремление что-то изменить
в традиционном укладе жизни. В зависимости от своих
индивидуальных склонностей одни из них увлекались идеям,и
просвещения народа как средством демократизации и
преобразования общества, другие активно включались в
'Национально-освободительное движение. Многие представители слоя «новых»
•шэньши участвовали в движении «за новую культуру», в
антиимпериалистическом движен'ии «4 мая». Они выступали за
ликвидацию системы милитаризма, за обьединение страны и
создание демократического правительства. В период революции
1925—1927 гг. «новые» шэньш'и вступали в КПК и гоминьдан,
становились пропагандистами, партийными работниками,
курсантами школы Вампу, инструкторами крестьянского движения.
В качестве партийных функционеров они осуществляли
политику партий единого фронта на территории, находившейся под
■властью революционного правительства.
Однако реальная власть на местах, -по 'Существу, оставалась
в руках старого управленческого аппарата. Мы не располагаем
сведениями о назначении партийных работников на должности
чиновников. У нас нет также данных о личном составе уездных
управ в подконтрольных революционному правительству
провинциях (Гуандуне, Хунани и др.). Можно лишь предположить,
что, поскольку революционное правительство постепенно и
далеко не сразу устанавливало свой контроль сначала над
различными районами Гуандуна, а затем Центрального Китая,
администрация на местах обычно оставалась прежней. У
гоминьдана и КПК не хватало кадров даже для ведения пропаганды
в массах. Косвенным подтверждением- этого могут служить
многочисленные свидетельства официальных документов КПК и
гоминьдана и особенно пропагандистской литературы тех лет
о действиях уездных начальников, которые не только не соот-
236
ветствовали революционной политике, но были ей прямо
противоположны. К тому же революционное правительство и не
ставило перед собой цели как изменения самой системы
управления, так и замены персонального штата управ. Оно не
смещало чиновников, если последние, конечно, не выступали открыто
против революции. Более того, прежние администраторы
обязаны были вступать в гоминьдан. Тем самым они автоматически
становились представителями революционной власти и в
качестве таковых должны были проводить ее политику.
Все сказанное выше, как нам представляется, позволяет
предположить, что «новые» шэньши в своей массе не
принадлежали к правящему слою и не обладали реальной властью на
местах. Большинство их являлось сторонниками изменения
существующего порядка.
Положение различных слоев шэньши ъ обществе, их место
и роль в политической и социальной жизни, особенно в системе
управления страной, во многом определяли их позицию,
отношение к революционному и крестьянскому движению. Совершенно
закономерно, что те шэньши, которые были непосредственно
связаны с местной администрацией и фактически держали в своих
руках управление деревней, крайне враждебно относились к
крестьянским союзам, ибо последние прямо или косвенно
посягали на их власть.
Однако взаимоотношения крестьянских организаций с
шэньши, формы и размах социальной борьбы в деревне были
достаточно сложными, видоизменялись во времени, зависели от
многих, в том числе и от внешних, факторов. Они определялись
общим уровнем развития революционного и крестьянского
движения в том или ином районе, практической политикой партий
единого фронта, местными условиями, а также влиятельностью
и авторитетом самих шэньши, их экономическими,
родственными связями с крестьянством. Это было либо открытое, в
достаточно резких формах, либо завуалированное различными
тактическими приемами противостояние [подробнее см. 2].
Совсем иную позицию занимали те шэньши, которые не
имели реальной власти в деревне. Сельские учителя, приезжавшие
в деревню на капп-кулы студенты, как правило, поддерживали
крестьянские союзы либо относились к ним достаточно
нейтрально. Многие из них оказывали посильную помощь
крестьянским организациям. Тс же «новые» шэньши, которые
принимали непосредственное участие в революции, выступали
руководителями и организаторами крестьянского движения.
Таким образом, социальный слой .представителей
образованной части китайского общества, принадлежавших ранее к
сословию «ученых мужей», в 20-е годы в значительной мере
сохранил свои прежние привилегии и, как и ранее, поставлял
кадры для государственного аппарата. Система управления на
местах, особенно на уровне деревни, фактически не изменилась.
237

Шз-ныни продолжали выполнять функции посредников между
государственной машиной и сельским населением. В то же
время в среде шэньши проходил процесс экономического,
социального и главным образом идейно-политического размежевания.
К 20-м годам сложилась прослойка синьшэнь, представлявшая
собой, по существу, новую современную китайскую
интеллигенцию. Она выдвигала и поддерживала идеи национального
освобождения, объединения страны, демократизации и
преобразования традиционного общества. Многие ее представители в
отличие, скажем, от интеллектуалов начала века поняли
необходимость привлечения широких народных масс к решению
задач, стоявших перед Китаем. Подобная целевая установка
•выливалась в различные формы — от просвещения .народа до
вовлечения его в (революционное движение.
Однако современная китайская интеллигенция, несмотря на
свое стремление приблизиться к народным массам, в силу
объективных причин 'была все же отделена от них, особенно от
крестьянства. Новые веяния, передовые идеи коснулись в
основном города, деревня же продолжала жить традиционными
представлениями. Поэтому и отношение крестьянства к «ученым
мужам», по существу, мало изменилось. Деятельность лешэнь
порождала страх и ненависть, а в критические моменты гнев и
открытое возмущение. Что же касается «справедливых» и
«новых» шэньши, то у основной массы крестьянства сохранялось
несколько настороженное отношение к первым и
недоверчивое — ко вторым, ибо они принадлежали 'к иному социальному
слою. К тому же в своем большинстве снньшэпь были связаны
с городом -и появлялись в деревне лишь в качестве
пропагандистов, агитаторов, партийных функционеров.
Взаимоотношения .между крестьянством и различными
группами шэньши в период революции 1925—1927 гг. влияли как на
лозунги крестьянского движения, так и в какой-то мере на
политику революционных партий. Например, лозунг «Долой
злостных шэньши» был крайне популярен в те .годы. Его
поддерживали и выдвигали КПК и гоминьдан, ибо лешэнь объективно и
субъективно препятствовали решению задач проходившей в
стране революции. В программных документах, в пропагандистской
литературе подчеркивалась принадлежность лешэнь к
феодальным, реакционным силам, их связь с 'милитаризмом. В то же
время революционное правительство брало под свою защиту
«справедливых», «честных» шэньши. В мае 1927 г. была даже
составлена специальная «Инструкция по охране честных
шэньши» [см. 1, с. 252].
Разумеется, политика партий, стоявших во главе
революционного движения, по отношению как к бывшему сословию
шэньши в целом, так и к его отдельным группам определялась
прежде всего общими целями и характером революции,
тактикой единого антиимпериалистического фронта, реальным соот-
238
ношением 'борющихся сил. Но не последнюю роль при этом
играли социальное положение различных прослоек шэньши, их
место и роль в 'современном обществе, общеполитическая
позиция, взаимоотношения с крестьянством.
1 Так, в начале 20-х годов средняя плата за обучение в
государственных или общественных специальных учебных заведениях и школах равнялась
соответственно 45 юаням и 25 юаням в год. Еще больше приходилось
платить учащимся миссионерских учебных заведений (в колледжах—100 юаней,
в школах — 45 юаней в год) [см. 8, с. 97].
1. Д а л и н С. А. Очерки революции в Китае. М.—«П., 1927.
2. К о с т я е в а А. С. Крестьянские союзы в Китае. М., 1978.
3. Меликсетов А. В. Потерпела ли поражение Синьхайская
революция.— Седьмая научная конференция «Общество и государство в Китае».
Тезисы и доклады. Ч. 2. М., 1976.
4. Chang Chung-li. The Chinese gentry. Seattle. 1955.
5. Chang Chung-li. The Income of Chinese Gentry. Seattle. 1962.
6. Chow Yung-teh. Social Mobility in China. N. Y., 1966.
7. Fei Hsiao-tun g. China's Gentry. Chicago, 1953.
8. К a - с h e Yip. Nationalism and Revolution: The Nature and Causes of
Student Activism in the 1920's.—China in the 1920's. N. Y.—L„ 1976.
9. К e e n a n В. С Educational Reform and Politics in Early Republican
China.—JAS. 1974, vol. 33, № 2.
10. Odoric Y. K. W. The District Magistrate Profession in the Early
Republican Period.— «Modern Asian Studies». 1974, vol. 8.
11. Rosenbaum A. Gentry Power and Changsha Rise Riot of 1910.— JAS.
1973, vol. 34, № 3.
12. «Чжунго нунмпнь». 1926.

В. С. Кузнецов
К ВОПРОСУ ОБ АГРАРНОЙ ПОЛИТИКЕ
НАНКИПСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА (1928—1937)
Революция 1925—1927 гг. в Китае завершилась
поражением, контрреволюционным переворотом. Политически это
выразилось в создании антикоммунистического гоминьдановского
правительства в Нанкине. Судьбы нового режима были
неразрывно связаны с решением аграрной проблемы, ибо, как
.известно, основой экономики Китая являлось сельское хозяйство, а
крестьянство составляло подавляющее большинство населения
страны.
Различные аспекты аграрной политики гоминьдаиовского
правительства после революции 1925—1927 гг. исследовались в
советской и зарубежной историографии. Однако многие
кардинальные моменты (комплекс политических и экономических
факторов, определявших состояние китайского сельского
хозяйства, мероприятия, намечавшиеся властями по его подъему)
не получили еще достаточного освещения. В известной мере
восполнить указанные пробелы и призвана настоящая статья.
Аграрный вопрос в Китае в названное время 'выступает как
проблема двоякого рода: социального и экономического. Оба
данные аспекта были неразрывно взаимосвязаны. Развитие
сельского хозяйства зависело от состояния социальных
отношений в деревне, и наоборот. Односторонний подход не решал
проблемы в целом. В этом, так или иначе, отдавали себе отчет
и руководители гоминьдаиовского режима, но исключали
возможность радикальных перемен.
После контрреволюционного переворота 1927 г. гоминьдан
уже не был партией аграрной реформы. С первых дней своего
существования нанкинекое правительство объявило, что
первейшая его забота—подъем экономики Китая и 'благосостояния
китайской нации. Но оно пыталось решить данную задачу, не
меняя, по существу, бытовавших в китайской деревне
социального уклада, системы землевладения и землепользования.
Самой «радикальной» мерой, на которую отважился гоминьдан
для модификации социального порядка в деревне, стал
Земельный за/кон 1930 г. По оценке Л. Мадьяра, этот закон не был
«проникнут буржуазным духом. Он не ускорял в сколько-ни-
240
будь серьезной мере хотя бы капиталистической эволюции»
[2, с. 68].
Сохранение в стране прежнего социального уклада
обернулось негативными последствиями для экономики страны.
■Спустя самое непродолжительное время после прихода к
власти контрреволюционного гоминьдана его руководству
пришлось признать, что сельское хозяйство страны катастрофически
деградирует. В преамбуле устава Комитета по возрождению
деревни, обнародованного Исполнительным юанем, говорилось:
«Сельская экономика нашей страны ускоренно разваливается.
Производство сельскохозяйственных продуктов с каждым днем
■сокращается» [22, 1933, т. 6, К« 2, с. 54]. Подобное положение
сделало неизбежным рост импорта соответствующей продукции
(в тыс. пикулей 1) [10, с. 37]:
1929 г. 1930 г. 1931 г. 1932 г.
Рис 10 822 19 891 10740 22 486
Пшеница .... 5663 2762 22773 15084
Хлопок 2 514 3 456 4652 3 719
'В упадке сельского хозяйства страны был повинен гоминь-
дановокий режим ib целом и в частности его фискальная
политика. Даже само ианкинское правительство было вынуждено
признать, что налоговая практика привела китайскую деревню
к разорению. «В государстве в течение ряда лет происходило
много событий... правительства провинций и городов сверх
основного налога постоянно взимали дополнительное обложение
без каких-либо ограничений. Деревня пришла в упадок», —
говорилось в его декларации от 15 июня 1934 г. [22, 1936, т. 9,
№ 7, с. 5]. При этом Нанкин стремится выгородить себя,
сваливая все на администрацию на местах. В действительности же
центральное правительство, передав сбор земельного налога
местным властям, оказалось неспособным модифицировать с
учетом интересов .непосредственного производителя
традиционную систему поземельного налога [20, с. 66, 68—69].
Выразительную характеристику фискальной политики
Нанкина дал С. И. В. Мэн: «Китайская система земельного налога,
которая практиковалась в течение тысячелетий, является
типичным порождением феодальной эпохи, которое не должно
существовать в наши дни и которое несовместимо с общими
принципами общественных финансов современного мира. Подобная
устаревшая система приносит ущерб налогоплательщикам,
вызывая их практическое банкротство, и вредит правительству,
создавая серьезные препятствия для экономического развития
страны. Нынешняя система земельного налога, как
характеризует ее большинство наблюдателей, представляет собой >в
действительности „грабеж" со стороны правительства,
отнимающего у изнуренных трудом крестьян все доходы, которые они мог-
16 Зак. 447 241

ли бы иметь. Это ие налог современной финансовой системы, а
принудительная „дань", подобная выплачивавшейся народом
при старой феодальной системе средневекового периода» [13,
с. 24].
При -гоминьдановском режиме повсеместно укоренившейся
практикой было взимание налогов вперед. Наглядным
свидетельством этому являются следующие данные [13, с. 25]:
Провинция или округ
Хэбэй
Тяньцзинь
Шэньси
Шаньдун
Фуцзянь
Чанчжоу
(пров. Фуцзянь)
Хунань .
Хубэй .
Гуандун
Хэнань .
Аньхой .
Шаньси .
Год сбора
налогов
1929
1929
1929
1929
1930
1929
1930
1931
1931
1930
1930
1931
Год, за За сколько
который лет
причитались собршы
налоги налоги
1930
1930
1930
1930
1931
1941
1931
1932
1933
1935
1936
1938
1
1
1
1
1
12
1
1
2
5
6
7
U
При такой системе в конце года у крестьянина /не
оставалось средств даже на приобретение семян.
Нанкинское правительство усугубило 'налоговый гнет в
деревне, превратив принудительную подписку на государственные
займы в одни 'из видов обложения. При этом крестьян грабило
не только государство, «о и местные шэныпи, проводившие по
поручению уездных властей подписку и оставлявшие у себя
оплаченные крестьянскими деньгами облигации [см. 13, с. 25].
К числу регулярных поборов, которые легли на плечи
китайского крестьянства с установлением военно-бюрократической
диктатуры гоминьдана, следует отнести и реквизиции. «Лишь
одних военных реквизиций было достаточно, чтобы ускорить
упадок сельского хозяйства»,—отмечал известный экономист
Чэнь Хань-еэиь [8, с. 177].
Налоговая политика гоминьдановских властей подрывала
сами основы 'сельскохозяйственного производства, лишала
крестьян стимулов к его расширению.
В частности, пагубное воздействие займов не
ограничивалось лишь тем, что они выступали как один из видов
обложения. Спекулятивная горячка вокруг них вызывала отток
.капиталов в город.
Ухудшение условий жизни стимулировало миграцию
сельского населения в города. Известная часть крестьян
предпочитала вместо обработки земли заняться более выгодным
«промыслом»— службой в войсках того или иного милитариста,
242
разбоем. Словом, имело место сокращение сельского
производительного населения в давно обжитых районах. Одновременно
наблюдались рост необработанных площадей [см. 3, с. 155] и
уменьшение выхода сельскохозяйственной продукции.
Сокращение производства зерна было и прямым следствием
■политики завинчивания налогового пресса. Чтобы
удовлетворить нужду в деньгах, во многих провинциях, отмечал Ши Юн,
один из самых известных китайских экономистов того времени,
выступая на Национальной экономической конференции в
ноябре 1929 г. -в Нанкине, прекратили выращивать рис и пшеницу
ради 'более прибыльного опийного мака [см. 5, с. 156].
Помимо причин внутреннего порядка на сельское хозяйство
Китая отрицательно влиял внешнеполитический фактор. Так,
управляющий Банком Китая Чжан Цзя-ао в годовом отчете за
1932 г. среди причин упадка сельского хозяйства Китая назвал
усилившуюся конкуренцию со стороны иностранной
сельскохозяйственной продукции. Однако центральное правительство не
■предпринимало действенных мер для защиты (путем ввода
соответствующих пошлин) нащюнального производства. Более
того, гоминьдановские власти пренебрегали его интересами
ради своих узкоэгоистических интересов. В последнем отношении
показателен следующий пример. Осенью 1932 г. богатый
урожай в провинциях к югу от Янцзы обернулся для крестьян
бедствием: рис упал в цене. Вывозу же его за пределы района
мешали плохое состояние транспортной системы и прямой запрет
местных властей. Вместо того чтобы организовать достав<ку
риса в провинции, испытывавшие дефицит продовольствия,
нанкинское правительство пошло на получение от США в
качестве займа 450 тыс. т пшеницы. Продажа ее населению
принесла гомильдановским правителям солидный доход [см. 4,
с. 244—245]. К этому следует добавить, что в указанном году по
сравнению с предыдущим импорт риса в Китай увеличился
более чем в два раза [см. 10, с. 37].
Естественное рыночное перераспределение продовольствия
■внутри такой большой страны, как Китай, существенно
осложнялось пренебрежительным отношением властей к состоянию
транспортных коммуникаций гражданского пользования
(данный момент, без сомнения, также способствовал росту импорта
зерна). Обусловленная этим высокая стоимость перевозки и
значительные налоги делали нерентабельной доставку риса,
скажем, из Хунани в Гуандун: жителям данной провинции
дешевле было покупать импортное зерно.
•"^ Таким образом, можно констатировать: состояние
сельскохозяйственной сферы 'в первые годы гоминьдановского
господства было явно неблагополучным, требовавшим серьезного госу-
I дарственного вмешательства.
Высшее руководство нанкинского режима сознавало, что
| реализовать свою отправную программную установку — создать
16* 243

сильный Китай, который займет достойное место в мире, — не
удастся, если -не обеспечить подъем сельского хозяйства. С этой
целью им был намечен ряд мер.
В августе 1928 г. пленум ЦИК гоминьдана одобрил решения
ранее состоявшейся общенациональной финансовой
конференции. На ее рассмотрение министерство финансов вынесло
документ об упорядочении землепользования. Речь шла, в
частности, о необходимости выявить и пустить в хозяйственный
оборот неосвоенные земли. Конкретно предусматривалось
следующее: перевести на военное поселение в окраинных провинциях
(Синьцзян, Шэньси, Ганьсу, Маньчжурия) часть солдат, а
также направить избыточное «сельское население в безлюдные
районы в провинциях собственно Китая [см. 3, т. 2, с. 588—589].
В решениях упомянутого пленума использование солдат на
разработке пустующих земель было объявлено «прекраснейшей
политической мерой для Китая» [цит. по 21, № 16, с. 58].
Аналогичным подходом к аграрной проблеме был отмечен
и принятый Национальным собранием 'В 1931 г. 6-летн,ий план,
в котором делался акцент на необходимость форсировать
освоение земель путем колонизации на Северо-Востоке и
Северо-Западе [см. 6, с. 361]. Освоение свободных земель на
Северо-Западе рассматривалось как основное средство смягчения
«земельного голода» [см. 11, с. 781]. Делая упор на колонизации
окраин, гоминьдан руководствовался не только
социально-экономическими, но и политическими соображениями. Подобная
политика преследовала цель не только дать выход «избытку»
населения в собственно Китае, но и упрочить китайскую власть
в районах с коренным неханьским населением. С циничной
откровенностью эта мысль прозвучала, например, в заявлении
специального уполномоченного ЦИК гоминьдана в Синьцзяне
(1934) Пэн Чжао-цяня: «После того как на юге Синьцзяна
войска -генерала Шэн Ши-цая подавят восстание, там нужно как
можно больше расселять китайцев» [27, 7.VII.1934, с. 216].
В конце 20-х годов проблеме переселения уделялось
довольно много внимания. Так, на состоявшейся в июле 1929 г.
специально посвященной данному вопросу конференции был
выработан ряд проектов -колонизации Синьцзяна, района Кукунора,
Суйюани и Маньчжурии.
Правитель Маньчжурии Чжан Сюэ-лян предлагал
использовать беженцев из районов, пострадавших от -стихийных
бедствий, для освоения земель Маньчжурии [25, № 7, с. 625]. Вопрос
о колонизации Маньчжурии обсуждался в апреле 1931 г. в
Мукдене на заседаниях Ассоциации поддержки маньчжурской
дипломатии [см. 25, № 6, с. 559].
Министерство внутренних дел поддержало планы
колонизации неосвоенных пространств Севера, Запада и Юго-Запада.
Осуществление данной программы предусматривалось
возложить на новое министерство по делам переселения.
244
Фактически же для форсирования переселения на окраины
делалось крайне мало. В первую очередь дело упиралось в
деньги. Выделить их в необходимом количестве правительство
не могло: львиная доля его поступлений уходила на военные
нужды. Практически кампания по переселению не вышла за
рамки конференций и пропагандистских мероприятий.
Вот как, например, проводилась она в Чжэцзяне.
Провинциальное управление внутренних дел распространило циркуляр,
в котором крестьянам — мужчинам 15—40 лет, изъявившим
намерение переселиться в Маньчжурию, предлагалось
зарегистрироваться до 31 марта 1930 г. Каждому переселенцу был
обещан участок размером около 7 му при условии выплаты
годовой арендной платы в 4—8 долл. с му [24, № 66—67, с. 5]. Но
при этом обходился молчанием вопрос о расходах на переезд,
на обзаведение хозяйством на месте.
В конце 20-х годов в планах гоминьдана по увеличению
выхода сельскохозяйственной продукции упор делался главным
образом на количественный момент — рост площади запашки.
В начале 30-х годов внимание стало уделяться и качественным
показателям ('внедрению передовых методов хозяйствования,
улучшению инфраструктуры и т. п.). Все эти установки
гоминьдана были законодательно оформлены в соответствующем
разделе временной конституции 1931 г. В нем подъем сельской
экономики связывался с распашкой всех пустующих земель в
стране и развитием ирригации; созданием сельскохозяйственных
банков и поощрением кооперативов; созданием системы
общественных зернохранилищ для предотвращения голода и для
пополнения запасов продовольствия; распространением
сельскохозяйственного просвещения; поощрением дорожного
строительства с целью улучшения транспортировки
сельскохозяйственных продуктов [27, 23.V.1931, с. 397].
На первый план в развитии сельскохозяйственного
производства, как и прежде, было вынесено освоение новых земель.
Установка эта принципиально не новая, ее придерживались
правители Китая на всем протяжении многовековой истории
страны.
Вторым пунктом шло ирригационное строительство.
Необходимость в нем подчеркивалась и в постановлениях
предшествующих партийных форумов, например в решениях III
конгресса гоминьдана (1929). На состоявшемся в том же году пленуме
ЦИК гоминьдана было решено выполнить комплекс
ирригационных и гидростроительных проектов на Хуайхэ, Хуанхэ и
Янцзы. Ремонт ирригационных сооружений был назван ib числе
первоочередных мероприятий и на пленуме ЦИК гоминьдана в
1930 г. [27, 23.V.1931, с. 567].
Последовавшие вскоре события показали, что все эти
постановления остались на бумаге. В июле — октябре 1931 г.
произошло наводнение «а Янцзы и Хуайхэ, приня)вшее характер
245

общенационального бедствия. Оно явилось прямым
результатом безответственности и хищничества администрации. Деньги,
выколачиваемые из населения 'на ремонт ирригационных систем,
осели в карманах 'чиновных казнокрадов.
Роль, .которую сыграли местные власти -и специальные
службы в указанных событиях, была столь очевидна, что
правительство оказалось вынуждено публично признать это и
привлечь к ответственности виновных. Чан Кай-ши 'приказал
расследовать действия водной администрации, по вине которой
прежде всего произошел повсеместный -прорыв плотин и дамб
[см. 7, с. 85]. Исполнительный юань распорядился начать
следствие по делу местных чиновников, виновных б том, что они не
укрепляли ослабевшие плотины Великого катала и не
производили его очистки [см. 7, с. 96].
Остались на бумаге и обещания правительства поощрять
строительство дорог для облегчения перевозки
сельскохозяйственных продуктов. Так, неудовлетворительное состояние
транспортной сети, как уже отмечалось, сделало практически
невозможные вывоз осенью 1932 г. богатого урожая риса из
провинций, лежащих к югу от Янцзы [см. 4, с. 244—245].
В то же время нашинским правительством проводилось
довольно интенсивное строительство дорог военно-стратегического
назначения. Прежде всего они были призваны содействовать
успешному проведению антикоммунистической 'кампании. Так, в
разработанной на (конференции в Кулине (июнь 1932 г.)
программе подготовки 4-го похода против центрального советского
района, предусматривалось, в частности, построить военные
дороги в Хэна.ни, Хубэе, Аньхое, Цзянси, Хунани, Гуандуне, Фу-
цзяи'и [см. 12, с. 98].
На дорожном строительстве применялся принудительный
труд 'крестьян, и им же приходилось нести дополнительное
бремя поборов на нужды «реконструкции» транспортной сети
[см. 14, с. 91]. Пользы для себя от строительства
военно-стратегических дорог крестьяне никакой -не 'получили. Не
содействовало оно -и подъему сельского хозяйства.
- уГ4^ Важным рычагом подъема сельскохозяйственного
производства гоминьдан считал применение современных приемов агро-
и зоотехники («распространение сельскохозяйственного
просвещения»). Этот момент специально подчеркивался в решениях
пленума ЦИК в 1930 г. [27, 2.VI.1934, с. 557]. О необходимости
интенсивного использования научных методов в сельском
хозяйстве говорил Кун Сян-си, вступая в ,мае 1928 г. в должность
министра промышленности и торговли [см. 11а, с. 1064].
Участники промышленной конференции (1930) -высказались за
принятие улучшенных методов культивации и внедрение
современного сельскохозяйственного инвентаря [24, № 104—105, с. 27].
Выступая на страницах одного из бэшшнекнх изданий (январь
1931 г.), президент Контрольного юаня Дай Цзи-тао в качестве
246
неотложных мероприятий назвал создание провинциальных
сельскохозяйственных колледжей [25, № 4, с. 364].
19 января 1931 г. министерство промышленности направило
циркуляр-телеграмму провинциальным 'правительствам и
муниципалитетам, предписав создать сельскохозяйственные
учреждения, специально призванные содействовать
сельскохозяйственному производству и наставлять .крестьян использовать
современные научные методы возделывания земли. Средства на
содержание этих учреждений должны были -выделить
национальное правительство и местные власти [26, 29.1, с. 112]. Но вряд
ли чиновники министерства серьезно верили, что данное
указание будет действительно .исполнено.
Та'ким образом, можно констатировать, что заверения и
намерения руководителей томиньдановского режима относительно
подъема сельскою хозяйства не выходили за пределы плано-
творчества. Практические же его дела не свидетельствовали о
том, что оно всерьез занималось вопросами развития
сельскохозяйственного производства. Борьба с коммунистами всецело
поглощала усилия и средства Нанкина. Самое главное, что
характерно для политики правительства Чан Кай-ши,
подчеркивал Дж. Тэйлор,—это его пренебрежение аграрной проблемой
[15, с. 310].
Однако практический опыт убеждал руководство
томиньдановского режима, что ключ к решению «проблемы коммунизма»
в Китае — в улучшении материальных условий жизни широких
масс крестьянства, составлявшего основную часть населения
страны. Ясли это будет сделано, говорил Чан Кай-ши, тогда
исчезнет -база «коммунистического бандитизма» и других «злых
сил».
1 апреля 1937 г. в Гуйяне он возвестил о начале «Движения
за экономическую реконструкцию». Цель этой кампании
заключалась, в частности, в том, чтобы развивать сельское хозяйство
[см. 18, с. 563, 564]. Рост сельскохозяйственного производства
мыслилось достичь посредством создания крестьянских
кооперативов, применения улучшенных -методов ведения хозяйства,
расширения транспортной системы, увеличения площади запашки и
пастбищ, проведения колонизации силами демобилизованных
солдатам. 7, с. 223]. . _ ~ —
^-Программа подъема сельского хозяйства страны,
изложенная Чан Кай-ши, не предусматривала коренной ломки
существовавшей в деревне социально-экономической структуры.
Имелась в виду лишь некоторая ее модификация посредством
поощрения крестьянских кооперативов.
i Для расширения сельскохозяйственного производства
планировалось использовать как экстенсивные (увеличение площади
угодий), так и интенсивные (внедрение современной
агротехники и зоотехники) методы.
Однако гоминьдановское правительство отнюдь не собира-
247

лось финансировать эту свою программу. Поскольку в подъеме
сельского хозяйства заинтересован сам народ, то, предельно
четко указывал Чан Кай-ши, он и должен решать данную
животрепещущую проблему за счет собственных усилий. Создание
ирригационных систем, строительство дам,б, дорог,
лесопосадки — все это планировалось осуществить за счет безвозмездной
работы крестьян [см. 7, с. 223]. Иными словами,
принудительный труд был официально провозглашен решающим фактором
в подъеме сельского хозяйства. I
Установки, изложенные в программе «Движения за
экономическую реконструкцию», не были принципиально новыми.
Аналогичные рекомендации уже встречались ранее в документах
гоминьдановских форумов, в правительственных
.постановлениях. Однако они оставались нереализованными. Выдвигая их
вновь в виде единой программы, Чан Кай-ши, очевидно,
рассчитывал придать им больший вес своим авторитетом.
Вместе с тем в руководящих кругах томиньдановокого
режима сознавали, что без целенаправленных капиталовложений
в сельское хозяйство не обойтись. Нанкинское правительство
все же решило взять на себя определенные расходы (вернее,
выделить часть средств, полученных от обложения населения)
и одновременно подключить к финансированию
сельскохозяйственного производства банковские круги. 25 июня 1936 г. был
обнародован устав организации Главного
сельскохозяйственного управления. Оно создавалось министерством
промышленности совместно с банками, чтобы регулировать
сельскохозяйственное производство, распределение продукции, осуществлять
капитальные вложения в сельское хозяйство. Для его
финансирования с 1936 по 1940 г. правительство и банки-участники
должны были ежегодно выделять по 6 млн. юаней [22 1936
т. 9, № 7, с. 11—121.
Однако издание постановления, как это было свойственно
гоминьдановской бюрократической системе, еще не означало
его быстрого проведения в жизнь. Трудно судить, в какой
степени выполнило бы свои функции упомянутое управление, если
бы оно и начало функционировать.
Таким образом, к началу антияпонской войны (1937) го-
миньдановский режим не смог реально приблизиться к решению
аграрной проблемы вообще. Остались на бумаге практически
see намечавшиеся планы реконструкции сельского хозяйства.
В данной сфере к 1937 г. нанкинское правительство,
резюмирует Дж. Томсон, не смогло решить трех основных задач —
проведения реформы обложения и земельной реформы,
организации сельскохозяйственного кредита [19, с. 198, 203].
Что касается земельной реформы, то здесь Чан Кай-ши не
пошел далее заверений в приверженности заповеди Сунь Ят-сена
«каждому пахарю — свое тюле». Несколько большее внимание
было уделено реформе обложения и организации кредита.
248
Первая из указанных проблем стояла в центре внимания
Второй национальной финансовой конференции, состоявшейся
по инициативе правительства в мае 1934 г.
В речи ша ее открытии министр финансов Кун Сян-си
указал, что она должна обсудить меры по подъему
сельскохозяйственного производства и найти пути получения средств «без
ущерба для народа» посредством реформы земельного
налогообложения [см. 13, с. 24]. «Налоги следует собирать, но мы
должны добиться, чтобы их бремя ложилось на тех, кому оно
под силу, — говорил он в заключительной речи.—Мы не
должны обращаться за деньгами только к крестьянам, идя по пути
■наименьшего сопротивления, мы должны считаться и с их
жизненными интересами. Налоги должны быть универсальными,
равными и справедливыми, а налоговые отчеты должны -быть
доступны для публичной проверки» [27, 2.VI.1934, с. 18].
На конференции не ощущалось нехватки -в пылких
выражениях заботы о труженике деревни. Так, Дай Цзи-тао,
председатель Контрольного юаня, отстаивая лозунг «Долой тех, кто
вводит тяжелые налоги», назвал «подобных чиновников «палачами
бедняков».
Финансовая конференция обратилась к центральному
правительству с петицией, содержащей призыв запретить местным
властям увеличение земельного обложения и предписать им
постепенно отменить все дополнительные поземельные сборы,
ранее введенные. Предполагалось также отменить с 1 июля до
конца года все «чрезмерные и многочисленные налоги»,
санкционированные центральным правительством [27,2.VI.1934, с. 18].
В манифесте, изданном по окончании конференции,
отмечалось бедственное положение сельского населения страны,
страдавшего от гражданской войны, голода и больше всего — от
тяжелого налогообложения. По мнению авторов этого
документа, успешное выполнение предложенных рекомендаций
явится поворотным пунктом в подъеме сельского хозяйства и
финансовой реконструкции Китая [27, 2.VI. 1934, с. 18].
Авторам манифеста нельзя отказать в объективности
оценки положения крестьянства. Но решение вопроса мыслилось ими
лишь в сфере фискальной политики. Речи не шло о ломке или
коренном преобразовании существовавшей в деревне социально-
экономической структуры. Показателен и другой момент:
голосов самих крестьян на этой конференции не было слышно.
Следуя ее рекомендациям, нанкинское правительство
обнародовало постановление об отмене с 1 июля 1934 г.
«непомерных сборов и разнообразных налогов».
Последовала шумная кампания, в ходе которой местные
власти, словно мгновенно прозрев, принимали показные
решения отменить непосильные налоги. На практике, однако, мало
что изменилось. Уже в мае 1936 г. чжэцзянокие крестьяне
вынуждены были активно протестовать против насильственного
249

взимания земельного налога. Их демонстрация была
расстреляна войсками |27, 27.VII.1936, с. 267].
Пустым прожектерством осталась, но -существу, и ставка на
кооперирование крестьян. Правда, официальная статистика
свидетельствует о неуклонном росте числа кооперативов (в
основном кредитных) за период с 1932 по 1937 г. (с 3978 до 46 983)
[см. 9, с. 214]. Но, (подчеркивал Л. Истмэн, невозможно узнать,
сколько из этих почти 47 тыс. кооперативов в 1937 г. были не
более чем плодом inepa выслуживавшихся местных чиновников
[9, с. 215]. «Несмотря на розовые описания гоминьдановских
пропагандистов, — констатировал он, —■ кооперативное
движение к 1937 г. оказалось не в состоянии облегчить потребности
крестьян в деньгах» [9, >с. 213].
После 1937 г., 'резюмировал Дж. Томсон, гом-иньдановские
планы экономической реконструкции сельского хозяйства были
окончательно похоронены [19, с. 203].
В неспособности гоминьдановокого режима подойти к
решению аграрной проблемы следует искать одну из важнейших
причин ■его краха.
Пикуль (дань) «60 кг.
1. Гамберг В. Наводнение в Китае (июль—октябрь 1931).— ПК. 1931,
№ 8—9 (3—4).
2. Мадьяр Л. Две аграрные проблемы в китайской революции. — ПК-
1930, № 4—5.
3. Цзя Дэ-хуай. Миньго цайчжэн цзяньши (Краткая история финансов
Китайской республики). Т. 1,2. Чунцин, 1940.
4. Ч ж у Ц и. Чжунго цайчжэн вчньти (Финансовые проблемы Китая).
Шанхай, 1934.
5. Abend H. Tortured China. N. Y., 1930.
6. Anstice E. II. China: The Great North-West.— «The Asiatic review».
1935, vol. XXI, № 106.
7 С h a n g H. H. Chiang Kai-shek. Asia's man destiny. N. Y., 1944.
8. Chen Han-sen g. Economic disintegration in China.— PA. 1933,
vol. VI, № 4—5.
9. Eastman L. E. The Abortive Revolution. China under Nationalist Rule.
1927—1937. Cambridge (Mass.), 1974.
10. Ho Pin-yin. Rural Economy and Foreign Trade.— «The China critic».
11.1.1934.
11. Hsia С L. China's People's Convention. National Constitution and Ten-
Year Plan.—PA. 1931, vol. IV, № 9.
11a. Kung H. H. Government Policy in Encouraging Exports.— «Chinese
Economic Journal». 1930, vol. 7, Ks 4.
12 Meng С Y. W. Carlton's Three-Year Industrial Plan.—CWR. 6.1.1934.
13. Meng С Y. VV. The Crushing Tax Burden of the Chinese Farmers.—CWR.
2.VI.1934.
14. Pringle Y. M. D. China Struggles for Unity. [Б. m.J, 1939.
15 Taylor Y. E. Reconstruction after Revolution. Kiangsi Province and the
Chinese Nation.— PA. 1935, vol. 8, № 3.
16. The China year book. Shanghai, 1931.
17. The China year book. Shanghai, 1933.
250
18. Tong H. K. Chiang Kai-shek. Soldier and Statesman. Vol. 2. Shanghai,
1937
19 ThomsonJ С Jr. While China Faced West. Cambridge. 1974.
20. Young A. N. China's Nation.—Building Effort. Stanword, 1971.
21 «Материалы по китайскому вопросу». 1928.
22. Вайцзяобу гунбао». 1933, 1936.
24. «Chinese Affairs». 1930.
25. «Pacific Affairs», 1931, vol. 4.
26. «The China Critic». 1931.
27. «The China Weekly Review», 1931, 1934, 193G.

список сокращении
вди
вм
вшч
ля
НАЛ
ПК
чн
ЭВМ
эшсш
CWR
JAS
РА
«Вестник древней истории».
«Вестник Маньчжурии».
«Вэньши чжэ».
«Лиши яньцзю».
«Народы Азии и Африки».
«Проблемы Китая».
«Чжунго нунцунь».
«Экономический вестник Маньчжурии».
«Эршисы ши» (сер.).
«The Chine Weekly Review».
«Journal of Asian Studies».
«Pacific Affairs».
f
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие
В. Я. Илюшечкин. Общее и особенное в развитии добуржуазиых
классовых обществ (к постановке проблемы применительно к древнему
и средневековому Китаю)
В. Я. Илюшечкин. К вопросу о формационной характеристике древнего
и средневекового общества в Китае
В. С. Таскин. Характер отношений между ваном и правителями
владений при династии Чжоу
B. Я. Кудрин. Экономическая политика в период Западная Хань
(государственное регулирование торговли, финансов и ремесленного
производства)
Л. Я. Думая. Аграрная политика в период Западная Цзинь (создание
системы чжанъ-тянъ— ранней ступени надельного землевладения)
И. В. Ивочкина. Категории зависимости в государстве Цзинь (1115—
1234)
Л. А. Боровкова. Материалы о политике Мин в конце XIV в. по
вопросу о социальной организации деревни
И. Я. Фомина. Купечество средневекового Китая в советской
историографии
C. Рш Лайнгер. К вопросу о генезисе китайского эмигрантского
капитала и формировании эмигрантской буржуазии на Кубе (середина
XIX —начало XX в.)
Я. Я. Тяпкина. О клановой организации в китайской деревне первой
половины XX в
£. А. Белов. О причинах неудачи переворота в политической
надстройке китайского общества в период Синьхайской революции
Д. С. Костяева. Социальное размежевание в среде шэньши в 20-х годах
XX в
В. С. Кузнецов. К вопросу об аграрной политике нанкинского
правительства (1928—1937)
Список сокращений

СОЦИАЛЬНАЯ
И СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ
ИСТОРИЯ КИТАЯ
Сборник статей
Утверждено к печати
Институтом востоковедения
Академии наук СССР
Редактор В. />. Меньшиков
Младший редактор Р. Г. Селиванова
Художник М. Р. Ибрагимов
Художественный редактор Э. Л. Эрман
Технический редактор Г. А. Никитина
Корректор Л. М. Кольцина
И Б № 13327
Сдано в набор 13/VI 1978 г.
Подписи но к печати 20/XI 1978 г.
Л-06592. Формат бОХЭДУи. Бум, № 1
Печ. л. 16. Уч.-изд. л. 17,67. Тираж 2250
Изд. № 4352. Зак. № 447. Цена 1 р. 90 к.
Главная редакция посточной литературы
издательства «Наука»
Москва К-45, ул. Жданова, 12/1
3-я типография изд-ва «Наука»
Москва Б-143. Открытое шоссе, 28
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ
ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ИЗДАТЕЛЬСТВА «НАУКА»
В ыйдут:
Егоров К. Л. Государственный аппарат КНР. 10 л.
Непомнин О. Е. Социально-экономическая
история Китая. 1894—1914. 20 л.
Экономика КНР: транспорт, торговля и финансы.
1949—1975. 20 л.
ЗАКАЗЫ НА КНИГИ ПРИНИМАЮТСЯ ВСЕМИ МАГАЗИНАМИ
КНИГОТОРГОВ И «АКАДЕМКНИГА», А ТАКЖЕ ПО АДРЕСУ: 117192.
МОСКВА. МИЧУРИНСКИЙ ПРОСПЕКТ, 12. МАГАЗИН № 3
(«КНИГА — ПОЧТОЙ») «АКАДЕМКНИГА».