Text
                    Серия
«НАРОДЫ И КУЛЬТУРЫ»
Основана в 1992 году
Ответственные редакторы серии:
B.	А. ТИШКОВ,
C.	В. ЧЕШКО
МОСКВА
НАУКА
2003


Прибалтийско финские народы России Ответственные редакторы: Е. И. КЛЕМЕНТЬЕВ, Н. В. ШЛЫГИНА МОСКВА НАУКА 2003
УДК 391/395 ББК 65.5(2) П75 Ответственный секретарь серии “Народы и культуры” Л.И. МИССОНОВА Рецензенты: академик В.В. СЕДОВ, кандидат исторических наук А. А. КОЖАНОВ Прибалтийско-финские народы России / Отв. ред. Е.И. Клементьев, Н.В. Шлыгина; Ин-т этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. - М.: Наука, 2003. - 671 с., ил. - (Народы и культуры). - ISBN 5-02-008715-7 (в пер.) Очередная книга серии “Народы и культуры” посвящена прибалтийско-финским народам России - саамам, карелам, вепсам, российским финнам, води и ижоре, Культура каждого из этих народов рассмо¬ трена с древнейших времен до наших дней, охватывая ее различные аспекты - от традиционных форм хозяйства до народных верований и обрядности. Авторы учли новейшие уточняющие данные археоло¬ гии и результаты лингвистических исследований. История и культура прибалтийско-финских народов тесно связаны с традиционной культурой русского населения Севера Европейской части России. В рабо¬ те освещены проблемы сегодняшнего дня, когда ощутимо возрос интерес этих народов к своей культу¬ ре, ее возрождению, к современному статусу родных языков. Для историков, этнографов, лингвистов, широкого круга читателей. ТП 2000-1-№ 31 ISBN 5-02-008715-7 © Коллектив авторов, 2003 © Российская академия наук и издательство “Наука”, серия “Народы и культуры” (разработка, оформление), 1992 (год основания), 2003
ПРЕДИСЛОВИЕ Настоящая монография продолжает описание финноязычных народов России в рамках серии “Народы и культуры”, проекта, осуществляемого при поддержке Президиума РАН и Российского гуманитарного научно¬ го фонда*. В предыдущих изданиях серии нами уже рассматривались принципы формирования томов. Было отмечено, что универсального научного критерия группирования народов нет и мы придерживаемся одного из распространенных принципов, основанного на так называемом этнолингвистическом родстве. Этот подход эффективен в первую очередь при исследовании ранних стадий эт¬ ногенеза. Для поздних этапов изучения прибалтийско-финских народов право¬ мернее региональный подход, так как более значимыми в развитии их культур становятся системы жизнеобеспечения, определяемые различными географи¬ ческими ареалами, а также межэтнические контакты. Заметим, что попытки придерживаться при изучении финно-угорских наро¬ дов лишь этнолингвистической классификации однажды уже заводили некото¬ рых этнологов в тупик. Так, в конце XIX-начале XX в. финляндские ученые, на¬ ходившиеся под сильным влиянием языкознания, попытались создать некое “эт¬ нографическое древо” по подобию лингвистического древа угро-финских язы¬ ков. Во многом это было обусловлено идеями финляндского национального движения того времени, стремлением, в частности, установить общность куль¬ тур всех финно-угорских народов. Эти построения ученых, окрашенные в ро¬ мантические тона, были, к сожалению, использованы определенными полити¬ ческими кругами Финляндии после обретения ею независимости для обоснова¬ ния идеи создания “Великой Финляндии”, Между тем, анализ научных данных, накопленных в XIX-XX столетиях, оп¬ ровергает правомерность построений, основанных только на этнолингвистиче¬ ском принципе. За многие века на отдельные финно-угорские народы и их груп¬ пы широкое расселение их на территории Евразии, разнообразие исторических условий развития, чересполосность расселения с другими народами и интенсив¬ ные контакты с ними оказали настолько сильное влияние, что сегодня поиски культурного родства прибалтийско-финских народов с волжско-финскими и пермскими, а тем более с угорскими, на основе их общего происхождения лише¬ ны исторического смысла. Первым подобную точку зрения высказал еще в 1934 г. финляндский ученый И. Маннинен (.Manninen, 1934); позже многие фин¬ ляндские этнологи подтверждали его правоту {см., например: Vilkuna К., 1975). Тем не менее, как показывает история, этногенетический подход дает подпитку этническому романтизму и политическим спекуляциям и в наши дни. Они осно¬ вываются при этом на иллюзорном тезисе о единстве не только культуры, но и интересов родственных в языковом отношении народов. Прошедшие в послед¬ ние годы конгрессы финно-угорских народов Российской Федерации с наличи- Рансс вышел том “Народы Поволжья и Приуралья. Коми-зыряне. Коми-пермяки. Марий¬ цы. Мордва. Удмурты” (М.: Наука, 2000). 5
ем явно политического подтекста демонстрируют устойчивость этого идеологи¬ ческого стереотипа. Если “макроэтногенетический подход’’ являет свою несостоятельность, то вполне возможно говорить об ареальных этнокультурных общностях финно¬ язычных народов, сформировавшихся в сходных условиях. Так, в частности, прибалтийско-финские народы России формировались и развивались в тесных контактах между собой и со славянским населением. В результате у них сложи¬ лись во многом сходные культурные комплексы, этнокультурные процессы шли в значительной мере в одном русле, одной из доминант их развития на про¬ тяжении последних столетий была аккультурация в общероссийском простран¬ стве под воздействием главным образом русской культуры. В отечественной исторической науке неоднократно исследовался вопрос о взаимодействии славян и финноязычных народов. Тот факт, что Российское го¬ сударство уже изначально формировалось как полиэтничное, втягивая в свой состав и в орбиту своего влияния различные, в том числе финские племена, не вызывал сомнения ни у кого из исследователей, начиная с Н.М. Карамзина {Ка¬ рамзин, 1842), Летописи сохранили об этом достаточно богатый и достоверный материал. Так, Повесть временных лет, составленная в начале XII в., дает пере¬ чень волжско-финских и прибалтийско-финских народов, находившихся в той или иной форме политического союза или зависимости от славян. Это - чудь, весь, меря, черемисы, мордва, пермь, либь (ливы), югра. Не подвергался сомнению и тот факт, что в лесной зоне Восточно-Европей¬ ской равнины славяне расселялись на землях, уже занятых финноязычными на¬ родами. Вместе с тем процесс славянского расселения и характер их взаимоот¬ ношений с финноязычными племенами оценивался учеными по-разному. Ряд исследователей считал, что этот процесс шел бесконфликтно: финское населе¬ ние при продвижении на территорию их расселения славян постепенно отступа¬ ло на свободные и окраинные земли без каких-либо столкновений. Наиболее аргументированно против этой точки зрения выступил в свое время И.И. Собо¬ левский, который, основываясь на данных тех же самых летописей, показал, что невозможно отрицать многочисленные столкновения славян с автохтонным населением так же, как и тот факт, что значительная его часть постепенно вли¬ лась в состав русского населения (Соболевский, 1891). Особые споры вызывала проблема культурного воздействия финских пле¬ мен на славянское население. Некоторые, как, например, С.В. Ешевский, пола¬ гали, что в силу малочисленности и относительной отсталости финноязычного населения это воздействие не могло быть значительным. Он считал, что фин¬ ские племена не оказали никакого влияния на формирование “русского народ¬ ного типа” (Ешевский, 1900). Другие исследователи считали, что именно смеше¬ ние русских с местным финноязычным населением привело к складыванию осо¬ бенностей северного великорусского населения - их физического облика, умст¬ венного склада, говора и т.д. (см., например: Платонов, 1917). Проблемами русско-финских контактов занимались крупнейшие историки дореволюционной России: С.В, Соловьев, Д.И. Иловайский, В.О. Ключевский и многие другие. Особое значение решению этой проблемы придавал Н.И. Кос¬ томаров (Костомаров, 1904). Эта проблема привлекала внимание ученых и поз¬ же. Широкий резонанс в 1930-е годы получила дискуссия между Д.К. Зелени¬ ным, с одной стороны, и М.К. Маркеловым (Маркелов, 1930) и С.П. Толстовым (Толстов, 1930), с другой. В статье, опубликованной в 1929 г., Зеленин, призна¬ вая смешанное происхождение русского народа, отрицал в то же время наличие в нем финно-угорского элемента (Зеленин, 1929). Зеленин написал эту статью с 6
целью опровергнуть построения М.Н. Покровского, который считал, что несла¬ вянская примесь у русских составляла чуть ли не 80% (Покровский, 1933). Оп¬ поненты Зеленина, оперировавшего преимущественно этнографическими ма¬ териалами, указывали на то, что данные археологии, относящиеся к периоду формирования древнерусской народности, свидетельствуют об ином. Дальнейшие исследования показали сложную картину межкультурного вза¬ имодействия славян и прибалтийско-финских народов, которое определило их сов¬ ременный культурный облик. Из недавно вышедших последних крупных работ, связанных с этой темой, следует отметить, в частности, коллективный труд “Рус¬ ский Север: Этническая история и народная культура ХП-ХХ вв ” (2001 г.) и моно¬ графию В.В. Седова “Славяне: Историко-этнографическое исследование” (2002 г.). В настоящем томе отражены результаты изучения прибалтийско-финских народов за более, чем столетний период, включая новейшие материалы. Чита¬ тели обратят внимание на существенное преобладание историко-этнографиче¬ ской тематики над современной. Это объясняется стремлением авторов пока¬ зать богатство традиционной доиндустриальной культуры рассматриваемых на¬ родов, ценность их исторического опыта для ныне живущих людей в условиях современного трансформирующегося мира. Развитие культуры народов Северо-Западного края России ни в коей мере не прекращается, но оно идет в иных условиях. То, что доиндустриальная куль¬ тура прибалтийско-финских народов постепенно замещалась новыми формами, складывавшимися в XX в., вовсе не означает культурной деградации. Подобные процессы характерны для всей нашей страны и для всего мира. В этой связи стоит отметить, что ставший популярным в 1990-е годы в сре¬ де ряда финноязычных культур России лозунг о “национальном возрождении”, подразумевавший возрождение этнических культур, многими его приверженца¬ ми истолковывался в таком аспекте, который не может быть продуктивным в силу самой необратимости исторического процесса. Отражением неисторического подхода к осмыслению как прошлого, так и современности может служить деятельность ряда общественных и обществен¬ но-политических организаций финноязычных народов России, возникших в 1990-е годы. Достаточно вспомнить подчас сложное взаимодействие некоторых из них с республиканскими органами власти Республики Карелия. Это касалось, в частности, определения статуса финноязычных народов республики и их язы¬ ков, обеспечения возможностей их для поступательного этнокультурного раз¬ вития и т.п. Такой диалог нередко принимал чрезмерно политизированные фор¬ мы, сопровождаясь избыточным ажиотажем на почве “национального возрож¬ дения” Материалы об этих коллизиях содержатся в некоторых разделах книги, но авторы не сочли возможным давать в настоящем томе специальный анализ этнополитических процессов у прибалтийско-финских народов в перестроеч¬ ный и постсоветский периоды. В работе над томом принимал участие большой авторский коллектив, ос¬ новное ядро которого составили сотрудники научных учреждений Петрозавод¬ ска, в первую очередь - Института языка, литературы и истории Карельского научного центра РАН, а также Петрозаводского государственного университе¬ та. Ряд разделов был написан специалистами Института этнологии и антрополо¬ гии РАН, участие в работе приняли сотрудники и других научных учреждений. На первых этапах подготовки тома большая работа по разработке проспекта и организации авторских коллективов по всем его разделам была проведена доктором филологических наук Г.М. Кертом и кандидатом филологических наук Э.С. Киуру (ИЯЛИ Карельского научного центра). 7
Раздел по физической антропологии подготовлен сотрудниками ИЭА РАН кандидатом биологических наук Г.А. Аксеновой (расовая соматология), докто¬ ром исторических наук А,А. Зубовым (одонтология), кандидатом исторических наук Н.А. Долиновой и доктором исторических наук Г.Л. Хить (дерматоглифи¬ ка), а также сотрудником Музея антропологии и этнографии имени Петра Ве¬ ликого (Кунсткамеры) РАН кандидатом исторических наук В,И, Хартановичем (краниология). В разделе “Саамы” основной объем авторской работы выполнен Г.М. Кер- том, очерк по археологическим памятникам, связанным с древними саамскими культами, написан кандидатом исторических наук И.С. Манюхиным (ИЯЛИ Ка¬ рельского научного центра). Главы по хозяйству, материальной культуре и се¬ мейному быту саамов написаны кандидатом исторических наук Т.В. Лукьянчен- ко (ИЭА РАН), а главы об изучении Кольских саамов и их верованиях - дирек¬ тором Апатитского краеведческого музея Б.И. Кошечкиным. Главу о социаль¬ ном строе саамов подготовила кандидат философских наук М.С. Куропятник (СПбГУ), а очерк о саамской музыке - заслуженный деятель искусств И.К. Тра¬ вина (Союз композиторов России, Москва). Раздел “Карелы” написан сотрудниками ИЯЛИ Карельского научного цен¬ тра: “Гипотезы происхождения карел” “Древняя корела”, а также “Карельские земли в XII-XV вв.” написаны доктором исторических наук СИ. Кочкуркиной, “История и расселение карел в XVI-XIX вв.” и “Карелия в XX в.” - кандидатом исторических наук Е.И. Клементьевым. Глава о карельском языке и его раз¬ витии подготовлена кандидатом филологических наук В.Д. Рягоевым и Е.И. Клементьевым, о топоним™ Карелии - кандидатом филологических наук Н.Н. Мамонтовой. Глава по демографическому развитию карел принадлежит кандидату исторических наук В.Н. Бирину, в настоящее время работающему в Госкомнаце Республики Карелия. Автором глав по хозяйственным занятиям и материальной культуре является Е.И. Клементьев (некоторые части написаны при участии кандидата исторических наук Р.Ф. Никольской и С.И. Кочкурки¬ ной). Глава о семье и обрядах жизненного цикла написана Е.И. Клементьевым и кандидатом исторических наук Ю.Ю. Сурхаско[, главу о календарной обрядно¬ сти подготовил Е.И. Клементьев. Глава “Фольклор и народная хореография” написана кандидатом филологических наук Э.С. Киуру, Е.И. Клементьевым, кандидатом филологических наук А.С. Степановой. Глава “Народное декора¬ тивно-прикладное искусство” принадлежит кандидату исторических наук А.П. Косменко. Раздел “Вепсы” по большей части подготовлен сотрудниками ИЯЛИ Ка¬ рельского научного центра. Археологический очерк принадлежит С.И. Кочкур- киной, глава о топонимии и этнонимии - доктору филологических наук И.И. Муллонен, проблемы вепсского языка и литературы освещаются кандида¬ том филологических наук Н.Г. Зайцевой и Е.И, Клементьевым. Части по тра¬ диционной материальной и духовной культуре, а также о жизненном цикле у вепсов написаны кандидатом исторических наук И.Ю. Винокуровой, А.П. Кос¬ менко, кандидатом филологических наук В.П. Кузнецовой. Глава по демогра¬ фии и послесловие к этому разделу подготовлены кандидатом исторических наук З.И. Строгалыциковой. В подготовке этого раздела приняли участие так¬ же сотрудники Петрозаводского государственного университета: доктор архи¬ тектуры В.П. Орфинский и И.Е. Гришина (“Крестьянские поселения и построй¬ ки”); очерк по истории изучения вепсов написан кандидатом исторических наук А.М. Пашковым. Две части - о пище и транспорте - подготовлены сотрудником 8
Кафедры этнографии и антропологии С.-Петербургского государственного университета С.Б. Егоровым. Раздел “Российские финны” написан при участии исследователей ряда учреж¬ дений: профессора Петрозаводского государственного университета доктора ис¬ торических наук Л.В. Сунн, кандидата исторических наук того же университета С.Э. Яловицыной. сотрудников ИЯ ЛИ Карельского научного центра Е.И. Кле¬ ментьева, кандидата исторических наук И.Р. Такала, часть о демографическом развитии финнов на территории Карелии принадлежит В.Н. Бирину. В подготов¬ ке главы, посвященной финнам-ингерманландцам, участвовали также советник Института языкознания РАН Ю.С. Елисеев, доктор исторических наук Н.В. Шлыгина (ИЭА РАН) и доцент кафедры этнографии МГУ О.Е. Казьмина. Раздел “Водь и ижора” подготовлен Н.В. Шлыгиной при участии Э.С. Киу- ру (ижорский фольклор) и сотрудника Института истории Эстонии, лиценциата искусств И.В. Тынуриста (музыкальное творчество води). Издатели серии “Народы и культуры” выражают благодарность рецензен¬ там тома - академику РАН В.В. Седову и кандидату исторических наук А.А. Ко- жанову, сотрудникам ИЭА РАН, готовившим том к изданию, - кандидату исто¬ рических наук О.Л. Миловой, Л.И. Миссоновой, Н.В. Павловой, сотруднице ИЯЛИ КНЦ НЛ. Шибановой, а также коллективу редакции истории издатель¬ ства “Наука” - Н.Л. Петровой и ее коллегам. Мы выражаем признательность Российскому этнографическому музею (Санкт-Петербург) за предоставление ценного иллюстративного материала из фондов музея, бблыдая часть которого публикуется впервые. В А. Тишкову С.В. Четко
ВВЕДЕНИЕ редлагаемый читателям очередной том серии “Народы и культуры” по¬ священ прибалтийско-финским народам России, к числу которых отно¬ сятся карелы, вепсы, российские финны, водь и ижора. В него включены также и саамы, язык которых представляет особую ветвь финно-угорских язы¬ ков (карта 1), Но при этом прибалтийско-финские народы и саамы с незапамят¬ ных времен жили и живут сегодня в непосредственной близости друг к другу, что определяло их вековые контакты и культурный обмен в различных облас¬ тях традиционного быта* Языковая общность прибалтийско-финских народов, их принадлежность к одной ветви финно-угорских языков сама по себе свиде¬ тельствует об их единых в далеком прошлом генетических корнях* Их сопре¬ дельное расселение и непосредственные контакты определяли также немалое сходство в различных областях традиционного быта. Тем не менее каждый из этих народов представляет особый этнос, со своим языком, этническим самосо¬ знанием, отличительными чертами народной культуры* Следует сказать, что до недавнего времени правомерность рассмотрения этих народов как особых этносов оспаривалась рядом финских ученых, склон¬ ных преувеличивать степень этнического единства некоторых из них, например карел и финнов, ижоры и карел, некоторых групп карел и вепсов. В связи с этим в работе особое место уделено древнейшим периодам истории этих народов, рассматриваемым, в частности, на основе археологических материалов* Это преимущественно новые, полученные во второй половине XX в* данные, ре¬ зультаты раскопок и аналитических исследований отечественных ученых. Та¬ ковы в первую очередь очерки по средневековым племенам карел и вепсов* Воссоздана картина быта древнего племени корелы, занимавшего земли запад¬ ного Приладожья и юго-восточной части современной Финляндии. Обзор ар¬ хеологических памятников, принадлежавших древневепсским племенам, пока¬ зывает, что летописная весь, при ее несомненной близости к карельским племе¬ нам, уже в X-XV вв* имела, как свидетельствуют находки и формы погребений, ряд отличий в материальной и духовной культуре* Раскопки отечественных, в основном петербургских археологов, в широких масштабах проведенные в последней четверти прошлого века, позволили - при учете данных смежных дисциплин и письменных источников - во многом уточ¬ нить историю формирования, расселения и развития водской и ижорской народ¬ ностей, которые представляют древнейшее известное нам прибалтийско-фин¬ ское население на южном побережье Финского залива* Особое внимание уделе¬ но также проблемам этногенеза саамов - народа, живущего в суровых условиях субарктики, многие вопросы происхождения которого остаются и сегодня нере¬ шенными* В кратких исторических очерках, в велю че иных в соответствующие главы, авторы концентрировали внимание на факторах, которые имели суще¬ ственное значение для судеб описываемых прибалтийско-финских народов. Од¬ ним из них было, несомненно, то обстоятельство, что все они были втянуты, хо¬ тя и в разной степени, в круг влияния славяно-русской культуры весьма рано, на той стадии, когда у них еще не сформировалось государственного строя. Войдя 10
Индоевропейская семья Славянская группа Восточнославянская подгруппа * - русские - белорусы ® - украинцы Уральско-юкагирская семья Финно-угорская группа Прибалтийско-финская подгруппа I - карелы ИИ и - финны - ижорцы - водь ■ - саамы Пермская подгруппа ♦ - коми * - редко заселенные территории • — ♦ - малочисленные группы Карта 1. Население Северо-Запада России (карта выполнена И.Г. Клюевой) и
на этом этапе развития в состав Новгородского, а затем Русского государства, они в дальнейшем так или иначе оказывались вовлеченными в ход политиче¬ ских событий и экономической жизни России, Бесконечные войны, которые вели с Западом Великий Новгород, а затем российские государи из-за торговых путей, идущих на Восток через побережья Финского залива, разоряли эти земли и приводили к массовой гибели населения этих мест, как в ходе самих военных действий, так и в результате следовавших за ними моровых поветрий и голода. Военные кампании отзывались на судьбах народов и в другом аспекте. Заключавшиеся, как правило, “на веки веков” мир¬ ные договоры не раз меняли границы воюющих государств. В одних случаях но¬ вые рубежи нарушали установившуюся систему хозяйственных занятий, в дру¬ гих - разделяли на части формирующуюся этническую общность, в третьих - вызывали массовые миграции. Неоднократным изменениям подвергалась, в частности, граница, проходя¬ щая по Карельскому перешейку и разделявшая в свое время сферу влияния Новгорода и Швеции, в состав который входили тогда финляндские земли. Так, граница 1323 г. (Ореховецкий мир) отрезала от основного ареала карельских племен его западную часть. Правда, новгородское и карельское население еще сохраняло возможность пользоваться их традиционными охотницко-рыболо¬ вецкими угодьями в северо-западной части финляндских земель, включая устья семужных рек, впадающих на севере в Ботнический залив. Это отразилось ме¬ жду прочим и на более длительном воздействии на местную культуру идущих сюда с Карельского перешейка культурных влияний. Затем в ходе военных столкновений, начавшихся уже через 14 лет после за¬ ключенного в Ореховце “вечного мира”, Русью было потеряно еще больше. Новый мирный договор, подписанный в Тявзине в 1595 г., отодвинул границу еще далее на восток в той части, где она шла по финской земле Саво, лишив этим российскую сторону права пользования северными угодьями в Приботнии. Кроме того, граница, рассекавшая Карельский полуостров, была окончательно закреплена. В итоге привыборгская и присайменская часть карел осталась во владениях шведского государства, и в дальнейшем ее население развивалось в рамках становления финляндского народа. Войны, которые вели русские властители на северо-западе страны в начале XVII в., привели к временной потере всего южного побережья Финского зали¬ ва, Карельского перешейка и западного Приладожъя, которые отошли Швеции по Столбовскому миру 1617 г. Почти полностью эти земли были возвращены России менее, чем через столетие, Петром I. Однако за годы шведского господ¬ ства с этих земель ушло в российские владения подавляющее большинство ста¬ рожильческого населения, как русского, так и финноязычного - водского, ижорского, карельского. На опустевших землях возникли колонии переселен¬ цев из Финляндии, которые остались здесь и после возвращения этих земель России. Таким образом, этнический состав населения стал здесь еще более сложным. Далеко не все жители, ушедшие в годы шведского господства на рос¬ сийские земли, вернулись обратно. Возникшие в XVII в. поселения карел сохра¬ нились под Тверью, близ Тихвина, на Валдае; за счет мигрантов увеличилась группа южной, оредежской ижоры. Какая-то часть финноязычных переселен¬ цев быстро растворилась среди русского населения. В исторических очерках тома коротко освещены также основные изменения в развитии экономики рассматриваемого региона, как в дореволюционный пери¬ од, так и при советской власти, что во многих случаях значительно отражалось на жизнеобеспечении местного населения и его демографическом развитии. 12
Так, в частности, для крестьян Петербургской губернии, вне зависимости от их этнической принадлежности, огромное значение имела близость новой сто¬ лицы России - Санкт-Петербурга. Он стал потребителем продовольственных товаров, поставляемых на рынок крестьянскими хозяйствами, Это ускорило развитие товарного производства, особенно заметно после реформы 1861 г. На¬ ряду с этим в крае в определенной мере затормозилось развитие крестьянских ремесел, поскольку фабричные товары Петербурга и Нарвы были дешевле. Де¬ нежные отношения в крестьянской среде активно развивались и благодаря то¬ му, что в губернии широкое развитие получило отходничество, кроме того, зна¬ чительный слой сельского населения был втянут в работу на промышленных предприятиях Петербурга и Нарвы. Результатом было ощутимое влияние го¬ родской культуры на быт сельского населения в самых различных сферах. В определенной мере это вело и к ассимиляционным процессам, начиная прежде всего с усвоения русского языка, необходимого при работе за предела¬ ми родных поселений. Это отразилось в первую очередь на малых этнических группах Петербургской губернии - води и ижоре. Если численность ижоры ос¬ тавалась при этом довольно стабильной вплоть до середины XX в., то число во¬ ди стремительно сокращалось уже в царское время. Авторами кратко обрисованы также те серьезные перемены в экономике Карелии, которые она переживала начиная с петровской эпохи и до революции. При этом в дореволюционный период основная масса карельского населения оставалась сельской и в демографическом развитии стабильной. В годы совет¬ ской власти попытка поднять экономику республики за счет лесной промыш¬ ленности привела с массовой миграции карел в лесопромышленные поселки и города. Наряду с этим в Карелию по различным формам трудового набора при¬ была масса мигрантов, в первую очередь русских и белорусов, в основном на те же лесоразработки и другие промышленные предприятия. Следствием стало быстрое размывание карельского этноса, что отражено в разделах, посвящен¬ ных развитию карельской семьи и демографическим процессам. В отличие от остальных прибалтийско-финских народов, которые веками занимались земледельческим хозяйством, саамы принадлежат к промысловому населению, система жизнеобеспечения которого основывалась на сочетании оленеводства, рыболовства и охоты. Эти занятия были хорошо сбалансированы и ориентированы на местные условия: оленьи стада были невелики вследствие ограниченности ягельных угодий, сохранению которых способствовал рассеян¬ ный способ выпаса, позволявший при этом Кольским саамам заниматься сезон¬ ными рыболовством и охотой. Определенный удар по саамскому оленеводству нанесли уже приход на Кольский полуостров в конце XIX в. ижемских оленево¬ дов с крупными стадами и иными способами выпаса, а затем и организация кол¬ хозов с объединенным поголовьем оленей. Кроме того, на экологической ситуации края трагически отозвалось разви¬ тие промышленности, а именно - таких губительных для окружающей среды предприятий, как никелевый комбинат и др. Большое внимание во всех главах тома уделено языковым проблемам, име¬ ющим для описываемых народов тем большую важность, что все они - за ис¬ ключением финнов - не только в условиях царской России, но и при советской власти остались народами, не имеющими письменности на родном языке. Лингвисты в соответствующих разделах на профессиональном уровне пред¬ ставили характеристики карельского, вепсского и саамского языков - с целью показать, с одной стороны, их место в системе прибалтийско-финских языков, с другой - особенности каждого из них, определяющие право на выделение их в 13
качестве самостоятельного языка. В разделе о води и ижоре отражены резуль¬ таты исследований эстонских лингвистов IL Аристэ и А. Лаанеста, посвятивших немало лет изучению водских и ижорских диалектов и их развитию. Наряду с этим большое внимание уделено языковым процессам у прибал¬ тийско-финских народов в новейшее время и той работе, которая была прове¬ дена в первый послереволюционный период по созданию письменности на ка¬ рельском, саамском, ижорском языках, - эти сведения до последнего времени оставались мало известными широкому читателю. Работа по созданию карель¬ ской письменности и преподаванию в школах на родном языке особенно трудно протекала в Карелии. Местное руководство, как в правительственных, так и в партийных органах, в 1920-1930-е годы состояло в основном из финнов-эмиг- рантов, частью покинувших добровольно, частью выдворенных насильственно из Финляндии после поражения там революционного движения весной 1918 г. Эти так называемые красные финны в своей культурной программе исходили из весьма распространенных в Финляндии в XIX в., особенно в период подъема национального движения, представлений о языковом и культурном единстве всех финноязычных, и в первую очередь прибалтийско-финских народов. Кро¬ ме того, они идеалистически верили в неизбежность близкой мировой револю¬ ции, которая должна была бы объединить, в частности, карельский и финский народы. Они считали поэтому целесообразным внедрять в официальную сферу и в систему образования, в том числе школьного, финский язык, а не содейство¬ вать становлению письменности на карельском языке. Следует отметить, что и сегодня в Карелии некоторая часть интеллигенции стоит на той точке зрения, что именно распространение в республике в офици¬ альной сфере финского языка способствовало сохранению у карел их этниче¬ ской культуры. Однако большая часть карельских деятелей науки и культуры, в том числе и авторы соответствующих глав о карелах, считают, что исключе¬ ние родного языка из официальной сферы и системы образования нанесло раз¬ витию карельского народа непоправимый вред. Работа по созданию письменности карел, вепсов и ижорцев прекратилась в конце 1930-х годов, когда в рассматриваемом регионе распоряжением прави¬ тельства были закрыты все школы с преподаванием на языках этих народов. Это относилось и к финнам Ленинградской области, где система школ с препо¬ даванием на финском языке сложилась еше в царское время и успешно развива¬ лась в первый послереволюционный период. Только в Карелии финский язык, несмотря на определенное сужение сферы использования, не утратил своих по¬ зиций, что, без сомнения, способствовало сохранению там национальной куль¬ туры местных финнов. Большое место в настоящем издании уделено традиционной культуре каж¬ дого из прибалтийско-финских народов России. Стоит напомнить, что в свое время, в конце XIX - начале XX в. сравнительное изучение традиционных куль¬ тур всех народов, принадлежащих к угро-финской семье языков, приобрело ши¬ рокий размах. Этнологи того времени, в первую очередь финляндские исследо¬ ватели, явно попали под влияние лингвистов, составлявших схему развития уг¬ ро-финских языков (в наше время уже значительно скорректированную), кото¬ рая наглядно изображалась в форме “родословного древа”. Этнологи пытались в аналогичной форме представить развитие культур этих народов от наиболее примитивных форм у промысловых народов (ханты, манси, саамы) к “высоко¬ развитым” (т.е. имеющим письменность венграм, эстонцам и финнам), исходя из прямого эволюционного развития элементов традиционной культуры, в первую очередь материальной. В таком аспекте планировалось, в частности, трехтом¬ 14
ное издание “Финского племени” (“Suomen suku”), в редакцию которого входил ведущий финский лингвист Э. Сетяля. Однако уже в вышедшем в 2934 г. III то¬ ме этой работы, посвященном этнографическим сюжетам, ответственный за этот выпуск И. Маннинен писал, что на этнографических материалах доказать общность происхождения финно-угорских народов невозможно: они слишком давно расселились в разных регионах, восприняли влияние иноэтничной окру¬ жающей среды, и в изучении их необходим региональный подход. Отечественные этнографы и в тот период, и позже, как правило, не увлека¬ лись попытками создания подобных схем, и региональные исследования занима¬ ли в их работах должное место. В настоящем томе рассматриваются, однако, те народы, которые имеют не только языковую близость, но и расселены, в сущ¬ ности, в одном регионе. Кроме того, они в течение веков сохраняли контакты не только между собою (хотя и не все непосредственно друг с другом), но и с те¬ ми прибалтийско-финскими народами, которые живут за рубежами сегодняш¬ ней России, - с эстонцами, финнами и зарубежными саамами. В их культуре, особенно в ее ранних пластах, обнаруживается много аналогичных явлений и элементов. В одних случаях это феномены, восходящие к единым истокам, в других - просто явления конвергентного характера. На их фоне особенно хоро¬ шо выступают иноэтничные заимствования разных исторических периодов, как в материальной, так и в духовной культуре рассматриваемых народов. Все рассматриваемые народы за исключением саамов были земледельцами, и основу их жизнеобеспечения составляли хлебопашество и животноводство. Но скудость почв практически во всем ареале, а также суровость северных при¬ родных условий требовали поиска дополнительных источников средств к суще¬ ствованию. В известной мере это были древние занятия - отчасти охота и соби¬ рательство, но в первую очередь подспорьем служила рыбная ловля. Рыболов¬ ство было развито как пресноводное - регион изобилует реками и озерами, так и морское - как в Финском заливе, так и Белом море. Немалую роль в хозяйст¬ ве играли также лесные промыслы, а с течением времени все большую роль приобретали различные формы отходничества. Природные условия существенно повлияли на такую отрасль материальной культуры, как транспортные средства. Изобилие водных путей, с одной сторо¬ ны, и обширные заболоченные пространства, с другой, обусловили хорошее развитие водных средств передвижения и замедленное развитие колесного транспорта. Отсутствие сети проезжих дорог определило устойчивость тради¬ ций пешего передвижения и транспортировки грузов на себе, передвижения зи¬ мой на лыжах, длительного сохранения примитивных волокуш, использования летних саней. Волокуши долго сохранялись даже в Петербургской губернии, так же, как и двуколки, более пригодные на местных песчаных почвах. В главе о саамах особое внимание уделено использованию оленя в качестве вьючного и упряжного животного. Характерные черты отличают и саамское жилище, приспособленное к се¬ зонной смене мест жительства и перекочевкам. Остальные народы имели ста¬ бильные срубные постройки с духовой (в прошлом курной) печью. Для север¬ ных районов расселения прибалтийско-финских народов характерно жилище на высоком подклете, стоящее под одной крышей с хозяйственными постройками. В целом оно относилось к тому же типу, что и северное русское жилище, но имело отличия в технических приемах, формах кровли, кладке пола, устройст¬ ве печи и т.д. В ряде случаев можно, видимо, говорить об ареальном формиро¬ вании и распространении этого типа жилища, в других - с очевидностью высту¬ пает воздействие на постройки финноязычного населения местных форм рус¬ 15
ской избы. Данные о води позволяют даже вполне обоснованно говорить о том, что жилому дому русского типа, отмеченному здесь исследователями в конце XVI11 в., предшествовало жилище того же типа, что у соседнего эстонского на¬ селения, - так называемая жилая рига. Одежда каждого из рассматриваемых народов, напротив, долго сохраняла своеобразие, правда, преимущественно у женского населения. Благодаря этому она длительное время играла роль этнического определителя, что в некоторых случаях отразилось даже на формах местных этнонимов, используемых, в част¬ ности, для петербургских финнов и ижоры. В женском костюме можно выде¬ лить немало давних заимствований, в ряде случаев свидетельствующих об очень дальних контактах и развитых торговых связях. О них говорят, например, по¬ ступавшие в этот регион раковины каури; некоторые формы серег, шейных ук¬ рашений, указывающие на связи с Поволжьем и более дальними восточными краями. Традиционная одежда финнов-ингерманландцев послужила также из¬ вестным ориентиром для определения мест их исхода. Особо следует отметить, что одежда малых финноязычных народов Петер¬ бургской губернии - води, ижоры, финнов-ингерманландцев - долго сохраняла в наборе элементов женского костюма, покрое отдельных его частей и украше¬ ниях немало архаических черт, позволяющих использовать их при разработках истории народного костюма. В традиционной системе питания определяющую роль, естественно, играла специфика хозяйственных занятий и природных условий. Поэтому пища саамов принципиально отличалась в прошлом от народной кухни остальных рассматри¬ ваемых народов. У прибалтийско-финских народов набор используемых в пищу продуктов и многие основные блюда рациона однотипны (каши, молочные про¬ дукты, толокно, кулага). Многие из них имеют более широкий ареал, как напри¬ мер, так называемые калитки — пироги из тонко раскатанного теста с разнооб¬ разной начинкой. Они характерны не только для народной кухни карел и веп¬ сов, но и для Русского Севера, восточнее - для коми и западнее - для финлянд¬ ской провинции Карьяла. То же самое можно сказать о рыбниках - пирогах с за¬ пекаемой в них различной рыбой, которые у карел и вепсов были непременным блюдом праздничного стола. Традиционным праздничным напитком как у карел и вепсов, так и у води и ижоры, было пиво, хотя в способах его приготовления существовали некоторые отличия. О древности этого напитка свидетельствует факт его обязательности при различных ритуалах и принесение его в жертву при некоторых обрядах, со¬ хранивших языческие корни. При описании семейной жизни авторами особое внимание уделено фор¬ мам семьи и положению в ней женщины. Несмотря на то, что у всех рассма¬ триваемых народов преобладала малая семья, в отдельных случаях и в неко¬ торых областях долго сохранялись большие семьи. Это отмечено и у части саамов и финнов-ингерманландцев, води, но в первую очередь длительное сохранение большой семьи было характерно для карел, где она окончатель¬ но исчезла лишь в 1930-е годы. Положение девушки в семье было относи¬ тельно свободным и независимым, хотя она и считалась лишь ее “времен¬ ным” - до выхода замуж - членом. Но после замужества она оказывалась обычно в подчиненным положении, поскольку молодожены, как правило, не выделялись, а оставались в семье родителей мужа. Особенно сложным было положение молодой в большой семье, где свекровь обладала правами полной хозяйки и где необходимо было уживаться также с золовками, братьями му¬ жа и их женами. 16
Детально рассматриваются обряды жизненного цикла, начиная с рожде¬ ния ребенка и до ухода человека из жизни. Большое место отведено описа¬ нию свадебного обряда. У всех рассматриваемых народов свадьба вплоть до 1930-х годов сохраняла семейно-родовой и эгалитарный характер. Ее ритуал был однотипен у крестьян вне зависимости от их достатка: состоятельные хо¬ зяева просто могли больше затратить средств на приданое, подарки и угоще¬ ние. Характерно, что при решении вопроса о выборе невесты и принятии сва¬ товства у карел и вепсов имели право слова не только семьи невесты и жени¬ ха, но и ближайшие родственники, которых собирали для этого на “думу” Для участия в свадебной церемонии гости приглашались по степени их родст¬ ва, а нс по социальному статусу. Отмечены и характерные черты свадебного фольклора, в том числе плачи невесты, служащие отличительной чертой народной свадьбы у православных прибалтийско-финских народов ( в отличие от лютеран - финнов и эстонцев). В похоронных обрядах земледельческих народов, рассматриваемых в дан¬ ном случае (как и во многих календарных праздниках), несмотря на церковную форму погребения, длительно сохранялись следьг древнего культа предков, представлений о неразрывной связи живых с миром умерших. Эта тема до последнего времени мало освещалась в отечественной печати, особенно в обобща¬ ющих работах. Все же раннее принятие христианства разрушило значительную часть дохристианских воззрений и верований. Предполагается, что у большин¬ ства прибалтийско-финских народов пантеон древних божеств не успел четко оформиться и принять определенную иерархическую структуру. Однако фольк¬ лорные материалы, начиная с саамских мифов и сказок и кончая рунами “Кале- валы”, содержат многие из этих представлений, что отражено в соответствующих разделах тома. Фольклор прибалтийско-финских народов обнаруживает немало общих черт, часть их восходит к единому источнику, что очевидно при рассмотрении рун “Калевалы”, распространенных, с одной стороны, в Карелии, с другой - у ижорского населения. Наряду с этим для устного творчества ижоры характерен жанр баллады, что исследователи связывают с западным, эстонским влиянием. Следует отметить, что на южном побережье Финского залива влияния, идущие, с одной стороны, с запада, со стороны Эстонии, с другой - с востока н юго-вос¬ тока, ощутимы во многих областях народной культуры, причем практически у всех этнических групп местного населения. Фольклор рассматриваемых прибалтийско-финских народов обнаруживает значительное русское влияние. Это объясняется в первую очередь многовеко¬ выми контактами, естественными благодаря смежному расселению. В ряде сфер - например в свадебном обряде - русские фольклорные элементы усваи¬ вались легко благодаря тому, что обрядность была и типологически, и по сути многих ритуалов у русского и прибалтийско-финского населения аналогична. Степень распространенности среди прибалтийско-финского населения русских свадебных песен, традиционных формулировок, произносимых при сватовстве и на свадьбе, в целом соответствовала уровню проникновения русского языка в сферу бытового общения. Это хорошо прослеживается в традициях малочис¬ ленной и быстро ассимилирующейся води, а также отдельных групп вепсского населения. Особую отрасль народного художественного творчества представляет деко¬ ративно-прикладное искусство; у всех рассматриваемых народов оно, как прави¬ ло, не приобрело характера кустарной промышленности, работающей на ры¬ нок. Типично развитие художественного творчества в области текстиля: худо¬ 17
жественное ткачество, вышивка, в меньшей мере вязание. Широко была разви¬ та и художественная обработка дерева при украшении построек, утвари и быто¬ вого инвентаря; в основном использовались различные формы резьбы, в от¬ дельных местностях была распространена и декоративная роспись, На рубеже XIX—XX вв. ювелирное искусство у описываемых народов было развито слабо, хотя, как известно по археологическому материалу, в средние века оно стояло на весьма высоком уровне. Мотивы и элементы декора почти на всей рассматриваемой территории об¬ наруживают большое сходство. Многие аналогии выходят за ареал рассматри¬ ваемых народов. Это объясняется как использованием простейших технических приемов и близостью древней символики орнаментов, так и взаимовлияниями — в частности, значительным воздействием традиций местного русского населе¬ ния. Тем не менее тщательно проведенный анализ декоративного искусства прибалтийско-финских народов позволил выделить у тех же карел и вепсов оригинальные, специфические черты, уходящие корнями в глубокое прошлое, что подтверждается археологическими материалами. Особое место в традициях прикладного искусства занимает творчество саамов уже потому, что основными материалами у саамских мастериц были не текстиль, а мех и кожа. При этом формы декоративного использования меха во многом отличают Кольских саамов от других оленеводческих народов России, в частности — от коми и ненцев. В украшении одежды у Кольских са¬ амов есть приемы, не встречающиеся у западных саамов: например, исполь¬ зование бисера, что известно за рубежом только самым восточным группам саамов - колттам. По возможности в работе обрисована современная культурная ситуация у рассматриваемых прибалтийско-финских народов. Как уже упомянуто, эти на¬ роды, за исключением финнов, не имели в прошлом собственной письменности и попытки ее разработки и использования были практически уничтожены пра¬ вительственными постановлениями конца 1930-х годов, Потребность излагать мысли на родном языке тем не менее в народе существовала так же, как и стре¬ мление создавать литературные произведения. Стоит упомянуть, что даже во- жане, не знавшие другой грамоты, кроме русской, писали, при наличии соответ¬ ствующего адресата, письма по-водски русскими буквами. Первые поэтические опыты на карельском языке появились еще в конце XIX в. В той языковой си¬ туации, которая сложилась в Карелии в советский период, когда карельский язык был осужден оставаться бесписьменным, многие карельские писатели со¬ здавали свои произведения на финском или русском языках; в них обычно при¬ сутствовала тема родного края, в значительной мере использовались художест¬ венные приемы и мелодика карельского фольклора. В настоящее время число писателей, пишущих на карельском языке, растет. Формируется литература и на вепсском языке. Невелика, но очень красива литература на саамском языке, ее первые публикации относятся к 1950-м годам. В ней также ощутимы тради¬ ции саамского фольклора. Все прибалтийско-финские народы России в настоящее время невелики по численности. Зарубежная печать систематически включает их в “красные кни¬ ги” исчезающих народов. В России в настоящее время прилагаются немалые, хотя, вероятно, запоздавшие усилия для улучшения жизненных условий этих на¬ родов и развития их этнической культуры. Ряду из них — ижорцам, вепсам, саа¬ мам - предоставлены различные льготы как малочисленным народам Россий¬ ской Федерации. Особое внимание уделяется сохранению их традиционной культуры, начиная с родного языка.
ФИННОЯЗЫЧНЫЕ НАРОДЫ СЕВЕРО-ЗАПАДНОЙ РОССИИ ПО ДАННЫМ ФИЗИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ Материалы по физической антропологии прибалтийско-финских народов и саамов собирались в разное время разными исследователями, так что численность выборок по разным системам признаков неодинакова, что несколько затрудняет комплексный сравнительный анализ* Однако имеющиеся данные в целом достаточны, чтобы дать общее представление об антропологи¬ ческой характеристике финноязычных групп рассматриваемого региона. Необ¬ ходимо упомянуть, что в литературе есть и опубликованные ранее работы (в ча¬ стности, авторов настоящей публикации), содержащие более подробный, узко специальный анализ тех же материалов, это отражено в прилагаемой библио¬ графии. В настоящей публикации предлагается более общедоступный вариант изложения в расчете прежде всего на читателей-историков. Поэтому в нее не включен табличный и иллюстративно-аналитический материал и авторы огра¬ ничились описанием результатов вариационно-статистической обработки со ссылками на соответствующую литературу. В предлагаемом разделе публикуются данные нескольких систем призна¬ ков, имеющих различную биологическую природу и формировавшихся в разное время, в силу чего нельзя ожидать полного совпадения полученных по ним ре¬ зультатов* Однако читатель, внимательно ознакомившийся с каждой из предла¬ гаемых статей, неизбежно придет к выводу о существовании общей внутренней логики представленных для разработки проблем этногенеза антропологических материалов, которые в историческом плане хорошо дополняют друг друга, обеспечивая достоверность их анализа* Материалы излагаются в следующем порядке: соматология (автор Г.А* Ак- сянова), одонтология (автор А*А. Зубов), дерматоглифика (авторы Г*Л. Хить и Н.А. Долинова), краниология (автор В.И. Хартанович). СОМАТОЛОГИЯ Финноязычное население Северо-Запада России изучено антропологами в целом хорошо* Результаты исследований говорят о неоднородности его антропо¬ логического состава. В нем исследователи выделяют два заметно различающих¬ ся комплекса: один - это так называемый ланоноидный тип - характерен для са¬ амов, а другой - для остальных рассматриваемых народов (карел, вепсов, ижор- цев, финнов-ингерманландцев, води). Все названные группы, кроме саамов, отно¬ сятся к так называемым “северным европеоидам”, для которых типична макси¬ мальная в мире степень депигментации волос, глаз и кожи. Их черты - очень вы¬ сокая частота светлых волос (вместе с русыми до 50-60%), и особенно светлых глаз (до 55-75% серых и голубых), - характерны также для значительной части современного населения Фенноскандии, Восточной Прибалтики, Белоруссии, Се¬ вера Западной и Восточной Европы. Таксономически совокупность этих крайне 19
депигментированных популяций рассматривают как северную ветвь большой ев¬ ропеоидной (евразийской) расы; Н.Н. Чебоксаров и B.IL Алексеев определяли ее как североевропейскую, или балтийскую малую (локальную) расу. На территории России североевропеоидный комплекс представлен одним из вариантов, а именно - беломоро-балтийской группой типов, или беломоро-бал¬ тийской расой (по Алексееву - “восточнобалтийская группа популяций”) (Чебо¬ ксаров, 1951; Витое и др., 1959; Алексеев, 1974а; Рогинский, Левин, 1978). По сравнению с более западным североевропеоидным вариантом (атланто-балтий¬ ская раса) для народов беломоро-балтийской группы характерны заметно более низкий рост, меньшие размеры головы и лица, брахикефалия (округлая мозго¬ вая коробка), относительно более низкое и широкое лицо, уменьшение высоты лба, расширение нижней челюсти по сравнению с шириной лба, немного более уплощенное по европейскому масштабу лицо и более выступающие скулы, по¬ ниженное переносье при хорошо выступающем носе, значительно более высо¬ кая частота вогнутой спинки носа, приподнятость кончика и основания носа (“курносость”) и ряд других признаков. В составе беломоро-балтийской расы выделяют два ее географических ва¬ рианта —восточнобалтийский и беломорский типы. Первый представлен в боль¬ шинстве карельских групп, и особенно четко у вепсов. Он типичен и для ижор- цев, финнов-ингерманландцев и води. Согласно наиболее распространенной точке зрения восточнобалтийский тип характерен и для населения восточной Финляндии, восточных эстонцев и латышей (особенно латгальцев). Он встреча¬ ется также практически повсюду в составе соседних с ними групп русского на¬ селения* Восточнобалтийский тип, без сомнения, имеет ряд локальных вариан¬ тов, и, по замечанию Ю. Аул я, даже в ареале распространения прибалтийско- финских народов - это “мультиформная раса” (Ауль, 1964. С. 153). В Эстонии территория его распространения совпадает с ареалом водских элементов в эс¬ тонском языке (Витое и др., 1959). Второй, беломорский тип представлен в ос¬ новном у русских и северо-западных коми, а по данным Д.А. Золотарева, отме¬ чен и у северокарельских групп («Золотарев, 1930). Однако анализ материалов К. Марк и М. Витова выявляет в большинстве карельских популяций только от¬ дельные, мозаично разбросанные черты этого типа. По сравнению с восточно- балтийским типом беломорский тип характеризуется более высоким ростом, более удлиненной головой (мезокефалия), несколько более темными волосами и глазами, усилением роста бороды. Как следует из данных К. Марк, в которых наиболее полно представлены прибалтийско-финские популяции (мужские выборки), восточнобалтийский тип на российской территории характеризуют светлые волосы (до 35% вместе с русыми, в том числе белокурых до 4%), рыжие волосы не отмечены, очень свет¬ лые глаза (до 70% серых и голубых), прямые мягкие волосы при наличии вол¬ нистых форм (до 17%), средний рост (164-168 см в среднем у мужчин), некруп¬ ная и укороченная голова округлой формы (головной указатель 81-83), средние размеры лица и носа, средний рост бороды, немного уплощенное лицо и легкая скуластость. Глаза — немного зауженные, с небольшой складкой верхнего века и очень редким (до 3%) эпикантусом. Нос — хорошо выступающий, иногда с по¬ ниженным переносьем, значительная (до 33%) частота вогнутых спинок носа, наличие выпуклых (до 10%) и извилистых (до 41%) профилей носа, приподня¬ тый кончик носа, выступающий подбородок. По данным экспедиций М.В. Вито¬ ва, для карел и вепсов характерны особенно светлые волосы (до 63%) при мень¬ шем проценте черных волос (до 15%, по Марк - до 39%) и чаще встречающие¬ ся вогнутые спинки носа (до 47%) (Марк, 1975; Витое, 1997, Mark, 1970). 20
В составе восточнобалтийского комплекса в свою очередь ясно выделяют¬ ся два подтипа, или локальных варианта: первый, который мы называем “при¬ онежским”, распространен в популяциях вепсов и карел, а второй, прилужско- сойкинский, - у ижорцев, финнов-ингерманландцев и, очевидно, у води. Для прионежского локального варианта, ярче выраженного у вепсов, характерна меньшая длина тела (164-166 см в среднем у мужчин, по К.Ю. Марк и М.В. Би¬ тову), абсолютно более длинная мозговая коробка при разной степени брахике¬ фалии, более низкое и относительно более широкое лицо, относительно более широкий нос, более темные глаза, а в некоторых группах - и волосы. Кроме то¬ го, этот комплекс отличается немного сильнее развитой складкой верхнего ве¬ ка, отмечается также более низкое переносье, чаще вогнутая спинка носа, реже встречаются извилистые спинки носа. У вепсов ощутимо ослаблен рост бороды. Характеристика вепсов, по данным Марк, определенно смещена в сторону ла- поноидного типа. К более западному по своей территории - прштужско-сойкин- скому варианту восточнобалтийского типа ближе карельские группы, что ясно проявляется, например, в группе из Калевальского района. Внутриэтническое разнообразие вепсских и карельских популяций в целом невелико, т.е. оба этноса по антропологическому составу можно считать до¬ вольно гомогенными. Из территориальных групп вепсов, по-видимому, ближе друг к другу популяции, живущие в районах Онежского и Белого озер. У них черты прионежского локального варианта восточнобалтийского типа выраже¬ ны в максимальной степени по большинству признаков, кроме цвета волос и глаз. Это очень депигментированные группы; здесь отмечаются следы так на¬ зываемого “древнеуралъекого типа” {Давыдова, 1997). Карельские группы несколько более разнообразны, что связано с их более широким расселением. Г.Ф. Дебец, анализируя в свое время работу Д.А. Золо¬ тарева, выявил градиент нарастания восточнобалтийских черт от северных ка¬ рельских групп к южным (Золотарев, 1930; Дебец, 1933). Последующими, бо¬ лее совершенными, чем у Золотарева, в методическом отношении материалами Марк и Витова это направление изменчивости в пределах карельского этноса подтвердилось лишь частично и с меньшей определенностью: только для цвета волос и глаз (в среднем более светлых на юге) и для формы головы (в среднем более округлой на юге). При этом две южные карельские группы (Колатсельга и Ведлозеро) в целом оказались ближе других к вепсам; как и у последних, здесь можно предполагать следы ‘'древнеуральского” типа. В большинстве карель¬ ских групп преобладает единая с соседними русскими группами направленность вариаций антропологического комплекса. По данным как Золотарева, так и Ви¬ това, сближение тверских карел с окружающим русским населением на общем карельском фоне ясно выражено, что свидетельствует об интенсивности и дли¬ тельности брачных контактов между двумя этими этническими группами. При общем таксономическом определении комплекса соматологичсских особенно¬ стей карельских выборок как прионежского варианта восточнобалтийского ти¬ па в них имеется некоторое своеобразие. Видимо, это один из наиболее смешан¬ ных на рассматриваемой территории России финноязычных народов. Карелы, как считал Д.А. Золотарев, в общем мало отличаются от окружающего русско¬ го населения. Но по усредненным данным М.В. Витова, эти различия все же проявляются достаточно четко. Карелы, по сравнению с территориально близ¬ кими к ним русскими группами, характеризуются более округлой формой голо¬ вы, немного большей относительной широколицестъю (при оценке высоты ли¬ ца от бровей), более коротким и немного более расширенным в крыльях носом, более светлыми волосами (больше светлых и меньше темных оттенков), уменъ- 21
шением частоты волнистых волос, заметно более слабым развитием бороды, менее наклонным лбом, более “уплощенным” и “скуластым” лицом. Глазная щель более узкая и наклонная, заметно более развита складка верхнего века, спорадически встречается эпикантус. Нос менее выступающий, с резким повы¬ шением частоты вогнутых спинок и снижением их выпуклых форм, немного бо¬ лее приподнятым кончиком носа. Нижняя часть лица характеризуется более выступающей вперед и несколько более высокой верхней губой, чуть менее вы¬ ступающим подбородком. По сравнению с вепсами, карелы в целом немного выше ростом. Кроме то¬ го, они менее брахикефальны, имеют более узкое и профилированное лицо, у них в среднем более светлые волосы, меньше волнистых волос, более сильный рост бороды, реже встречается выпуклая спинка носа. Эти различия смещают характеристику большинства карельских групп скорее всего к комплексу бело¬ морского типа. Анализируя распространенность основных антропологических комплексов в регионе, М.В. Битов пришел к выводу о преобладании на Русском Севере процесса аккультурации и частичной ассимиляции финноязычного насе¬ ления славяноязычным, русским, в то время как обратный процесс имел крайне ограниченный масштаб {Витое, 1964; 1997). Другую разновидность восточнобалтийского типа в населении Северо-За¬ пада России представляет прилужско-сойкинский локальный вариант, распро¬ страненный у ижорцсв, финнов-ингерманландцев и, по всей видимости, у води. По сравнению с прионежским вариантом восточнобалтийского типа его харак¬ теризует большая длина тела (165-168 см без учета данных по води), выражен¬ ная брахикефалия (головной указатель 83), более светлые волосы и глаза, по¬ вышение переносья и большая частота извилистых спинок носа, некоторая тен¬ денция к большей скуластости. Ижорцы и финны-ингерманландцы характери¬ зуются, по сравнению с карелами и вепсами, короткой, более широкой и при этом такой же некрупной головой. Ижорцы выделяются повышенной высотой лица, а вследствие этого - относительной узколицестью. По сравнению с фин- нами-ингерманландцами, у ижорцев чаще наблюдаются черные оттенки волос, менее профилированное лицо и менее выступающий нос. Глазная щель более узкая, складка верхнего века развита сильнее, иногда встречается эпикантус. Кончик носа более приподнятый, верхняя губа более высокая и выступающая вперед, более широкий рот, максимально выступающий подбородок. Финны- ингерманландцы более высокорослы (168 см в среднем у мужчин), они более низколицы и относительно широколицы. У них в рамках этого варианта отно¬ сительно самый узкий и самый выступающий нос, обычно с высоким перенось¬ ем, они выделяются из всех местных групп низким, нетипичным для региона процентом вогнутой спинки носа (всего 10%) при очень высокой частоте ее из¬ вилистых форм, а также самой низкой частотой темных волос и глаз. Водь - самая высокорослая группа (около 170 см у мужчин) с довольно крупной головой округлой формы. У представителей этого народа отмечены самые большие среди анализируемых групп значения ширины головы, лица и нижней челюсти, что в комплексе с повышенным ростом и исключительно светлой окраской волос и глаз очень сближает их с эстонцами. Водь, ло-видимо- му, одна из самых депигментированных групп России: голубые глаза Ю.М. Ауль отметил в 50% случаев, цвет волос такой же, как у территориально близких эс¬ тонских групп, рыжие волосы не отмечены. Три одновременно изученные в 1943 г. Ю.М. Аулем группы на западе Ленинградской области - водь, ижорцы, местные русские - по размерам головы и тела наиболее близки друг к другу, хо¬ тя водь все же сильнее различается с русскими, чем ижорцы. Из других сравни¬ 22
ваемых групп к води оказались заметно ближе эстонцы, чем вепсы (по Дебецу) п карелы (по Золотареву) (Аулъ, 1964* С 149). При сопоставлении карел и финнов-ингерманландцев с финнами из восточ¬ ных районов Финляндии (финской Каръяла) выявляется большая близость рос¬ сийских групп друг к другу. Самый северный из рассматриваемых народов - саамы - характеризуется очень своеобразным комплексом черт, который в настоящее время называется обычно лапоноидным типом. Его таксономическое положение - предмет науч¬ ной дискуссии, рассматривающей вопрос о включении этого оригинального комплекса в круг либо европеоидных типов, либо смешанных евро-монголоид- ных типов уральской группы типов, или расы* Лапоноидный тип заметно выде¬ ляется на фоне северных европеоидов, особенно их западных вариантов. Он обычно характеризуется как относительно низкорослый (155-164 см у мужчин, но данным разных авторов), грацильный, брахикефальный (головной указатель 82-84), крайне низколицый, относительно самый широколицый и самый темно- пигментированный тип в регионе. Для него характерно ослабление европеоид¬ ных черт. В частности, глазная щель немного зауженная и нередко наклонная, складка верхнего века умеренно развита, однако эпикантус встречается чаще, чем у других народов региона (в среднем 7%), нос расширен, переносье пониже¬ но. Профиль спинки носа обычно прямой, хотя нередки вогнутые (20-37%) и из¬ вилистые (18-25%) формы. Кончик носа приподнят не больше, чем в других эт¬ нических группах (кроме финнов-ингерманландцев), подбородок выступающий, губы очень тонкие (11-12 мм), развитие бороды немного ниже среднего уровня, волосы мягкие и прямые, по цвету самые темные в регионе, белокурых и ры¬ жих волос нет, глаза тоже самые темные, но во всех группах имеются глаза и светлых оттенков (в среднем 35%). Локальные различия между саамскими группами средние, более значи¬ тельные, чем у карел и вепсов. Ясно выделяются два географических вариан¬ та, представленных у финляндских (из районов оз. Инари) и Кольских саамов* Изученные К. Марк популяции финляндских саамов относятся к трем различ¬ ным лингвистическим и этнокультурным группам этого народа: 1) западные, или горные оленеводы (в источнике названы “северные” саамы), 2) восточные, или инарские рыболовы, 3) колтты (сколты), в языковом и этнокультурном плане наиболее близкие к нотозерской группе Кольских саамов. Опираясь на средние данные по финляндским саамам первых двух групп, можно отметить, что, по сравнению с Кольскими, саамами, они в общем гораздо менее грациль- ны, но сохраняют наиболее специфическую лапоноидную особенность - очень низкое лицо. Это “инарский” вариант лапоноидного типа, для которого хара¬ ктерно сочетание контрастных тенденций: увеличение длины тела при увели¬ чении всех широтных размеров головы и лица, наиболее широкое лицо (143 мм) с менее выступающими скулами, очень низкое лицо с более высокой верх¬ ней губой, более светлые и волнистые волосы, более развитая борода, замет¬ ное присутствие выпуклых спинок носа в сочетании с максимальной и значи¬ тельной для современного европейского населения частотой эпикантуса (8-13%). “Кольский” вариант лапоноидного типа, распространенный у российских са¬ амов, характеризуется более низким ростом (155-158 см у мужчин), меньшими широтными размерами головы и лица при той же высоте лица от бровей, умень¬ шением относительной широколицести, т.е. наиболее выраженной грацильно- стью в сочетании с некоторым усилением “монголоидности"’ по ряду черт* Здесь, по сравнению с вышеописанным вариантом, существенно возрастает 23
процент черных волос, редко встречаются волнистые волосы, значительно ос¬ лаблен рост бороды. Скулы заметно более выступающие, частота вогнутых спинок носа максимальна и крайне редки ее выпуклые формы. При этом оба локальных варианта в составе лапоноидного типа не имеют четких различий между собой по таким важным расодиагностическим характеристикам, как цвет глаз, уплощенность лица и выступание носа. Данные по финляндским саамам-колттам (сколтам) показывают их опреде¬ ленные отличия от двух других финляндских групп и близость к Кольским саамам. Так, у них сочетается грацилъность “Кольского” варианта с максимальным среди саамов усилением некоторых европеоидных особенностей (например, относитель¬ ное расширение лба и ослабление относительной широколицести, очень светлые глаза, минимальная - 2,5% - частота эпикантуса). Из антропологических комплексов, описанных для финноязычного населе¬ ния Северо-Запада России, лапоноидный тип, при всей его специфичности, име¬ ет определенное структурное сходство с прионежским вариантом восточнобал¬ тийского типа, наиболее яркими представителями которого являются популя¬ ции вепсов. Более близкий к вепсам комплекс наблюдаем у финляндских саамов (“инарский” вариант). Несмотря на большую “монголоидность” саамов, по сравнению с представи¬ телями прионежского варианта восточнобалтийского типа, ясно, что лапоноид¬ ный комплекс еще сильнее различается с относительно грацильными и весьма умеренно монголоидными азиатскими таежными комплексами уральской груп¬ пы типов (расы), известными, в частности, у обских угров (манси и ханты). По условной доле монголоидности лапоноидный тип не превосходит поволжско- приуральские антропологические варианты - волжско-камский и камский типы по Дерябину (марийцы, удмурты, коми-пермяки и др.) (Дерябин, 1998 б; 1999). В то же время он значительно расходится и с ними по размерному комплексу, при¬ чем в этом массиве восточноевропейских популяций саамьг в целом больше при¬ ближаются к северным удмуртам и коми-пермякам. По данным расовой сомато¬ логии, нет веских оснований говорить о сибирской монголоидной основе лапо- ноидного типа, так как в нем преобладает европейский градиент изменчивости антропологических черт. Более вероятно, что лапоноидный тип - это автохтон¬ ный на Северо-Западе Европы комплекс какого-то палеоевропейского, абори¬ генного в северных широтах населения. Исходя из данных расовой соматологии, данный тип, по мнению В.В. Бунака, имеет все основания быть признанным ав¬ тохтонным в Европе носителем черт древней антропологической формации (Бунак, 1965; 1980). Формирование лапоноидного типа логично связать с ослаб- ленно европеоидным, мезо-брахикранным, относительно низколицым и широ¬ колицым палеоевропейским населением Восточной Европы эпохи мезоли¬ та-неолита. На Северо-Западе Европы особенности этого древнего европей¬ ского населения наиболее полно сохранились, видимо, не только в современном лапоноидном типе (к настоящему времени уже очень специализированном), но и в составе восточнобалтийского типа. Формирование лапоноидного типа, рас¬ пространенного в саамских популяциях, связано с балтийской зоной расообра- зования. На этом основании В.П. Алексеев предложил рассматривать лалоно- идную группу популяций в составе северных европеоидов, с чем можно согла¬ ситься (Алексеев, 19746; Бунак, 1980). Однако среди отечественных антрополо¬ гов по-прежнему немало сторонников принадлежности лапоноидного типа к уральской, или урало-лапоноидной (по терминологии Чебоксарова) группе ти¬ пов, имеющей промежуточные евро-монголоидные характеристики, в том чис¬ ле и метисного происхождения. 24
Мы склонны придерживаться той точки зрения, что “монголоидностъ” в са¬ амских популяциях - это в большей степени наследие черт протоморфного (“не¬ дифференцированного”) комплекса, чем результат смешения с азиатскими мон¬ голоидами. Видимо, уже на субарктических территориях лапоноидный тип вклю¬ чил в свой состав какой-то восточный по происхождению компонент, скорее все¬ го из северо-уральского региона {Бунак, 1965; А ксянова, 1991; Шумкинт 1991; Ак- сянов, Аксянова, 2000). Антропологов, как правило, интересуют не только описание физических особенностей населения земного шара и выделение более или менее различаю¬ щихся между собой географических вариантов в морфологии современного че¬ ловека, но и вопросы их происхождения (генезиса): где, когда и при участии ка¬ ких предшествующих компонентов оформился тот или иной устойчивый комп¬ лекс расовых черт. Одной из самых интригующих научных загадок XX в. явля¬ ется проблема происхождения лапоноидного типа. При этом в данном контексте следует учитывать также то обстоятельст¬ во, что все исследователи отметили так называемую “лапоноидностъ” восточ¬ нобалтийского типа, особенно ярко выраженную в прионежском локальном варианте - у вепсов. Г.Ф. Дебец, анализируя свои материалы 1933 г. по воло¬ годским вепсам, которые оказались исключительно светловолосыми, светло¬ глазыми и при этом почти не отличались по многим признакам от саамов, обоснованно не соглашался с предположением, что формирование этого ком¬ плекса происходило на основе лапоноидного типа: для последнего характер¬ но потемнение, а не посветление волос и глаз {Дебец, 1941). Чебоксаров и Би¬ тов в свое время выразили мнение, что резкая депигментация волос и радужи¬ ны глаз относятся, вероятно, к очень древним расовым особенностям населе¬ ния Северной Европы {Витое и др,, 1959. С. 123). На материалах Прибалтий¬ ской комплексной экспедиции (1952—1954 гг.) антропологи констатировали, что наиболее депигментированные группы населения одновременно оказы¬ ваются и наиболее — условно - “монголоидными”: более широколицыми и уп¬ лощенными, с сильнее развитой складкой верхнего века, пониженным пере¬ носьем и пр. Более поздние материалы К. Марк по всем финно-угорским на¬ родам СССР подтвердили такое сочетание признаков, в частности - у перм¬ ских народов (коми и удмуртов) {Марк, 2000). Данная комбинация антрополо¬ гических особенностей (“монголоидностъ” в сочетании с депигментацией) наиболее выражена именно в северо-западной части Европы. Ученые счита¬ ли возможным видеть в ней результат совмещения двух расогенетических процессов, а именно евро-монголоидного смешения (метисации) и депигмен¬ тации (посветления). В то же время, по мнению Г.М. Давыдовой {Давыдова, 1997), эта комбинация отражает особенности протоморфного древнеураль¬ ского типа. В заключение следует констатировать, что прибалтийско-финские народы антропологически в общем более разнообразны, чем восточнофинские (перм¬ ские и волжские) народы. Необходимо еще раз подчеркнуть, что при широком межгрупповом сопоставлении карелы, вепсы, ижорцы и финны-ингерманланд- цы существенно сходны; они образуют единый антропологический массив на фоне всех финно-угорских народов. В науке и сейчас имеется немало дискуссионных расогенетических момен¬ тов, касающихся тех антропологических комплексов, которые представлены в финноязычном населении Северо-Запада нашей страны: это таксономическое положение лапоноидного типа, проблема западных границ распространения во¬ сточнобалтийского типа, участие лапоноидного тина в его формировании, пали- 25
чие монголоидной примеси в регионе и др. Надеемся, что будущие исследования в области этнической антропологии помогут в окончательном решении этих ан¬ тропологических загадок. ОДОНТОЛОГИЯ Одонтологические данные по прибалтийско-финским группам России пока недостаточны для детального сравнительного анализа. Однако для ориентиро¬ вочной характеристики финноязычных народов Северо-Запада Европейской части России этот материал представляет определенный интерес. По саамам, относящимся к особой ветви финно-угорских народов, мы располагаем наибо¬ лее полным одонтологическим материалом: он собран как по Кольским саамам, так и по трем их финляндским группам: горным или оленным саамам, инарским саамам-рыболовам и колттам (сколтам). Все саамские группы отличаются некоторым повышением частоты “вос¬ точных” маркирующих одонтологических признаков, по сравнению с соседним русским и финским населением. При этом чрезвычайно сходны с саамами ло¬ кальные группы северо-восточных финнов Финляндии (районы Куусамо, Салла и Савукоски), Это объясняется наличием там саамского субстрата, которое под¬ тверждается и историческими источниками. При этом анализ одонтологических материалов из северо-восточных районов Финляндии показывает, что по от¬ дельным признакам население этого района не только не уступает “чистым” са¬ амам по удельному весу “восточного” компонента, но даже превосходит послед¬ них (30% лопатообразных резцов в группе Савукоски, 16% шестибугорковых первых нижних моляров в Куусамо, 42% коленчатой складки метаконида в Сал¬ ла). Это дает право считать группы финнов северо-востока Финляндии по одон¬ тологии аналогичными анализируемым саамским группам. В одонтологическом отношении они делятся на два или три варианта. К первому относятся группа са- амов-рыболовов из Инари (финская Лапландия) и финское население северо- востока Финляндии. Этот вариант отличается максимальной по саамскому мас¬ штабу выраженностью “восточных” одонтологических особенностей (лопато¬ образные резцы - 25%, коленчатая складка 31-34%) и грацильностью нижних моляров (15-16% четырехбугорковых форм первого нижнего моляра). Среди ‘"восточных” маркеров следует отметить высокий по европейскому масштабу процент шестибугорковых нижних моляров (11%, у северо-восточных финнов - до 16%). Обращает на себя внимание крайне низкий процент бугорка Карабел- ли у инарских саамов (13%). От описанного варианта в целом мало отличаются Кольские саамы, имею¬ щие в целом такую же долю “восточного” компонента (лопатообразные рез¬ цы - 23,4%, коленчатая складка - 32,7%), но более матуризованные нижние мо¬ ляры (7% четырехбугорковых форм). Два рассмотренных варианта довольно хорошо отражают характерные особенности “северного грацильного” и “североевропейского реликтового” комплексов, типичных для большинства финноязычных народов России и Финляндии. К промежуточному варианту, сохранившему черты обоих комп¬ лексов, относятся саамы-колтты, которые по удельному весу “восточного” компонента сближаются скорее с Кольской выборкой, но по некоторым при¬ знакам (бугорок Карабелли, четырехбугорковый первый нижний моляр) ско¬ рее сходны с инарскими саамами, т.е. с представителями северного грациль¬ ного варианта. В целом, однако, они все же более близки к восточному кругу саамских групп, чего и следовало ожидать: по диалекту колтты близки к 26
крайней западной (нотозерской) группе Кольских сааамов; к тому же часть их в Финляндии представляет недавних переселенцев из района Петсамо. Таким образом, среди изученных саамских групп выделяются два хорошо различи¬ мых варианта: западный и восточный* Анализируя их, мы прежде всего долж¬ ны обратить внимание на тот факт, что одонтологический градиент (т.е. на¬ правление уменьшения концентрации “восточных" особенностей) среди изу¬ ченных саамских групп ориентирован не в соответствии с географией саам¬ ского региона, а прямо противоположным образом: “восточный" компонент сильнее выражен не на востоке ареала, а на западной его окраине, в Финлян¬ дии* Это наводит на мысль, что саамский этнос изначально был неоднород¬ ным в антропологическом отношении и что первые волны миграции прото¬ саамов на запад, по-видимому, имели более значительный “восточный" ком¬ понент, чем современные саамы в среднем. Гипотеза “изначальной" неодно¬ родности находит подтверждение в том факте, что известная иротосаамская краниологическая серия из Оленеостровского могильника характеризуется более европеоидным одонтологическим комплексом, чем современные саа¬ мы Финляндии: по данным Р. Гравере (1984 г.) - лопатообразные резцы - 12%, шестибугорковые первые нижние моляры - 12,5%, вариант “II” второй борозды метаконида - 30%, четырехбугорковые первые нижние моляры - 3,5%, бугорок Карабелли - 30,8%, коленчатая складка - 15,4%. Р. Гравере считает, что именно этот могильник характеризует момент проникновения “восточных” элементов в Прибалтику (мезолит, культура Суомусъярви) и формирования протосаамского типа. Однако тогда остается без объяснения наличие более значительной “восточной" примеси у современных финских саамов. Очевидно, оленеостровская серия отражает лишь определенную часть неоднородного по типу населения, характеризовавшегося мозаичным распределением очагов большей илм меньшей концентрации “восточных" элементов. Несомненно при этом, что на разных этапах своей этнической ис¬ тории саамы подвергались значительной метисации с более европеоидными группами, что определяется уже самим географическим положением саам¬ ского ареала. Это служит также и еще одним аргументом в пользу гипотезы более значительного в прошлом “восточного" компонента у какой-то части протосаамских групп: ведь даже при наличии европеоидной примеси у совре¬ менных финских саамов “восточный” компонент в их одонтологическом ком¬ плексе прослеживается достаточно отчетливо. Таким образом, наряду с почти “западным" обликом зубной системы чере¬ пов из Оленеостровского могильника среди протосаамов был, по-видимому, представлен вариант, имеющий значительно больший удельный вес “восточно¬ го” компонента, что и определило исходную гетерогенность антропологическо¬ го типа саамов в целом. Возможно, конечно, предположить, как это делает фин¬ ский исследователь П. Кирвескари {Kirveskari, 1974), что характеристика саамов за века сильно изменилась благодаря изоляции. Но такое объяснение не рас¬ крывает причин одновременного усиления разных “восточных" одонтологиче¬ ских черт, сложившихся в наблюдаемые в современном этносе комплексы. К тому же, судя по одонтологической характеристике современных саамов, они, во всяком случае в течение последних двух веков, вряд ли находились в услови¬ ях жесткой генетической изоляции: известно, что изоляция и инбридинг меняют морфологические особенности зубов скорее в сторону матуризации и макро- донтизма (Вайте, 1981), а одонтологический тип саамов XIX-XX вв. отличает¬ ся выраженным гипермикродонтизмом, т.е. саамы - “самый мелкозубый" народ в мире (Selmer-Olsen, 1949; Зубов, 1968). 27
Придерживаясь гипотезы “изначальной” одонтологической неоднородно¬ сти саамского этноса, мы в то же время не исключаем и влияния эффекта мети¬ сации как одного из факторов возникновения мозаичности локального распре¬ деления антропологических компонентов в пределах ареала саамов. Одонтологическая неоднородность саамов ставит еще один интересный, с точки зрения антропологии, вопрос: какова степень генетического родства “северного грацильного” и “североевропейского реликтового” комплексов, которые, как известно, оба достаточно хорошо связываются с финноязыч¬ ными народами. Наличие в составе саамского этноса названных компонен¬ тов говорит как будто о генетической близости последних и о возможности возникновения одного из них (“северного грацильного”) на базе другого (из¬ вестного уже в мезолите) либо путем трансформации (грацилизации вследст¬ вие мутационного эффекта), либо путем метисации. Два разных комплекса маркеров в пределах саамского ареала могли сложиться вследствие неодина¬ ковых темпов единого редукционного процесса зубной системы на севере Евразии или же вследствие метисации со среднеевропейским вариантом на востоке и каким-то грацильным европеоидным на западе. Возникшие в пределах саамского этноса значительные различия по степени грацилиза¬ ции моляров, как и различия по общему удельному весу “восточного” ком¬ понента, свидетельствуют о разобщенности отдельных саамских и прото- саамских групп в ходе формирования современного этноса и о давней гете¬ рогенности антропологического типа этих групп. Межэтническая и внутри- этническая гетерогенность современных финноязычных народов, включая саамов, в значительной мере сводится к широкому спектру промежуточных форм между “северным грацильным” и “североевропейским реликтовым” комплексами, причем в основе формирования этого спектра лежат как трансформационные, так и метисационные процессы, происходившие в раз¬ ные эпохи. Исследование одонтологических показателей в выборках карел Кале- вальского района и вепсов Прионежского района показали, что эти группы относятся к основной массе финноязычных народов (в частности, финнов Финляндии и эстонцев), характеризующихся хорошо выраженным “север¬ ным грацильным” комплексом одонтологических особенностей. Для карель¬ ской группы характерен в целом “западный” одонтологический тип (лопато¬ образные резцы - 3,3%, бугорок Карабелли - 40,0%, шестибугорковый пер¬ вый нижний моляр - 4,6%, четырехбугорковый второй нижний моляр - 78,3%, дистальный гребень тригонида - 5,5%). При этом отмечается и доста¬ точно хорошо выраженное своеобразие, проявившееся в некотором уклоне¬ нии комплекса в “восточном” направлении (понижен процент варианта “П” второй борозды метаконида - 19% при одновременном повышении по евро¬ пеоидному масштабу типа “3” первой борозды параконуса - 23,8%), а самое главное — в высокой частоте коленчатой складки метаконида (24,1%) при до¬ вольно хорошо выраженной грацилизации первого нижнего моляра (четы¬ рехбугорковые формы - 12,3%). Все эти особенности, в частности - две пос¬ ледних, являются яркими показателями принадлежности карел к почти “классическому” “северному грацильному” типу. Одонтологический анализ краниологических серий карел XIX-XX вв„ проведенный Р. Гравере {Граве¬ ре, 1987), показал результаты, очень близкие к описанным выше, за исклю¬ чением частоты лопатообразных резцов, которая оказалась выше, чем у со¬ временного населения (очевидно, сказался постоянно протекающий процесс метисации с окружающим русским населением). 28
Выборка вепсов также может быть охарактеризована как принадлежащая к “западному” одонтологическому комплексу, от которого она, как и карель¬ ская, обнаруживает ряд отклонений* В числе последних следует прежде всего назвать очень высокий процент коленчатой складки метаконида (32,5%!). Столь высокая частота в Европе встречается только у северо-западных прибот- нийских финнов Финляндии (район Оулу). Зато второй “финский” показатель (процент четырехбугорковых первых нижних моляров) у вепсов ниже, чем у ка¬ рел (9,8%). По одонтоглифическим маркерам вепсы обнаруживают “западный сдвиг”, по сравнению с карелами (вариант “II” второй борозды метаконида - 34,1%, форма “3” борозды 1ра - 9,3%). В том же направлении отличается груп¬ па вепсов от карел по частоте четырехбугорковых форм второго нижнего мо¬ ляра (84,0%). Зато частота дистального гребня тригонида скорее показывает “восточный” сдвиг, по сравнению с карелами (9,8%). По частотам лопатообраз¬ ных резцов (6,0%), бугорка Карабелли (44,4%) и шестого бугорка на первом нижнем моляре (4,6%) вепсы - типично “европеоидная” группа, ничем не выде¬ ляющаяся среди основной массы европейского населения. Как карелы, так и вепсы, судя по взятым выборкам, характеризуются достаточно типичным “се¬ верным грацильным” комплексом, свойственным большинству финноязычных народов Прибалтики. Суммарное сопоставление прибалтийско-финских и саамских выборок по “средним таксономическим расстояниям” (СТР), а также проведенное нами гра¬ фическим методом {Зубов, 1982; 1989) показало следующее: 1) среди всех финноязычных народов резко выделяются саамы, причем вы¬ борки кольских и финских саамов очень сходны между собой; 2) к саамам очень близки группы финнов северо-восточных районов Фин¬ ляндии (Куусамо, Салла и Савукоски), что указывает на наличие общего гено¬ фонда этих популяций; 3) выборка карел Калевальского района настолько близка к населению юго-востока Финляндии (финской Карьялы), что эти две группы по одонтоло¬ гическим признакам можно было бы объединить в одну; 4) к карелам близки также вепсы, коми-пермяки, коми-зыряне и финны юго-запада Финляндии; по среднему таксономическому расстоянию к этой общ¬ ности примыкают: мордва-эрзя, горные мари, северные и центральные удмур¬ ты, восточные эстонцы; 5) группа вепсов сходна с карелами, коми-пермяками, юго-восточными и юго-западными финками, но все же имеет определенные черты свое¬ образия; 6) различия между группами, входящими в описанную выше общность (пункты 3-5), в среднем не достигают статистически достоверных величин; от этого одонтологически единого конгломерата финноязычных групп су¬ щественно отличаются саамы, коми-ижемцы, северо-западные финны, луто- вые мари; 7) от рассматриваемой общности наиболее далеки в таксономическом отно¬ шении угорские выборки (венгры, ханты, манси), а также группы русских Севе¬ ро-Запада России; 8) проведенный анализ позволяет предположить существование в древности единого генетического пласта финноязычных (точнее - протофинноязычных) групп, причем по одонтологическим характеристикам наиболее близки к этому протоморфному населению карелы, коми-пермяки, вепсы; саамский одонтоло¬ гический комплекс имеет несколько иное происхождение и представляет собой отдельную ветвь финно-угорских народов. 29
ДЕРМАТОГЛИФИКА Интенсивное и систематическое изучение кожных узоров кисти финно¬ язычных народов рассматриваемого региона началось в 60-е годы XX в, и про¬ водилось рядом исследователей - ГЛ. Хить, А. Хорном, Р.Я. Денисовой, Н.А. Долиновой, В. Леманом, Р. Джентцем и др. В настоящем разделе мы дела¬ ем очередную попытку подытожить результаты дерматоглифического изуче¬ ния этих народов в аспекте их расо- и этногенеза*. Методы анализа. Нами были рассмотрены 33 мужские выборки, охватываю¬ щие свыше 3,6 тыс. человек. Серии обработаны по методу Камминса и Мидло, а также Шармы (Cummins, Midlo, 1961; Sharma, 1964) авторами статьи и Р.Я. Дени¬ совой, и, следовательно, методические расхождения сведены к минимуму. Изуче¬ ны локальные группы всех основных прибалтийско-финских этносов и саамов. Анализировались пять ключевых признаков: дельтовый индекс (Dl10), индекс Камминса (1С), осевой проксимальный трирадиус ладони (t), истинные узоры на гипотенаре (Ну), добавочные межпальцевые трирадиусы (ДМТ). Основные свой¬ ства этих признаков описаны в деталях (Хить, 1983; Хить,Долинова, 1990; 1997). Шестой ключевой признак - узорность тенараД межпальцевой подушечки - в многомерный анализ не вошел по двум причинам: он не разграничивает европео¬ идов и монголоидов, во-первых, и варьирует на территории Северной Евразии ис¬ ключительно широко и ненаправленно, во-вторых. Кроме того, рассматривались два интегративных показателя, или комплекса, отражающих расовую основу: ев¬ ропеоидно-монголоидный (ЕМК) и североевропеоидный (СЕК), Первый рассчи¬ тывается при гипотезе наличия в выборке двух расовых компонентов - европео¬ идного и монголоидного и прямо связан с долей монголоидное™, находясь в об¬ ратной зависимости от содержания европеоидного компонента. Второй исключа¬ ет наличие монголоидного компонента, ограничиваясь европеоидным в двух его вариантах - северном и южном. Поэтому СЕК правомерно применять, строго го¬ воря, лишь при анализе групп, в составе которых европеоидность абсолютно пре¬ обладает. Его величина связана прямо с долей северного и обратно - с долей юж¬ ного европеоидных компонентов. Техника вычисления комплексов нами неодно¬ кратно описана (Хить, 1983; 1986; 1991). В качестве тотальной меры дивергенции послужило обобщенное дермато- глифическое расстояние (ОДР). Оно вычислялось как средняя из стандартизо¬ ванных разниц по пяти признакам, причем каждая из них выражалась в процен¬ тах евразийской амплитуды популяционных величин признака. Весь указанный набор приемов разработан и введен в дерматоглифические исследования под на¬ званием метода межгрупповой шкалы (Хить, 1983). Прибалтийско-финские народы как часть финно-угорской языковой общ¬ ности. Прибалтийские финны, по данным дерматоглифики, представляют собой разные варианты северных европеоидов. При этом некоторые из черт (ДМТ, Ну, t) выдают наличие монголоидной примеси. Саамы, которые рассматриваются по языку как особая ветвь финских языков и, по данным дерматоглифики, занима¬ ют особое место, обнаруживая значительную долю монголоидного компонента в составе наименее смешанных выборок, происходящих из Финляндии. При несомненном единстве дерматоглифического типа как популяции, так и этносы прибалтийских финнов обнаруживают значительное разнообразие. Они почти полностью занимают широкую шкалу вариаций европеоидно-монго¬ лоидного комплекса, которая включает всех финно-угров Евразии, чрезвычай- * Подробнее см.: Хить> Долинова, 2000. 30
во разнородных по составу. Но большинство популяций имеет малые или сред¬ ние значения ЕМК и сближается с обобщенной группой европеоидного населе¬ ния Скандинавии и Восточной Европы. Доля северного европеоидного компо¬ нента у прибалтийско-финских народов заметно увеличена, особенно у вепсов, карел, частично у финнов (и саамов России). По данным кластерного анализа матрицы ОДР, в составе всех финно-угров Евразии выделены три типа: два европеоидных и метисный монголоидно-евро¬ пеоидный. Подавляющее большинство прибалтийско-финских выборок принадлежит ко второму европеоидному (ФУ-2) типу, который наиболее характерен для фин¬ но-угров и имеет повышенную долю североевропеоидного компонента. Сюда входят все выборки карел и вепсов, почти все эстонцы, основная часть финнов, а также Кольские саамы. Другая, меньшая часть прибалтийско-финских наро- юв (шесть финских и одна эстонская выборка) вошла в первый (ФУ-1) тип, у которого уменьшены оба комплекса. Такая комбинация означает, что здесь по сравнению с ФУ-2 наблюдается увеличение европеоидности, связанное с возрас¬ танием доли южноевропеоидного компонента. Три группы финляндских саамов I горные, инарские и сколты) относятся к третьему (ФУ-3) типу, явно метисного монголоидно-европеоидного происхождения, сходному с волго-камским и за¬ падносибирским вариантами. Гетерогенность прибалтийско-финского населения еще ярче проявляется при переходе с популяционного уровня на этнический, где закономерности вну- трирасовой дифференциации выражены в максимальной степени (Хитъ, 1983). И типологически (по комбинациям ключевых признаков) и статистически (по сумме признаков) карелы, вепсы, финны и эстонцы тяготеют к мордве, коми и венграм, будучи при этом все-таки ближе друг к другу (Хить, Долинова, 2000). Саамы близки с марийцами, удмуртами и манси. Очевидна причина этих взаимо¬ отношений: карелы, вепсы, финны и эстонцы имеют примерно такую же долю монголоидного компонента, что и европеоидное население Восточной Европы в целом. Однако при этом у прибалтийских финнов сильнее развиты североев¬ ропеоидные черты. Что касается саамов, то они по величине ЕМК ближе к або¬ ригенам Сибири, чем Европы, а по величине североевропеоидного комплекса почти сравнимы с вепсами. Насколько гомогенны и как располагаются этносы прибалтийских финнов, рассмотренные в системе финно-угров? Об этом можно судить по данным ком¬ понентного анализа локальных финно-угорских выборок. Этнические ареалы, очерченные по данным о популяциях, рисуют картину непрерывных трансгрес¬ сий этносов, выстраивающихся по оси абцисс “Запад-Восток”, что означает пе¬ реход от европеоидных популяций к монголоидным. Так же широк разброс аре¬ алов по оси ординат, связанной с направлением “Север-Юг“. Не обнаруживают взаимных захождений ареалы лишь двух групп этносов: с одной стороны, это финны, карелы, вепсы, мордва, эстонцы, с другой - ханты, марийцы, а также са¬ амы и удмурты (в двух последних случаях единичные выборки уходят в “чужую” зону). Карелы, исключительно гомогенные, полностью инкорпорированы фин¬ нами, как и вепсы, В составе вепсов североевропеоидная основа несколько раз¬ мыта, а доля монголоидной примеси увеличена. Что касается саамов, то их аре¬ ал невелик и расположен в “монголоидном” квадранте системы координат. Существенно рассмотреть и взаимоотношения прибалтийских финнов с ши¬ роким кругом народов Северной Евразии. Кластерным анализом матрицы ОДР выделены три скопления, отражающие расовый состав групп {Хить, Долинова, 2000). Первое полностью состоит из на¬ 31
родов, европеоидных по расовому типу и по дерматоглифическому комплексу. Сюда входят прибалтийские финны и все остальные восточноевропейские наро¬ ды, кроме марийцев, удмуртов, чувашей, башкир и саамов. Последние пять этно¬ сов образуют второй кластер вместе с манси, хантами, сибирскими татарами, ке¬ тами и ненцами. Третье скопление образуют долганы, нганасаны и эвенки. В пре¬ делах первого, т.е. включающего европеоидов, кластера финны, карелы и вепсы обособляются (вместе со шведами) в “североевропеоидном” субкластере, где все его члены связаны между собой теснейшим сходством. Что касается саамов, то они располагаются в центре скопления метисных народов Поволжья и Западной Сибири, что свидетельствует об их инородном происхождении. Таким образом, и на этническом уровне, в максимальной степени отражаю¬ щем результаты этногенетического процесса, прибалтийско-финские народы оказываются неоднородными. Соотношение дерматоглиф инеской и языковой дифференциации прибал¬ тийских финнов. Исследованиями тюркских народов бывшего СССР и финно- угорских этносов Евразии было установлено несовпадение дерматоглифической и языковой классификаций, что означает отсутствие причинно-следственной связи между ними. Дифференциация по признакам кожного рельефа отражает скорее итоги процесса расогенеза, а не лингвогенеза (Хить, 1990; Хить, Долинова, 2000). В частности, схемы дивергенции финно-угров, построенные на основе данных сравнительной лингвистики (Хайду, 1983) и дерматоглифики, различаются корен¬ ным образом. Но прибалтийские финны - исключение из этого правила. Основная их часть (карелы, вепсы, финны и эстонцы) и по языковым, и по дерматоглифиче- ским особенностям образуют единую общность, отчетливо обособляясь от осталь¬ ных финно-угров. Одновременно эти народы по антропологическому типу отно¬ сятся к северным европеоидам, представленным разными вариантами. Таким об¬ разом, именно здесь, в циркумбалтийском регионе, где основной процесс расоге¬ неза шел в антропологически и этнически однородной среде, в итоге возникло оп¬ ределенное антропологическое и языковое единство. Антропологические грани¬ цы его птре языковых; напомним, что в этот круг по признакам дерматоглифики включаются шведы (и, вероятно, норвежцы и датчане, данными о которых мы не располагаем). В остальном же при сопоставлении обеих схем наблюдается суще¬ ственное расхождение в составе и взаимоотношениях группировок. По кожным узорам объединяются народы, сходные и по антропологическому типу (коми, мордва, венгры; марийцы, удмурты, манси), что составляет резкое расхождение с лингвистической классификацией, выделяющей волжских финнов, пермских фин¬ нов и угров. Показательно, что саамы в дерматоглифическом отношении выходят из круга прибалтийско-финских народов и объединяются с народами смешанного европеоидно-монголоидного происхождения (с удмуртами, мари и манси - по то¬ тальной дивергенции, с хантами - по двум первым главным компонентам). КРАНИОЛОГИЯ С территории Северо-Запада России мы располагаем значительными кра¬ ниологическими материалами, позволяющими не только дать антропологиче¬ скую характеристику финноязычных народов этого региона, но и проследить динамику антропологических вариантов их территориальных групп. Саамы Кольского полуострова как прибрежные, (морские саамы), так и жившие в центральной части полуострова (тундровые саамы) обладают рядом характеристик, сближающих их между собой, а также с саамами из Норвегии и Финляндии. Это грацильная, короткая и широкая, очень низкая черепная ко- 32
Карта 2. Карта-схема расположения могильников ХУШ-Х1Х вв. (составлена В. Хартанови- чем; выполнена И,Г. Клюевой) / - Иокашга, 2 - Варзино, 3 - Пулозсро, 4 - Чальмны-Варрэ, 5 - Чикша, 6 - Регярви, 7 - Компаково, 8 - Пеккавуара, 9 - Боконвуара, 10 - Кондиевуара, 11 - Турха, 12 - Суйстамо, 13 - Куркиёки, 14 - Липпово робка брахикранной формы; низкое, широкое, несколько уплощенное по евро¬ пейскому масштабу лицо и на уровне точки назион, и на уровне субспинале. На¬ ряду с этим в антропологическом составе Кольских саамов можно выделить ло¬ кальные варианты, различия между которыми, однако, невелики и не выходят за рамки одного антропологического типа. Наиболее представительным для характеристики собственно лапоноидных 2. Прибалтийско-финские... 33
особенностей, свободным от инородных примесей, по всей вероятности, можно считать краниологический вариант черепов из саамского погоста Чальмны- Варрэ, расположенного в наиболее труднодоступной части острова (карта 2), Саамов из Чальмны-Варрэ отличает самое низкое и уплощенное среди Коль¬ ских групп лицо, слабо выступающий нос, ряд других показателей. Черепа из Варзино и Иоканги (Иоканьги) - погостов, расположенных на побережье Ба- ренцева моря, менее широколицые, чем чальмны-варрсхие, с более высоким и профилированным лицевым скелетом, сильнее выступающим носом. Черепа из Пул озера недлинные, но широкие и самые массивные среди саамских. Величины и направление различий между признаками территориальных групп саамов Кольского полуострова дают основания для предположения о при¬ сутствии в составе тундровых саамов европейской примеси. Однако остается не¬ ясным вопрос о времени и причинах появления такой примеси. Более европей¬ ский (антропологически) облик черепов из Варзино и Иоканги можно считать результатом древнего смешения, но, возможно, также, что он является резуль¬ татом относительно недавних контактов саамов на побережье Баренцева моря с разнообразным в антропологическом и этническом планах временным и по¬ стоянным несаамским населением Кольского полуострова - поморами, норвеж¬ цами, финнами. Краниологический материал по карелам (10 серий черепов) есть по всем их основным группам: карелам-ливвикам, карелам-людикам, группам собственно¬ карельского диалекта и сегозерским карелам (.Хартанович, 1986). Черепа карел в целом имеют небольшой продольный и значительный попе¬ речный диаметры, т.е. брахикранную черепную коробку. Существенная их осо¬ бенность - очень большая высота черепа по измерениям как от порионов, так и от точки базион. При этом высотно-продольный указатель большой, высотно¬ поперечный - средний. Лоб прямой, довольно широкий. Длина основания черепа средняя, лица - значительная, а их отношение свидетельствует о мезогнатности лицевого скелета. Лицо неширокое, а в соотнесении с широкой черепной короб¬ кой оно узкое, средневысокое. Величина назомалярного угла говорит о некото¬ рой (в масштабах вариаций этого признака на территории Европы) уплощенно- сти лица на верхнем уровне, а зигомаксиллярного угла - о достаточно резкой кли- ногнатности на среднем. В вертикальном плане лицевой скелет резко ортогнатен и в общем, и в альвеолярной части. Орбиты неширокие, низкие. Отражающие строение грушевидного отверстия носа размеры и указатель средней величины. Угол выступания носа к линии профиля большой. Носовые кости и переносье до¬ вольно широкие, высокие по указателю, и особенно по абсолютным размерам. Таким образом, основные параметры карельских краниологических мате¬ риалов свидетельствуют о чрезвычайной специфичности присущего этим чере¬ пам антропологического комплекса. Его основные особенности заключаются в сочетании очень высокой, брахикранной формы черепной коробки, средневы¬ сокого и неширокого, ортогнатного по углу и мезогнатного по указателю лица со средней горизонтальной профилировкой на верхнем уровне и резкой - на среднем, высокого переносья и сильно выступающих носовых костей. Этот комплекс характеристик резко отличает карельские черепа от краниологиче¬ ских материалов других народов Евразии, как финноязычных, так и относящих¬ ся к иным языковым группам. В краниологических сериях карел наряду с общими чертами отмечаются не¬ которые специфические особенности, позволяющие выделить ряд вариантов в пределах общего антропологического типа. Один тип представлен черепами из северной Карелии, с территории распространения собственно-карельского диалек¬ 34
та - это наиболее массивные, с очень большой высотой черепа, очень широким лицом и узким, сильно выступающим носом с высокими костями и переносьем* Второй тип представляют черепа карел-ливвиков и карел-людиков из средней Карелии. Они отличаются от северных преимущественно более узким лицом. Особый интерес представляют краниологические серии, происходящие из районов расселения сегозерских карел. Сегозерские черепа имеют наиболее плоские переносье и носовые кости, несколько меньший угол выступания носа а больший зигомаксиллярный угол. Эти и Другие особенности дают основания тля отнесения черепов сегозерских карел к третьему антропологическому вари¬ анту и сближают их с черепами саамов. Но при этом вариации признаков чере¬ пов карел Сегозерья в целом не выходят за рамки изменчивости показателей в пределах общего для карел антропологического типа. Среди материалов с территории Карелии присутствуют и серии, существен¬ но отличающиеся по своему антропологическому типу от остальных карель¬ ских. Это, во-первых, одна из групп из северного Приладожья - материалы из чогильника XIX в. в Суйстамо. Погребения в нем различались по типу надмо¬ гильных сооружений: встречались как с православным восьмиконечным кре¬ стом, так и лютеранским четырехконечным. Черепа из лютеранских погребе¬ ний , по сравнению с православными, имеют гораздо более низкую черепную коробку, высокие лицо, орбиты и грушевидное отверстие. Лицевой скелет у них ченее уплощен на обоих уровнях, дакриальный и симотический указатели боль¬ ше, как и угол выступания носа. По основным характеристикам материалы из лютеранских погребений явно отличны от черепов из захоронений с православ¬ ным обрядом. Первые близки к финским, тогда как черепа из православных по¬ гребений близки к карельским. При формировании антропологического состава населения северо-западно¬ го Приладожья несомненную роль сыграли миграционые процессы. На этой территории с XVII в. стали расселяться, а затем преобладать переселенцы из Финляндии. При этом шла и массовая эмиграция карел с Карельского перешей¬ ка и северо-западного Приладожья как в северные районы современной Каре- лип, так и в Тверскую губернию и другие места Северо-Западной России. Кра¬ ниологическая серия из Куркийоки, представляющая население северо-запад- эого Приладожья XIX-начала XX в., оказалась однородной в антропологиче- гком отношении и промежуточной по многим признакам между финскими и ка¬ рельскими черепами, но ближе к последним. Такая однородность свидетельст¬ вует о законченности процессов метисации финского и карельского населения з этом регионе; ее промежуточное положение, при сдвиге в карельскую сторо¬ ну - о значительной доле участия карельского субстрата в сложении антрополо¬ гического типа жителей юго-западной Карелии XIX-начала XX в. Серия черепов, по своим особенностям резко отличающаяся от остальных ка¬ рельских, происходит с территории Беломорского района и была получена из мо¬ гильника близ д. Компаково. Черепа из Компаково имеют гораздо более низкую черепную коробку, низкое и менее профилированное, особенно на среднем уров¬ не. лицо. Они заметно грацильнее остальных групп. Все эти характерные черты гают основания для сближения черепов из этого пункта с саамскими. Антрополо¬ гический комплекс черепов из Компаково наиболее близок саамскому антропо¬ логическому варианту прибрежных групп саамов Кольского полуострова. Учитывая особое положение черепов из Компаково в составе карельских :ерий, а также некоторые “лапоноидные” тенденции групп сегозерских карел, гледует несколько подробнее остановиться на историческом аспекте проблемы взаимодействия саамского и карельского населения в последние столетия. 35
В лингвистических, исторических, этнографических источниках содержится до¬ стоверная информация о том, что в недалеком прошлом территория расселения саамов и карел существенно отличалась от современной. Лингвистические ис¬ следования последних лет выявили топонимы саамского происхождения на всей территории Карелии, вплоть до р. Свирь (,Лескинеи Б., 1967; Керт, 1960). Фин¬ ляндские лингвисты обнаружили саамскую топонимику и на Карельском пере¬ шейке. Писцовые книги и акты XVI в. проводят южную границу лопских пого¬ стов по северному Прионсжью (Лукъянченко, 1979). Существуют исторические свидетельства о присутствии лопских погостов в XVI в. и в южном Приладожье {Кирпичникову 1984). С другой стороны, известно, что в средней и северной Карелии постоян¬ ное карельское население в небольшом количестве стало появляться только начиная с XI-X1I вв. н.э. Продвижение карел на север продолжалось и поз¬ же, но до конца XVI в. оно не было массовым. Большие группы карел про¬ двинулись на север Карелии, как уже упомянуто, в начале XVII в. К этому же времени, вероятно, следует относить и окончательное оттеснение саамского населения с территории Карелии на Кольский полуостров и (или) его частич¬ ную ассимиляцию. О том, что саамы, пришедшие из Карелии, в какой-то сте¬ пени оказали влияние на формирование Кольских саамов, свидетельствуют элементы традиционной культуры терских саамов - одной из групп саамов Кольского полуострова. Эти элементы связывают терских саамов с “лешей лопью”, отмечаемой в Карелии документами XVI-XVII вв. и остатки кото¬ рой в XVIII в. еще жили в северных районах Карелии (Лукъянченко, 1979), Наряду с этим следует учитывать взаимодействие саамов и карельского на¬ селения. Во-первых, можно допустить, что часть саамского населения, оттес¬ няемого на север Карелии, осталась на местах прежнего обитания и вошла в состав местного карельского населения. Такое предположение подтвержда¬ ют данные о языке и этнографии уже упомянутой группы сегозерских карел. Несмотря на то что местное население говорит на собственно-карельском диалекте карельского языка, сами карелы Сегозерья называют свой язык лопарским. Особенности материальной и духовной культуры карел этой группы отчетливо указывают на связь с саамской культурой, а в их самона¬ звании вплоть до недавнего времени сохранялся этноним “ланий” (Бубрих, 1947; Конкка У.С., Конкка А.П,у 1980; Никольская, Косменко, 1981; см. так¬ же раздел “Карелы” настоящего издания). Длительные контакты саамов и карел оставили, видимо, следы не толь¬ ко в языке и культуре, но и в антропологическом облике обоих народов. У саамов на результат таких влияний еще в середине XIX в. обратил внимание во время фольклорных и лингвистических экспедиций Элиас Лённрот. Он отметил сходство саамов восточных районов Кольского полуострова - по¬ томков упомянутой выше “лешей лопи” - с карелами (Путешествия..., 1985). Наблюдение Лённрота подтверждают неопубликованные соматологические материалы М.В. Битова. Согласно этим данным, в антропологическом типе восточных Кольских саамов содержится значительная карельская примесь (.Лукъянченко, 1971). С другой стороны, приведенные факты антропологической специфики ка¬ рельских краниологических материалов из Сегозерья, и особенно из Компако- во, можно рассматривать как достаточно весомое доказательство сохранения в той или иной степени у отдельных групп карел сходных с лапоноидным комплек¬ сом признаков, по-видимому, генетически связанных с ранним саамским населе¬ нием Карелии. Однако это население вряд ли оказывало существенное влияние 36
на формирование антропологического типа карел в целом, а сами такие группы скорее всего существовали в массе карел в виде отдельных островков. Даже в XVI в. население занимавших огромную часть территории современной Каре¬ лии лопских погостов было очень невелико в численном отношении и составля¬ ло около 6-7 тыс. человек (Жербин, Морозов, 1983). Незначительную роль са¬ амского субстрата в антропологическом составе карел подтверждает и отсутст¬ вие меридионального градиента нарастания лапоноидности с юга на север в ка¬ рельских краниологических сериях. Самые северные карельские группы, из Ка- левальского района Карелии, напротив, имеют наиболее отличный от саамов краниологический комплекс. Из финноязычного населения Северо-Запада России в нашем распоряжении есть также краниолотческие материалы ижор Курголовского полуострова неопубликованные данные автора). Мужские черепа ижорцев отличаются ко¬ роткой и широкой, брахикранной по указателю черепной коробкой. Высота че¬ репа очень большая. Лицо невысокое, довольно широкое, несколько уплощен¬ ное на уровне точки назион и резко профилированное на уровне точки субспи- нале. Носовые кости и переносье высокие и по абсолютным размерам, и по ука¬ зателям. Нос к линии профиля выступает сильно. Таким образом, очевидно, что по всем основным характеристикам ижорские материалы очень близки антро¬ пологическому типу карел. Морфологические особенности серий черепов населения Фенноскандии, Северо-Запада России и Восточной Прибалтики позволяют выделить в их со¬ ставе несколько антропологических типов. К первому относятся краниологиче¬ ские материалы шведов и норвежцев. Второй составляют саамы. Финны и эс¬ тонцы образуют третий краниологический тип, по многим показателям занима¬ ющий промежуточное положение между первыми двумя. И, наконец, у карел и ижоры выявлен четвертый, очень специфичный комплекс. Подводя итоги, можем констатировать, что краниологические данные сви¬ детельствуют, что прибалтийские финны в антропологическом отношении не едины. Например, финны и эстонцы более сходны с финноязычными народами Поволжья, чем с карелами. Карелы, с одной стороны, обнаруживают общие зерты с коми-зырянами (.Хартанович, 1991), с другой - демонстрируют очень своеобразный комплекс признаков, по-видимому, доставшийся им от древнего субстратного населения восточнобалтийского ареала. Саамы вообще отлича¬ ются крайне специфическими антропологическими характеристиками. В целом все прибалтийско-финские народы несомненно относятся к евро¬ пеоидной группе популяций. Вместе с тем отдельные особенности антрополо¬ гического облика прибалтийских финнов, и даже населения Северо-Запада России и Восточной Прибалтики в целом, заставляют антропологов в тече¬ ние уже длительного времени вести дискуссию о возможности участия древ¬ них азиатских иммигрантов в генезисе населения данного региона (сводку би¬ блиографии см.: Гохману 1986). Дело в том, что отдельные признаки или груп¬ пы признаков у некоторых из этих народов или сходны с таковыми у азиат¬ ских монголоидов, или демонстрируют тенденцию к сходству. Такие особен¬ ности выражены в разных популяциях и на различных территориях неравно¬ мерно. В наибольшей степени сходство с монголоидами проявляют саамы, в меньшей - практически все остальные прибалтийско-финские народы, хотя г-ы на уровне отдельных групп. При этом необходимо отметить, что “монго¬ лоидные” характеристики у всех них крайне противоречивы и сочетаются с вполне “европеоидными”. 37
В российской (советской) антропологии были выработаны две основные гипотезы, объясняющие причины возникновения этих особенностей. Со¬ гласно одной, получившей название “метисационной”, в формировании ан¬ тропологического состава населения Северо-Запада России и восточной Прибалтики принимали участие выходцы из-за Урала, причем такие мигра¬ ции проходили уже в древности, в мезо-неолитическое время. Согласно дру¬ гой - расогенез населения этой территории происходил без участия азиат¬ ских популяций и отдельные антропологические характеристики прибалтий¬ ских финнов лишь внешне сходны с таковыми у азиатских монголоидов, но не связаны с ними генетически. В последнее время, после накопления новых массовых палеоантрополо¬ гических и краниологических материалов, получает подтверждение скорее точка зрения, которая предполагает воздействие обоих этих факторов. Не исключено, что на север Восточной Европы и в Фенноскандию проникали в разное время группы популяций из-за Урала. Но вместе с тем очевидно, что древнейшее европеоидное население этого ареала отличалось крайне свое¬ образным комплексом антропологических показателей, включавшим и по¬ хожие на монголоидные, но не зависимые от метисации с ними краниологи¬ ческие признаки.
СААМЫ ГЛАВА 1 ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ В настоящее время саамы живут на территории четырех государств: Норве¬ гии (не менее 25 тыс. человек), Швеции (около 17 тыс, человек), Финлян¬ дии (5,7 тыс, человек) и России (менее 2 тыс. человек)*. Родным языком саамский считают около 20 тыс. человек (Национальный состав населения РСФСР, 1989. С. 104; Magga, 1993. S. 46). Самоназвание саамов: samlint, samld, sdbme, sapmelas и др. Древнейшее упоминание о саамах содержится в трудах римского историка Тацита (1—II вв. н.э.). Он называет их fenni, finni, finn. Византийский хроникер Прокопий Кесарийский (VI в. н.э.) упоминает дикий народ - skrithifinne, живу¬ щий на земле Thule. Название страны “Лаппия” (и ее жителей - “лапли”) впер¬ вые встречается у Саксона Грамматика (конец XIII в.). Норвежцы и в настоящее время называют саамов “финлап” (finnlap), шведы - “лапп” (1арр), финны и ка¬ релы - “лапгаГ, “лаппалайнсн” (lappi, lappalainen). Финские исследователи эти¬ мологизируют этот термин различно: Тойво Итконен считает его производным jt финского lape, lappea (сторона), Эркки Итконен - от шведского 1арр (место). Существуют интересные попытки связать термин “лаппи”, одно из значений ко¬ торого в финском языке “клин”, с древними межэтническими контактами саа¬ мов и води (ср.: SKES. ХН-З. S. 977; Валонеи, 1982. С. 78-79). В старых русских источниках употреблялся термин “лопь”, и русские в прошлом называли саамов лопарями. Термин “лопарь” вообще широко вошел и в русскую, и в зарубежную этнографическую литературу. В настоящее время в России утвердился этноним, соответствующий самоназванию - саамы (или саами). Саамы - народ самобытной арктической культуры. Живя с незапамятных зремен в суровых природных условиях Севера, они выработали приспособлен¬ ный к ним тип хозяйства. Правда, он не един для всех групп саамов. Террито¬ рию, где живут саамы, можно разделить на четыре естественных ареала: 1) лес¬ ные районы северной Швеции и Финляндии; 2) побережье Северного Ледовито¬ го океана; 3) горные районы Норвегии, Швеции и Финляндии и 4) Кольский по¬ данные о численности саамов статистически колеблются от 36 до 70 тысяч. Эго происхо¬ дит вследствие разного подхода к определению этнической принадлежности: в одних случа¬ ях она основывается на происхождении, в Швеции - на наследном праве на оленеводство, в России - на самосознании человека.
луосгров. В соответствии с природными условиями этих ареалов сформирова¬ лись и хозяйственно-культурные типы. “Лесные” саамы в прошлом занимались в основном охотой на дикого северного оленя и пушных зверей, а также лесным оленеводством. Основное занятие норвежских саамов северного побережья - морское рыболовство, горных саамов - преимущественно оленеводство и т. д.* Российские саамы живут на Кольском полуострове, в Мурманской области. Для материковой части Мурманской области характерен горный рельеф, наиболее крупные горные безлесные массивы - это Туадаш, Сальная, Волчья, Чуна и Монче тундры высотой до 1000 м над уровнем моря. Их цепь продолжа¬ ют на Кольском полуострове Хибинские и Ловозерские горные тундры подко¬ вообразного очертания, с плоскими вершинами, достигающие в высших точках 1200-1300 м абсолютной высоты. Массивы круто обрываются к окружающим их низинам, в которых лежат крупные озера: Имандра, Умбозеро, Ловозеро. К северу и югу от центральной гряды, за узкими, изобилующими озерами низменностями тянутся невысокие (400-500 м) горные цепи. Северная цепь, идущая вдоль Мурманского побережья, в восточной части носит название гря¬ ды Кейв, а ее южная часть заканчивается близ Кандалакшского залива Белого моря Колвицкими тундрами. Эти массивы обрываются к берегам Баренцева мо¬ ря (на севере) и Кандалакшской губы (на юге) крутыми склонами, образуя мас¬ су узких фиордообразных заливов. Характер рельефа, близкое залегание водонепроницаемых пород, большое количество осадков и малое испарение вызывают скопление поверхностных вод. В Мурманской области протекает около 21 тыс. рек общей протяженно¬ стью свыше 60 тыс. км и насчитывается свыше 100 тыс. озер. Более 20% Мур¬ манской области занято болотами. На реках и озерах Мурманской области устойчивый ледяной покров дер¬ жится в течение 150-210 дней в году. Положение подавляющей части Мурманской области за Полярным кругом и наряду с этим близость теплого течения Гольфстрим определяют уникаль¬ ность местных климатических условий. Низкое летнее солнцестояние и кругло¬ суточные полярные дни сменяются короткими осенне-зимними полуденными сумерками и затем продолжительными полярными ночами. Число полярных дней колеблется от 17 суток на юге области до 107 на севере. Гольфстрим опре¬ деляет высокие зимние температуры воздуха, а значительные температурные различия Баренцева моря и материка в летние и зимние месяцы - большую из¬ менчивость температуры при смене направления ветра. В разных частях области число дней с осадками колеблется от 150 до 245, а годовое количество осадков - от 340 до 640 мм. Преобладающая масса осадков выпадает в виде летних дождей, в среднем от 200 до 320 мм. Первые заморозки бывают уже в августе, последние - в конце мая-начале июня. Осень обычно ранняя, часто затяжная, дождливая. Продолжительность безморозного периода на побережье превышает 100 суток, во внутренних районах колеблется от 50 до 100 дней. Первый снег выпадает в третьей декаде сентября, а устанавливается снежный покров во второй декаде октября. Колебания между средними ночными и дневными температурами в период незаходящего солнца, а также в период зимних полярных сумерек всего 3^4 градуса. Гололеды и ледяная корка, сильные морозы, метели и туманы не благоприятствуют оленеводству. * Подробнее об этноэкологических группах зарубежных саамов см,: Линкола, 1982 (примем, ред.). 40
По особенностям климата, рельефа и почв в Мурманской области выделя¬ ются две геоботанические зоны - тундровая и таежная - и между ними неболь¬ шая полоса лесотундры. Зона тундры - это северная окраина Кольского полу¬ острова шириной от 20-30 км на западе и до 120 км в средней части. Леса состо¬ ят в основном из ели, сосны и березы; ель преобладает на востоке и севере, а со¬ сна - на западе и юге. По долинам рек растут ивняки, стоят березовые и елово¬ березовые леса с травянистым покровом почвы. Особенности климата и ландшафта определяют флору и фауну Мурман¬ ской области. Уже в начале апреля, при сплошном снежном покрове прилетают пуночки, гуси, утки, скворцы; во время снеготаяния появляются трясогузки. В период с середины мая до середины июня начинает зеленеть береза, распус¬ каются листья ив, цветет вороника, пушица и другие ранневесенние травы. Оле¬ ни переходят на свежий зеленый корм. С середины июня наступает время цве¬ тения черемухи и ягодников: черники, голубики и многих трав. Начинается на¬ шествие комаров и гнуса. С конца июня - начала июля цветет брусника и зацве¬ тает рябина. К этому времени трава и кустарники достигают полного развития. В конце июля-начале августа созревает морошка, а затем голубика и черника, Подходит пора красных грибов. Ко второй половине сентября березы и кустар¬ ники полностью желтеют, наступает пора сплошных ночных заморозков. В Мурманской области обитают 32 вида млекопитающих, из них 8 промы¬ словых. Здесь встречаются медведь, волк, олень, лось, куница, горностай, лиса, белка, заяц, росомаха, выдра, мышь и др. В области водится до 200 видов птиц. Наиболее распространены различные виды уток, гуси, лебеди, чайки, гагары, куропатки, рябчики, вороны, ястребы и др. Рыбы внутренних водоемов представлены 29 видами. Нерест большинства пород рыб происходит в ранний осенний, осенний и зимний периоды. Промы¬ словые виды рыб - это семга, кумжа, сиг, хариус, щука, плотва, налим, окунь, срш. В Баренцевом море обитает около 120 видов рыб, из которых важнейшую промысловую породу представляет треска. Своеобразный тип хозяйства саамов связан с сезонными перекочевками и уникальной социальной организацией саамов, так называемым сыййтом. Важ¬ нейшим общественным органом управления у саамов был собор (собэр) - соб¬ рание старших или глав семьи. В функции собора входил контроль за охотничь¬ ими и рыболовными угодьями семей (см. главы 5 и 6 о хозяйственной и социаль¬ ной организации саамов в настоящем издании). Цикл кочевания зависел не только от местного ландшафта и времени года, но и от биологических особенностей поведения объектов хозяйствования (оле¬ ни. рыба, птица, звери). На вопрос писателя М. Пришвина к саамам, почему их называют кочующими, они отвечали: “А вот почему кочующие: один живет камня, другой у ягельного бора, третий - у Железной вараки. Весной лопарь эколо рек промышляет семгу, придет Ильин день - переселится на озера, в по¬ ловине сентября - опять к речкам... Около Рождества - в погост, в пырт... По¬ тому кочующие, что лопарь живет по рыбе и по оленю. В жаркое время олень эт комара подвигается к океану. Лопарь - за ним. Так уж нам Бог показал, он правит, он создатель” {Пришвин, 1987. С. 229). Характер традиционного саамского хозяйства предполагал как нечто само собой разумеющееся бережное отношение к природе. Саам никогда не брал ры¬ бы или птицы больше, чем нужно для нужд семьи, птицу или зверя с детенышем не трогал. Хороший урок тому же М. Пришвину преподал саам Василий, сказав ему, когда писатель хотел подстрелить куропатку: “У нее детки, нельзя стре¬ лять, надо пожалеть. Грех!” {Пришвин, 1987. С. 242). 41
Суровые условия Севера способствовали выработке в характере саамов гу¬ манистических начал, чувства коллективизма, помощи друг другу. Один из пер¬ вых исследователей саамского языка М. А. Кастрен писал, что саам “тих, мирен, уступчив. Любимое его слово - мир: миром он встречает вас, миром и провожа¬ ет; мир для чего все. Он любит мир, как мать любит вскормленное ею дитя” (цит. по: Кошечкин, 1983. С. 34). Цикличная система хозяйства просуществовала у саамов в чистом виде до начала XX в. Ликвидация традиционной системы пользования угодьями в 1917 г. и затем коллективизация разрушили эту систему. Значительный урон природе и традиционным видам хозяйственной деятельности саамов нанесло промыш¬ ленное освоение края, проводившееся к тому же без использования экологиче¬ ски чистых технологий. В статье П. Усачева “Отравленный вдох” приводятся ошеломляющие цифры нарушения экологического равновесия на Кольском по¬ луострове. По этим данным, промышленные предприятия и автотранспорт еже¬ годно выбрасывают в атмосферу около 800 тыс. т вредных веществ, а комбина¬ ты “Североникель” и “Печенганикелъ” ежесуточно - около 1500 т. Из 460 млн кбм промышленных и бытовых стоков 260 млн в год сбрасывается в от¬ крытые водоемы без очистки. В ягодах, растущих на территории протяженно¬ стью 30-35 км к югу и северу от комбинатов, концентрация никеля превышает предельно допустимую норму в 20 раз (Север. 1992. N° 9. С. 88-93). Саамов, по существу, отторгли от привычной среды обитания. Отрасли, хо¬ зяйства, считавшиеся исконно саамскими, подчинены государственным структу¬ рам и не приносят того дохода саамскому населению, который могли бы. В са¬ амских семьях неуклонно снижается рождаемость (с 1970 г. она сократилась на 30%). Саамки все реже выходят замуж за саамов: за последние 10 лет в Ловоэе- ре из 18 браков только один был однонациональным-саамским (НШипеп, 1990). Многие саамы умирают неестественной смертью: погибают в автомобильных катастрофах, пропадают и замерзают в тундре в состоянии опьянения; уходят из жизни добровольно. Со времени начала демократизации общества в России у саамов отмечается некоторый подъем национального самосознания и культуры. Воссоздание саам¬ ской письменности повысило статус саамского языка. Создана Ассоциация Кольских саамов (1989 г.), содействующая социальному и культурному поддер¬ жанию самобытной культуры потомственных оленеводов. Успешно развивают¬ ся культурные и спортивные связи Ассоциации с зарубежными обществами и организациями саамов. Восстанавливаются народные промыслы. Но восстановление саамского социума связано тем не менее со значитель¬ ными трудностями. Для этого необходим поддерживаемый правительством комплекс экономических, социальных и культурных мероприятий.
ГЛАВА 2 ЭТНОГЕНЕЗ СААМОВ аамский язык имеет значительные совпадения в морфологической струк¬ туре и общность объема лексики, а также типологические сходства с финно-угорскими языками. Он наиболее близок к прибалтийско-фин¬ ским языкам, но в нем есть ряд признаков, отличающих его от остальных язы¬ ков этой группы. Саамы значительно отличаются от своих ближайших языко¬ вых родственников - прибалтийских финнов - и по данным физической антро¬ пологии. Особняком в кругу прибалтийско-финских народов стоит и их тради¬ ционная материальная и духовная культура. Все это послужило причиной дли¬ тельных дискуссий о происхождении саамов. Основные теории нашли освеще¬ ние в статье Ю.Х. Тойвонена “К проблеме протолопарей” (Toivonen, 1949). Все они могут быть сведены к двум диаметрально противоположным точкам зрения пли гипотезам. Согласно одной гипотезе саамы первоначально не принадлежали к числу финно-угорских народов. В глубокой древности этот арктический народ сопри¬ касался с самодийскими племенами, позже вошел в контакт с прибалтийско- финскими племенами и воспринял от них язык*. Родоначальника этой теории, шведского ученого К.Б. Виклунда, поддерживали известный норвежский иссле¬ дователь саамского языка Конрад Ниельсон и ведущий финский языковед Э.Н, Сетяля. Правда, Э, Сетяля считал, что соприкосновение протосаамов и финно-угров происходило еще в эпоху единого финно-угорского праязыка. По второй гипотезе саамы и финны (в широком смысле) представляли собой в древности единую общность с относительно единым языком. Северные племе¬ на этой прафинско-саамской общности уже довольно рано освоили территорию современной Карелии и Финляндии. Примерно в V в. до н.э. связь между северны¬ ми и южными племенами этого пранарода прервалась. Северные племена асси¬ милировали аборигенов края, приобретя при этом их антропологические черты. Так сложился собственно саамский народ. Эту теорию с 1950-х годов энергично разрабатывал финский академик Эркки Итконен <jtkonen 1960). Проф. М. Корхонен в обстоятельном исследовании “Введение в историю са¬ амского языка” (Korhonen, 1981) выдвигает как особую свою теорию контакт¬ ных заимствований, согласно которой саамы (протосаамы), находясь в тесном контакте с прибалтийскими финнами, заимствовали их язык. По нашему мне¬ нию, здесь мы имеем случай смены языка, что соответствует первой теории**. Многие лингвисты внесли свой вклад, с одной стороны, в поиски и изучение следов протосаамского языка и, с другой - на установление возможной общно¬ сти саамского языка с самодийскими (Ю. Тойвонен, И. Шебештьен-Немет, П. Аристэ). Проблемой этногенеза саамов живо интересовались и интересуются ученые различных специальностей - языковеды, археологи, этнографы, * Известный отечественный финно-угровед Д. Бубрих, рассматривая эту проблему, подчер¬ кивал, что нрасаамскис племена только контактировали с само дни нами, но не состояли с ними в генетическом родстве (нс принадлежали к уральской семье языков). ™ Краткий обзор литературы, посвященной этим теориям, приводится в нашей ст атье “Зна¬ чение саамского языка для финно-угорского языкознания" (Керт, 1958). 43
антропологи (Алексеев В.П., 1969; Симчепко 1976; Финно-угры и славяне, 1979; Этногенез народов Севера, 1980; и др.). К настоящему времени уже довольно хорошо изучены язык, антропологический тип и материальная культура саамов, в несколько меньшей мере - их духовная культура. И все же многое остается неизученным, невыясненным. Тем не менее на основе накопленных знаний можно осветить основные моменты предистории и истории саамов. Лингвистические данные представляются в этом вопросе наиболее сущест¬ венными. Поэтому интересно сравнить фонетику, грамматику и лексику саамско¬ го и других прибалтийско-финских языков, выявить общности и различия между ними и определить, по возможности, происхождение специфических черт, прису¬ щих саамскому языку и отличающих его от прибалтийско-финских языков. Важное фонетическое явление, общее для саамского и прибалтийско-фин¬ ских языков, представляет чередование ступеней согласных. Не касаясь вопро¬ са о его происхождении, отметим, что в прибалтийско-финских и саамских язы¬ ках оно осуществляется различно. Если в прибалтийско-финских языках тако¬ му чередованию подвергаются только определенные согласные и сочетания со¬ гласных, то в саамском языке (за исключением южных диалектов) чередование пронизывает всю структуру языка, охватывает не только одиночные согласные и геминаты, но и сочетания долгих и кратких согласных. О переходе протосаамов на финно-угорскую речь и об отражении этого яв¬ ления в фонетике саамского языка Д. Бубрих писал: “Не подлежит сомнению, что лопари стали пользоваться одной из разновидностей финно-угорской речи только несколько тысячелетий назад - в лопарской фонетике отражаются фо¬ нетические “перебои”, объясняющиеся переходом финно-угорской речи в но¬ вую среду (появление задержки артикуляции согласных при определенных ус¬ ловиях, исчезновение шипящих согласных, сокращение числа гласных и т.д.)” (Бубрих, 1949. С. 192). Большинство морфологических категорий прибалтийско-финских и саам¬ ского языков имеют материальные общности и типологические сходства. Это относится как к категориям существительного, так и глагола. Для прибалтий¬ ско-финских языков характерно наличие от 12 до 20 падежей (включая новей¬ шие, возникшие от послелогов); в саамских диалектах имеется от 8 до 10 паде¬ жей. В системе глагола, как в прибалтийско-финских, так и в саамском языке, есть одни и те же времена и наклонения. Особенно много общностей в глаголь¬ ном словообразовании (.Керт, Маркиаповау 1979). Вместе с тем в морфологии и синтаксисе саамского языка есть два важных явления, отличающие его от прибалтийско-финских языков. Во-первых, в боль¬ шинстве диалектов саамского языка, помимо единственного и множественного числа, имеется двойственное число. Оно существует также в обско-угорских и самодийских языках. Правда, Э. Итконен считает, что в прибалтийско-финских языках в прошлом также существовало двойственное число (Itkonen £., 1955). Второе важное отличие саамского языка от прибалтийско-финских - это отсут¬ ствие согласования прилагательного и существительного в косвенных падежах (Оно отсутствует также в остальных финно-угорских языках.) Лексические данные наиболее эффективны при исследовании этногенети- ческих вопросов. Во-первых, базисные слои лексики являются наиболее древ¬ ними и устойчивыми в языке. Во-вторых, лексика наиболее показательна при исследовании контактов народов. Тщательное выявление и анализ фонетических соответствий между гласны¬ ми и согласными саамского и прибалтийско-финских языков в различных слоях 44
лексики в балтийских и германских заимствованиях и общем прибалтийско- финском фонде и др. дают возможность не только уточнить детали взаимодей¬ ствия саамского и прибалтийско-финских языков, но и помогают решению кар¬ динального вопроса происхождения саамов (Wiklund, 1892; Aima, 1918; likonen TJ., 1920; Itkonen £., 1977; Lehtiranta, 1989). Привлечение археологических данных к проблеме этногенеза саамов вы¬ двигает перед исследователями два вопроса - это идентификация саамской ар¬ хеологической культуры и проблема автохтонности саамов. Среди археологов нет единства в ответах на эти вопросы. Наиболее после¬ довательно поисками саамской археологической культуры на территории Рос¬ сии занимался Г.А. Панкрушев. Он придерживается той точки зрения, что про- тосааамскому населению на территории Карелии (и Финляндии) принадлежали древнейшие археологические памятники - поселения с кварцевым инвентарем. Позже (в середине IV тысячелетия до н.эЛ на них появляется керамика типа Сперрингс (Панкрушев, 1984. С. 96)» Это была эпоха наивысшего расцвета и за¬ ката протосаамской самодийской культуры (Панкрушев,1978. С. 91). Возникно¬ вение в дальнейшем стоянок с чистым комплексом ямочно-зубчатой керамики, а также значительного числа стоянок со смешанным комплексом керамики первоначально двух типов: Сперрингс и ямочно-зубчатая, а затем и трех типов: Сперрингс, ямочно-зубчатая и “асбестовая") он связывает с появлением при¬ шлого протофинского населения и началом процесса ассимиляции ими местно¬ го протосаамского населения (Панкрушев, 1984. С. 92, 98). Интерпретация Г.А. Панкрушевым археологического материала укладыва¬ ется в выдвинутую К. Виклундом и Ю. Тойвоненом теорию о нефинно-угорском происхождении протосаамов и последующей их ассимиляции финно-уграми точнее, прибалтийскими финнами). Мнение о принадлежности саамам культуры асбестовой керамики разделя¬ ется также отечественными археологами Ю.А. Савватеевым и Н.Н. Гуриной Савватеев, 1983. С. 154; Гурина, 1982. С. 116). Также и эстонский археолог X. Моора считал, что керамика с примесью асбеста, типичная для позднего бронзового века в северной Финляндии, Карелии, а также севера Швеции и Норвегии, принадлежала саамам и имела известные связи с Приуральем. Ввиду того что между этой культурой и соседней южной культурой типа Сарса-Томи- па нет резкой границы, а наблюдается постепенный переход, X. Моора полагал, что в переходной зоне “видимо обитало смешанное население, состоящее из са¬ амов и прибалтийско-финских племен" (Моора, 1956. С. 91-92). Несколько иначе трактует археологические материалы финляндский ар¬ хеолог К. Карпелан. Он также полагает, что древнейшее население этого реги¬ она связано с мезолитическими культурами и неолитической керамикой типа Сперрингс (VII—III тысячелетия до н.э.), но подчеркивает невозможность его языковой идентификации (Карпелан, 1982. С. 40-41). Появление типичной гре¬ бенчатой керамики, распространившейся в Карелии, на юге Финляндии и в се¬ верной Прибалтике, он интерпретирует, как появление там нового, очевидно, финноязычного населения (3200-е годы до н.э.), которое сливается с абориген¬ ным населением, причем последнее переходит на прибалтийско-финский пра¬ язык. Именно к этому времени Карпелан относит разделение на протоприбал- гниско-финскую и прасаамскую общности. Что же касается асбестовой керами¬ ки, то он связывает ее распространение с волной влияний из древних прасаам- jkих районов (Карпелан, 1982. С. 43^45; Carpelan, 1984. S. 106). Иной точки зрения на происхождение саамов как в локальном и временном отношениях, так и в смысле преемственности культур придерживается отечест¬ 45
венный археолог В.Я. Шумкин. Он полагает, что представление о былом широ¬ ком расселении саамов (или протосаамов) и их активном участии в этногенезе других народов не соответствует действительности и что археологические дан¬ ные достаточно определенно свидетельствуют, что саамское население никогда не выходило за пределы Фенноскандии (Шумкин, 1990, С. 1127), Петрозаводский археолог, М.Г. Косменко, полагает, что раннесаамский эт¬ нос следует связывать с культурой лууконсаари южной Карелии и Финляндии и северной керамикой “арктического” типа (Косменко М„ 1993, С. 201). Таким образом, среди археологов нет единого мнения ни о соотношении ранних археологических культур с протосаамским населением, ни о самом про¬ цессе формирования саамского этноса. Археология может установить хронологию пластов культур, но во многих случаях это не дает убедительных оснований для определения языковой принад¬ лежности населения, создавшего эту культуру. Поэтому основным приемом для определения этнической принадлежности носителей археологической культу¬ ры служит сопряжение лингвистических фактов с данными археологии. Так, на основе балтийских заимствований в прибалтийско-финских и саамских языках вполне убедительно установлено, что языковые контакты прибалтийских фин¬ нов и саамов прекратились в V в. н.э. Рассматривая проблемы этногенеза саамов, нельзя обойти и тех данных, ко¬ торыми располагает антропология. По своему антропологическому типу саамы существенно отличаются от других народов прибалтийско-финской языковой группы. Этот тип принято называть именно лапоноидным (Марк, 1982. С. 132). Исследования групп крови современных саамов, проведенные в 1960-1970 гг. финляндским исследователем А.-В. Эрикссоном, привели его к выводу, что предки саамов имели во многом уникальную генетическую характеристику, что прослеживается и в наши дни (Eriksson, 1974)’. Особое положение саамов среди прибалтийско-финских народов подтверждают и данные дерматоглифики. Ос¬ новываясь на обширном материале (в частности, и по саамам Финляндии) оте¬ чественный специалист Г. Хить констатирует, что весь комплекс дерматогли- фических данных сближает саамов с монголоидным населением Сибири и рез¬ ко отличает их от окружающих народов - шведов, финнов, карел, вепсов, коми и русских (Хить, 1982. С. 163). Ряд существенных уточнений в антропологию са¬ амов внесены авторами сборника “Финно-язычные народы Северо-Западной России по данным физической антропологии”, вышедшем в 1991 г. (подробнее см. соответствующий раздел настоящего издания). Анализ данных всех приведенных дисциплин позволяет нам считать, что, во-первых, протосаамы до встречи с прибалтийско-финскими племенами не принадлежали к народам финно-угорской языковой семьи и, во-вторых, не бы¬ ли автохтонами Фенно-скандинавского массива. Одним из важных доказа¬ тельств этого служит субстратная лексика саамского языка, не имеющая соот¬ ветствий в лексике финно-угорских языков. Эта лексика, по мнению Т.И. Итко- нена, составляет до одной трети словарного запаса саамского языка (Irkonen T.L, 1948.1. S. 165-168), Она отражает при этом жизненно важные для саамов поня¬ тия окружающего ландшафта, флоры, фауны и т.д., а также другие базисные понятия: названия частей тела человека, терминологию, связанную с хозяйст¬ венной деятельностью, и цр. Например: kuft’k - сердце, nirr - щека, cad'z’ - во¬ да, vuntas - песок, poav'n - кочка на болоте, k'ed'd'k - камень, abbf - дождь, ** Данными по Кольским саамам А.-В. Эрикссон не располагал. 46
pitpjk - ветер, ket't'k’ - росомаха, nigkeS- щука, murr- дерево, cigk- туман, тип - мороз, pin'пе - пасти, присматривать, (ujke - ходить на лыжах, puaz - олень, koan’n’t - дикий олень, IuhpeV - годовалый олень, sejjd - божество, kipp’te - ва¬ рить, kuras - пустой, порожний, modles - красивый, n’uike - прыгать, саске - бросать, шлл1е - кипеть, kuarkte - хвастать, лщх'ке - плакать, nisse - целоваться, madt - беда, tommte - узнавать, aps - запах и др.* Абсолютное большинство суб¬ стратных слов имеют соответствия во всех диалектах саамского языка «Lehtiranta, 1989). Субстратный слой лексики в саамском языке отчетливо свидетельствует о его большей древности и связях с исконными занятиями саамов (собирательст¬ во, охота, рыбная ловля, оленеводство). Касаясь лексических параллелей саамской субстратной лексики в других иносистемных языках, отметим, что пристального внимания заслуживают при¬ веденные эстонским лингвистом Э. Эрнитсом также аналогии в лексике тунгу¬ со-маньчжурских языков (Эрнитс, 1977. С. 20-24). Даже если не все приведен¬ ные им примеры вполне надежны, сам факт их наличия нельзя объяснить слу¬ чайными звукосовпадениями. Несколько по-иному следует рассматривать саамско-самодийскую лексику, выявленную Ю, Тойвоненом. Вряд ли можно отнести этот пласт лексики к суб¬ стратной. Скорее всего общности в лексике саамского и самодийского языков возникли в результате существовавших с глубокой древности контактов само- лиицев и протосаамов. При анализе сведений о прошлом саамского этноса, в частности - о терри¬ тории его расселения, следует учитывать данные топонимии. Они свидетельст¬ вуют о том, что протосаамы жили южнее и восточнее теперешнего их ареала. Т.И. Итконен убедительно показал наличие саамского пласта топонимов на всей территории Финляндии (Itkonen Г./., 1948. I. S. 99). Широко представлены топонимы саамского происхождения и на территории Карелии (Керт, 1960. С. 86-92). По подсчетам В. Лескинена, на территории Карелии имеется около 800 гидрообъектов с названиями из саамского языка (Лескинен, 1967. С. 86). При исследовании бассейна реки Оять И.И. Муллонен выявила около 70 гидро¬ объектов с наименованиями саамского происхождения (Муллонен И,И., 1985. С 192). Предложенная еще в XIX в. А.И. Шегреном и М.А. Кастреном гипотеза о расселении в прошлом саамов в бассейне Северной Двины подтверждена рабо¬ тами М. Фасмера и А.И. Попова. Законченную аргументацию на широком фактическом материале эта идея получила в работах А.К. Матвеева. По его данным, слой саамской топонимии распространен на широких просторах бассейнов рек Водлы, Онеги, Северной Двины, Мезени, Важно отметить, что ушогие топонимы этимологизируются средствами саамской субстратной лекси¬ ки (Матвеев, 1964; и др.). Реликты саамской топонимии обнаружены также на территории Коми Республики (Туркин, 1985. С. 54-67) и Волго-Двинского меж¬ дуречья (Востриков, 1979). Исследователи саамской топонимики подчеркивали ее субстратный харак¬ тер по отношению к прибалтийско-финским языкам (Itkonen T.L, 1948. I; Мул¬ лонен ИМ., 1985. С. 191; Матвеев, 1964. С. 83). Подтверждая мысль об актив¬ ном освоении прибалтийско-финскими народами саамской территории от гра¬ ниц Республики Коми до Скандинавии, А.К. Матвеев опирается на дифферен¬ Здесь и далее килъдинский диалект. 47
цирующие признаки, выдвинутые еще К.Б. Виклундом, которые отличают са¬ амскую топонимию от прибалтийско-финской. По его утверждению, в русской топонимии Севера четко различаются саамский пласт с основой шуб- (соответ¬ ствует саамскому слову “осина” - suep) и прибалтийско-финский хав- , габ- (ср. фин. - haapa - осина). То, что саамская топонимия представляет по отношению к прибалтийско-финской субстратный слой, позволяет говорить о саамах, как этносе, который занимал еще до прихода прибалтийских финнов обширные территории. Следует отметить, что топонимия на громадных пространствах Европейско¬ го Севера России почти не собрана, а следовательно, и не исследована. Устра¬ нение этих “белых пятен”, интерпретация материалов, несомненно, дадут воз¬ можность установить ареал саамских элементов в топонимии с большей досто¬ верностью. Исследования отечественного этнографа А.П. Косменко подтвердили, что искусство саамов значительно ближе к искусству сибирских народов, особенно их западного ареала, чем окружающих европейских соседей {Косменко А., 1993). В пользу гипотезы о восточном происхождении саамов говорят также ре¬ зультаты анализа традиционных форм саамского орнамента. О том, что искус¬ ство саамов представляет собой в Европе периферийную зону искусства аркти¬ ческого или субарктического типа, писали уже и норвежские ученые Э. Воррен и Э. Манкер, а также Б.А. Рыбаков. Таким образом, можно считать, что протосаамы, древние племена арктиче¬ ской культуры охотников и рыболовов, в эпоху мезолита - начала неолита по¬ степенно продвигались с востока на территорию Фенноскандии. Примерно 1500-2000 лет до н.э. их накрыла мощная волна финноязычных народов, двигав¬ шаяся, предположительно, от Урала и с верхнего течения Волги. Совместно с прибалтийскими финнами саамы образовали в тс времена так называемую при- балтийско-финско-саамскую общность. Разделение этой общности на прибал¬ тийско-финскую и саамскую произошло примерно к началу I тысячелетия до н.э., после чего протосаамы сформировались как собственно саамы. Территорию соприкосновения протосаамов с прибалтийско-финскими пле¬ менами, т.е. прародину современных саамов, ученые определяют неоднозначно. К. Виклунд и Э. Итконен считали, что она лежала на запад от Онежского озе¬ ра. П. Равила включает в нее и окрестности Белого моря. По мнению М. Кор- хонена и К. Карпелана, ее следует искать в окрестностях Ладожского озера и на север от него. Напомним, что эта территория входит также в ареал асбестовой керамики (Волочен, 1982. С. 93). Проблема происхождения саамов важна не только в плане их этногенеза, но и в связи с изучением происхождения других народов Севера и Сибири. Дискус¬ сия о происхождении саамов не затухает.
ГЛАВА 3 СААМСКИЙ ЯЗЫК ак уже отмечено, саамский язык - это отдельная ветвь финно-угорских языков, которые вместе с самодийскими составляют уральскую семью языков. Саамский язык распадается на несколько диалектальных групп, сильно отличающихся друг от друга. Это в значительной мере обусловлено ис¬ торией саамского этноса и, в частности, процессами колонизации древних саам¬ ских земель в ходе последних 6-7 столетий другими народами Фенноскандии и России {Magga, 1993. S. 46). Некоторые исследователи склонны даже считать диалектные группы саам¬ ских языков отдельными языками, исходя из того, что они не менее отличаются друг от друга, чем другие прибалтийско-финские языки между собой (Magga4 1993. S. 46). Но нельзя не учитывать и того, что некоторые саамские диалекты не имеют резко разделяющих их границ и многие их диалектные признаки плавно переходят от одного диалекта к другому, образуя “диалектный континуум” Оп¬ ределенное обособление диалектных групп произошло, видимо, также в ходе вре¬ мени вследствие жизни саамов в рамках четырех государств, когда в каждом из них создавалась своя саамская письменность, влиявшая на разговорный язык. В настоящее время саамский язык подразделяется на 10 диалектных групп карта 3) и диалектов, а также ряд более мелких языковых единиц - говоров. 1. Южносаамские диалекты - Емтланда (Jemtland) и Оселе (Asclc) в Швеции н Норвегии. 2. Диалекты уме (Ume) в Вестерботнии (Швеция) и Нордланде (Норвегия). 3. Диалекты пите (Pile) в Норботнии (Швеция) и Нордланде (Норвегия). 4. Диалекты луле (Lule) в Норботнии (Швеция) и Нордланде (Норвегия). 5. Северносаамские диалекты: а - торниоский (Tomio) в Норботнии (Шве¬ ция), Нордланде и Тромсё (Норвегия); б - диалект руйя (Ruija) в Норвегии к Финляндии; в - приморский диалект (Норвегия). 6. Инарский (Inari) диалект в Финляндии 7. Колттские диалекты: а- няятямё (Naatamfl) в Финмаркене (Норвегия); б - диалект патейоки (Patsjoki) к суоникюля (Suonikyla) (Финляндия); в - нотозер- скнй на северо-западе Кольского полуострова (Россия). 8. Бабинский диалект (Akkala) в окрестностях оз. Имандра на Кольском по¬ луострове (Россия). 9. Кильдинский диалект в центральной части Кольского полуострова (Рос¬ сия). 10. Иокангский диалект (ter, turja) на восточной оконечности Кольского по¬ луострова (Россия). Фонетически и морфологически различия наиболее велики между западны¬ ми и восточными группами саамов. К западным принадлежат 1-5 названные группы, к восточным - 6-10. Некоторые западноевропейские ученые выделяют центральную группу (от диалекта пите на восток до инарского диалекта) (ср.: Лиикола, 1982. С. 49; Kulonen, 1994. S. 97). Степень сохранности и статус различных диалектов неоднородны: так, поч¬ ти исчез диалект уме; оба южных диалекта и диалект пите не имеют письмен¬ ности. Диалекты луле и северный (финмаркский) относительно устойчиво со- 49
Карта 3. Саамские диалекты (по кн>; Korhonen, 1981; Johdatus.*., 1994; Bergsland, 1994) (карта выполнена И.Г. Клюевой)
храняются, при этом имеют свою письменность; письменным является и пиар¬ ский диалект, в последнее время разработана письменность и для финляндских колттов. Саамскому языку посвящена огромная литература, его изучением занима¬ лись и занимаются в наше время специалисты разных стран, как тех, где есть са¬ амское население - т.е. Норвегии, Швеции, Финляндии и России, так и лингвис¬ ты-финно-угроведы других стран - Венгрии, Эстонии, Германии и др. В изучении восточных диалектов саамского языка “отправной точкой” счи¬ тается список слов на иокангском диалекте, составленный английским путеше¬ ственником, капитаном Барроу (Burrough), во время вынужденной остановки его судна у мыса Святой Нос (май 1557 г.). Саамские слова записаны им но пра¬ вилам английского гражданского письма. Впервые список был опубликован в Лондоне в 1589 г. В 1895 г. этот список из 95 слов и словосочетаний был опубликован вторично в журнале Финно-угорского общества Д. Аберкромби. Он несколько усовершенствовал транскрипцию и провел соответствующие эквиваленты из “Словаря саамов Кольского полуострова” Арвида Генетца Genetiy 1891). Стоит отметить, что в конце XIX в. появилось несколько книг, преимущест¬ венно духовного содержания, на диалектах саамов Кольского полуострова. В 1878 г. Общество распространения Библии в Великобритании и других стра¬ зах издало в Хельсинки Евангелие от Матфея в переводе на кильдинский диа¬ лект саамского языка {Махьтвеест пась-евангели); текст Евангелия был запи¬ сан русскими буквами. В 1884 г. в г. Архангельске появился перевод Евангелия от Матфея русского священника Щеколдина (Господа м1й Jncyca Христа Пась Евангелие Матвеесть). В 1885 г. в Архангельске была издана также иодготов- генная им “Азбука для лопарей” на нотозерском диалекте*. Научное изучение языка саамов Кольского полуострова тесно связано с именем уже упомянутого финского ученого Арвида Генетца. В 1879 г. он опуб¬ ликовал в венгерском журнале Nyelvtudomanji Kflzlemenyek (№ 15) свой перевод Евангелия от Матфея на саамский язык, а также образцы текстов трех саам¬ ских диалектов Кольского полуострова. В 1883 г. венгерским ученым И. Хала- сом в этом же журнале (№ 17) напечатан “Очерк грамматики русских лопарей” 1883 г.). Этот очерк, написанный по материалам А. Генетца, по существу, был первым подробным научным описанием кильдинского диалекта саамского язы¬ ка. В 1891 г. в Хельсинки вышел в свет уже упомянутый первый словарь Коль¬ ских диалектов саамского языка А. Генетца с приложением саамских текстов с переводом на немецкий язык. В 1916 г. появилась монография Т.И. Итконена, посвященная проблеме че¬ редования ступеней согласных в языке саамов России (Itkonen ТА1916). В 1939 г. вышла монография Э. Итконена, анализирующая вопросы восточно¬ саамского вокализма, в 1946 г. им же опубликовано исследование по структуре а развитию восточносаамской квантитативной системы (Itkonen £., 1946). В России изучение саамского языка началось в середине 1920-х годов, с ор¬ ганизацией Северного факультета при Восточном институте Ленинградского университета. Эта работа шла в общем русле создания и развития письменности пля малочисленных народов Крайнего Севера. Углубленный и организованный характер эта работа приобрела в 1930 г., после того как Северный факультет был реорганизован в самостоятельный Институт народов Севера ЦИК СССР " Интересно, что первая саамская азбука появилась очень рано - она была опубликована Ннлсом в Швеции в 1619 г. 51
(ИНС1) с научно-исследовательской ассоциацией при нем. Подготовка саамско¬ го букваря и другой учебной литературы, а также книг для чтения велась сот¬ рудниками ИНС и студентами саамского отделения. В июле 1932 г. бригада ин¬ ститута под руководством 3. Чернякова выехала в район Нотозера для работы над букварем на месте. В 1933 г. “Букварь” (“Saam bukvar”) 3. Чернякова и А. Герасимова вышел в свет. Алфавит на латинской основе состоял из 37 букв. В 1934 г. резко увеличился выпуск учебной литературы на саамском языке для начальных классов. Вышли учебники для школ и детская литература на саам¬ ском языке в переводе А. Эндюковского (Керт, 1967). С 1937 г. саамская пись¬ менность, как и письменность других языков народов Севера, переводится на русский алфавит. В этом же году был издан новый букварь А. Эндюковского с обстоятельной статьей о саамском языке. Исследованием диалектов саамского языка в теоретическом плане в пред¬ военные годы занимался А. Емельянов, но рукопись его фундаментальной грамматики языка саамов Кольского полуострова пропала во время войны в блокадном Ленинграде. После Отечественной войны изучение саамского языка возобновилось в Институте языка, литературы и истории Карельского филиала АН СССР. На¬ чиная с 1954 г. под руководством Г. Керта был проведен ряд экспедиций по сбо¬ ру фольклорного, этнографического, а также топонимического материалов са¬ амов Кольского полуострова. Г. Кертом был опубликован ряд статей по вопро¬ сам фонетики, морфологии, лексики, а также топонимики саамского языка, “Образцы саамской речи” (Керт, 1961) и монография “Саамский язык” (Керт, 1971а). Вышли в свет статьи В. Гудковой-Сенкевич, посвященные языку и фольк¬ лору саамов. П.М. Зайков опубликовал исследование по бабинскому диалекту саамского языка {Зайков, 1987). Исследованием языка иокангских саамов в на¬ ши дни занимается С. Терешкин, В 1980-е годы была начата работа по воссозданию саамской письменности на основе кильдинского диалекта. В 1982 г. вышел “Букварь для подготовитель¬ ного класса саамской школы” А. Антоновой (1982 г.). В 1985 г. в Москве был издан под редакцией Р. Куруч “Саамско-русский словарь”; его подготовил коллектив сотрудников из саамской интеллигенции. В 1986 г. был опубликован “Словарь саамско-русский и русско-саамский” Г. Керта. В Мурманском Секторе лингвистических проблем финно-угорских народностей Крайнего Севера (при Институте языкознания АН СССР) были подготовлены книги для чтения для 2-го класса и методическое руководство по обучению саамскому языку в начальной школе для 1-го и 2-го классов. В 1991 г. в Мурманске вышел в свет “Саамско-русский словарь” для начальных школ (составители Р. Куруч, И. Виноградова и Р. Яковлева). Интересный опыт сравнительно-сопоставительно¬ го словаря саамских диалектов предприняли П. Саммаллахти и А. Хворостухина (Sammallahti, Хворостухина, 1991). Помимо лексических параллелей, в публика¬ ции приводятся парадигмы имен и глаголов, а также фонетические соответствия. На некоторых наиболее существенных чертах саамских диалектов - их грамматическом строс, фонетике, лексике необходимо остановиться хотя бы вкратце. Фонетика. Из особенностей гласных саамского языка следует отметить фо¬ нологическое различение некоторых гласных на краткие и долгие. Главное уда¬ рение приходится всегда на первый слог и затем второстепенные ударения па¬ дают на все нечетные слоги, кроме последнего. 52
Фонетический состав согласных саамского языка представляет за немноги¬ ми исключениями стройную систему. Со гласные фонемы располагаются по ра¬ зам, в которых они противополагаются по следующим признакам: 1) крат¬ кость - долгота - это фонологическое противоположение проходит через всю систему согласных за исключением звонких переднеязычных з, зъ, ж, жъ\ 1. твердость - мягкость - это противоположение, как правило, проходит через зесь состав согласных; исключение составляют переднеязычные смычные сог¬ ласные, которые имеют три ряда: твердые - т, д, н> мягкие - ть, дь,нь и полу¬ мягкие - тЪ, дъ, н,Ъ\ 3) глухость - звонкость - это противоположение выдержа¬ но только в смычных согласных, кратких аффрикатах, губных щелевых и крат¬ ких переднеязычных щелевых. Особенность фонетики саамского языка представляет наличие в качестве самостоятельных фонем глухих ц, р (как кратких и долгих, так и твердых з мягких), заднеязычного смычного н и звонких аффрикат дж, дз. Всю структуру саамского языка пронизывает чередование согласных. Чере¬ дования могут быть количественными и качественными. К количественным че¬ редованиям относятся чередования геминат с краткими согласными, например: аабп - ‘сиг’ - шаб - ‘сиги'; нэмм - 'имя1 ~ нэм - ‘имена'; чоннэ - ‘вертеться’ - --она - ‘верчусь' и т.д., а также чередования сочетаний долгих и кратких с соот¬ ветствующими сочетаниями кратких и долгих согласных, например: поттк - тоня' - поткк - 4тони'; торрк - ‘шуба’ - торге к - ‘шубы’; террпэ - ‘рубить’ - ^еэппа - ‘я рублю' и т.д. К качественным относятся чередования: 1) долгих глухих щелевых сс, шш : краткими звонкими: кусс - ‘ель' - куз - ‘ели’, поашшэ - ‘подметать’ - поажа - подметаю’, 2) звонких аффрикат дз, дж с краткими звонкими щелевыми з, ж: ?здз - ‘снег' - вэз - ‘снега'; ваджь - ‘важенка (самка оленя)' ~ важъ - ‘важен¬ ки’, 3) сочетаний фарингального х с глухим смычным или аффрикатой: вуххп - свекор' ~ вуп - ‘свекры', муххцэ - ‘мучить' ~ муца - ‘мучаю' и т.д. Грамматика. В грамматической структуре саамского языка имеются те же ча- ли речи, что и в других языках. В языке наличествуют послелоги, которые вы¬ полняют ту же функцию, которую в других языках обычно несут предлоги и паде¬ жи. Специфика грамматических категорий частей речи проявляется в системе па- гадигматических моделей каждой части речи, особенно в именной и глагольной. В саамском языке отсутствует категория грамматического рода. В его за¬ падных диалектах существительные наряду с единственным и множественным имеют еще и двойственное число. В восточных диалектах двойственное число выявляется в виде реликта - специфического окончания 2-го лица множествен¬ ного числа. В различных диалектах саамского языка насчитывается от восьми зо десяти падежей. Саамскому языку присуща категория притяжательности, это ЕЫражается в притяжательных суффиксах 1-го, 2-го и 3-го лица единственного я множественного числа. Притяжательные суффиксы образуют особый вид притяжательного склонения. Категория прилагательного в саамском языке раз¬ вита значительно слабее. Это проявляется в том, что атрибутивные отношения з саамском языке в большей степени выражаются именем существительным в именных конструкциях типа: коанн’Ъткэннц - ‘оленье копыто’ (букв, олень - копыто), карнэсънюннъ - ‘вороний нос’ (букв, ворон - нос) и т.д. В саамском языке представлены некоторые разделы числительных и местоимений. Глаголы имеют 4 времени: презенс, имперфект, перфект и плюсквампер- рект; четыре наклонения: изъявительное, сослагательное, условное, повели¬ тельное. В восточных диалектах есть особый аналитический способ выражения сослагательности. 53
Саамский глагол в своей лексической форме не имеет значения законченно¬ сти и незаконченности действия (совершенного и несовершенного видов). Одна¬ ко словообразовательные суффиксы глагола могут передавать тончайшие от¬ тенки протекания действия как в количественном, так и в качественном отно¬ шении. Более того, эти суффиксы могут выражать и другие значения: видовой и залоговой направленности, модальности, начинательности и др. В производ¬ ных саамских глаголах существует строгая иерархия последовательности, включения словообразовательных суффиксов, начиная от корня* Для саамско¬ го языка характерен жесткий порядок слов. Лексика. Лексика является тем разделом языка, в котором отражаются со¬ циально-экономические особенности этноса, его история и среда обитания. Особенно ярко отражены в лексике традиционные занятия саамов. Так, охота на дикого оленя и домашнее оленеводство привели к развитию терминологии в названиях оленей в зависимости от пола и возраста. При наличии общего поня¬ тия пуаз - ‘олень’ существует множество специальных терминов: коанпЪт - это ‘дикий олень’, или ‘оставленный без присмотра’; вуссь - просто ‘теленок оленя’ а лухпель - ‘годовалый теленок оленя’, чирмах - ‘олененок возраста с осени до весны следующего года’, лонтак - ‘двухлетний олень-самец’, вубресь - ‘трехлетний олень-самец’, шелмахт - ‘четырехлетний олень-самец’, пыэрсем- шалмахт - ‘олень-самец на пятом году’, еррък - ‘кастрированный олень от ше¬ сти лет и старше’, контасс - ‘олень-самец четырех лет’, аллт -‘полновозраст¬ ная важенка (самка оленя), способная приносить потомство’, ваджь - ‘важенка трех-шести лет, отелившаяся один раз’, вуннял - ‘вонделка, важенка трех лет’ и др. Ландшафт характеризуется очень детально и тонко, например горы: паххък - ‘гора’, терръм - ‘пригорок’, вырр - ‘круча’, луеххк - ‘горка’, уррьд - ‘скалистая гора’, куодзь - ‘широкая низкая гора’, кайса - ‘высокая, часто реб¬ ристая, с конусообразной вершиной безлесная гора’, вуайв - ‘гора, вершина (большей частью голая)’, паххьт - ‘обрыв, горная стена’ и др. Детальна терми¬ нология рыболовства (различные типы рыболовных устройств и их частей), по¬ строек и частей чума, упряжи. Имеется много названий различных видов и со¬ стояний снега. В саамском языке можно выделить омонимы, синонимы, антонимы. Боль¬ шинство омонимов появилось в результате совпадения звучаний коренных и за¬ имствованных слов. Так, слово туррыг - ‘морда’ - это коренное саамское сло¬ во, а туррыг - ‘труба’ - заимствование из русского языка (ср. рус. “труба”). В процессе развития языка в результате метафоры, метонимии значения от¬ дельных слов расширяются и появляются многозначные слова, например вуг- кесь означает: 1) лохматый, 2) мохнатый, 3) частый, 4) густой, 5) дешевый; или глагол пыине - это: 1) охранять, 2) беречь (хранить), 3) спасать, 4) нести, 5) сте¬ речь, 6) ухаживать, 7) защищать. В саамском языке существуют синонимы - слова, близкие по значению, но различные по звучанию, например: таххтэ - ‘желать’ и туввэ - ‘желать’; сыннь - ‘жадный, скупой’ и куххпесь - ‘жадный’; луэппьтэ - ‘кончать’ и киркхэ, пудхэ - ‘кончить’. Антонимы (слова, обознача¬ ющие противоположные понятия), как правило, есть у слов, которые в своем значении содержат качественный или количественный признак: шигктэнне - "хорошо’ - нюэзельт - ‘плохо’, ваптэк - ‘богатый’ - вайваш - ‘бедный’, шуръ- не - ‘увеличивать’ - уцьне - ‘уменьшать’, аллът - ‘близко’ - куххькень - ‘дале¬ ко1 и др. Особый класс лексики составляют онимы - собственные имена. К таким словам и словосочетаниям относятся географические названия - топонимы, собственные имена людей - антропонимы, клички животных и др. 54
Топонимы по своей структуре одно-, двух-, трех- и четырехкомпонентны. Онимизации подвергаются как определительные, так и аналитические конст¬ рукции. Суффиксация на топонимическом уровне развита слабо. В образовании топонимов участвует особый класс нарицательной лексики. Как реликт, в каче¬ стве субстрата карельских, финских, вепсских и русских названий саамская то¬ понимия распространена в России на территории Карелии, Мурманской, Ленин¬ градской, Вологодской, Архангельской областей. Саамский антропонимикой исторически состоит из двух пластов: древних асконных саамских имен, восходящих к нарицательным именам (на Кольском полуострове почти не сохранились), и заимствованных имен (скандинавских, ка- телъско-финских, русских). На неофициальном уровне у саамов Кольского по¬ луострова существует трех- и четырехименная конструкция имени: это имя пра- леда + имя деда + имя отца + имя называемого. На официальном уровне суще¬ ствует принятая в русском языке модель: имя, отчество, фамилия. Своеобразие и национальную самобытность придает саамскому языку фра¬ зеология. Примеры фразеологических словосочетаний: туллтэ еннэ лимен'Ь - прошел огонь, воду и медные трубы (букв, "сварен во многих супах”)’, егккуги- .икенЪ мэнэ еллемналль — 'бурно прошла жизнь (букв, “жизнь прошла, как во¬ ла через порог")’ Межъязыковые связи. Языки, как и народы, существуют не изолированно труг от друга, а развиваются в контактах, что ведет к их взаимопроникновению аа различных уровнях. Наиболее легко заимствуется лексика. При длительных контактах могут заимствоваться также фонетика, грамматика. До трети словарного запаса саамского языка не имеет соответствий в ураль¬ ских языках. Этот субстратный слой лексики свидетельствует о нефинно-угор- ских элементах, участвовавших в этногенезе саамов. Нельзя считать случайным н лексические совпадения в саамском и тунгусо-маньчжурских языках. И нако¬ нец, в саамском языке хорошо прослеживаются финно-угорский и прибалтий¬ ско-финский слои лексики. В древности протосаамы, но всей видимости, контактировали с древними уг- по-самодийцами. Об этом говорит тот факт, что в саамском и угро-самодийских языках найдено свыше 60 общих слов, не имеющих соответствий в других фин¬ но-угорских языках (Toivonen, 1949; Itkonen Е., 1950а). Древние прибалтийские финны и саамы взаимодействовали с древними бал¬ лами (летто-литовскими племенами). В результате этого в прибалтийско-фин¬ ских языках отложилось свыше 100 заимствований из балтских языков. К ним относились слова из области земледелия, животноводства, одежды, пищи, рели¬ гии и др. В диалектах саамского языка свыше 20 балтских заимствований. Сре¬ за них саамские сулльн 'изморозь’ (ср. фин. halla - 'заморозки’), нузнъ - ‘гусь’ ср, фин. hanhi), лусс - ‘семга’ (ср. фин. lohi), луввът - ‘доска’ (ср. фин. lauta) н др. Древняя лепч> литовская речь, очевидно, оказала влияние также на фоне¬ тику, морфологию, синтаксис прибалтийско-финских и саамского языков. Д.В. Бубрих утверждал, что такие нефинно-угорские явления в прибалтийско- финских и саамском языках, как различение долгих и кратких согласных или со¬ гласование определения с определяемым (в саамском языке согласование про¬ является только в западных диалектах), появились не без влияния балтийских языков (Бубрих, 1947. С. 12). Еще до распада прибалтийско-финской общности в прибалтийско-финские языки и в саамский язык начали проникать и германские заимствования. По подсчетам ученых, в различных диалектах саамского языка насчитывается до 3000 таких заимствований. В диалектах саамского языка Кольского полуостро¬ 55
ва к настоящему времени отмечено свыше 100 германских заимствований. Эти заимствования проникали в кольско-саамские диалекты вначале через прибал¬ тийско-финские языки, а позже - благодаря непосредственным контактам. К таким заимствованиям относятся в первую очередь слова из области торгов¬ ли и мореходства, а также связанные с распространением металлов: например, лайй - 'свинец’, сыллп - 'серебро’, коаль - 'золото’, навек - 'морское судно’, аввън - 'уключина’, лаввкэ - ‘мыть, купать’, маррьк - ‘рубль’, лаййн - ‘долг’, нуррь - 'веревка’ и др. Германское влияние отразилось не только на лексике, но и на фонетике и синтаксисе прибалтийско-финских и саамского языков. Сло¬ жилось также устойчивое ьшение, что перфект и плюсквамперфект в этих язы¬ ках - результат воздействия германских языков (Керт, 19716). В процессе взаимодействия с русскими саамы Кольского полуострова вос¬ приняли от них большое количество слов, отражающих различные стороны хо¬ зяйственной и общественной жизни. Языковые контакты саамов я русских дли¬ тельное время осуществлялись в форме устного общения. Существенную роль в усилении русского влияния сыграла христианская церковь (Керт, 1994). Наиболее ранние лексические заимствования из русского языка освоены полностью по законам саамской фонетики: это не только адаптация русских слов к нормам саамской фонетики, но и включение их в фонологические чере¬ дования, свойственные саамскому языку. Можно привести примеры чередова¬ ний согласных в заимствованных русских словах: пудт - £пуд’ и пуд - ‘пуды’, латтьк - ‘миска’ илатък- ‘миски’, коссэ - 'косить, жать’ и коза - 'кодгу’, ту- элль - ‘стол’ и ту эль - ‘столы’, куррэ - 'курить’ и кура - 'курю’ и т.д. Заимствования из русского языка происходили в основном на уровне диа¬ лектной речи. Об этом свидетельствуют слова, находящиеся на периферии рус¬ ского литературного языка, или диалектные: например, суле - ‘бутылка’ (ср. рус. сулея - ‘бутылка, штоф’), бухмарнэ - ‘пасмурный’ (ср. рус. бухмарный - ‘пасмурный, мрачный, облачный’), домвэй - ‘надгробье’ (ср. рус. домовина - 'гроб’), сулемь - ‘ядовитый’ (ср. рус. сулема - 'ядовитый белый порошок’), ко- адтэ - 'брюки’ (ср. рус. диалектн. гачя - ‘штаны’), зоабелъ - ‘правда, конечно’ (ср. диалект, взобыль - ‘в самом деле, точно, вправду’), алаш - 'металлический лист или плоский камень, на котором разводится огонь в зимней куваксе’ (ср. диалект, алажь, алашь, алашка - ‘очаг для варки, шесток на лодках’) и т.д. В советское время лексика саамского языка значительно обогатилась сло¬ вами, отражающими политические и социально-экономические реалии време¬ ни: билет, буква, газета, герб, глагол, депутат, закон, совет, флаг и др. В фонетике саамский язык воспринял от русского языка противопоставле¬ ние мягких и твердых согласных (кильдннский диалект), в то время как в запад¬ ных диалектах противопоставления мягких и твердых согласных как самостоя¬ тельных фонем не наблюдается. Морфология языка наименее проницаема для иносистемных влияний. Падежная система имени, показатели лица, числа, наклонения в глаголе - это грамматические категории, наиболее трудно поддающиеся заимствова¬ ниям. Процесс заимствования легче всего проходит как бы на периферии морфологической системы. Причем на первоначальном этапе могут сосуще¬ ствовать грамматические категории разносистемных языков. Так, при выра¬ жении сослагательности в саамском языке наряду с исконным агглютинатив¬ ным саамским суффиксом -н- употребляется частица русского происхожде¬ ния пе, па - аналог русской частицы “бы”. При образовании превосходной степени наряду с исконным саамским суффиксом -мус- пользуются русским словом “самый”. 56
Для речи молодого поколения характерно большое число кйлск с русского пыка, особенно во фразеологических оборотах. Кроме того, речь буквально пестрит русскими вводными словами, наречиями и другими малозначащими словами типа: “ну вот”, “уже”, “тоже”, “вот это”, “начит (значит)”, “больше” в др. Употребляются русские словосочетания, например: ‘вот допустим’, *лю- :"ой мороз’ и др. Они вводятся в речь не из-за отсутствия саамских эквивален¬ те, а в силу того, что молодые не всегда сразу находят нужное саамское слово. Синтаксис сложных предложений саамского языка сформировался в основ¬ ном под влиянием русского синтаксиса. Сложные предложения образуются из простых с помощью союзов русских “и”, “но”, “а”, “што”, “а то”, “если, то”, “по¬ тому што” и др. В советское время на Кольском полуострове исчезли территории компакт¬ ных саамских поселений. Сейчас все саамы живут чересполосно с русским насе¬ лением. Общение на родном языке происходит в основном в этнически однород¬ ных семьях и в производственных коллективах (рыболовецких, оленеводческих, то обработке продукции оленеводства и др.). Длительное пребывание саамских тетей в детских садах и интернатах приводит к забвению родного языка. В настоящее время общественные функции саамского языка несколько рас¬ ширяются. В начальных классах ведется преподавание родного языка, в детских :адах функционируют группы саамского языка. Издается учебно-методическая литература. В Ловозере (наиболее крупный саамский населенный пункт) по ме- ггному радио, хотя и нерегулярно, идут передачи на саамском языке, функцио¬ нирует фольклорно-этнографический ансамбль “Ойяр” Организован литера¬ турно-художественный кружок “Кяййн”
ГЛАВА 4 ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ СААМОВ КОЛЬСКОГО ПОЛУОСТРОВА аамы с давних времен привлекали немалое внимание исследователей, но изучение их истории и этнографии шло крайне неравномерно. Сведения о “русских лопарях” долго поступали лишь от немногочисленных путеше¬ ственников, маршруты которых, повторяя друг друга, охватывали преимущест¬ венно узкую полосу “Кольского тракта”, проходившего по берегам оз. Имандра и долинам рек Нивы и Колы. Публикации их наблюдений рассеяны по страни¬ цам различных журналов и трудов научных обществ. Лишь к 1890 г. появилась первая отечественная монография по этнографии Русской Лапландии (Харузин, 1890), а в 1930 г. - первый обзор литературы, посвященный лопарям (Шмаков, 1930). Мы попытались кратко изложить историю изучения Кольских саамов. Первые сведения о саамах в Европе и России. Отрывочные и не всегда дос¬ товерные сведения о населении Крайнего Севера в сочинениях древних авторов появились в начале новой эры. Первым сообщил о нем, называя этот народ финнами, римский историк Тацит (1 в. н.э,); финнов упоминает и Птолемей (II в. н.э.), но его сообщение не очень надежно. В VI в.н.э. византийский писатель-ис¬ торик Прокопий Кессарийский (его труды дошли до нас лишь в изложении) рас¬ сказывал о северных странах, о ежегодной смене там “полярного дня” и “поляр¬ ной ночи” О местных обитателях {skrithiphine) он писал, что они не пьют вина и не употребляют растительной пищи, а занимаются только охотой. Мясо уби¬ тых животных они съедают, а шкуры, скрепляя их жилами, используют в каче¬ стве одежды. В IX в.н.э. о населении в лесах побережья Кольского полуострова сообщил норвежский купец-мореплаватель Оттар, видевший на побережье ме¬ стных охотников и рыбаков, имевших также стада домашних животных (Тиан- дер, 1906; Матузова, 1979. С. 24, 30-31). Один из первых датских хронистов Са¬ ксон Грамматик (начало XIII в.) писал, что жители Севера - опытные стрелки из лука, они используют для передвижения лыжи и сани, обладают даром кол¬ довства и предвидения. Им впервые дано наименование страны - Лаппиа (Lappia), занимающей территорию между Белым и Норвежским морями, и се обитателей - лаппи. Русские летописи сообщали о проникновении новгородских дружин и сбор¬ щиков дани в XIII в. на весь Кольский полуостров и за его западные пределы, вплоть до р.Таяы и Тано-фиорда. Население этой территории в древних отечест¬ венных источниках именуется как “летая” (лесная) или “дикая лопь” В летопи¬ сях рассеяны сведения о жизни, занятиях и верованиях саамов. Русские источники отмечали те же черты их быта, что и западноевропейские документы, Например, монашеские рукописи основанного в 1436 г. Соловецкого монастыря свидетель¬ ствовали, что “лопляне ... яко зверие дикие живуще в пустынях непроходимых, в разеелинах каменных, не имуще ни храма, не инаго погребного к жительству че¬ ловеческому; но токмо животными питахуся, зверьми и птицами и морскими ры¬ бами, одежа же - кожа еленей тем бяше” (цит. по: Кошечкип, 1983. С. 18). С 1478 г. территория Кольского полуострова оказалась под властью Моск¬ вы. Внешнеполитические и торговые связи Русского государства нити частью через Мурман и север Скандинавии, Русские послы, среди которых были весь- 58
Рис. L Саамы на охоте {Олаус Магнус. История.,., 1555. Ч. гл. 4) Рис. 2. Поклонение сейду (Шеффер, J673) 59
ма просвещенные люди, посещая по пути северные берега Кольского полуост¬ рова, знакомились с бытом и занятиями саамов. Рассказы одного из них, Григо¬ рия Истомы, записанные в Москве австрийским посланником Сигизмундом Гер- берштейном, содержат упоминания и о “дикой лопи” В частности, рассказыва¬ ется, что “шалаши они (лопари) покрывают древесною корою, и нигде нет по¬ стоянных жилищ: потребив на одном месте диких зверей и рыбу, они перекоче¬ вывают на другое” (Герберштейн, 1908. С. 203). С конца XVI в. берега Кольского полуострова систематически посещали ан¬ глийские, датские, голландские мореплаватели и купцы. Их записки содержат интересные сведении но истории и этнографии края (Английские путешествен¬ ники, 1937). Таковы, например, путевые впечатления французского врача П.М. Ламартиньера, участника плавания трех датских кораблей по морям Рус¬ ского Севера {Ламартинъер, 1912), дневники путешествий голландского купца Симона ван Салингена (см.: Филиппов, 1901), сочинения участников плаваний В. Баренца 1594—1597 гг., Т. Линсхотена (Линсхотеи, 1914) и Г. де Фера (Фер, 1936), маршруты которых пролегали у берегов Кольского полуострова. Начало изучения коренного населения Кольского Севера. Изучение корен¬ ного населения Русской Лапландии связано с созданием Санкт-Петербургской Академии наук (1724 г.) и академическими экспедициями на Север. У истоков изучения Севера стоял М.В. Ломоносов, уроженец Архангельской губернии, в юности не раз плававший на Мурман и наблюдавший образ жизни лопарей. В замечаниях на сочинение Вольтера “История Российской империи при Петре Великом” (1760) Ломоносов привел свои юношеские впечатления о саамах. Он отмечал особенности их физического облика, наличие нескольких диалектов языка, основной пищей лопарей он называл рыбу (.Ломоносов, 1986. С. 324). Благодаря деятельности Санкт-Петербургской Академии наук, в 1727 г. в Архангельскую губернию была направлена экспедиция Лакроайера, посетив¬ шая Колу, о. Кильдин, Ковду, Кереть и пр. Рукописный “Дневник путешествий но Московии в 1727-1729 гг.”, составленный им и до сих пор не опубликован¬ ный, содержит интересные описания хозяйства и быта местного населения. Существует также ряд русских источников XVI-XV1I вв., содержащих разносторонние сведения об этом крае. Это “жалованные грамоты”, дающие право монастырям и погостам на владение в Лапландии отдельными террито¬ риями, писцовые книги, челобитные местных жителей и их деловые бумаги. Некоторые из этих интересных материалов опубликованы в изданиях Мос¬ ковского общества истории и древностей российских, Архангельского обще¬ ства изучения Русского Севера и в “Архангельских губернских ведомостях” Наиболее полное собрание таких грамот хранится в архиве Копенгагена. Многие из них, содержащие сведения о местах жительства, промысловых угодьях саамов, о сборе с них дани, опубликованы Ю.Н. Щербачевым (Щерба- чев, 1893; 1897; 1915; 1916). Подробные описания населенных пунктов Русской Лапландии конца XVI-начала XVII в. содержат писцовые книги дьяков Василия Агалина (1578) и Алая Михалкова (1606-1611). Они опубликованы в качестве приложений к мо¬ нографии Н.Н. Харузина (Харузин, 1890). С начала XVIII в. в России появляются сведения о лопарях в этнографиче¬ ских сочинениях, описывающих народы России (Миллер, 1776; Георги, 1789, Па¬ ули, 1861). Часть из них вышла на иностранных языках (Georgi, 1783; Pauli de Т 1862). Важной вехой в изучении Лапландии были академические экспедиции под руководством академика И.И. Лепехина при участии его ученика Н.Я. Озерец- 60
ковского, Последний провел в Коле зиму 1771-1772 тт. Ему принадлежат “При¬ мечание на Кольский острог“ (Озерецковский, 1773), “Описание города Колы и Архангельска” и записка “О российской Лапландии”, до сих пор остающаяся лишь достоянием архива* Записка содержит описание Колы, природы края, све¬ дения о населении Кольского полуострова, даны перечень 22 населенных пунк¬ тов Русской Лапландии, сведения о численности мужчин (785 чел*), отмечается их принадлежность к православной церкви. Вместе с тем говорится и об их “пре¬ небрежении правилами, верою предписанными”, в частности - “употреблении терскими лопарями мяса во время постов” Упоминается значительная продол¬ жительность жизни (“по 80 лет и больше себе сказывают”), характеризуется их полукочевой образ жизни: летом у моря, зимой во внутренних погостах страны. Названы рыбный промысел, охота, оленеводство. Озерецковский описывает местные транспортные средства (кережки); одежду лопарей, использование при ее изготовлении оленьих шкур, выделанных кож и оленьих жил; обувь, ее от¬ делку сукнами и бисером; жилища - вежи и деревянные избы, их убранство. Описания Озерецковского, отличающиеся большой полнотой, стали первыми работами, которые дали русскому читателю яркое и достоверное представле¬ ние о жителях Лапландии, Вскоре материалы академических экспедиций были дополнены описаниями гидрографов, занимавшихся картографированием берегов Белого моря и Мур¬ мана* Так, Ф.ГТ. Литке принадлежит описание ряда летних погостов: Иокангско- го, Семиостровского и Лумбовского {Литке, 1828); М.Ф. Рейнеке - работа "Описания города Колы в Российской Лапландии”. Он также отметил саамскую систему летних и зимних погостов, кроме того, дал подробное описание лопар¬ ских жилищ, предметов быта, рассказал о занятиях и языке саамов приморских районов (Рейнеке, 1830). С 1830-х годов Кольский полуостров стал ареной исследовательской дея¬ тельности финских ученых. Зимой 1837 г. Русскую Лапландию посетил извест¬ ный собиратель рун Э* Лённрот (1802-1884). Он проехал через Кандалакшу в Колу, записав в пути интересные бытовые наблюдения* Его дневник впоследст¬ вии был опубликован, а в 1985 г. он вышел и на русском языке* Существенный вклад в изучение саамов внес М. Кастрен, неоднократно побывавший в Карелии и Лапландии (в 1833, 1838, 1839 гг.). Он проехал из окрестностей оз. Инари в Сонгельский погост и в Колу, а затем в Кандалакшу* Ряд работ М. Кастрена по¬ священ этнографии и языку саамов, они публиковались и на русском языке. В них можно найти характеристику саамских жилищ, одежды, национального характера и духовного мира саамов. М. Кастрену принадлежат также и первые сведения о диалектах саамского языка {Кастрен, 1814; 1858)* Позже изучением языка Кольских саамов занимался финский ученый А. Ге- ыетц, составивший первый словарь диалектов саамского языка Кольского полу¬ острова (iGenetz, 1891). В 1867 г. на западе Кольского полуострова побывал И.А. Фриис - норвежский филолог, крупный специалист по истории и культуре северных народов. Им написаны путевые очерки “Лето в Финмаркене, Русской Лапландии и Северной Карелии” (Friis, 1871), известные своей иконографией. Фриис был также составителем первой этнографической карты края. В связи с подготовкой первой в России антропологической выставки ее ор¬ ганизационный комитет командировал в 1876 г. на Кольский полуостров моло¬ дого естествоиспытателя А.И. Кельсиева. Начав от о. Сосновца в Белом море, он посетил многие пункты Терского берега. В саамских погостах А.И. Кельей - ев проводил антропологические измерения, делал зарисовки, вел записи лингви¬ стического и этнографического материалов, собрал небольшую коллекцию 61
резьбы по дереву, плетению из бересты и корней, вышивок бисером, предметов одежды, изображений родовых клейм. К сожалению, в настоящее время мате¬ риал этот утрачен. В 1876 г. Кельсиев продолжил свое путешествие уже вдоль Мурманского берега. Из Колы он направился в Масельгский, Экостровский и Ловозерский погосты, побывал на западе Мурмана (в Еретиках, Титовке, Пе- ченге), в летнем и зимнем Пазрецких погостах, а затем через Финляндию вер¬ нулся в Петербург. Им опубликованы путевые записки, статья “Антропологи¬ ческий очерк лопарей” (Кельсиев, 1879) и другие работы. Самобытность и своеобразие жизненного уклада и духовного мира лопарей привлекали в Лапландию многих русских литераторов, давших объективные и выразительные картины жизни местного населения. В числе первых профессио¬ нальных литераторов, оставивших художественные очерки края, был С.В. Макси¬ мов, осуществивший свою “литературную экспедицию” в 1856 г. Ее результатом стала известная книга ярких путевых очерков “Год на Севере” (Максимов, 1890). В 1873 г. поездку вдоль Мурманского берега до Колы, а затем вглубь стра¬ ны совершил известный беллетрист Василий Иванович Немирович-Данченко. Наряду с первыми, хотя и несовершенными, записями саамского фольклора он дал колоритные картины социальных условий быта саамов и опубликовал ряд популярных произведений, посвященных обитателям Лапландии (.Немирович- Данченко, 1875; 1877; 1892 и др.). Художественное описание пути по “Кольско¬ му тракту” с ценными этнографическими подробностями жизни аборигенов Русской Лапландии мы находим в книге известного путешественника-беллетри- ста А.В. Елисеева “По белу свету” {Елисеев, 1895) и в путевых очерках К.К. Случевского (Слуневский, 1886). Лапландскую “художественную библио¬ теку” завершает яркое произведение крупного мастера отечественной прозы М.М. Пришвина “За волшебным колобком” (Пришвин, 1987). Особая ценность названных литературных произведений состоит в том, что они содержат черты быта и духовного мира населения Лапландии, уже исчезнувшие ныне. Профессиональными этнографами, изучавшими саамов, были В.Н. и Н.Н Харузины, командированные в саамские районы в 1887 г. Обществом лю¬ бителей естествознания, антропологии и этнографии. Следуя из Кандалакши в Колу и посетив Сонгельский, Нотозерский и Борисоглебский погосты, они на¬ правились затем в Ловозеро. Монография Н.ГГХарузина “Русские лопари” (Ха- рузин, 1890), получившая уже тогда высокую оценку Д.Н. Анучина, на долгое время стала основным источником сведений по этнографии саамов. В 1887 г. тот же маршрут проделал зоолог А.И. Ященко, записавший при этом несколь¬ ко саамских преданий о сейдах Пул озера и Имандры СЯщенко, 1892). Со второй половины XIX в. в изучении коренного населения Кольского Севера наряду со столичными исследователями стала принимать активное уча¬ стие местная интеллигенция. На страницах “Архангельских губернских ведомо¬ стей”, а с 1910 г. и в “Известиях Архангельского общества изучения Русского Севера” появляются краеведческие публикации чиновников, учителей, врачей, священников. Там были опубликованы содержательные материалы по хозяйст¬ ву и промыслам (Антонов, 1852; Соловцев, 1861), санитарному состоянию, ро¬ ждению и смертности (.Шмаков, 1904; 1908), этнографии (Ненарокомов, 1867; Терентьев, 1874; 1877), статистике, фольклору. Такого рода материалы публи¬ ковались ив изданиях научных обществ России (Горн, 1878; Шмаков, 1909). Ста¬ ли появляться и первые этнографические очерки общего характера СРозанов, 1903). В 1930 г. вышел в свет упомянутый обзор работ и библиографический указатель литературы о русских лопарях, составленный И. Шмаковым (Шма¬ ков, 1930). 62
Изучение саамов в XX в. В первой четверти XX в. немалый вклад в изуче- ние саамского населения западной части Кольского полуострова сделали уче¬ ные Финляндии* Большой интерес вызывал расположенный к югу от Печенг- ских тундр зимний Сонгельский погост (фин. Suenjel), где из-за удаленности от других поселений сохранились многие архаические черты быта лопарей. В Сон- гельском погосте работали известные финские исследователи Т.И. Итконен и С. Паулахарью, изучавшие язык, фольклор, материальную культуру его обита¬ телей, Благодаря их работам, погост оказался чуть ли не наиболее изученным саамским селением Русской Лапландии. По условиям Тартуского договора 1920 г.) район Печенги (Петсамо) отошел к Финляндии, что усилило интерес финских этнографов к этому самобытному уголку. Здесь побывал В. Таннер, автор фундаментального очерка быта местного населения (Tanner, 1929). Мно¬ гие годы изучению этого края посвятил К. Никкуль, опубликовавший серию ра¬ бот по этнографии и топонимии колттов, ему принадлежит также ряд трудов по саамам Финляндии и зарубежных стран {Nickul, 1933; 1934; 1970). Особый интерес представляет публикация так называемого “Сонгельского архива” - собрания древних грамот, данных жителям сонгельского и соседних погостов на владение землями в XVI-XVII вв. и вплоть до 1937 г. сохранявших¬ ся самими жителями селения (Mikkola, 1941). Этнографические исследования среди саамов в России были прерваны пер¬ вой мировой войной, затем октябрьскими событиями и гражданской войной. Только в конце 1920-х годов этнографические работы в регионе возобновила Карело-Мурманская комиссия Русского географического общества во главе с ХА. Золотаревым. При поддержке Главнауки и колонизационного отдела Мур¬ манской железной дороги была организована Лопарская экспедиция, начавшая антропологическое и медико-гигиеническое изучение саамов Кольского полу¬ острова. В состав экспедиции, кроме профессора Д.А. Золотарева, вошли врач Ф.Г. Иванов-Дятлов и этнограф В.В. Чарнолуский. Работы начались зимой 1927 г. в пос. Пулозеро (б. Масельгском погосте). Затем экспедиция переехала в Ловозеро, посетила Ловозерский, Семиостровский, Каменский и Иокангский зимние погосты и Поной. Во всех селениях проводились антропологические и этнографические наблюдения. Кроме содержательного предварительного от¬ чета (Золотарев, 1927), результаты работ были обобщены в монографиях Д.А. Золотарева (Золотарев, 1928), Ф.Г. Иванова-Дятлова {Иванов-Дятлов, 1928) и В.В. Чарнолуского (Чарнолуский, 1930). Весной 1928 г. в летних Ио- кангском и Лумбовском погостах побывал В.В. Чарнолуский, а Д.А. Золотарев обследовал Мотовской и Титовский погосты. На начальном периоде коллекти¬ визации саамских хозяйств В.В. Чарнолуский вел возложенные на него работы □о упорядочению оленьих пастбищ в Ивановке и Каневке, по материалам этих исследований он опубликовал “Заметки о пастьбе и организации стада у лопа¬ рей” (Чарнолуский, 1930). Неоднократно бывал В.В. Чарнолуский и в Монче тундре. Посмертно вышли в свет две его книги “Легенда об олене-человеке” Чарнолуский, 1965) и “В краю летучего камня” (Чарнолуский, 1972). Важную роль в организации хозяйства и культурном строительстве среди саамов сыграло создание в 1924 г. при правительстве РСФСР Комитета народов Севера (позднее - Комитета Севера). В каждом национальном районе страны Комитет имел своих квалифицированных уполномоченных. В Мурманске та¬ ким был В.К. Алымов - председатель губернского статистического бюро, луч¬ ший в то время знаток коренного населения края. В.К. Алымов не только все¬ мерно содействовал сохранению этнической, хозяйственной и духовной само¬ бытности саамов, не только организационно способствовал их изучению, но и 63
сам выступал в роли исследователя, оставив оригинальные работы по традици¬ онным формам организации хозяйства и культовым памятникам {Алымов, 1927а; 1928а; 1930а)* Особенно важна роль В.К. Алымова в создании в конце 1920-х годов Общества изучения Мурманского края, объединившего в своем со¬ ставе краеведов и исследователей Мурмана. В 1927-1928 гг. Общество издало “Доклады и сообщения”, посвященные анализу традиционных форм саамского хозяйства (озерное рыболовство и оленеводство), путям их укрепления, а также вопросам изучения самобытной материальной и духовной культуры абориге¬ нов. Последовавшие вскоре необоснованный арест и гибель В.К. Алымова, по существу, прервали деятельность Общества. После создания Комитета Севера большую роль в изучении националь¬ ных окраин страны стали играть и центральные учреждения. Научным цен¬ тром стал организованный в 1927 г. Северный факультет Ленинградского Восточного института (в 1930 г. он был преобразован в Институт народов Севера), где обучались первые студенты-саамы. Институт народов Севера провел опыты по созданию саамской письменности (подробнее см.: гл, 10 “Фольклор, музыкальная культура и литература” раздела “Саамы” настоя¬ щего издания). С 1937 по 1954 г. изучение этнографии и языка Кольских саамов практиче¬ ски не велось. Но в эти годы существенный вклад в изучение этногенеза саамов внесли археологи, открывшие на Кольском полуострове памятники от мезоли¬ та до эпохи раннего металла (Шмидт, 1930; Земляков, 1940; и др,; Гурина, 1948; 1950; 1951; 1953; 1971; и др.). Н.Н. Гуриной были обнаружены следы древнеса¬ амских поселений, позволившие изучить материальную и духовную культуру ранних обитателей края. Для широкого читателя ею написана книга “Время, врезанное в камень” (Гурина, 1982). Заметный вклад в археологию и изучение этногенеза саамов сделан учениками Н.Н. Гуриной, в частности - В.Я. Шумки¬ ным, открывшим наскальные изображения в долине Поноя и на полуострове Рыбачьем. Его кандидатская диссертация посвящена проблеме происхождения саамов (Шумкин, 1990). Начиная с 1950-х годов публикуется ряд этнографических очерков о саамах (Сенкевич-Гудкова, 1957; Воскобойников, 1973; и др.). В 1971 г. выходит в свет фундаментальный труд Т.В. Лукьянченко, посвященный материальной культу¬ ре саамов (.Лукьянченко, 1971). Новые материалы по этногенезу саамов дали и антропологические экспеди¬ ции 1976-1977 гг. И.И. Гохмана и В.И. Хартановича. Ими был собран кранио¬ логический материал из саамских могильников и впервые исследованы значи¬ тельные серии саамских черепов (Гохман, 1986; Хартановин, 1980; 1986). Начиная с 1954 г. во всех районах Кольского полуострова работали лингви¬ стические экспедиции Института истории, языка и литературы Карельского филиала АН СССР под руководством Г.М. Керта (подробнее см.: “Фольклор, музыкальная культура и литература” в настоящем разделе). Определенный вклад в изучение и пропаганду саамского фольклора внесло издание антологии и сборников саамских сказок, подготовленных Е.Я. Пацией. Состояние саамского общества охарактеризовано в книге А.А. Киселева и Т.А. Киселевой “Советские саамы” (1979 г.). В 1987 г. вышло дополненное из¬ дание этой книги. В 1989 г. в Институте этнографии РАН защитила кандидат¬ скую диссертацию на тему “Формы социальной организации саамов Кольского полуострова в конце XIX - начале XX в.” М.С. Куропятник. 24 августа 1995 г. безвременно, в расцвете творческих сил ушел из жизни не¬ утомимый и плодотворный исследователь и популяризатор истории и культуры 64
народов Севера, основатель Музея-архива истории изучения и освоения Севера в г. Апатиты Борис Иванович Кошечкин (1931-1995)*. За сравнительно короткий период, с 1972 по 1992 г., он опубликовал серию научно-популярных работ: “Тундра хранит след. Очерки об исследователях Кольского Севера”, “Сын Новой Земли (Тыко Вылко)”, “Имена на скале”, “От¬ крытие Лапландии”, “Боже, дай нам ветра. Кемские полярные мореходы” и др. В 1996 г. в Норвегии под редакцией Л.-Н. Ласко (Саамский институт в Кау- токейно) и Ч. Таксами (Музей антропологии и этнографии им, Петра Велико¬ го) вышла из печати кандидатская диссертация необоснованно репрессирован¬ ного в 1947 г. Н.Н. Волкова (1904—1953 гг.) “Российские саамы. Историко-этно¬ графические очерки” (Волков, 1996). В 1998 г. в Финляндии Университетом Ла¬ пландия (г. Рованиеми) под редакцией Л. Рантала издан труд одного из старей¬ ших исследователей языка и культуры российских саамов, “ровесника века” За¬ хария Чернякова (1900-1997 гг.) - “Очерки этнографии саамов” Как отмечал сам автор, это труд, “в котором подведен итог моего полувекового изучения Кольских саамов” (Черняков, 1998). В 1999 г. в Санкт-Петербурге была издана работа Л.В. Хомич “Саамы”, по¬ священная материальной и духовной культуре саамов Кольского полуострова I Хомич, 1999). * Последние строки этой главы написаны Г.М. Кертом. 3. Прибаятпйско-фикские...
ГЛАВА 5 ТРАДИЦИОННЫЕ ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ЗАНЯТИЯ радиционная культура саамов, отличающаяся большим своеобразием, формировалась в течение долгих веков под воздействием различных фак¬ торов, среди которых немалую роль играла природная среда. На более поздних этапах значительное влияние оказали межэтнические контакты саамов с русскими, карелами, финнами, коми-ижемцами, ненцами. Древний хозяйственно-культурный тип саамов, который в основных своих чертах сохранялся у них вплоть до конца XIX - начала XX в., характеризовался сочетанием охоты, рыболовства и оленеводства. Археологические раскопки, произведенные на Кольском полуострове, свидетельствуют о том, что рыбо¬ ловство и охота на морского и сухопутного зверя еще со времен неолита были основными занятиями населения этой территории. Оленеводство, по-видимому, возникло позже. Первые сведения об оленеводстве у саамов содержатся в сооб¬ щении Отара (IX в.), В XIX в. охота имела еще очень большое значение в хозяйстве саамов. При этом у саамов, живших поблизости от морского побережья, был распространен прибрежный лов морского зверя, в частности - нерпы, а саамы внутренних рай¬ онов полуострова больше занимались охотой на дикого северного оленя и пуш¬ ного зверя (лисицу, куницу, бобра, песца и др.). К концу XIX в. в связи с истоще¬ нием запасов промыслового зверя в крае роль охоты падает. Основным источ¬ ником существования становится оленеводство, вспомогательную роль играет рыболовство (промысел “черной” рыбы на внутренних водоемах и семги в усть¬ ях крупных рек, впадающих в море). Вспомогательное, но достаточно важное место в хозяйстве, как раньше, так и теперь, занимает сбор дикорастущих, не¬ изменно входящих в пищевой рацион. Проведенная в 1926 г. Перепись Приполярного Севера содержит данные о степени доходности и значении разных отраслей хозяйства саамов (табл. Г). Как видно из таблицы, большинство Кольских саамов (286 хозяйств) вело в это время еще кочевой образ жизни. Основной доход - более 63% - они получа¬ ли от рыболовства и оленеводства. Другие виды занятий (охота, как сухопутная, так и морская, животноводство, земледелие, разные прочие заработки) играли у них второстепенную роль. Чуть более трети саамов (85 хозяйств) были к это¬ му времени уже оседлыми. Это были саамы, живущие в основном в районе Ки¬ ровской железной дороги. Они занимались преимущественно рыболовством, сельским хозяйством, работали на железной дороге, в лесодобывающей про¬ мышленности. проводниками в геологических партиях. Около 40% дохода они получали от рыболовства и более 25% от различных нетрадиционных занятий. Итак, как уже отмечено, оленеводство в конце XIX-начале XX в. играло в жизни саамов огромную роль. Олень давал мясо для питания, шкуры для по¬ крытия жилищ и шитья одежды, служил основным средством передвижения по тундре. Зимой оленей запрягали в маленькие саночки - керёжку, а летом ис¬ пользовали под вьюк. Доение важенок было распространено только у самых за¬ падных групп Кольских саамов. ** Составлена по: Похозяйственная перепись Приполярного Севера СССР 1926/27 гг. М., 1929. С. 16-26. 66
Таблица ) Доходы саамов по отраслям хозяйства, % Саамы Число хозяйств Оленеводство Рыболовство I Добыча морского I зверя Оседлые 85 8,1 37,7 2,1 Кочевые 286 29,8 33.8 3,9 Саамы Охота (сухо- 1 путная) Животновод- С1Ж) Земледелие Разные зара¬ ботки Служба Оседлые 6,3 14,2 0,1 26.1 5,4 Кочевые 7,0 2,3 - 22,5 0,7 Хозяйственный год у Кольских саамов был строго регламентирован и разде¬ лялся на 8 сезонных периодов (не совпадавших с календарными месяцами), в те¬ чение которых работа планировалась таким образом, что обеспечивалось все комплексное хозяйство и успешное сочетание разных видов деятельности. Оленеводство стояло на первом месте и по степени затрачиваемых усилий и времени, саамы занимались им с разной мерой интенсивности практически в те¬ чение всего года. Саамская система оленеводства по всем своим особенностям размеры стад, приемы выпаса, использование пастушеской собаки и т.д.) была очень своеобразна и необыкновенно приспособлена как к природным условиям Кольского полуострова, так и ко всему образу жизни саамов. Оленьи стада в начале нашего века состояли из крупных, сильных, узкогру¬ дых животных довольно светлой (желто-коричневой) масти, которых можно зтнести к лесной породе. В настоящее время таких оленей у саамов уже нет. После появления на Кольском полуострове оленеводов коми-ижемцев в 880-е годы и смешения саамских оленей с ижемскими (тундровой породы, гюлее мелкими, широкогрудыми, темной масти) домашние олени полуострова стали темнее и мельче. В конце XIX - начале XX в. у Кольских саамов стада оленей были очень не¬ большими. Средний размер стад был от 50 до 100 голов, хотя, разумеется, были н малооленные хозяйства, имевшие не более 30 оленей, и крупные, имевшие 1000 и более голов. В разные сезоны выпас оленей проходил по-разному. Осенью, зимой и весной олени выпасались в стадах, окарауливаемых пастухами с помощью пастушеских собак - оленегонных лаек. Зимний выпас, который длился око¬ ло 4,5 месяцев (примерно со второй половины ноября по март), происходил во внутренних лесных и лесотундровых районах полуострова, в сравнитель¬ ной близости от зимних поселений - погостов. Это время было сравнитель¬ но спокойным для саамов. Передвижения оленей были довольно медленны. Стада выпасались рассеянной массой, и в задачи пастухов входило лишь со¬ хранять общее направление их движения, оберегать от волков и не давать смешиваться со стадами соседей. Только изредка пастух собирал все стадо зместе. Такой метод “рассеянного” выпаса, по мнению саамов, очень способ¬ ствует сохранности ягельников. 67
Рис. 3. Возвращение с выпаса оленного стада, с, Ловозеро, 1971 г. (архив Г.М. Керта) Зимой население довольно много времени проводило в поселках. Кроме оленеводства, занимались подледным ловом рыбы в озерах, охотой на пушного зверя, белую куропатку и на дикого оленя (после 19 января). Кроме того, саа¬ мы, жившие на востоке полуострова (Иокангский, Лумбовский, Понойский и Сосновский погосты), с февраля по апрель вместе с соседним русским населени¬ ем участвовали в так называемом торосовом промысле, т.е. охоте на гренланд¬ ского тюленя с прибрежных льдов - торосов. Примерно в середине марта оленьи стада выходили из лесной зоны и начи¬ нали движение к северу, переходя на весенние пастбища, а затем достигали берегов Северного Ледовитого океана, где оставались на летних пастбищах до осени. В начале мая начинался отел. У саамов, живших в западных районах Коль¬ ского полуострова (мотовских, кильдинских и др.), оленеводство имело сравни¬ тельно меньшее значение в хозяйстве и потому, достигнув летних погостов, они отпускали быков и важенок на свободу, клеймение телят откладывали на осень и начинали заниматься рыболовством. У восточных или терских саамов, олене¬ водческая культура и степень прирученности оленя были гораздо выше и про¬ ведение отела было для них очень ответственным и важным делом. В течение всего периода отела пастухи находились при важенках, которых длинными, тол-
отыми веревками привязывали к большим камням или деревьям и ежедневно переводили на новые места. Быков к этому времени уже отпускали на свободу. Клеймение телят проводили сразу же, на второй или третий день после их рож¬ дения. После окончания клеймения телят вместе с важенками также отпускали на свободу. Такой способ проведения отела “на привязи” обеспечивал лучший уход за важенками и телятами, препятствовал важенке бросить теленка, давал возмож¬ ность лучше провести клеймение. По мнению известного исследователя Коль¬ ских саамов В.В. Чарнолуского, такой способ отела свидетельствует об очень высокой степени прирученности оленя у саамов. Возможен он только при не¬ больших размерах оленьих стад (Чарнолуский, 19306. С. 30). Итак, летом, как уже говорилось, примерно в начале июня всех оленей от¬ пускали на свободу, и они до октября паслись вольно, почти без надзора пасту¬ хов, на пастбищах, находившихся поблизости от морского побережья. Вольный летний выпас составляет отличительную черту саамского оленеводства конца ХЗХ - начала XX в. Для него характерны дымокуры и изгороди, причем и те и другие применялись, по-видимому, издавна. Дымокуры устраивали обычно в июле, в самое жаркое время, в период обилия комаров и оводов. Делали их из дерна, который складывали небольшими горками и поджигали. Дерн сильно дымил и отгонял комаров и оводов от оленей. В.В. Чарнолуский"'сообщает, что терские саамы сооружали в местах летних пастбищ специальные сараи с дымо¬ курами перед входом. В таких сараях олени спасались от комаров (Чарнолу¬ ский, 1930а. С. 66; 19306. С. 26). У всех Кольских саамов была распространена изгородь как один из приемов выпаса оленей. На востоке Кольского полуострова, у терских саамов изгородь использовали во время летнего вольного выпаса. Ею ограничивали участки лет¬ них пастбищ, расположенные между двумя реками, на полуостровах, вдающих¬ ся в озеро или море, или просто отгораживали часть прибрежной полосы. Изго¬ родь охраняла оленей от волков, препятствовала уходу важенок от телят, облег¬ чала пастухам время от времени наблюдать за стадом. Изгородь состояла из де¬ ревянных кольев, воткнутых в землю, между которыми натягивали в несколько рядов проволоку или прибивали жерди. Подобное использование изгороди при выпасе было свойственно саамам, по-видимому, издавна (Чарнолуский, 19306. С. 41-44). Кроме оленей основного стада, у саамов были еще так называемые ручные пли островные олени - наиболее обученные быки, которых использовали под вьюк или в упряжке. Их было сравнительно немного, и летом они выпасались вольно на небольших островах, имеющихся в большом количестве вдоль всего морского побережья. В летнее время население было практически свободно от занятий оленевод¬ ством. Только в начале августа часть мужчин отправлялась в места выпаса на забой трехмесячных телят, мех которых был наиболее пригоден для изготовле¬ ния одежды. Вольный летний выпас позволял саамам летом без помех зани¬ маться рыболовством, которое в конце XIX - начале XX в., как уже отмечалось, составляло существенную статью их дохода. Вольный выпас оленей продолжался примерно три с половиной месяца, до октября. В октябре по первому снегу происходили “имание оленей” и сбор стад - очень трудный период в жизни польских оленеводов. Имание начиналось с того, что пастухи обходили всю территорию пешком вместе с навьюченными ^ручными) оленями, которые везли снаряжение. Затем, поймав с помощью аркана несколько ездовых быков, объезжали тундру на керёжках. Пастухи 69
Рис. 4. Переправа с оленями через р, Воронья, 1956 г. (архив Г.М. Керта) Рис. 5, Пазрецкий погост. Общий вид, на переднем плане амбары на ножках, 1911 г. (РЭМ. Ф.н. 5754-3) 70
приманивали оленей особыми гортанными криками, а также с помощью коло¬ кольчика. Олени сбегались на эти звуки, а уклонявшихся в сторону подгоняла собака (.Харузин, 1890. С. 107). Но в целом, надо сказать, что роль собаки в има- нии была очень незначительной. После того как стада были собраны, оленей распределяли между их вла¬ дельцами. Затем начиналось передвижение стад на зимние лесные пастбища вглубь полуострова. К середине ноября оленеводы достигали обычно зимних погостов. На этом у саамов заканчивался круглогодичный хозяйственный цикл. Такие особенности саамского оленеводства, как выпас оленей в течение большого времени рассеянной, не плотной массой, окарауливание их, как пра¬ вило, пешком или зимой на лыжах, без использования саней, способствовали со¬ хранению ягельников, предохраняли их от вытаптывания. Традиционная система оленеводства сохранялась у саамов еще в начале XX в. В 1880-е годы в районах расселения саамов появились оленеводы коми- юкемцы и ненцы, пришедшие с реки Печоры вследствие прошедших там силь¬ ных эпизоотий. Оленеводство ижемцев, заимствованное ими в XVIII в. у ненцев, относится к совершенно другому типу. Это крупнотабунное оленеводство про¬ дуктивного направления, с круглогодичным и круглосуточным окарауливанием животных. Вскоре после появления в Кольских тундрах ижемских оленеводов обе сис¬ темы оленеводства вступили в конфликт, и перевес оказался на стороне эконо- ъшчески более сильных ижемцев. Организация колхозов окончательно закре¬ пила господство ижемской системы. Однако было бы неправильно считать, что эта система более прогрессивная по сравнению с саамской. Это были две разные системы, хорошо адаптирован¬ ные каждая к своим, местным природно-географическим условиям. Обширные пространства Большеземельской тундры, откуда пришли коми, позволяли вы¬ пасать крупные стада. Оленеводство здесь было основным хозяйственным заня¬ тием. Саамы же располагали сравнительно ограниченными пространствами, и в процессе исторического развития у них выработался комплексный тип хозяйст¬ ва, сочетающий оленеводство, рыболовство и охоту. Особенности саамского оленеводства (малые размеры стад, вольный летний выпас) позволяли сочетать эти три вида хозяйственных занятий. Поэтому переход на ижемскую систему оленеводства означал для саамов нарушение комплексности их хозяйства. Они ее могли уже, как прежде, уделять достаточно времени рыболовству. Следстви¬ ем было то, что начали хуже осваиваться промысловые рыбные водоемы, ры¬ ба стала занимать меньшее место в пищевом рационе. Одним словом, был сде¬ лан шаг по пути утраты саамами своей традиционной культуры. В 1930-е годы саамское население, занятое в оленеводстве и продолжавшее вести полукочевой образ жизни, начали переводить на оседлость. В оленеводст¬ ве был введен выпас с периодической сменой состава пастушеских бригад. Од¬ ни пастухи уезжали на отдых в поселок, их сменяли другие. Жены пастухов вме¬ сте с детьми стали круглый год жить оседло в поселке. В результате коллективизации саамское население объединилось в 11 кол¬ хозов. Базы этих колхозов находились в поселениях, расположенных в местах старых саамских погостов, причем 9 из 11 поселений были почти однонацио¬ нальными саамскими. В конце 1950-х годов в районах расселения саамов начался процесс ликвида¬ ции мелких поселений и переселения саамов из старинных погостов в более крупные поселки. Одни селения были ликвидированы как неперспективные <Чудзьявр, Иоканга, Варзино, Лумбовка, Поной), другие попадали в зону затоп- 71
Рис. 6. Вытягивание рыболовных сетей с берега, оз. Сейдоэеро, 1971 г. (архив Г.М. Керта) ления в местах строящихся или проектируемых гидроэлектростанций (Воронье, Ивановка). В конце 1960-х годов саамы оказались сселенными в несколько бо¬ лее крупных населенных пунктов со смешанным национальным составом. Оле¬ неводство сохранялось практически только в двух крупных совхозах - “Тундра” (база в селе Ловозеро) и “Память Ленина” (база в селе Краснощелье). Другим основным занятием Кольских саамов издавна было рыболовство. Развитию этой отрасли хозяйства способствовали и благоприятные природные условия: многочисленные, изобилующие рыбой озера и реки Кольского полу¬ острова. Саамы, населяющие внутренние районы полуострова, занимались в основ¬ ном озерным ловом. В хозяйстве же саамов прибрежных районов Баренцева моря главное место вплоть до последнего времени занимал промысел семги в устьях впадающих в море рек. Рыбный промысел, особенно озерный лов, был раньше у саамов преимущественно женским занятием. Поэтому, например, гор¬ ностая, ворующего из амбаров рыбу, называли “бабьим пакостником”, в отли¬ чие от “мужского пакостника” - росомахи, любящей поживиться мясом оленя, добывать которое было делом мужчины СЯщенко, 1892. С. 19). Озерный лов у саамов начинается примерно с конца мая, после вскрытия озер, и длится до конца сентября. Это время совпадало раньше с периодом воль¬ ного выпаса оленей. В озерах ловят сига, щуку, кумжу, окуня, хариуса, форель. В конце XIX - начале XX в. все саамы занимались также подледным ловом (ноябрЬг-декабрь) щуки, сига и кумжи. Способы рыболовства у Кольских саамов во многом сходны с приемами ло¬ ва рыбы у соседнего русского и карельского населения, у коми, хантов и манси, а также у саамов Финляндии и Скандинавии. Старинными орудиями лова были 72
острога с шестью или семью прямыми зубьями и ставной крючок. Острогой би¬ ли щук, хариусов, налимов, иногда кумжу, занимаясь этим не только ночью, но иногда и днем. Острога была исключительно мужским орудием лова. Ставной крючок представлял собой шест, который втыкали в дно реки или озера, а к верхнему его концу прикрепляли крючок на бечевке и спускали его в воду. В XX в. крючки использовались только при подледном лове, но в старину они, по-видимому, применялись очень широко. Об этом, например, говорит тот факт, что некоторые озера в районах расселения саамов носят названия Лувн- ярвь, что в переводе с саамского означает “озеро, где ловят крючками”. Наиболее распространенным орудием озерного лова у саамов в прошлом была и остается теперь ставная сеть или “сетка”. Сети были разных размеров, с мелкой, средней или крупной ячеей. Средняя длина сети составляла около 20 м, высота - 3 м, а наиболее обычный размер ячеи - 3,5x3,5 см. Плели сети женщины, обычно из довольно тонкой льняной пряжи, затем просмаливали их и окрашивали березовой, ольховой или сосновой корой. Для плетения использовали деревянную или костяную иглу-челнок и деревянную палочку, на которую надевалась готовая часть сети. Поплавками служили ку¬ сочки дерева с отверстиями или трубочки бересты, а грузилами - камни, завер¬ нутые в бересту. В настоящее время при индивидуальном лове используются сети фабрично¬ го производства или самодельные, которые плетут сами женщины, но уже не из льняных, а из хлопчатобумажных, шелковых или капроновых фабричных ни¬ ток. Поплавки делают, как и раньше, из бересты, а грузилами служат металли¬ ческие кольца. Подледный лов у Кольских саамов происходил следующим образом. На озере, недалеко от берега, делали большую прорубь диаметром около 10 м, вокруг которой пробивали маленькие лунки. Деревянную жердь с привязан¬ ной к одному из ее концов веревкой и прикрепленной к веревке сетью опус¬ кали в большую прорубь и выводили наружу в одну из лунок. Затем подтяги¬ вали сеть и выводили жердь в соседнюю лунку, и так до тех пор, пока сеть по¬ до льдом не образовывала круг. При этом один конец сети торчал из большой проруби, а другой, обойдя все лунки, выходил вслед за жердью в ту же про¬ рубь. Вытаскивали сеть 4 человека. В настоящее время подледным ловом почти не занимаются. Саамы, летние погосты которых находились на морском побережье, зани¬ мались промыслом семги. Старинным способом семужьего лова было устройст¬ во заборов, заколов - сооружений из кольев, которыми перегораживали реки. В середине запора оставляли проходы и в них ставили одну или несколько ловушек из прутьев - морды (Чарнолуский, 1930а. С. 87, 91). Запором семгу ■бычно ловило все общество. Улов делили по паям, которые получали только мужчины. Сооружения типа запоров были широко известны русскому, финско¬ му и угорскому Северу. Использовали их также финские и скандинавские ~аамы. В конце XIX - начале XX в. в семужьем промысле был наиболее распро¬ странен особый вид ставных сетей - крупноячеистые гарвы. От обычных сетей _-ни отличались большими размерами и более крупной ячеей (до 10x10 см). Тар¬ ам ставили поперек течения реки, прикрепляя к вбитым в дно кольям. Рыба, поднимавшаяся вверх по течению на нерест, запутывалась в ячее поставленных гарв. В 1930-е годы гарвы везде были заменены ставными неводами. Был устано¬ влен особый режим лова - с июня, после вскрытия рек, и до августа. 73
Рыба, вылавливаемая саамами в озерах, шла большей частью на потребле¬ ние самой семьи. Семужий промысел был основным источником денежного до¬ хода. Почти вся добываемая семга продавалась, притом за бесценок, русским купцам. Однако существовал обычай, по которому первый улов семги должен был быть разделен между пайщиками и съеден. В 1960-е годы в семужьем промысле был введен новый метод лова. Вся ре¬ ка перегораживалась ставной сетью - “стенкой”, которую укрепляли на кольях, воткнутых в дно реки. Размер ячеи такой сети был не более 4x4 см, так что ры¬ ба не могла застревать в ней. В “стенку” на равном расстоянии от берегов по дну реки вставляли два невода. Рыба, поднимаясь вверх по реке, наталкивалась на стенку, начинала двигаться вдоль нее и попадала в невод. В целях сохранения и восстановления рыбных запасов часть пойманной семги выпускали обратно в реку по другую сторону стенки, и она уходила на нерест. Добытую рыбу совхо¬ зы сдавали в расположенные по побережью фактории, где она сразу же засали¬ валась. Со временем саамы все меньше занимались семужьим промыслом. Совхо¬ зы, где больше всего живут саамы, - “Тундра” и “Память Ленина” - в 1980-е го¬ ды уже не отправляли свои бригады на побережье Баренцева моря, на семужьи места. И вообще рыболовство как отрасль хозяйства совхозов в значительной мере утратило свое значение и сохранилось практически только как индивиду¬ альный промысел. В конце XIX - начале XX в. одним из хозяйственных занятий Кольских саа¬ мов была охота, главным образом сухопутная, на тундрового и лесного зверя и птицу, а также и морская - на нерпу и гренландского тюленя. Охотничий про¬ мысел у саамов восходит, как уже упомянуто, к глубокой древности и когда-то наряду с рыболовством давал основные средства существования. В более ран¬ ние времена преобладала охота на дикого оленя, лося, медведя. Позже получа¬ ет развитие пушная охота - на белку, соболя, росомаху, горностая, бобра, куни¬ цу, выдру, зайца, лисицу, песца. К концу XIX в. количество пушных зверей в ле¬ сах и тундрах Лапландии значительно сократилось и роль охоты в хозяйстве са¬ амов падает. На дикого оленя охотились почти круглый год. К концу XIX в. лук и стре¬ лы сменило огнестрельное оружие. Осенью часто использовали манщика (при¬ ем, характерный для многих народов арктической зоны), при этом как самца (хирваса), так и самку (важенку). В оленьем стаде обычно даже имелась специ¬ альная категория оленей-манщиков, предназначенных для охоты и содержав¬ шихся отдельно от остальных (Архив Кунсткамеры РАН. К. I. On. 1. № 3. С. 174). Зимой и летом охотились на оленя с собакой, которая выслеживала его и загоняла в ловушки. На собаку, чтобы она не лаяла, надевали специальный на¬ мордник, сшитый из кожи или сделанный из бересты. Весной издавна практико¬ вали охоту на лыжах-голицах по насту. Олени проваливались в начинающий та¬ ять снег и становились добычей охотников. К середине XX столетия численность диких оленей на Кольском полуостро¬ ве очень сократилась. Однако в 1970-е годы снова были отмечены их значи¬ тельные стада в южных районах полуострова, к югу от реки Поной. В настоя¬ щее время разрешена лицензионная охота на дикого оленя и лося, а также на волка и медведя в радиусе, превышающем 7 км от населенного пункта. Охота на мелкого пушного зверя проходила примерно с середины ноября до апреля. В лесных западных и центральных районах (нотозерские, печенг- ские, ловозерские, воронинские и другие саамы) охотились на лисицу, белку, куницу, горностая и других зверей. В тундре, на севере и востоке полуостро¬ 74
ва (семиостровские, иокангские, лумбовские и другие саамы) преобладала охота на песца. Восточные саамы, жившие в лесной зоне (каменские, поной- ские, сосновские), охотились также на лисицу, куницу и др. У западных Коль¬ ских саамов больше всего была распространена охота с ружьем и преследова¬ нием зверя по следу на лыжах, с собакой. Восточные саамы ловили песца, в основном капканом на приманку, которой служили оленьи потроха или рыб¬ ные отбросы. При охоте на других зверей также использовались различные ловушки. На куницу, например, охотились с сетью, расставляя ее ночью под деревом. Из дупла или норы зверька выкуривали специально разводимым ды¬ мокуром. Он выскакивал и попадал в сеть (.Архив Кунсткамеры РАН. К. I. On. 1. № 3). Различные ловушки устраивали для охоты на волков, росомах и других зверей. В конце XIX - начале XX в. Кольские саамы в большом количестве добыва¬ ли белую куропатку, которую ловили силками - специальными петлями, сде¬ ланными из оленьих жил или льняных нитей (Верещагин, 1849. С. 82). В насто¬ ящее время пушной промысел, а также охота на лесную птицу и белую куропат¬ ку носят чисто индивидуальный характер. Большое место в хозяйстве саамов, живших в непосредственной близости от берегов Баренцева и Белого морей (кильдинских, семиостровских, иокангских, понойских и др.), занимал морской зверобойный промысел. Охотились на нер¬ пу, морского зайца, а также гренландского тюленя. Традиционным занятием са¬ амов издавна был сетный промысел нерпы в заливах или в устьях рек, впадаю¬ щих в Ледовитый океан. Сети ставили летом, недалеко от берегов таким обра¬ зом, что они образовывали своеобразные ловушки, попав в которые, выйти об¬ ратно нерпа уже не могла и запутывалась в ячеях. Размер ячеи такой сети был 15x15 см. Кроме того, нерп стреляли из ружей с лодок или с берега. Таким же образом, вблизи берегов, шла охота на морского зайца. В настоящее время по¬ добный промысел почти забыт. Торосовой охотой на гренландского тюленя саамы занимались вместе с рус¬ ским населением примерно с середины февраля до середины апреля. Промысел велся в горле Белого моря, куда самки тюленя приходили рожать детенышей. Охотники на лыжах шли по льдам и били тюленей из ружей с прибрежных льдов-торосов. В настоящее время морской охотой саамы не занимаются, а промысел грен¬ ландского тюленя ведется в основном силами русских рыболовецких хозяйств Терского берега. Современные хозяйственные занятия. За последние десятилетия сфера приложения труда Кольских саамов значительно расширилась. Кроме своих ис¬ конных традиционных занятий (оленеводства, рыболовства и охоты), саамы ра¬ ботают теперь и во многих других сферах народного хозяйства - в молочном животноводстве, на строительстве, транспорте, в области просвещения, культу¬ ры и т.д. В оленеводстве, по данным местной статистики и нашим полевым ма¬ териалам, работает не более 13% саамов. С 1 января 1993 г. совхозы “Тундра” и “Память Ленина”, два крупнейших оленеводческих хозяйства Мурманской области, где работают саамы, были ре¬ организованы в коллективно-долевые товарищества с ограниченной ответст¬ венностью (ТОО) с теми же названиями. Предварительно был проведен опрос путем анкетирования, и 90% населения из числа работавших в совхозах выска¬ зались за такую реорганизацию. После этого товарищества были зарегистриро¬ ваны в районной администрации, а на состоявшихся собраниях был принят устав и выбраны председатели и члены правления. 75
Проведенная реорганизация не дала положительного эффекта и не улучши¬ ла положения в оленеводстве. Через несколько лет были созданы новые объ¬ единения, названные Сельскохозяйственными производственными кооперати¬ вами “Тундра” и “Оленевод” с директорами во главе. Оленеводство продолжает оставаться основной отраслью хозяйства. В коо¬ перативе “Тундра”, где работает большинство саамов, оленье поголовье соста¬ вляет около 40 тыс. голов. Работает 9 оленеводческих бригад, в каждой из ко¬ торых 7-9 пастухов, 2-3 чумработницы и иногда 1 или 2 ученика. Националь¬ ный состав бригад смешанный (работают вместе саамы, коми и ненцы), однако саамы составляют 65%. Современное оленеводство характеризуется очень крупными стадами - от 3 до 6 тыс. голов. Выпас такого стада на сравнительно ограниченных территори¬ ях пастбищ представляет большие трудности. По мнению оленеводов, при таких крупных размерах стад снижается прирученность оленя, который становится практически полудиким. Изменилась и структура оленьего стада, в котором ма¬ точное поголовье составляет не 40%, как это было раньше у саамов, а 60%. Та¬ кая жесткая переориентация оленеводства с транспортного на продуктивное на¬ рушила всю традиционную сбалансированность хозяйства саамов, основанную на комплексности. Оленеводство стало основной отраслью хозяйства коопера¬ тива, что нанесло большой ущерб другим хозяйственным занятиям. Новая система оленеводства, и в частности появление крупных стад, повле¬ кла за собой и изменение способов выпаса. На смену летнему вольному выпасу пришло жесткое круглосуточное окарауливание оленей в течение всего года. За последние годы вследствие того, что пастухами стали больше работать саа¬ мы, в оленеводстве наблюдается возвращение к некоторым чисто саамским приемам выпаса и поведения в тундре. Например, в третьей бригаде “Тундры”, где пастухами работают только саамы, а размер стада не превышает 3 тыс. го¬ лов, применяют летний вольный выпас и последующий сбор оленей по первому снегу, используют во время “имания” для перевозки небольших грузов “ташеч- ных”, т.е. вьючных оленей. На шею наиболее ручных оленей подвязывают ко¬ локольчики, чтобы по их звуку при сборе стада определить нахождение живот¬ ного. Одним словом, используют те приемы, которые применяли саамы еще в начале XX в. Эти приемы, и в частности применение вольного выпаса, когда стадо выпасается не кучной, а рассеянной массой, благотворно действуют на со¬ хранение пастбищ, предохраняя их от вытаптывания. В целом можно сказать, что в современном оленеводстве имеется много серьезных проблем. Это, во-первых, снижение профессионализма пастухов и отсутствие условий для подготовки кадров оленеводов, во-вторых, снижение ка¬ чества и сокращение площади пастбищ в связи с ухудшением экологической си¬ туации в регионе и вследствие отторжения части земель в пользу новых город¬ ских поселков и, наконец, небывалый рост браконьерства. Рыболовство к настоящему времени, как и охота, перестали быть в коопе¬ ративе общественными отраслями хозяйства. Оба эти занятия стали чисто ин¬ дивидуальными лицензионными промыслами. Наблюдается тревожная ситуа¬ ция и с сохранением запасов лососевых в реках Ловозерского района, в местах проживания саамов, а наибольшая угроза этому - спортивный лов семги, кото¬ рый ведется с лета 1990 г. в одной из самых крупных рек полуострова - Поное. До этого времени река Поной имела статус семужьего заказника, в котором за¬ прещался всякий лов. В 1990 г. был подписан контракт о передаче в монополь¬ ное пользование реки Поной (всего бассейна) на 5 лет финско-американской кампании “Гарри-Лумис”. Статус семужьего заказника был срочно ликвидиро¬ 76
ван. Населению были обещаны большие доходы. После истечения срока конт¬ ракт был продлен. Заключение этого контракта и ведение туристского спор¬ тивного лова в реке Поной, с одной стороны, серьезно ущемляют интересы ко¬ ренного населения, а с другой - приводят к развитию в небывалых масштабах браконьерства. Не заботой о коренном населении продиктована и деятельность совместного российско-американского предприятия “Кола Салмон маркетинг, Инк”, которое по договору с администрацией Ловозерского района ловит семгу на другой крупной реке - Варзине и всех ее притоках. Подобная эксплуатация водоемов в местах расселения саамов в дальнейшем может привести к потере этих угодий для основной части населения района.
ГЛАВА 6 МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА ЖИЛИЩЕ Материалы конца XIX-XX в. свидетельствуют, что у Кольских саамов в тот период существовало несколько форм жилых построек. Широко распространенным типом жилища у всех Кольских саамов в конце XIX в. была постройка, называемая в литературе вежей (иок. - kiedf е\ килд. - kuedf); в русских источниках XVII-XIX вв. это жилище часто называется шала¬ шом. Вежа конца XIX в. представляла собой непереносную каркасную построй¬ ку из жердей, крытую древесной корой и дерном. Ставились вежи обычно на рыболовных (весенних, летних и осенних) местах. При перекочевке на другую сезонную стоянку (или зимнее поселение) саамы не разбирали их, не брали с со¬ бой, а оставляли на том же месте, чтобы воспользоваться ими при следующем своем приезде. Как правило, вежа имела форму усеченной четырехгранной пи¬ рамиды. Имеются сведения о существовании шестигранных и даже восьмигран¬ ных веж. В конструктивных особенностях этой постройки выявляются опреде¬ ленные различия между западными и восточными районами полуострова. Саамы западных районов (бабенекие, воронинские и др.), а также ловозер- ские сооружали свои вежи следующим образом. Четыре толстые прямые жерди вал-тэг, что означает "горбатые жерди”\ длиной около 2 м каждая, вты¬ кались в землю в намечаемых углах постройки. Верхние концы их перекрещи¬ вались попарно друг с другом так, что одна пара жердей оказывалась парал¬ лельной другой. В верхних концах эти жерди имели сквозные отверстия. Через них пропускали пятую горизонтальную жердь сув-мур, т.е. "дымовую жердь”, которая скрепляла весь остов. Дымовая жердь шла от входа к противополож¬ ной стене, которая считалась "передней” Для достижения большей прочности каркаса обе пары жердей вал-тэг скреплялись между собой еще одной или дву¬ мя горизонтальными жердями. Они проходили вдоль боковых стен параллель¬ но дымовой жерди и приколачивались к вал-тэгам гвоздями. Покрытие вежи состояло из прислоненных к остову жердей, поставленных наклонно вплотную друг к другу. Их покрывали березовой, сосновой или еловой корой и дерном, а поверх для большего укрепления покрытия ставили еще несколько жердей. Наверху постройки оставляли отверстие для выхода дыма. В восточных районах Кольского полуострова (у ссмиостровских, иоканг- ских, лумбовских, каменских саамов) зафиксирована несколько иная вежа. Она сохраняла описанный выше основной принцип крепления каркаса, состоявшего из двух нар жердей вал-тэг и горизонтальной жерди су в-мур, и ту же пирами¬ дальную форму. Но ее основанием служил небольшой сруб из горбыля или тон¬ ких бревен в 2-3 венца, углы которого скрепляли обычно рубкой в лапу. На верхнем венце укрепляли один ряд поставленных на ребро досок - лувт. На это основание ставился основной каркас жилища, причем нижние концы жердей ** Название это соответствует форме опорных жердей вежи у саамов Фснноскандии. где они имели изогнутую ‘'арочную форму”. О такой конструкции вежи на Кольском полуострове есть только одиночные сведения, в частности из Нуоротиярви (ср.: Vuorela. 1960. S. 46-47), и в середине XX в. их уже не существовало. 78
Рис. 7. Вежа {куэдть) на оз. Сейдозеро, 1971 г. (архив Г.М. Керта) Рис, 5. Срубное жилище, с. Ловозеро, 1976 г. (архив Г.М. Керта) 79
вал-тэг упирались в доски лувт боковых стенок сруба на некотором расстоя¬ нии от его углов. Для лучшего поддержания покрытия вежи к каркасу добавля¬ ли еще несколько дополнительных жердей. Четыре из них шли от углов сруба к местам пересечения вал-тэгов с сув-муром. Кроме того, на задней и передней сторонах каркаса (т.е. со стороны входа и напротив) прикрепляли по две жерди, которые шли от сруба к дымовой жерди. На одной из них держалась входная дверь. Вежу здесь покрывали досками, которые начинали класть сверху, отсту¬ пя примерно на полметра от вершины, где оставляли отверстие для выхода ды¬ ма. Сверху укладывали несколько горизонтальных рядов, а в нижней части до¬ ски ставили стоймя, упирая их концами в сруб. Доски покрывали несколькими слоями бересты, поверх них настилался дерн. Вся постройка немного (на 15-20 см, т.е. примерно на один венец) углублялась в землю. Устанавливались вежи с ориентацией входа на юг. Саамские вежи бывали, по-видимому, разных размеров, но в среднем их площадь была около 9 кв. м (3x3 м). Вежи восточного и западного вариантов имели две двери. Одна из них, в южной стене, служила входом в жилье. Ее де¬ лали из досок обычно на железных или деревянных петлях, но иногда применя¬ ли также петли из кожи или рога. Открывалась дверь наружу и благодаря сво¬ ему наклонному положению сейчас же захлопывалась, что способствовало луч¬ шему сохранению тепла в жилище. В вежах у восточных саамов входная дверь устраивалась над венцами сруба, которые образовывали при этом довольно вы¬ сокий порожек. Снаружи перед дверью для защиты от ветра часто устраивалось небольшое прикрытие из полотна или брезента. Иногда с этой же целью перед дверью устраивали небольшой шалаш из нескольких палок, переплетенных хворостом. В некоторых случаях зимой перед входом в вежу сооружалось нечто вроде сеней из снега. В прошлом, по рассказам саамов, в стене, противоположной входу, которая считалась передней стеной, находилась другая, маленькая дверь - поасс, имевшая особое ритуальное значение и связанная с религиозными представле¬ ниями саамов. Эта дверь, как и вся передняя, обращенная на север сторона жилища, считалась священной. Через нее выходили охотники и рыболовы, отправляясь на промысел. Через нее же они, возвращаясь домой, проносили в жилище свою добычу (дичь, мясо убитых животных, в том числе диких оленей, улов рыбы). Женщинам проходить через поасс и даже ходить с северной внеш¬ ней стороны жилища не разрешалось. Материалы конца XIX в. и тем более XX в. почти не содержат упоминаний об устройстве саамами в своих вежах две¬ ри поасс. Однако на ее месте саамы стали делать небольшое окно, затягивая его рыбьим пузырем. Это окно, по-видимому, уже не было связано с религиозными представлениями и действиями, а служило для освещения, В вежах, которые еще недавно использовали саамы в качестве промысловых жилищ, таких окон уже не было. Внутренняя планировка вежи одинакова как в западном, так и в восточном вариантах этой постройки. В центре устраивался круглый очаг, служивший для обогревания жилья, освещения и варки пищи, огонь в нем горел почти непре¬ рывно. Место очага обкладывали большими камнями. Сверху от дымовой жер¬ ди к очагу спускалось несколько цепей (аввелъ) с крюками на концах, на кото¬ рых подвешивали над огнем котлы и чайники. По обе стороны от очага находи¬ лись жилые половины. Их устилали березовыми и еловыми ветками, поверх ко¬ торых клали оленьи шкуры, служившие постелями. Часть вежи между очагом и входом служила местом для различных женских занятий (обработки шкур и др.). Здесь же во время родов находилось ложе роженицы. 80
Рис. 9. Амбар (айхьт). На крыше сложены оленья рога, с. Воронье, 1956 г. (архив Г.М. Керта) Рис. 10. Амбар “на курьих ножках”, с. Ловозеро, 1956 г. (архив Г.М. Керта) 81
Часть вежи за очагом считалась священной. В ней находилось так назы¬ ваемое чистое место {иок. - lips; килд. - lups), огороженное с трех сторон по¬ ставленными на ребро досками. Здесь саамы хранили запасы пшци, посуду и прочую утварь, для чего на передней стороне постройки делали небольшие полочки из досок. Сюда же ставили икону. В более ранние времена саамы, по-видимому, хранили в этом месте идолов, различные амулеты и другие се¬ мейные сокровища. Переступать границу “чистого места” и даже наступать ногой на поставленные доски не разрешалось. Распределение мест в веже между членами семьи было определено следующим образом. Если в веже жила одна семья, то наиболее почетное место хозяина, главы семьи, находи¬ лось на правой от входа жилой половине, около “чистого места” За ним сле¬ довало место хозяйки. На левой половине располагались места детей. Там же спали и работники, если таковые имелись. Гостя сажали на место хозяи¬ на, который соответственно в этом случае передвигался ближе к входной двери. Если в веже жили две семьи, то одна из них занимала левую половину, а дру¬ гая - правую. В каждой из половин хозяин располагался возле “чистого места”, затем следовала хозяйка, а за нею, почти у двери находились дети и работники. Вежа была когда-то, по-видимому, основным жилищем саамов, широко рас¬ пространенным по всему Кольскому полуострову. С появлением срубных по¬ строек, которые стали сооружаться на местах зимних саамских поселений, вежа приобретала характер летнего промыслового жилища и ее строили главным об¬ разом у рек и озер на весенних, летних и осенних промысловых местах. Именно таково было назначение саамской вежи в конце XIX - начале XX в. Со време¬ нем, однако, вежа все больше выходила из употребления и постепенно вытесня¬ лась другими, более удобными видами временного жилья. В конце XIX в. очень распространенной формой жилища у саамов была срубная постройка, называемая у Кольских лопарей пырт, а у финских н скан¬ динавских - тупа. Последнее название часто употреблялось и Кольскими лопа¬ рями. Тупа была зимним жилищем и строилась главным образом на местах зим¬ них поселений - погостов. Первое упоминание о срубных постройках у саамов, живущих в районе оз. Имандры, принадлежит Н. Озерецковскому и относится к концу XVIII в. Очень возможно, что именно саамы Имандры и других близле¬ жащих мест стали первыми строить себе рубленые дома. Ведь как раз через эти районы проходил, по-видимому, один из древних путей проникавших на Север новгородцев, и здесь издавна сосредоточивалось русское население. Одним из результатов контактов русских и лопарей и было, вероятно, появление у пос¬ ледних срубных построек. Материалы второй половины XIX в. отмечают уже повсеместное рас¬ пространение таких построек у саамов Кольского полуострова. Лопарский пырт конца XIX в. представлял собой срубяую (из соснового или елового ле¬ са) однокамерную постройку с плоской, односкатной, чуть наклонной кры¬ шей из досок, крытой дерном. Некоторые зажиточные лопари уже в конце XIX в. строили пырты с двускатными дощатыми крышами. Площадь пырта составляла в среднем от 10 до 16 кв. м, а высота - от 1,5 до 2 м. Входом слу¬ жила низкая (не выше 1 м) дощатая дверь на деревянных петлях, перед кото¬ рой часто устраивали “сени” из досок или сучьев и кольев (наподобие шала¬ ша). В некоторых постройках были пол и потолок, сделанные из горбыля. В передней и боковых стенах (или в одной боковой стене) постройки делали по одному маленькому (от 20 до 50 см высотой) окошку со стеклом, а иногда и затянутому слюдой. 82
Рис. ]]. Амбар на столбе (нили), Ното^еро, 1930 г. (фото Т. Итко- нена) Рис. 12. Куваксл, р. Воронья, 1956 г. (архив Г.М. Керта) 83
В одном из углов пырта, справа или слева от входа, сооружали из камней, обмазанных глиной, камелек с открытым устьем. От него шла широкая, суживающаяся кверху прямая труба, выходившая в отверстие в крыше. Над огнем в камельке укрепляли горизонтальный железный прут, от которого к очагу спускалось несколько цепей с крюками на концах. На них подвешива¬ ли над огнем котлы и чайники, в которых приготовляли пищу и кипятили чай. Между камельком и передней (противоположной входу) стеной постройки находилось “чистое место’', где, как и в веже, на полках и просто на полу хранилась разная утварь, состоявшая зачастую лишь из одного мед¬ ного котелка, нескольких деревянных ложек, чашек и ковшиков из бересты; глиняная посуда была только у зажиточных хозяев. Здесь же держали икону, и это место было отделено от остальной части жилья поставленной на ребро доской. Вдоль стен устраивались деревянные нары для спанья, которые покрывали оленьими шкурами, на них складывали также одежду и оленью упряжь, На нарах около передней стены спали хозяева, затем сыновья и остальные мужчины, а у самой двери, как и в веже, были места девушек, У наиболее зажиточных саамов уже в конце XIX в., и особенно в начале XX в., в зимних погостах появились русские избы с двускатными тесовыми крышами. Они состояли обычно из двух половин: избы с русской печью и пырта с камельком. Эти половины чаще всего были разделены сенями, но иногда пырт пристраивался прямо к избе. В некоторых случаях вместо пыр¬ та к избе пристраивалось холодное помещение, служившее для хозяйствен¬ ных нужд или хлевом для овец. Нередко рядом строили и вежу, которая слу¬ жила кухней. По данным обследования 1926 г., в 8 саамских погостах при¬ мерно половину жилищ (73) составляли пырты (тупы), вторую половину (74) — избы, соединенные с пыртом. И только три постройки значились как “дом” {Иванов-Дятлов, 1928. С. 26). В конце XIX - начале XX в. у саамов была распространена и сохраняет¬ ся в настоящее время также переносная форма постройки - кувакса. Это - легкая, разборная коническая постройка из жердей, покрываемая паруси¬ ной. Каркас куваксы состоит из жердей длиной около 3 м, расставленных по кругу и сходящихся в вершине. Количество жердей бывает различным (от 12 до 25) и зависит от размеров куваксы, которые определяются числом живу¬ щих в ней людей. При сооружении куваксы первоначально ставятся 2 или 3 жерди (особого названия не имеют), вершины которых связывают верев¬ кой. Если на конце одной из жердей есть развилка, то они соединяются без помощи веревки. К этим основным жердям приставляют все остальные. Ес¬ ли первые жерди скреплены веревкой, то концы всех последующих подсовы¬ вают под нее. Покрытие куваксы состоит обычно их двух кусков мешковины, брезента или парусины - салвасов (иок. - sialvas), которые привязываются к каркасу ве¬ ревками. Сверху для большей прочности к постройке прислоняются еще не¬ сколько жердей. Наверху оставляют отверстие для выхода дыма. Вход в кувак- су устраивают обычно с подветренной стороны, а дверью служит незакреплен¬ ный край одного из салвасов. Кувакса служила саамам жилищем во время их пе¬ редвижений по тундре при занятиях оленеводством, охотничьим промыслом или при каких-либо других переездах. Разбивая куваксу где-нибудь в тундре ле¬ том, саамы закрывали тлеющий очаг мхом, и тогда постройка становилась сво¬ его рода дымокуром, хорошо защищавшим от комаров. В настоящее время ею иногда пользуются и рыбаки. 84
Описанные виды жилищ были распространены у саамов еще в первые десятилетия XX в. Вежа, бывшая когда-то основным саамским “домом” и еще в первой половине XX в. служившая промысловым жилищем на рыбо¬ ловных местах, в 1960-е годы окончательно вышла из употребления. Модель вежи можно теперь увидеть только в музеях Ловозера или Мурманска. Что касается срубных жилищ, то об однокамерном пырте саамы также уже дав¬ но забыли. В избах еще живет население небольших поселков (Красно- щелье, Лопарская, Ена и др.). В поселке Ловозеро, где живет большая часть саамов Кольского полуострова, почти все живут в коммунальных много¬ квартирных домах со всеми удобствами. Единственное традиционное жили¬ ще, которое в полной мере сохраняет свое значение, - легкая переносная кувакса. Ею пользуются оленеводы, рыбаки и охотники во время заня¬ тий промыслами. ОДЕЖДА Основными видами материалов, из которых Кольские саамы шили свою одежду в конце XIX - начале XX в., были оленьи шкуры и дубленые кожи, по¬ лучаемые ими в собственном хозяйстве, а также ткани - сукно, холст и ситец, которые покупали преимущественно у русских купцов на ярмарках, ежегодно проводившихся в уездном городе Кола. В качестве отделки использовались ли¬ сьи, заячьи и бобровые шкурки. Некоторые виды обуви шили из нерпичьих или тюленьих шкур. Нитки, применяемые в шитье одежды из шкур, изготовлялись из оленьих сухожилий. Кроме того, в составе саамской одежды в конце XIX-XX в. были вещи, вязаные из овечьей шерсти (носки, варежки и т.д.) или плетеные (пояса). Лучшим видом оленьих шкур, которые шли на изготовление одежды, были шкуры четырехмесячных телят (неблюев). Для головных уборов использовали шкурки пыжиков - новорожденных оленей, мех которых отличается особой мягкостью. Одной шкурки пыжика хватало на шапку с длинными, доходящими до пояса ушами. Обувь делали из койб - наиболее прочных частей шкуры с ног оленя. Основным видом верхней плечевой одежды Кольских саамов, как мужчин, так и женщин, в конце XIX в. был пенок - глухая одежда из оленьих шкур, ме¬ хом наружу, обычно темно-коричневого цвета. Печок был длиной ниже колен и немного расширялся к подолу. Стан печкй состоял из двух прямых полотнищ, которые составляли перед и спинку, и двух (а иногда и четырех) боковых клинь¬ ев трапециевидной формы, идущих от еймой проймы. Переднее и заднее полот¬ нища пришивались к двум кускам, которые покрывали плечи и переходили на перед острыми мысами, а назад спускались прямоугольниками. Широкие рука¬ ва с ластовицами заканчивались узкими обшлагами из цветного сукна. Низкий стоячий воротник стягивался завязками с кистями на концах. Мужской печок делали длиной немного ниже колен, а женский - длиннее, иногда до самой щиколотки. Основное отличие женского печка от мужского за¬ ключалось в наличии у первого украшений - главным образом на груди, у воро¬ та, а также по подолу и обшлагам. Украшения состояли из кистей (на груди), и из узких полосок цветного сукна, пропущенных в швы. Мужской печок почти не имел украшений, иногда только делали ворот из белого меха. Печок, как правило, не различался на праздничный и повседневный. Его шили всегда оди¬ наково. В праздничных случаях при обычном печке надевали лишь более кра¬ сочную шапку. 85
Рис. 13. Прядение шерсти, с. Ловозеро 1982 г. (фото Г.В. Рапацкой) Рис. 14. Обработка кожи, 1990-е годы (фото Т.В. Лукьянченко) 86
Печок саамы надевали обычно на рубаху прямого покроя из белого (у женщин) и серого (у мужчин) сукна, называемую юпой. Юпа кроилась из це¬ лого куска материала, сложенного поперек вдвое, и имела два шва по бокам и по шву с внутренней стороны цельнокроенных, суживающихся к концам ру¬ кавов, Иногда юпу делали немного расклешенной. Спереди рубаха имела не¬ большой прямой разрез (длиной 20-22 см), вдоль которого пришивалась планка из того же материала. Небольшой стоячий, с закругленными углами воротник и эта планка обшивались по краю цветной тесьмой. Застегивалась рубаха (у мужчин и у женщин) справа налево, на одну или две самодельные медные пуговицы и воздушные петли из крученого узкого ремешка. Украше¬ ния помещали по вороту, подолу и обшлагам. Они состояли из нашитых ку¬ сочков (в форме ромбов и треугольников) цветного сукна, бисера и цветной тесьмы вдоль подола. Зимой юпу носили под печок, а летом она часто служи¬ ла верхней, в частности - промысловой, одеждой, которую использовали на рыболовном и охотничьем промыслах. Вместо топы мужчины-лопари летом часто надевали кафтан - распашную одежду из сукна, в талию, неотрезную в спине, расширяющуюся книзу, длиной до колен. Такие кафтаны носило и все русское население Архангельской губернии. Неизменной принадлежностью костюма саамов как мужчин, так и жен¬ щин был пояс, который надевали поверх одежды (печка или юпы). Зимой, надевая пояс поверх печка, делали на талии большой напуск - пазуху, слу¬ жившую местом хранения мелких вещей. Мужчины носили обычно кожа¬ ный пояс (иок. - tasma\ килд. - tasm), к которому подвешивали кожаные нож¬ ны с охотничьим ножом, кожаный мешок с огнивом, сумочку с иголками и нитками, кошелек для денег, разного рода амулеты (медвежьи зубы, медные колечки и др.). Женщины носили обычно пояс, плетеный из шерсти, шириной 10-15 см, на который также подвешивали нож с рукояткой их оленьего рога в кожаных нож¬ нах, кису (маленькую сумочку) с иголками и нитками, кошелек и различные амулеты. К нижней плечевой одежде саамов, которая появилась у них относительно поздно (в конце XIX в.), относится полотняная (у женщин) и ситцевая (у муж¬ чин) рубаха туникообразного покроя (иок. - pajta; килд. - pajt\ длиной до ко¬ лен, с прямым воротом, длинными прямыми рукавами с ластовицами. Стан ру¬ бахи состоял из двух прямых полотнищ и двух небольших боковых клиньев Фонды РЭМ. Колл. 444. № 37 и др,). На эту рубаху мужчины надевали обычно суконные или из дубленой олень¬ ей кожи штаны (иок. - kadte), а женщины - сарафан (иок. - saarivan) из пестро¬ го сатина или ситца и из того же материала фартук (иок. -fartuk). Сарафан, который носили как женщины, так и девушки, шили из четырех пли пяти прямых полос ткани и собирали их наверху в густую сборку. Наверху сарафан заканчивался широкой обшивкой, к которой пришивали узкие лямки. На левом боку делали застежку. Сарафаны шили чаще из яркого однотонного -красного, голубого, желтого) или пестрого сатина, а лямки и пояс делали пз ситца другого цвета. Поверх сарафана надевали сшитый из такого же мате¬ риала передник, который сзади завязывали тесемками. Полотнище передника собирали в сборку и пришивали наверху к широкой обшивке, а вдоль подола шла широкая оборка. Под сарафан саамские женщины иногда надевали кофту из ситца или из по¬ купной шерстяной ткани ярких оттенков на ситцевой подкладке. Кофту шили в талию и украшали по подолу оборками, она имела невысокий стоячий ворот- 87
Рис. 15. Саам с женой в будничной одежде (РЭМ. Ф.н. № 3287-19/3, 1911 г.) ник, застежку спереди. Рукав был длинный, собранный у плеча в сбор¬ ку и суживающийся к обшлагу (Фон¬ ды РЭМ. Колл. 5845. № 15). Особенностью саамской обуви был острый, загнутый кверху носок. Зимней обувью служили обычно яры (иок. - jeri) - обувь из оленьих шкур, мехом наружу, с длинными, доходя¬ щими до паха голенищами и острыми загнутыми кверху носками. Голени¬ ще яров состояло из четырех сшитых друг с другом продольных полос: передней, задней и двух боковых, причем полоски светлого меха чере¬ довались с темными. По швам выпус¬ кали узкий кант из цветного (крас¬ ного, желтого или черного) сукна. Кроме этого, яры украшали нашиты¬ ми треугольничками из цветного сукна (Фонды РЭМ. Колл. 4847. № 91). Яры - очень красивая и на¬ рядная обувь, их шитье требовало от саамской женщины большого искусства. Саамы говорили, что у них сватают ту девушку, которая сумеет сшить яры. Яры носили и мужчины, и женщины. При переездах по тундре Кольские са¬ амы надевали яры с пришитыми к ним из дубленой оленьей кожи штанами - “огузеньем” (иок. - kadta). Верхнюю часть огузенья делали из двух слоев кожи. На талии штаны заканчивались поясом, который сзади стягивали ремешками (делалось нечто вроде шнуровки) (Фонды РЭМ. Колл. 4848. № 91). Находясь в погосте, саамы вместо яров часто носили другую, более низкую обувь - канъги (иок. - kammij; килд. - к’гтт}£), которые также шили из оленьих шкур, мехом наружу. По покрою они не отличались от яров, но были гораздо короче и лишь немного закрывали щиколотку. Спереди к каньгам пришивали две длинные, плетеные {или вязаные) из шерсти завязки - оборы. Их обматыва¬ ли вокруг ноги и тем самым они закрепляли канъги (Фонды РЭМ. Колл. 6639. № 1, 2; ПМА, 1964 г.). Женские каньги делали обычно из выбеленных на солн¬ це оленьих шкур и украшали бисером и нашитыми кусочками цветного сукна. Каньги носили как зимой, так и летом. Летние каньги (рус. - нюренъки) делали из выделанной, дубленой оленьей кожи, а также из нерпичьей или тюленьей шкуры, обладающей способностью не пропускать влагу. Для большего сохра¬ нения тепла в яры и каньги клали сено. Под каньги и яры на ноги надевали вя¬ заные из овечьей шерсти чулки без ступни (иок. - sukka; килд. - suk)> длиной вы¬ ше колен, или носки. На руках саамы носили рукавицы, летом - вязаные из овечьей шерсти бело¬ го или серого цвета, зимой - из оленьей шкуры, мехом наружу - койбинцы 88
Рис. J6. Саам в летней рабочей одежде, с, Иоканьга, 1955 г. (архив ГМ. Керта) 1иок- - kist\ килд. - k’este), отороченные цветным сукном* Зимой в дорогу наде¬ вали две нары рукавиц: внутрь шерстя¬ ные, а сверху меховые (Фонды РЭМ. Колл. 444. № 16). Очень интересны, разнообразны и красочны головные уборы саамов конца XIX - начала XX в. Наиболее распространенным головным убором мужчин была суконная шапка (рус. - латушка\ иок. - kab’p’er’), состоявшая из околыша красного или синего цве¬ та, высокой четырехугольной тульи другого цвета (красного, синего или черного) и наушников, имевших на концах тесемки, которые завязыва¬ лись иод подбородком. Иногда око¬ лыш и наушники делали их меха. Шапки шили на меховой оленьей под¬ кладке и с лисьей опушкой. Украше¬ ния состояли из нашитых треуголь¬ ничков цветного сукна, бисера и ма¬ леньких прозрачных пуговиц. Бога¬ тые лопари украшали шапки жемчу¬ гом. По швам выпускали кант из сук¬ на другого цвета (Фонды РЭМ. Колл. 1233. № 2 и др.). Женские су¬ конные шапки шили также на мехо¬ вой подкладке, с меховой лисьей или заячьей опушкой и наушниками. В от¬ личие от мужских они имели не четы¬ рехугольную, а высокую круглую ту¬ лью. Такие шапки носили, как правило, зимой. Летним обычным головным убором замужних женщин лопарок была шамьиура или самшура (иок. - samSur; килд. - $ат$), напоминающая по форме русский кокошник. Щамшу- ру делали из бересты, обтягивали красным сукном, расшивали бисером Фонды МАЭ. Колл. 343. № 33; ПМА, 1964-1965 гг.). Девичий головной убор - перевязка (иок. - p’sr’Ev’es’k) - представлял собой цилиндр из бересты без донышка, обтянутый красным сукном и расшитый би¬ сером. Если шамшуру носили, убирая под нее все волосы, то перевязку надева¬ ли выше, открывая лоб и часть волос. Поверх летних головных уборов женщи¬ ны и девушки часто надевали платок, складывая его треугольником и завязывая углы под подбородком (ПМА). В конце XIX в., с появлением на Кольском полуострове ненцев и коми-ижем- цев (начиная с 1887 г.), началось проникновение в саамскую культуру ижемско- ^моедских элементов. В одежде это выразилось в распространении у саамов ма¬ лицы с капюшоном, маличной рубахи и некоторых видов обуви (пимов, тоборков 89
Рис. 17. Женские пимы, с. Ловозеро (фото Г.В. Рапацкой, 1982 г.) Рис. 18. Девушки в национальной одежде, с. Воронье, 1956 г. (архив Г.М. Керта) и меховых чулок-липтов). Особенно этот процесс усилился с начала XX в. Мали¬ ца и пимы получали все большее распространение, пока окончательно не вытес¬ нили лопарскую традиционную меховую одежду (печок и яры). В прибрежных погостах Кольского полуострова (Иокангском и Лумбов- ском), где ижемского населения почти не было, у так называемых терских лопарей дольше сохранилась традиционная саамская одежда. Еще в конце 1920-х годов саамы этих погостов носили печок и яры, тогда как в центре ижем- 90
Рис, 19. Современная зимняя одежда, с. Ловозеро, 1954 г. (архив ГМ. Керта) ской колонизации - Ловозере - их уже целиком заменили малица и пимы Иванов-Дятлов, 1927. С. 60, 67). В настоящее время малица, пимы и тоборки используются главным образом как осенняя и зимняя промысловая одежда в оленеводческом и рыболовном промыслах. Современная одежда саамов Кольского полуострова в большой мере утра¬ тила черты, свойственные ей в конце XIX в. Из традиционных элементов кос- 91
тюма в повседневной жизни в настоящее время сохраняют свое значение кань- ги как летняя обувь, ареал которой выходит сейчас далеко за пределы Кольско¬ го полуострова и охватывает весь Европейский Север. В женской одежде, кроме канег, сохраняется сарафан с передником, их но¬ сит в основном старшее поколение, а также головной убор шамшур - обяза¬ тельный элемент современной праздничной одежды. В мужском костюме традиционные черты сохраняются главным образом б промысловой одежде: ношение промысловых тоборков, шерстяных чулок, а также кожаного пояса - тасмы, которым теперь подпоясывают малицу. Современный костюм Кольских саамов, живущих в поселке, состоит преи¬ мущественно из покупной одежды и обуви. Итак, особенностью верхней плечевой одежды саамов, как мужчин, так и женщин, начиная со второй половины XIX в. был ее глухой покрой. Это была одежда без разреза спереди, надевавшаяся через голову. У других народов Крайнего Севера одежда глухого покроя имеет довольно ограниченное распро¬ странение и является в основном мужской. Наличие в саамском костюмном комплексе женской глухой одежды, несом¬ ненно, говорит о ее большой древности. Об архаичности глухой одежды у саа¬ мов свидетельствует и ее слабая дифференциация по иолу и возрасту. Мужская одежда почти не отличалась от женской, а последняя - от девичьей. Почти не¬ известны у саамов специальные виды одежды, такие, как свадебная, погребаль¬ ная и т.п. Очень возможно, что одежда глухого покроя на Кольском Севере была из¬ вестна еще неолитическим морским охотникам и рыболовам, которые жили оседло по побережью Баренцева моря и чьи стоянки открыты Н.Н. Гуриной. Преемниками этой береговой неолитической культуры стали, по-видимому, бе¬ реговые лопари, чьи стойбища, как показали археологические работы под ру¬ ководством Н.Н. Гуриной, издавна существовали в этих местах (Гурина, 1982. С. 163-164). С другой стороны, материалы по одежде саамов конца XIX - начала XX в. позволяют выделить общие черты в одежде саамов и других финноязьтчных народов*. Например, отличительная черта всей саамской обуви - острый, за¬ гнутый кверху носок - встречалась также в обуви эстонцев, финнов, собст¬ венно карел, северных коми. Общие черты появляются и в других элементах одежды. В результате длительных контактов саамов с русскими в саамской одежде появился ряд черт севернорусского костюма. Это касается главным образом головных уборов и одежды из тканей. Одежда саамов прекрасно от¬ ражает различные периоды их этнической истории и те процессы, которые происходили в их ареале. ПИЩА Пища саамов издавна состояла из мяса (зимой) и рыбы (летом). В более да¬ леком прошлом, когда большую роль в хозяйстве играла охота, в пищу шло мя¬ со дикого оленя и реже - медведя. Употребление в пищу медвежьего мяса бы¬ ло характерно, по-видимому, преимущественно для саамов лесной полосы. Медведь считался священным животным и, как у многих других народов Севе¬ ра, у лопарей существовал целый ритуал, связанный с охотой и поеданием мяса медведя (Архив РАН. СПб.О. Ф. 135. Он. 2. № 280. Л. 19, 20). Медвежье мясо считалось лакомством. У Кольских саамов в конце XIX в. медвежий праздник. 92
по-видимому, был уже в значительной степени забыт. Имеются даже указания, что с убитого медведя снимали шкуру, а мясо бросали в лесу, считая его “пога¬ ным”, “негодным” (Архив ИЭА РАН. Ф. 3. 1964 г. № 64). К концу XIX в., в связи с сокращением размеров охотничьего промысла ос¬ новным источником мясной пищи стало домашнее оленеводство. Мясо оленя употребляли в вареном, вяленом, замороженном или реже - в соленом виде. Об употреблении сырого мяса сведений почти нет. С. Герберштейн (начало XVI в.) сообщает о том, что среди лопарей начинает распространяться обычай варки пищи и что они уже предпочитают есть не сырое, а немного “прожаренное” мя¬ со {Герберштейн, 1908, С. 190). В конце XIX - начале XX в. из оленины чаще всего варили суп (иок.-Нмт), добавляя туда немного ржаной муки, соли и тертых ягод (вороники и морошки), причем во время еды сначала съедали мясо, а затем выпивали оставшийся бульон. Вяленое мясо заготавливали впрок, на зиму. Для этого мясо нарезали поло¬ сами и подвешивали над огнем. Иногда вялили прямо на воздухе. Такое мясо считалось более вкусным. Особенно любили лопари вяленую оленью грудинку. Куски вяленого мяса, пересыпанные солью, хранили в особых корзинах. Кроме вяленого, саамы издавна употребляли в пищу также и сырое заморо¬ женное мясо, которое для еды нарезали тонкими ломтиками. Это так называе¬ мая строганина, известная у многих северных оленеводческих народов. Об упо¬ треблении саамами подобного, “выдержанного на морозе”, мяса упоминал еще И. Шеффер (Scheffer, 1675). Поэтому нельзя согласиться с утверждением неко¬ торых авторов, что это блюдо заимствовано лопарями от коми-ижемцев, поя¬ вившихся на Кольском полуострове только в конце XIX в. Солили оленину саа¬ мы редко - только в том случае, если весной или осенью по какой-либо причи¬ не приходилось закалывать оленя. В пищу употребляли всего оленя за исключением головы и легких, которы¬ ми обычно кормили собак. Почки, посыпав немного солью и положив перед ка¬ мельком на камень, запекали на огне. Печенку употребляли в жареном виде. Особыми деликатесами считались мозги, сердце, язык, желудок и грудинка. Любили саамы и свежую оленью кровь, которую пили как лекарственное сред¬ ство {Иванов-Дятлов, 1928. С. 48; Лебедев, 1933. С. 76; ПМА, 1964 г.). Интересно привести цифры, иллюстрирующие, сколь велика была разница в потреблении мяса зажиточными и бедными саамами. Если первые съедали за год до 100 пудов мяса на семейство, то последние иногда не более 4-5 пудов (Ар¬ хив РАН. СПб.О. Ф. 135. Оп, 2. № 133). Летом и осенью основу питания Кольских саамов составляла рыба, преиму¬ щественно озерная: сиг, щука, окунь, налим и др. Семга же скупалась, как пра¬ вило, русскими и норвежскими купцами. Береговые саамы (иокангские, лумбов- ские и др.), продавая выловленную семгу, закупали одновременно у саамов вну¬ тренних районов для собственного употребления озерную рыбу. Ее употребля¬ ли в вареном, жареном, вяленом, реже - в соленом виде, а также запекали в те¬ сте. Из рыбы варили, как и из мяса, суп, съедая также сначала куски сваренной рыбы, а затем выпивая бульон. Жарили рыбу на открытом огне следующим образом. Ее потрошили, мыли, нарезали на большие куски, солили и жарили, накалывая на особые палочки, которые втыкались в землю около огня (Дурылину 1913. С. 97; ПМА, 1965 г.). Поджаренную таким образом рыбу ели с хлебом или без него. Вяление рыбы происходило обычно на воздухе. Кольские саамы прикрепляли куски разделан¬ ной рыбы, предназначавшейся для вяления, к внешней стороне вежи или тупы. Соление рыбы у саамов было распространено, по-видимому, значительно мень¬ 93
ше. Для этого ее разрезали, потрошили, мыли, насыпали внутрь соли и уклады¬ вали для хранения в кадушки. В конце XIX - начале XX в. готовили иногда еще и рыбу “с душком”, для чего ее предварительно зарывали на некоторое время в землю. Количество потребляемой рыбы зависело не от достатка семьи, а от улова. Саамы внутренних районов полуострова {Ловозеро, Пулозеро и др.) за¬ готавливали обычно около 30 пудов на семейство, а береговые - от 5 до 10 пу¬ дов (Архив РАН. СПб.О. Ф. 135. Оп. 2. № 133). Оленье мясо и рыба были основной пищей и скандинавских, и финских саа¬ мов. Однако последние более широко использовали продукты своего оленевод¬ ческого хозяйства. И финские, и скандинавские саамы употребляли в пищу оле¬ нье молоко, из которого приготовляли также сыр. Российские саамы доили ва¬ женок в очень ограниченных размерах. Кроме оленьего мяса и рыбы, зимой российские саамы употребляли в пишу также дичь, главным образом куропатку, из которой чаще приготовляли суп, а иногда ее жарили. Одно семейство за зиму съедало в среднем 3-4 пуда куропа¬ ток (Архив РАН. СПб.О. Ф. 135. On. 2. N° 133. Л. 11). Из растительных продуктов в состав пищи саамов в конце XIX - начале XX в. входила ржаная мука. Ржаную муку саамы покупали у русских, и появи¬ лась она у них довольно давно. Основное изделие из нее - пресные ржаные ле¬ пешки, которые выпекали в пырте перед камельком. Довольно распространенным пищевым продуктом у всех саамов издавна была сосновая заболонь. С помощью особого костяного орудия с дерева снима¬ ли кору. Затем другим, заостренным костяным скребком соскабливали ее внут¬ ренний, белый слой - заболонь и сушили се над огнем. После этого ее толкли, смешивали с небольшой частью ржаной муки и употребляли в пищу. Эту так на¬ зываемую сосновую кашу ели обычно с рыбным или мясным супом. В 1920-е годы Кольские саамы стали употреблять в пищу, хотя и в неболь¬ ших количествах, овощи, особенно картофель и лук. Грибы, в изобилии име¬ ющиеся в Лапландии, саамы стали собирать совсем недавно. Зато ягоды - во¬ ронику, бруснику, чернику и морошку - собирают охотно и едят в сушеном или моченом виде, а также употребляют в качестве приправ к пище (кладут в суп и др.). Любимый напиток Кольских саамов - чай, который они пьют несколько раз в день. Раньше особенно любили пить чай с луком, опуская его в стакан тонки¬ ми ломтиками. Бедняки иногда вместо чая заваривали его суррогат, для которо¬ го употребляли куски чаги - болезненного нароста на стволах березы. Такой чай называли мур-чай, т.е. “дерево-чай”. Одним из наиболее важных предметов саамской кухонной утвари в конце XIX - начале XX в. был чугунный (иногда медный) котел, подвешиваемый над очагом. В нем приготовлялась основная пища (главным образом суп), а также кипятился чай. В начале XX в. многие саамы уже имели чайники. Подавляющее большинство предметов саамской утвари конца XIX - начала XX в. изготовля¬ лось из дерева. Многие принадлежности домашнего обихода саамы выделыва¬ ли из бересты: различные чашки, ковшики, корзины, солонки, скатерти. Кроме этого, в каждом саамском хозяйстве имелись всевозможные мешоч¬ ки, сумочки, где хранились запасы муки, соли, сахара, а также различные пище¬ вые припасы для дороги. Эти сумки и мешки шили из шкуры с оленьих лбов, тюленьей шкуры или замши. Они были овальной или круглой формы. Застеж¬ кой служили затягивающийся у горла ремешок из оленьей кожи или скобы, сде¬ ланные из оленьего рога. 94
В настоящее время питание Кольских лопарей существенно изменилось. Пи¬ ща стала более разнообразной. С развитием молочного животноводства в раци¬ он саамских семей, кроме оленьего мяса и рыбы, вошло коровье молоко. Зна¬ чительно увеличилось содержание в пище витаминов. В магазинах саамы поку¬ пают хлеб, муку, различные крупы, сахар, масло, овощи и другие продукты. Кроме того, в магазинах можно купить и оленье мясо. Современная хозяйственная утварь Кольских саамов существенным обра¬ зом отличается от прежней. Большую роль в этом сыграли переход саамов к оседлому образу жизни, а также повышение материального уровня их жизни. В быт саамов теперь прочно вошла эмалированная и фарфоровая посуда (каст¬ рюли, чайники, тарелки, чашки и пр.). СПОСОБЫ И СРЕДСТВА ПЕРЕДВИЖЕНИЯ Летом саамы передвигались преимущественно пешком по тропам или на лодках по озерам и рекам. Они были известны, как прекрасные ходоки необык¬ новенной выносливости. Шли в дальнюю дорогу саамы обычно с посохом • иок. - siem’p'e) - палкой длиной около 140 см и толщиной примерно 3 см; ино¬ гда на верхнем конце была рукоятка. Груз несли в заплечном мешке (иок. - kas’purik) или крепили его к решетчатой раме - кроите (иок. - krosna). Раму де¬ лали из толстой березовой ветки, которую сгибали дугой и скрепляли посреди¬ не и внизу поперечинами, Перпендикулярно поперечинам натягивали веревку. Рама в среднем имела высоту около 75 см и ширину 40 см. На решетку крепили вооту и надевали ее на спину, как рюкзак, с помощью двух лямок из оленьей ко¬ жи. Подобные приспособления для переноски грузов широко распространены по всему Северу - у саамов-сколтов, карел, местных русских, а также у обских угров и др. При переходах на большие расстояния, когда приходилось брать с собой чшого вещей, саамы везли свой груз и маленьких детей на вьючных (или тащен¬ ных) оленях (Фонды РЭМ. Колл. 1908. № 343). Для этого использовалось вьюч¬ ное седло. В конце XIX - начале XX в. оно (иок., килд, - taske) было очень при¬ митивно и непохоже на вьючные седла других оленеводческих народов (Фонды РЭМ. Колл. 4848, 445, 1507, 4037). Седло состояло из двух сосновых (или ело¬ вых) дугообразных дощечек, которые накладывались на спину оленю. Наверху они скреплялись таким образом, что утолщенный шишковидный конец одной из них входил в соответствующее отверстие в другой и при этом защелкивался. В нижних концах дощечек имелись отверстия, в которые продевался ремень, со¬ единявший эти концы и проходивший под брюхом животного. Вьюки и люльки с детьми подвешивались на верхние, торчащие концы дощечек и ложились на бока оленя {Фонды МАЭ. Колл. 1908. № 1; Фонды РЭМ. Колл. 4848. № 62). Летом широко пользовались передвижением по воде на лодках. Как можно судить по имеющимся материалам, у всех саамов (как финно-скандинавских, так в Кольских) издавна были распространены очень легкие, сделанные из тонких сосновых или еловых досок килевые лодки. По швам их скрепляли не гвоздями, а высушенными оленьими жилами или свежими древесными корнями (Дерга¬ нее, 1869. С 62). Со временем способ “сшивания лодок” Кольские саамы все больше, по- видимому, стали сочетать с техникой соединения (сколачивания) отдельных частей гвоздями. Материалы конца XIX - начала XX в. свидетельствуют, что у Кольских саамов этого периода были широко распространены легкие со¬ ставные лодки, построенные именно такой смешанной техникой (иок. - va/is; 95
килд. - Зачастую они были даже единственными встречающимися у них судами. На таких лодках саамы совершали свои поездки как по озерам, круп¬ ным и неспокойным, вроде Имандры или Нотозера, так и по быстрым и по¬ рожистым рекам: Туломе, Варзуге, Поною и др. (Архив РАН. СПб.О. Ф. 135. On. 2. № 289. Л. 8). Лодка имела обычно три плоских лопатообразных весла: два гребных, ко¬ торые укреплялись ближе к носу, и рулевое (двустороннее) - на корме. Уклю¬ чины делали из бересты или веревок и прикрепляли с помощью колышков. Иногда для управления пользовались также шестом. Подобная лодка вмещала не более 4 человек. В конце XIX - начале XX в. у Кольских саамов был распространен еще один вид лодок, заимствованный, по-видимому, от русского населения. Это так назы¬ ваемый карбас - довольно большая, двух- или четырехвесельная килевая лодка с выдолбленным из целого дерева днищем и нашивными бортами. На таких лод¬ ках обычно плавали по озерам. Она по основной своей конструкции и технике изготовления (тоже смешанной) мало чем отличалась от предыдущей, но была массивнее, больших размеров (вмещала от 6 до 10 человек) и имела более вы¬ ступающий киль. В случае надобности на носу карбаса ставили прямой парус (Дерганее, 1869, С. 62-63\Дурылин, 1913. С. 93). В настоящее время техника шитья лодок у Кольских саамов почти вышла из практики. Преобладают двухвесельные килевые лодки, сделанные из еловых досок, скрепленных железными гвоздями. Очень широко распространены мо¬ торные лодки. Зимними средствами передвижения у Кольских саамов в конце XIX - начале XX в. служили лыжи и, как и у всех оленеводческих народов, оленья упряжка. Лыжи у саамов относятся к числу наиболее старинных средств транспорта, со¬ ставляющих к тому же очень важную деталь снаряжения лопаря-охотника. В конце XIX - начале XX в. у колъеких саамов были распространены две ос¬ новные разновидности лыж. К первой относятся прямые лыжи-голицы (иок. - sev/fc), изготовлявшиеся из березового или соснового дерева. Это узкие (около 10 см шириной), длинные (около 2 м длиной) лыжи с плоской скользящей по¬ верхностью и заостренными, немного приподнятыми передними концами. Для закрепления ноги служил один поперечный ремень. Во время передвижения на голицах лопарь держал в одной руке деревянную палку длиной около 130 см, на нижнем конце которой было укреплено деревянное кольцо на трех ремешках. Голицы служили средством передвижения, а также использовались во время охоты (особенно, например, при охоте на диких оленей по пасту - так называе¬ мой гоньбе). В настоящее время они уже не употребляются. Другим видом лыж, которым пользовались Кольские саамы, были широ¬ кие (от 15 до 25 см) и длинные (до 200-210 см) лыжи с острыми, сильно загну¬ тыми вверх передними концами (иок. - kalk\ килд. - hollas). Они были выгну¬ ты в средней части и имели высокую ступательную площадку, не накладную, а вырезанную из той же пластины дерева, что и вся лыжа. Через нее пропус¬ кали ремень для закрепления ноги. Снизу эти лыжи были обтянуты оленьим, тюленьим, реже нерпичьим мехом, положенным ворсом назад. Мех снизу обычно пришивался или приклеивался рыбьим клеем. Это преимущественно охотничьи лыжи, на которых ходят без палок. Они сохраняют свое значение и в настоящее время. В древности и, по-видимому, еще в конце XIX в. у Кольских саамов был рас¬ пространен и третий вид лыж - так называемые непарные лыжи, состоящие из левой длинной голицы (lyly) (обычно из березового дерева) и правой короткой, 96
подшитой мехом калги, которая служила для более сильного отталкивания. Не¬ парные лыжи употребляли во время охоты. Кроме саамов (как скандинавских, так и финских), подобные лыжи были известны также у скандинавов, финнов, карел, эстонцев (Историко-этнографический атлас Сибири, 1961. С. 84-86). Этимология названий толкательной (kalhu, sivakka, paljainen) и скользящей I suks, lyly) лыж, по данным лингвистической географии и древних рун, разреша¬ ет предполагать, что этот тип лыж зародился близ Ботнического залива (Вало- ней, 1982. С 74). Упряжное оленеводство саамов отличается рядом весьма своеобразных черт и выделяется исследователями в особый тип среди аналогичных способов передвижения у других северных народов (Василевич, Левин, 1951. С. 75). Оленья упряжка Кольских саамов в конце XIX - начале XX в. состояла обычно из одного оленя, запряженного в однополозные, бескопыльные сани, называемые кережей (килд., иок. - k’er’es') и напоминающие по форме лодку со срезанной кормой и острым, высоко поднятым носом. Более ранние формы ке- режи имели закругленную форму дна, что позволяло кережке при езде свобод¬ но переваливаться с боку на бок и легче двигаться по непроторенному пути. В конце ХЕХ в. кережи имели довольно широкое, суживающееся кпереди плоское дно-полоз, способное легко скользить по снегу. Это дно делали из од~ ной широкой продольной доски (заменившей киль), которая у “носа” сужива¬ лась и утолщалась одновременно. К доске были прибиты гвоздями поперечные шпангоуты (по 4 на каждый борт). Все это составляло остов кережи, к которо¬ му с помощью веревок и деревянных гвоздей прикреплялись прямая спинка и боковые продольные доски (по 3 доски с каждого борта). Кережу делали обыч¬ но из особенно прочных пород деревьев (сосны или ели). В носовой части дела¬ лось небольшое отверстие, куда пропускалась кожаная петля, к которой при¬ креплялась упряжь. Различий между женской и мужской кережей не было. В женскую обычно старались лишь запрягать белого быка - хирваса. В некото¬ рых случаях у ездовой кережи устраивали крытый передок и высокий крытый верх {Верещагин В., 1849. С. 59-60; Фонды МАЭ. Колл. 343). Старинная лопарская упряжь (иок. - puazassa) оленя, запрягаемого в кере¬ жу, состояла из хомута и отходившего от него тяжа, который проходил под брюхом животного, между его передними и задними ногами, и прикреплялся к саням. Тяж и хомут делали из оленьей кожи, а последний сверху обшивали цвет¬ ным сукном. Тяж одним концом привязывали к хомуту, а другой его конец за¬ канчивался рогулькой из оленьего рога или дерева, которую просовывали в ко¬ жаную петлю на носу кережи. В состав упряжи входил пояс (килд. - auteg\ иок. - jenden) - полоса из олень¬ ей кожи шириной в 10-12 см, обшитая с лицевой стороны цветным сукном (ча¬ сто красным), а с изнанки - серым сукном, холстом или другой тканью. Пояс пе¬ рекидывался через спину оленя и обоими концами свободно прикреплялся к тя¬ жу (Фонды РЭМ. Колл. 4848. № 16, 17; Колл. 1507. № 12-14; Колл. 445. № 14). На голову оленю надевали недоуздок (килд. - pejnt), который представлял собой петлю из нескольких ремешков и вставленных между ними оленьих кос¬ точек (Фонды РЭМ. Колл. 4037. № 25-27). Управляли кережей с помощью вожжи, которая шла от недоуздка по левому боку оленя. Чтобы она не спадала вниз, на упряжном поясе имелся небольшой медный или костяной крючок. Саам обычно держал вожжу в правой руке. При повороте налево вожжу просто натягивали, если же требовалось повернуть уп¬ ряжку направо, то вожжу натягивали, перебросив ее через спину оленя на пра¬ вый бок. Для подстегивания оленя в левой руке держали небольшой тонкий 97 - Прибалгийско-финские..
Рис. 20. Саамская кережка (рисунок О. Корхонена, 1976 г.) хлыстик (иок. - sempe; килд. - гаУе), изготовлявшийся обычно из молодой бе¬ резки (Фонды РЭМ. Колл. 4037. № 25 а, г; ПМА, 1964). Упряжь оленя украшали кусочками цветного сукна, кисточками и коло¬ кольчиками. Особенно нарядной была упряжь праздничного выезда, она укра¬ шалась полосками цветного сукна, золотой тесьмой, кисточками, расшивалась бисером и перламутровыми пуговицами. Кроме легковой или ездовой кережи у саамов в конце XIX - начале XX в. были и грузовые кережи, которые по своей конструкции не отличались от пер¬ вых, но были значительно больших размеров и с более низкой спинкой или со¬ всем без нее. Груз, уложенный на такую кережу, закрывали брезентом и зашну¬ ровывали веревками, которые продевали через специальные отверстия в бор¬ тах саней. Олень, запряженный в кережу, мог вести не более 100 кг груза. При перекочевке на новое место саамы выезжали из погоста длинной вере¬ ницей упряжек. Каждое семейство составляло свой поезд, называемый райдой, в котором олени, запряженные в кережи, следовали один за другим. За каждой ездовой кережей обычно шло несколько грузовых. С конца XIX в., с переселением на Кольский полуостров коми-ижемцев Кольские саамы все чаще начинают использовать в оленьей упряжке вместо ез¬ довой кережи заимствованную у ижемцев высокую косокопыльную нарту само¬ едского типа. Нарта имеет три (иногда четыре) пары высоких косых копыльев, расположенных в задней части под сиденьем (тундровый вариант). Мужская нарта сзади имеет спинку, а женская нарта еще и невысокие боковинки, с пра¬ вой стороны - повыше, с левой - совсем низкую. В нее впрягают веерообразно 3 или 4 оленя (а при особенно далеких поездках и 5 оленей). В такой упряжке саамы пользуются упряжью обычного самоедского типа. Ведущий, передовой олень идет всегда крайним слева. 98
Рис. 21. Ездовые саня-яарты (yijoms&n\ с. Ловозеро, 1*>71 г. (архив Т.Б. Лукъянченко) Рис. 22. Грузовые сани-нарты (viestin), с. Ловозеро. 1971 г. (архив Т.В. Лукьянченко) 4* 99
Садятся на нарту с левой стороны, вытянув правую ногу и опустив левую на полоз. Управляют с помощью вожжи (термины те же, что и в упряжке с кере- жей), идущей от недоуздка по левому боку передового оленя. Вожжу при езде держат в правой руке, а в левой - хорей, деревянный шест длиной около 5,5 м с набалдашником из оленьего рога на конце. Косокопыльная нарта, принесенная на Кольский полуостров коми-ижемца- ми и ненцами, оказалась более удобной и прочной, чем лопарская кережа, кото¬ рую она постепенно полностью вытеснила. Наряду с ездовой нартой саамы Кольского полуострова используют для пе¬ ревозки грузов небольшую низкую нарту на трех парах прямых копыльев. По¬ добными грузовыми нартами пользуются многие народы, живущие на Европей¬ ском Севере: ненцы, северные коми, финны, карелы, русские. Саамы, по-види- мому, заимствовали их от русских или карел, так как распространены такие нарты преимущественно в западных районах Кольского полуострова. В настоящее время оленья упряжка практически не используется для пере¬ движений по тундре. Для переездов на большие расстояния широко применяют¬ ся моторные сани “бураны” зимой, вездеходы и тракторы летом. Оленья упряжка используется оленеводами главным образом во время вы¬ паса оленей. Кроме того, оленеводы-саамы при передвижениях по летней тунд¬ ре вновь, как и раньше, стали перевозить небольшие грузы традиционным спо¬ собом на вьючных (или ташечных) оленях.
ГЛАВА 7 СОЦИАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ сновной ячейкой социальной структуры у Кольских саамов в конце XIX - начале XX в. была община (саам, сыййт). Ее главными признаками бы¬ ли: четкая локализация на местности (общее зимнее поселение и общие промысловые угодия), общность хозяйственно-экономической и духовной жиз¬ ни, существование определенной внутренней структуры, а также элементов об¬ щинного самосознания. Как и у других народов Севера, община у Кольских саамов совпадала с посе¬ лением, Это, в частности, отражалось в том, что и община, и поселение называ¬ лись - сыййт. Ее размеры колебались от 60-70 до 200-300 человек. По данным 1861 г., самым малочисленным был Куроптевский погост (64 человека), а наибо¬ лее крупным - Семиостровский (255 человек) (Списки населенных мест,.., 1861. С. 24). Для сыййта характерен постоянный состав жителей, хотя он и был при этом открытой социальной структурой, допускавшей инкорпорацию новых чле¬ нов. Основными подразделениями сыййта были семьи, а также временные и по¬ стоянные производственные коллективы, объединявшиеся как по территори¬ альному, так и по родственному признаку. Взаимоотношения его членов были основаны на взаимопомощи и кооперации. Территория каждого погоста состояла из угодий, представлявших основу традиционного комплексного хозяйства. В угодья входили: семужьи тони, озе¬ ра, охотничьи территории, оленьи пастбища, участки приморской береговой территории. Своеобразным центром всей этой территории в западных и цент¬ ральных районах Кольского полуострова был зимний погост (тйлльв-сыййт), в котором саамы жили с декабря по апрель. В остальную часть года община рас¬ падалась на группы семей, совершавшие небольшие перекочевки по традицион¬ но сложившемуся маршруту (Kuropyatnik, 1992. Р. 163-164). В ядро совместно кочевавшей группы входили несколько родственных, по определению В. Чар- нолуского, “братских семей” (МОКМ, Ф. нв 3570/100), Сыййт располагал в пре¬ делах своей промысловой территории общины разветвленной сетью сезонных мест (нёххн-сайй - доел, “осеннее место”). В наследственном владении одной или нескольких семей могло быть 4—5 сезонных мест. “Вечно, как смена времен года, движение по кругу лопарского народа”, - zm- сал И. Маннинен (Маптпеп, 1932. S. 287), Архаичная модель функционирования общины у западной и центральной групп Кольских саамов сохранялась вплоть до 1920-х годов. Население сыййта то расходилось по промысловым угодьям, то собиралось вместе. Таким образом, можно говорить, что у этих саамских групп существовала двухступенчатая структура общины: первую из них представлял сыййт, совпадающий с общим зимним поселением и включающий все его насе¬ ление, вторую - хозяйственные группы, на которые сыййт распадался на весен¬ не-осенний период и которые можно рассматривать как субобщины. Важнейшими отличительными признаками восточной модели сыййта, харак¬ терной для терских (за исключением каменских) и семиостровских саамов, бы¬ ли: существование двух стабильных поселений (зимнего и летнего), а также длинные кочевые маршруты. Они были ориентированы на традиционные пути передвижения оленей и пролегали из зоны тайги через тундру к побережью Ле¬ довитого океана. Поэтому контуры промысловых угодий у этих групп саамов 101
напоминали форму вытянутого эллипса и отличались от конфигурации угодий западной группы, не выходящих за пределы лесной зоны и имеющих более ок¬ руглую форму. Саамы западных погостов совершали лишь небольшие одно¬ дневные переходы между сезонными промысловыми местами, в то время как у восточных саамов перекочевка из зимника в летник осуществлялась одновре¬ менно всем населением погоста и занимала несколько дней. Временем переко¬ чевки были конец апреля - начало мая. Территориальность была одним из основных признаков сыййта. Границы земель каждого погоста были всем хорошо известны. Ими служили возвышен¬ ности, крупные реки, общеизвестные ориентиры на местности, а также пусты¬ ри без ягельного покрова (СПбФ АРАН. Ф. 135. Оп. 2. № 322. Л. 1). Сыййт имел исключительное право на эксплуатацию природных ресурсов своих угодий. По¬ этому, “несмотря на любовь к скитаниям, лопари редко выходят за границы владений погоста..., да и то только во время поисков своих оленей, носящих хо¬ зяйскую тамгу” (Гебель, 1905. С. ПО). Названия сыййтов были в основном топонимические, связанные с рекой или озером, находящимися в пределах владений общины. По данным Г. Темпля, у саамов Кольского полуострова “каждое племя названо по территории, на кото¬ рую оно имеет право, основанное на давнем обычае11 (Temple, 1880. Р. 595). Дру¬ гими словами, саамский сыййт - это локальная группа, идентифицирующая се¬ бя (и других) прежде всего по территории обитания. Соотношения коллективного и индивидуального характера пользования угодьями в разных сферах хозяйственных занятий были различными. Морские и речные семужные тони рассматривались как собственность всего сыййта: “В лопарских селениях семужьи угодья представляли общинную собственность и находились в пользовании всего общества” (Алымов, 1924. С. 10-11). Общин¬ ная собственность на семужьи угодья сочеталась при этом с регулярными пере¬ делами тоней. При промысле семги заколами права на места и орудия лова при¬ надлежали общине, а распределение улова шло с учетом “долей”, принадлежав¬ ших каждой семье. Озера находились в пользовании семей или семейно-родственных групп. Право пользования местами лова на них передавалось по наследству, и в пе¬ редел они не поступали. Английский путешественник Э. Раэ в заметках о ба- бинских саамах в конце XIX в. сообщал: “Места рыбной ловли выглядят как собственность и являются наследственными - некоторые из них с давних пор” (Raey 1881. Р. 233). Однако на священных, но представлению саамов, озерах промысел рыбы можно было вести “только в определенные дни года и только путем общественной путины” Такими озерами, например, у камен- ских саамов были Сейдозеро, Пурнач, Юрозсро и несколько озер севернее р. Поной, которые славились особенно крупными сигами (Чарнолуский, 1972. С. 66-68). Общинная собственность на охотничьи угодья была обусловлена значитель¬ ной ролью в прошлом загонной охоты на дикого оленя с использованием изго¬ родей и ям-ловушек или силков. Такая охота затрагивала интересы всего пого¬ ста, и в ней, как правило, принимало участие все его мужское население (АМАЭ. К-1. On. 1. № 1. Л. 210-211; МОКМ. Ф. нв 3570/92. Л. 48-49). Коллек¬ тивной была также охота на волка, медведя и, очевидно, до начала XIX в. на бо¬ бра. К общественной собственности относилась также береговая территория океана, а выброшенные на берег киты рассматривались как общее достояние того сыййта, в урочищах которого они были найдены (Ефименко, 1877. С. 32). В то же время часть охотничьих угодий выделилась в семейное пользование, 102
что было связано с индивидуальной охотой и значимостью промысла пушнины, дававшего товарную продукцию. Во второй половине XLX - начале XX в. в пользовании сыййта были и оле¬ ньи пастбища. В оленеводстве существовали глубокие традиции кооперации как между членами одной общины, так и между соседними погостами. По на¬ блюдению Н. Волкова, вольный выпас оленей - характерная особенность саам¬ ской оленеводческой системы - был возможен только при наличии полной согласованности между отдельными селениями, добрососедских отношений ме¬ жду ними и известной коллективной ответственности за свободно гуляющие стада (АМАЭ. Ф. 13. On. 1. № 59, Л. 4). Находка оленя, принадлежавшего чле¬ ну своего сыййта, не вознаграждалась, а за оленя из другого погоста получали от его хозяев плату в 1 руб, (1900-е годы). Олени из стада отдаленных погостов могли рассматриваться как дикие, следовательно, и как возможный объект охо¬ ты (Гебель, 1905. С. 60). Хозяйственные функции сыййта имели большее значение и проявлялись бо¬ лее рельефно, чем его функции как органа самоуправления и культовой единицы. Важную роль во внутриобщинной жизни сыййта и в регулировании отноше¬ ний с другими сыййтами и представителями (органами) русской администрации играло собрание глав домохозяйств - сход (<сходт, собэр, суййм, norros). В схо¬ де обычно принимало участие все мужское население, но правом решающего голоса обладали только главы семей, т.е. “лопари, имеющие вежу или тупу” Особое влияние на решение дел оказывали “наиболее старые и наиболее ува¬ жаемые лопари” (Ефименко, 1877. С. 55-56; Харузин, 1890. С. 246). В компетен¬ цию схода входили прежде всего важные вопросы хозяйственного характера: регулирование пользования промысловыми угодьями, перераспределение се¬ мужьих тоней между семьями, строительство рыболовных заколов, соблюдение территориальных интересов сыййта, а также рассмотрение вопросов, касаю¬ щихся семейной жизни: раздел наследства, изменение тамг, адоптация прием¬ ных детей. В случае конфликтов, краж, присвоения чужих оленей собрание вы¬ ступало как судебный орган. Возложенные на сыййт податные обязательства также обсуждались на сходе. Есть также свидетельства о существовании элементов общинного культа и общинных праздников. Так, А. Генетц приводит описание жертвоприношения оленя у терских саамов около камней-сейдов (sijte-taippe) с участием всех жите¬ лей деревни. В другом месте он сообщает о жертвоприношениях Кавраю - вер¬ ховному божеству терских и семиостровских саамов. По его данным, эти языче¬ ские церемонии не практиковались уже с середины XIX в. и причиной их возро¬ ждения у семиостровских саамов стали многочисленные несчастья: люди поги¬ бали в море, умирали от болезней, охота и рыболовство пришли в упадок. В описываемой Генетцем церемонии жертвоприношения в 1874 г. принимали участие все мужчины и некоторые старые женщины сыййта. Вдали от селения на пустынных склонах горы Упте были выстроены “два лопарских дома •Lapphauser), чтобы проводить здесь ночи в период жертвоприношений” Для жертвоприношений были предназначены 12 оленей, которых убивали по одно¬ му в день. Шкура каждого оленя “надевалась на деревянные козлы”, которые ставили в лесу. Следующая церемония жертвоприношения была назначена на 1877 г., и во время посещения Семиостровского погоста А. Генетцем там уже было собрано 10 жертвенных оленей. Жертвоприношения проводились обычно зимой, после Рождества (Genetz, 1891. S. 65). Общинный характер жертвоприно¬ шений Кавраю, называемых у терских саамов яйИтэ-вёррау отмечен В.В, Чар- нолуским. Дни совершения липтэ-вёрра в разных погостах были различными: в 103
Каменском это был день Михаила Зимнего, в Семиостровском - Петра и Пав¬ ла (29.06/12.07), в Иокакге - на Крещение (06.01/19.01). Жертвенное место лип- тэ-сайй находилось обычно вблизи оленных изгородей. Жертвенного оленя съедали совместно все участники жертвоприношения. Жертву Кавраю могли приносить также отдельные лица или семьи (МОКМ. Ф. нв 3570/56. Л. 6). Общественное жертвоприношение покровительнице домашних оленей Ра- зиайке совершалось, по одним сведениям, осенью (Лумбовский погост), по дру¬ гим - около Троицы (Каменский погост), а в Иоканге - в Егорьев день (23.04/6.05), “когда домашний олень бывает именинником” Лопари всем обще¬ ством выезжали в тундру и на горе, где обычно собираются олени, строили ве¬ жу (/суэдж'Б) и приносили жертву. “Весь ритуал совершали особые знающие люди, так называемые пастухи, которые с обыденным пастушеством имели ма¬ ло общего” (МОКМ. Ф. нв 3570/56. Л. 4-А об.). На осенний олений праздник все мужчины-ловозерцы на лодках отправ¬ лялись на Олений остров, складывая там в пещере привезенные с собой оле¬ ньи рога. По рассказам стариков, записанных 3. Рихтер, на острове устраива¬ ли состязания “молодых лопарей, которые выходили на бой голыми, с олень¬ ими рогами на голове. Победитель получал в награду самую красивую девуш¬ ку” (Рихтер, 1929. С. 20). Иокангские саамы выбирали лучшего целоухого оленя, на котором еще никто не ездил, и приносили его в жертву сеиду (свя¬ щенному камню), на жертвенном месте лйктэ-паЦк, приблизительно в версте от погоста. Варили его в общем котле и “ели мясо всем обществом” (Алымов, 1929. С. 24). Культ сейдов функционировал по крайней мере на двух уровнях - семейном и общинном. В последнем случае это был обязательно сейд, который находил¬ ся в пределах территории погоста. Э. Манкер, например, различает среди куль¬ товых мест саамов личные, семейные и принадлежащие деревенскому общест¬ ву или общие для жителей всей данной местности (Manker, 1963. S. 40). В этой связи исключительный интерес вызывает гипотеза А. Несхейма о существова¬ нии этимологической связи six1 da (община, поселение) и siei’dne (святилище, культовое место) (Nesheim, 1951. S. 292-302). Коснемся также проблемы экзогамности саамского сыййта, неоднократно поднимавшейся в литературе. В зарубежной литературе существуют различные точки зрения. Так, Г. Гьессинг, проанализировав статистические материалы по саамам Кбнкбма и Каутокейно, пришел к выводу об экзогамности сыййта. Другие ученые, напри¬ мер Я. Уитекер, не поддерживают этой точки зрения (Gjessing, 1960; Whitaker, 1955. Р. 48-49). В отечественной литературе экзогамия погоста (сыййта) обычно рассмат¬ ривалась в качестве одного из аргументов существования в прошлом у саамов рода, как обязательной стадии развития общества. Однако материалы, которы¬ ми мы сегодня располагаем, не дают нам для этого достаточных оснований. В литературе и архивных источниках нет сведений о делении саамского обще¬ ства на роды: не приводятся их названия и состав. В саамском языке отсутству¬ ет и специальный термин для понятия “род”. Понятие родства выражается заим¬ ствованным из русского языка словом “рбдт”, которое обозначает у саамов до¬ статочно широкий круг родственников как по отцовской, так и по материнской линии. Весьма показательно в этом плане свидетельство Н. Харузина: “Среди лопарей под словом родство (рооть) подразумеваются все решительно лица, со¬ единенные друг с другом родственными связями, без различия, будет ли это кровное или молочное родство” (Харузину 1990. С. 246). Таким образом, саам¬ 104
ский рбдт - это билатеральный эгоцентрированный круг родственников (род¬ ня), соответствующий англоязычному kindred. Отсутствие каких-либо экзогамных унилинейных структур проявлялось и в системе норм, регулировавших выбор потенциального брачного партнера. В от¬ личие от принципов родовой организации, у саамов жесткое предписание брака отсутствовало, а брачные запреты были билатеральными, т.е. наиболее типич¬ ным было равномерное распределение запретов на браки с родственниками второй степени коллатерального удаления как со стороны отца, так и со сторо¬ ны матери. Действенность этого табу поддерживалась определенными этиче¬ скими установками. Так, например, считалось, что в случае их нарушения и за¬ ключения брака с более близкими родственниками “какая-то из сторон вым¬ рет’', “не повезет” Браки с однофамильцами специально не запрещались и, судя по данным ме¬ трических книг, практиковались довольно часто. Из изученных нами 1115 бра¬ ков 90 (или 8%) были заключены между представителями одной фамилии. По мнению старшего поколения саамов, запрещалось выходить замуж за двоюрод¬ ных, “а там уже можно”. “Браки с представителями одной фамилии нс запреща¬ лись, хоть и родня” (ПМА, 1987, 1988 гг.). Проведенный нами анализ архивных материалов XIX - начала XX в. свиде¬ тельствует, что погост не был в это время экзогамной единицей и чем крупнее был погост, тем выше был в нем процент эндогамных браков. Так, в своем погосте печенгскими саамами было заключено 18 из 30 браков, пазрецкими - 21 из 36, кильдинскими - 56 из 104, нотозерскими - 58 из 109, сон- гельскими - 32 из 61, семиостровскими - 39 из 70, ловозерскими - 38 из 75, т.е. от 50 до 60% браков унилокальяы. В остальных погостах доля унилокальных браков несколько ниже (Фонды ГАМО и Мурманского ЗАГСа). Эндогамные брачные ареалы Кольских саамов в XIX - начале XX в. пред¬ ставляли собой совокупность погостов, связанных устойчивыми брачными свя¬ зями, и характеризовались значительным удельным весом эндогамных браков (от 75 до 85%). Изучение круга брачных связей Кольских саамов позволяет выделить у них несколько эндогамных ареалов* *: 1) Терский: Терский, Иокангский, Лумбовский, Сосновский, Каменский, Ку- роптевский, Тулванский погосты; степень эндогамности 83%; 2) Кмльдинско-Ловозерский: Кильдинский, Масельгекий, Воронинский, Ло- возерский, Семиостровский и Лявозерский погосты; степень эндогамности 83,8%; 3) Печенгско-Сонгельский: Печенгский, Пазрецкий, Сонгельский, Нявдем- ский, Мотовской погосты; степень эндогамности 85%; 4) Бабинско-Нотозерский: Бабинский, Экостровскнй, Нотозерский погос¬ ты; степень эндогамности 74,7%**. В пределах выделенных ареалов, иногда на их границе складываниеь “сою¬ зы двух погостов”, интенсивные брачные связи которых накладывались на тра¬ диционные соседско-производственные отношения. В таких отношениях были Печенгский и Пазрецкий, Сонгельский и Нотозерский, Экостровский и Бабин- ж Обращает на себя внимание совпадение границ выделенных эндогалгаых общдостей с диа¬ лектной картой Кольского полуострова (Керпг, 1971а. С. 7). * Нявдемский погост отошел к Норвегии в 1826 г. Однако традиционные брачные связи со¬ хранялись и позднее. Проанализированные нами браки нявдемских саамов относятся к 1837-1895 гг. 105
ский погосты. Так, например, в совместном пользовании сонгельских и нотозер- ских саамов находились лососевый закол на большом пороге р. Туломы, обшир¬ ные охотничьи угодья на дикого северного оленя между верховьями рек Лотта, Нота, Явр (Вилкуна К.у 1970. С. 3^4; Терентьев, 1872). Общими угодьями тер¬ ских саамов были оленьи пастбища в районе оз. Пурнач и верховий рек Стрель- ны, Чапомы и Пялицы (СПбФ АРАН. Ф. 135. Оп. 2. № 17. Л. 6 об.), закол на р. Поной. Безусловно, на формирование таких “союзов” оказывали влияние и факт территориальной близости погостов, и личностные отношения, а также уже существующие отношения родства и свойства. В конце XIX - начале XX в. для саамов Кольского полуострова были харак¬ терны как малые (нуклеарные) семьи, так и семьи расширенного типа (или не¬ разделенные). Средняя численность малой семьи варьировала. Так, средняя численность малой семьи в западных погостах была несколько выше, чем в восточных, у терских саамов. Например, в Нотозере она составляла 5,2, в Сонгельском пого¬ сте - 6,4, в Экостровском - 5,6, в то время как в Иокангском погосте - 3,4, в Ка¬ менском - 3,5, в Лумбовском - 3,6 человека. Неразделенные типы семьи к началу XX в. были распространены преиму¬ щественно в западных и центральных районах полуострова, составляя от 40 до 60% всех семей. Среди них преобладали семьи расширенного типа с прямой ли¬ нией родства брачных пар. Большая семья называлась шурр пПрас. В ней, как правило, главенствовал отец, а в братской семье - старший брат. Братская се¬ мья в основном была двухпоколенной, а отцовская - трехпоколенной. Известны достаточно крупные семьи, численностью до 20 человек обоего пола, например Коньковы в Масельге, Осиповы в Нотозере, Юрьевы в Ловозере. Большая се¬ мья представляла собой единый промысловый и хозяйственный коллектив, в общем владении которого находились промысловые угодья, жилища, лодки, не¬ вод и т.д. Можно привести несколько конкретных примеров. Так, в 1920-е годы в отцовской семье Яковлевых (Кильдинский погост), состоявшей из родителей и двух женатых сыновей, хозяйство велось совместно, пища варилась в одном котле, при этом существовало распределение работ: “полсемьи семгу ловят, ос¬ тальные с оленями на озеро”. Другой пример - братская семья Коньковых, где главой был старший брат - А.М. Коньков. У Коньковых летнее стойбище Ко- лозеро, известное так же, как Абрамовка, семужья тоня Вылдэк-кйннт на бере¬ гу р. Колы и летнее пастбище Куад-тунтэр использовались совместно. Жилище же на месте промысла у каждой из брачных пар было свое: “Мы, Коньковы, жи¬ ли чум в чум, за весну в трех местах чум меняли, как важенки ягель” (ПМА). В ряде случаев коллективная собственность сохранялась и при распаде большой семьи. Так, семья С.К. Осипова (Нотозеро) после его смерти раздели¬ лась. При этом его 6 сыновей оставили в общем владении места рыбного про¬ мысла и невод, “рыбачили обычно вместе, а улов делили поровну”. Саамская семья была владельцем всего оленьего стада, но в нем обычно выделялись олени, принадлежавшие отдельным членам семьи. Одним из традиционных путей формирования личного имущества были да¬ рения, приуроченные к наиболее важным, социально-значимым моментам в жизни человека: рождению, крещению, появлению первого зуба. Принадле¬ жавшие девушке олени выделялись первоначально в стаде ее родителей, а пос¬ ле замужества - в стаде ее супруга и маркировались ее личной тамгой. Такие олени назывались “бессмертными” в соответствии с требованиями, “чтоб число оленей всегда цело было” (Пошман, 1873. С. 75). При расторжении брака жен¬ щина сохраняла права на таких оленей и вместе с ними возвращалась в дом ро- 106
дител ей. Б. Коллиндер справедливо рассматривает четкое выделение оленей за¬ мужней женщины в общем стаде как свидетельство ее относительно независи¬ мого положения (Collinder, 1949. Р. 131). Личным имуществом считались также предметы, созданные индивидуальным трудом. Для обозначения прав собственности очень широко использовались тамги {muhm), которые ставились на карбасы, весла, кережи, шесты, домашнюю ут¬ варь. Широко применялось клеймение убитого зверя, временно оставленного на месте промысла. Важнейшая сфера применения тамг - маркировка оленей, являвшихся собственностью того или иного лица. В качестве юридических зна¬ ков, подписей тамги служили для оформления официальных документов. Обла¬ дателями тамг были не только мужчины, но и женщины. Параллельно с тамгами существовали и другие знаки собственности - “уше- пятна” или просто “пятна” (пелль-тйкт), т.е. знаки, вырезаемые на ушах моло¬ дых оленей и удостоверяющие их принадлежность определенному лицу. Существование и развитие тамг тесно связано с отношениями собственно¬ сти, институтом наследования, кругом родственных связей. Основная линия на¬ следования тамг - от отца к младшему сыну. Старшие сыновья, выделяясь, не¬ сколько видоизменяли основное клеймо. Об изменении тамг ставили в извест¬ ность соседей, а иногда для этого требовалось разрешение сыийта. Известны случаи продажи клейм и “ушепятен” общиной {Ефименко, 1877. С. 30; Комши- лову 1927. С. 46; Харузин, 1890. С. 251-252). Использование тамг и “пятен”, а также система их наследования свидетельствуют, что они служили и как семей¬ ные, и как личные знаки собственности. В целом можно говорить о том, что у саамов в конце XIX - начале XX в. на территориально-соседском и семейном уровнях продолжал действовать полный комплекс социальных связей: производственных и территориаль¬ ных, по родству и свойству, отношений по обеспечению территориальной це¬ лостности общины и взаимодействию с русской администрацией, соседских и межличностных, который и обеспечивал полнокровную жизнедеятельность саамского общества.
ГЛАВА 8 СЕМЬЯ И ОБРЯДЫ ЖИЗНЕННОГО ЦИКЛА емья и внутрисемейные отношения. В конце XIX в. для саамов обычной была простая малая семья. Лишь в некоторых местностях сохранялись большие семьи* Обычно же сыновья после женитьбы отделялись от от¬ ца и заводили свое хозяйство. Только если у родителей был один сын, он оста¬ вался вместе с ними до смерти (Харузин, 1890. С. 246). Характерной традицией было то, что нередко, прежде чем основать свое хозяйство, молодой муж дол¬ жен был определенное время (иногда до года) отработать в хозяйстве у тестя. В прошлом главой саамской семьи всегда был мужчина, но положение женщи¬ ны в семье было довольно свободным. После свадьбы, когда молодая жена становилась хозяйкой, хранительницей домашнего очага, она, как правило, не попадала в униженное положение и не становилась рабой мужа, а ее влияние на детей иногда даже было большим, чем власть и влияние отца. Правда, на поведение женщины, как на существо, по ста¬ рым представлениям саамов, “нечистое”, налагался ряд запретов и ограничений. Так, она не могла заходить в переднюю часть вежи, где находилось “чистое” место; когда в доме были гости, не участвовала в общей трапезе, а только пода¬ вала угощение. Ей запрещалось также близко подходить к местам святилищ, она нс смела прикасаться к шаманскому бубну и т.д. Тем не менее ее положение нельзя было назвать бесправным (Харузин, 1890. С. 301-302). Особенности образа жизни и быта саамов в условиях суровой северной при¬ роды и промыслового хозяйства были таковы, что семья большую часть време¬ ни проводила на своих семейных промысловых участках, вне общения с други¬ ми семьями и членами территориального объединения - погоста. Специфика этих условий определяла положение каждого из супругов в семье, их взаимоот¬ ношения, обязанности. Жена была единственной помощницей мужа, она не только выполняла необходимую работу по дому и занималась воспитанием де¬ тей, но и участвовала в промыслах (рыбной ловле, иногда даже оленеводстве), т.е. в добывании основных средств существования. Как отмечал знаток саамского быта Н.Н. Харузин, работу в семье нельзя было строго разделить на женскую и мужскую, а можно лишь говорить о рабо¬ тах, преимущественно исполняемых женщинами (приготовление пищи, шитье и починка одежды, прядение шерсти и вязание, изготовление рыболовных сетей, лов мелкой рыбы в озерах и т.д.), и работах, исполняемых преимущественно мужчинами (уход за оленями, заготовка и продажа дров, ямская повинность, лов крупной рыбы, постройка карбасов и т.д.) (Харузин, 1890. С 301-302). Но в дей¬ ствительности в семье не всегда строго придерживались этих норм, и нередко можно было встретить саамскую женщину, которая ехала в лес за дровами или пасла оленей, а также и саама, занимавшегося приготовлением пищи или почин¬ кой одежды. Это также делало положение мужа и жены в семье равным. Особенности быта саамской семьи складывались веками и определялись спецификой их хозяйственной жизни и полукочевого быта. Эти особенности, кажущиеся, на первый взгляд, утраченными, в действительности в опредслсн- * См. гл. 7 “Социальная организация” раздела “Саамы” настоящего издания. 108
ной мере сохраняются и в настоящее время, особенно в тех семьях, где кто-ли¬ бо из членов занят в традиционном хозяйстве, а именно - в оленеводстве. В та¬ ких семьях необходима одежда из оленьего меха и сохраняется умение изготов¬ лять ее так же, как и навыки изготовления различных орудий труда (аркана, са¬ ней и пр.), умение традиционной разделки оленьей туши, навыки ориентировки и поведения в тундре. В этих семьях хорошо сохраняется и родной язык, В современной семье главой может быть как мужчина, так и женщина. В трехпоколенных семьях это чаще бывают люди старшего поколения, но ино¬ гда главой семьи считается и кто-нибудь из более молодых (например, женатый сын или замужняя дочь). Это может быть связано с их более высоким заработ¬ ком или более высоким социальным положением. Внутрисемейные отношения строятся обычно на равенстве членов семьи. На вопрос, как распределяются в семье обязанности между мужчиной и женщиной, большинство саамов отвеча¬ ет, что “муж помогает жене” или что “обязанности распределяются равномер¬ но”. Надо отметить, наши информанты часто затруднялись ответить, как имен¬ но в их семье распределяются обязанности между мужем и женой, что свиде¬ тельствует, на наш взгляд, о том, что по традиции четкого разделения мужско¬ го л женского труда в семье практически нет. Во многих семьях, по словам саа¬ мов, муж, помогая жене, занимается закупкой продуктов, участвует в уборке квартиры, в заготовке продовольствия на зиму, т.е. исполняет не только специ¬ фически мужские работы. Жена в свою очередь, помимо работы по дому, поч¬ ти всегда участвует в рыболовном промысле. Распределение семейного бюдже¬ та чаще всего также происходит с общего согласия мужа и жены. В старые времена, да еще и в 1950-е годы саамская семья была очень мно¬ годетной: 10—11 детей в семье было обычным явлением. В конце 1960-х годов средний размер семьи был равен 5,3 (в однонациональных - 5,2), а к настояще¬ му времени по полевым материалам эти показатели составляют 4,3 (националь¬ но-смешанные семьи) и 3,9 (однонациональные семьи). Сокращение размеров семей объясняется, по-видимому, как довольно большим числом разводов, так и значительным сокращением рождаемости. В современной семье обычно 2-3 ребенка, причем особенно понизилась детность однонациональных саам¬ ских семей. В конце XIX в. саамы на Кольском полуострове составляли всего 21% насе¬ ления (Первая перепись, 1897 г.). Остальные почти 80% составляли русские (66%), карелы (4,5%), коми (1,5%) и др. Но при этом саамы, занимаясь своими промыслами, вели полукочевую жизнь и мало контактировали с представителя¬ ми других народов. Естественно, что процент национально-смешанных браков был у них в то время очень низким. Только понойские саамы уже в конце XIX в. активно смешивались с русскими. В настоящее время, спустя 100 лет, уровень межнациональных контактов саамов с другими народами очень высок. Имеется совершенно очевидная тен¬ денция роста национально-смешанных браков: за последние 10 лет их доля вы¬ росла с 57 до 63%. Среди них половина браков саамов с коми, около 40% - саамов с русскими и примерно 10% - саамов с ненцами (ПМА, 1968, 1981, 1997 гг.). При общем росте национально-смешанных браков в Ловозере увеличилась доля саамско-русских семей (за последние 10 лет с 60 до 65%) и одновременно уменьшилась доля саамско-коми семей (за тот же период с 25 до 20%). В Крас- нощелье, наоборот, выросла доля саамско-коми браков (с 40 до 50%) и умень¬ шилась доля саамско-русских семей (с 50 до 38%) (ПМА, 1994 г.) Свадьба. В конце XIX - начале XX в. вопрос о браке своих детей решали ро¬ дители, хотя в то же время обычно учитывалось возможное несогласие молодых 109
Рис. 23. Саамская женщина с детьми, 1911 г. (РЭМ. Ф.н. № 3287-23) людей. Чтобы избежать родственных браков (у саамов браки разрешались не ближе, чем в четвертом колене), предпочиталось, чтобы жених и неве¬ ста были родом из разных погостов. При выборе невесты большое значение имел достаток ее родите¬ лей и самой девушки, т.е. обраща¬ лось внимание на то, сколько она имела оленей. По саамскому обы¬ чаю ребенку при рождении дарили несколько оленей, приплод от кото¬ рых в дальнейшем считался его соб¬ ственностью. Поэтому девушка, у которой было так называемое олен- ное счастье, могла иметь ко време¬ ни выхода замуж довольно большое количество оленей и сравнительно легко находила себе жениха. Красо¬ та и прочие достоинства невесты имели меньшее значение. Как пи¬ шет И. Шеффер, автор XVII в., люди, живущие в таком суровом климате, сре¬ ди скудной природы, больше заботятся о пропитании, источником которого главным образом являются олени, чем обо всем остальном. Владение боль¬ шим стадом кажется им вернейшей гарантией избежать в дальнейшей жизни ужасов бедности и сопряженных с ней страдании, холода и голода. В этом нет ничего удивительного. Со временем, однако, все большее значение при заклю¬ чении брака стала иметь взаимная симпатия молодых людей. В брак вступали обычно после 20 лет, причем нередко девушка была старше жениха. Счита¬ лось, что для заключения брака молодые люди должны были иметь опреде¬ ленные хозяйственные навыки. От юноши требовалось умение убить и осве¬ жевать дикого оленя, а от невесты - сшить яры, высокую, до паха обувь из оленьих шкур, что требовало большого искусства. Свадьбы устраивались обычно зимой, после Крещения, когда все население было свободно от промысловых работ и находилось в поселке. Свадебный обряд саамов имел множество местных вариантов, но всегда со¬ стоял из сватовства, “смотренья” или “рукобитья” и венчания, причем решаю¬ щее значение имело рукобитье, после которого брак считался заключенным, и молодая переходила в дом к мужу. Сватать невесту ехали жених с отцом и несколько родственников со сторо¬ ны жениха. Невеста нередко знала заранее о приезде сватов и уже готова была дать согласие. Во время сватовства невеста могла находиться в доме (веже, ту¬ не), но чаще уходила куда-нибудь, чтобы ее никто не видел. Жених также сна¬ чала не входил в дом. Сват и отец жениха угощали всех присутствовавших при¬ везенной с собой водкой, после чего сват, обращаясь к будущему тестю, просил его выдать дочь замуж. Надо сказать, что сватом обычно выбирали человека, который владел в какой-то мере искусством колдовства, обладал силой внуше¬ 110
ния и умел вести сватовство так, что почти всегда получал положительный от¬ вет Сват расхваливал достоинства жениха и при этом был очень учтив с его бу¬ дущим тестем. Вести переговоры свату помогала cucca (sisse) - сестра отца же¬ ниха, которая вообще играла видную роль во всем свадебном ритуале. В случае согласия на свадьбу родители невесты приглашали в дом жениха, ко¬ торый сначала здоровался с ними, а потом подходил к невесте. После этого же¬ них и невеста переодевались в праздничные платья. Он надевал новую суконную юпу, а она - белые юпу и каньги. Свадебный печбк также всегда делался из свет¬ лых оленьих шкур. Потом жених подходил к невесте и приветствовал ее поцелу¬ ем. По словам И. Шеффера, при поцелуе саамы не только прижимают губы к гу¬ бам, но еще и носы к носам. Без этого поцелуй у них считается “ненастоящим” “Поцеловавшись с невестой, - продолжает И. Шеффер, - жених делает ей подар¬ ки, преподносит изысканнейшие, по его мнению, лакомства - олений язык, боб¬ ровое мясо”. Кроме того, он дарил ей платок и кольцо. Если невеста была соглас¬ на выйти замуж, она принимала подарки, если нет - бросала ему обратно. Завершающим этапом сватовства, означающим скрепление брачного дого¬ вора, было смотренье или рукобитье, которое иногда проводилось сразу же, при первом визите свата и родственников жениха. Это особенно часто происходило в тех случаях, когда жених был родом из удаленного погоста. Но иногда руко¬ битье проводили и в следующий приход сватов. В давние времена оно сводилось к шуточной ловле женихом невесты-уточки (такое название невесты было, ве¬ роятно, связано с культом водоплавающей птицы) и напоминало о былом похи¬ щении невест. Позже при рукобитье отец невесты и сват били друг друга по ру¬ кам, что означало - брак заключен. После рукобитья до свадьбы проходило от одной-двух недель до нескольких месяцев. Жених должен был приготовить к свадьбе довольно дорогие подарки роди¬ телям невесты, ее сестрам, братьям и другим родственникам. Подарки состояли из оленей, мехов, различных предметов и украшений из серебра, денег и имели значение выкупа невесты. В некоторых случаях плата за невесту выражалась в службе тестю в течение года. Подарки, которые в виде платы за невесту делал жених ее родителям и родственникам, возвращались к нему равными по стоимо¬ сти ценными “отдарками” Приданое невесты состояло из оленей, одежды, оленьих шкур - постелей, различной домашней утвари и принадлежностей хозяйства. В XIX в. обычай вы¬ купа постепенно исчезает и сменяется простым одариванием невесты. Подарки родителям и родственникам стали делать редко. Иногда жених заменял их едой и напитками к свадебному столу. После рукобитья назначали день свадьбы. Накануне этого дня в доме, где жила невеста, собирались все родственники жениха и невесты и жених раздавал свои подарки. Все гости, пришедшие в этот день в дом невесты, приносили с со¬ бой съестные припасы, из которых потом готовились блюда для свадебного стола. Н.Н, Харузин считает, что этот обычай можно считать отголоском того времени, когда “вся родня жениха помогала члену своего рода в отдаче выкупа за невесту - обычай, перешедший потом в обычай принесения съестных припа¬ сов на свадебный пир, вероятно, сначала лишь родственниками жениха, затем уже родственниками и знакомыми обеих брачующихся сторон” (Харузин, 1890. С. 270). Свадебный пир по традиции устраивали в доме невесты. На столе обычно в изобилии была хорошая еда: разными способами приготовленное оленье мясо, оленьи языки, грудинка и также рыба, в том числе лососевых пород (семга, кум¬ жа). Из напитков - чай, водка. 111
В XIX-XX вв. саамы уже не придерживались обычая, по которому молодой муж должен год отрабатывать в доме тестя. После традиционной свадьбы и вен¬ чания, а если венчание задерживалось, то сразу после свадьбы молодые жили в доме тестя еще несколько дней, а затем переселялись в собственное жилище, В наши дни браки заключаются, как правило, по выбору и решению самих молодых людей. Знакомство происходит в клубе, на танцах, во время праздни¬ ков, народных гуляний и т.д. Время года для свадьбы практически не имеет зна¬ чения. Сейчас возраст вступления в брак в основном от 20 до 25 лет, хотя встре¬ чаются как более ранние, так и более поздние браки. В настоящее время молодая пара стремится получить собственное жилье и жить отдельно от родителей. Однако, как замечают исследователи, у саамов иногда и сейчас сохраняется традиция поселения молодых в доме родителей не¬ весты. В то же время нередки случаи, когда представители старшего поколения, родители мужа или жены, живут вместе со своими замужними или женатыми детьми. Рождение и воспитание детей. Саамы с большой любовью относятся к де¬ тям. Все авторы, писавшие когда-либо об этом народе, отмечали стремление са¬ амов иметь потомство. И если семья оставалась все-таки бездетной, это счита¬ лось большим позором и воспринималось как наказание за какие-либо совер¬ шенные в прошлом грехи. В родильном обряде саамы соблюдали определенные правила гигиены и проводили различные магические действия, направленные на благополучный исход родов. В первый период жизни ребенка также заботились о необходимой гигиене и о полноценном питании матери и новорожденного. Кроме того, про¬ исходило как бы естественное закаливание, так как ребенок с младенчества очень много времени проводил на свежем воздухе и волей-неволей привыкал переносить холод, неудобства переездов, случавшиеся перерывы в кормлении. Роженице с приближением родов отводили особое место, обычно ближе к двери, и отгораживали его от остальной части куском парусины или брезента. В более раннее время (по сообщению автора XVII в.) для роженицы строили от¬ дельное, но холодное жилище, где она (если роды случались зимой) была вынуж¬ дена рожать в леденящем холоде. Горящий в центре жилища очаг не мог согреть ее. Помогала во время родов старая и знающая женщина. Во время сильных схва¬ ток родильницу заставляли ходить, а рожала она обычно, сидя на корточках. Изоляция беременной женщины делалась, с одной стороны, с целью убе¬ речь ее от “сглаза”, с другой стороны, беременная женщина, по представлениям саамов, была существом нечистым, и общение с ней могло принести окружаю¬ щим ее людям вред. С целью “очищения” во время беременности она должна была окуривать себя дымом от подожженной оленьей шерсти или бобрового волоса. По этой же причине перед родами, а также в течение шести недель по¬ сле них женщина находилась в относительной изоляции от остальных членов се¬ мьи. Это правило изоляции роженицы, а первое время и новорожденного, обе¬ регало их и от занесения возможной инфекции извне. После родов проводили “очищение” чума, окуривая его дымом от подожженного можжевельника или оленьего сала. Иногда для свершения этого обряда наливали в котел воды, опускали туда кусок чаги (нарост на стволе березы) и некоторое время кипяти¬ ли, после чего обрызгивали водой все вещи, а также и людей, находившихся в чуме. Новорожденного ребенка обтирали холодной водой (а иногда и снегом) и, когда он начинал дышать, окунали его в теплую воду. После этого новорожден- 112
Рис. 24. Саамская колыбель (киткэм), с. Ловозеро, 1971 г. (архив ГМ. Керта) ного завертывали в теплый заячий мех и укладывали рядом с матерью. Через три дня, когда отпадала пуповина, ребенка голеньким клали в люльку (иок. - kitkim, клд. - Шкет), сделанную из выдолбленного куска дерева (обычно сосны или березы, которые, по представлениям саамов, обладают целебными свойст¬ вами), обтянутую снаружи и изнутри выделанной оленьей кожей. Над изголовь¬ ем был небольшой полукруглый навес из бересты. Дно колыбели устилали мяг¬ ким мхом красноватого цвета, который в большом количестве растет в Лаплан¬ дии, а поверх клали кусочек шкурки молодого оленя. Мох по мере надобности заменяли новым, а шкурку стирали и сушили над очагом. Под голову ребенку подкладывали маленькую подушечку, набитую оленьей шерстью или пухом ку¬ ропатки, а самого его укрывали кусочками мягких оленьих шкур. К люльке мальчика саамы подвешивали обычно маленькие лук и стрелы, сделанные из олова или оленьего рога, а для девочки - кусочки цветного сукна, украшения из бисера, перламутровые пуговки, крылышки и лапки белой куропатки. Кроме того, в люльку и мальчику, и девочке в качестве оберега клали зубы лося, игол¬ ку и серебряные монетки, а также немного овсяной крупы для обеспечения до¬ статка в их будущей жизни (Харузин, 1890. С. 308). Во время недолшх передви¬ жений мать носила люльку с ребенком у себя за спиной. При летних иерекочев- ках колыбель с ребенком подвешивали к седлу вьючного оленя, а при зимних переездах брали с собой в кережу. Важным вопросом первого периода появления ребенка в семье был вопрос о его крещении. В более раннее время (XVII в.), когда христианство еще не во¬ шло глубоко в сознание народа, лопари не считали крещение необходимым. Крещение детей проводилось только в определенные праздники, всего два раза в год - на Новый год и Благовещение. Однако к концу XVII в. крещение счита¬ лось уже необходимым. Если ребенок появлялся на свет зимой, когда семья жи¬ ла в зимнем погосте, где жил священник и была церковь, то крестили довольно 113
скоро (в пределах трех-шести недель). Если же ребенок рождался весной или летом, когда семья находилась на промысловых местах, вдали от зимних посе¬ лений и церкви, то крещение происходило лишь через несколько месяцев. Ребенка могли крестить в церкви, и тогда при этом присутствовала мать. Если же крестины совершались в доме (пырте), то должны были присутство¬ вать и мать, и отец. Во время крещения священник давал ребенку христианское имя. Однако по¬ том родители могли поменять это имя на саамское, принадлежавшее какому-ни¬ будь близкому или уважаемому предку новорожденного. Саамские женщины кормили своих детей грудью очень долго, обычно “два великих поста” (Иванов-Дятлов, 1928. С. 91), иногда до 3 или 4 лет. Но в то же время их с младенчества начинали приучать к мясу. Так, уже грудному ребенку давали пососать кусочек вареной оленины, с 4—5 месяцев прикармливали разже¬ ванным хлебом, салом и сахаром (Иванов-Дятлов, 1928. С. 92). Летом в пищу детям добавляли много ягод. К концу первого года жвачку заменяли манной и рисовой кашей. Вскоре после появления ребенка на свет в доме новорожденного собирались родственники, приносившие подарки (серебряные деньги, перламутровые пу¬ говки и т.д.). От отца новорожденный получал в подарок важенку (оленью сам¬ ку), а от матери - овцу. Животных метили тамгой новорожденного, и они вме¬ сте с будущим приплодом становились его собственностью. Сын получал этих животных в случае раздела семьи, а дочь - при выходе замуж. Существенную роль в начальном периоде жизни ребенка у саамов играли суеверия, связанные с различными магическими действиями, направленными на защиту новорож¬ денного от злых духов. Наиболее опасным, по представлениям саамов, был период от рождения до появления первого зуба - период, когда ребенка мог подменить злой дух. С по¬ явлением первого зуба опасный период кончался (Bernatzik, 1995. S. 95). По это¬ му поводу ребенку в качестве оберегов повязывали на шею платок и на талию льняную повязку. Было распространено также представление, что если ребенок родился с зубом во рту, то он может стать позже шаманом. Саамские дети, особенно маленькие, пользовались и пользуются в семье до¬ вольно большой свободой поведения. Им почти не делают замечаний, а они в свою очередь ведут себя спокойно и почти лишены каких-либо капризов. В прошлом все полезные знания и навыки дети получали от своих родите¬ лей, причем отец больше занимался с сыновьями, а мать обучала дочерей, и на первых этапах все происходило в виде игры. Так, отец делал сыну маленькую детскую кережу, на которой он уже мог везти небольшой груз, маленькие лук и стрелы. Отцы учили своих сыновей искусству стрельбы из лука (позже из огне¬ стрельного оружия) и метанию копья, умению ставить ловушки на пушных зве¬ рей, охотиться на дикого оленя, приемам оленеводства и т.д. Если мальчики с раннего детства любили соперничать друг с другом в си¬ ле, ловкости, беге на лыжах, то саамские девочки играли в куклы и, подражая матери, шили им одежду из оленьего меха, шапочки, обувь. В процессе игры девочка училась также приготовлению пищи и другим женским работам. В 10 лет девочка могла уже самостоятельно испечь хлеб, а в 14 лет - сшить себе одежду. Мать учила дочь и такой работе, как сборка и разборка поход¬ ного жилища саамов - куваксы, ловле зимой силками белой куропатки, рыбной ловле. Таким образом происходила передача традиций от старшего поколения младшему, происходила естественно. Во время жизни в тундре, на местах про- 114
Рас: 25. Старое саамское кладбище, 1911 г. (РЭМ. Ф.н, № 5738-92(а)) мысла дети наблюдали за работой родителей, помогали им и одновременно пе¬ ренимали их навыки. В 1930-е годы саамы были переведены на оседлость. Мужчины большую часть года продолжали находиться в тундре, выпасая оленей, а их семьи стали жить оседло в поселках. Маленьких детей отдавали в ясли и детские сады. Дети школьного возраста находились в интернатах на полном государственном обес¬ печении. Они мало времени проводили в тундре, и им было трудно перенимать навыки и умение родителей. Передача хозяйственных традиций в таких условиях стала большой пробле¬ мой, с которой только семья справиться не может. Этой важнейшей проблеме и сейчас уделяется еще недостаточно внимания. Погребальный обряд. Саамы хоронили умерших на кладбищах, возникнове¬ ние которых по времени совпадает, по-видимому, с появлением у них погостов, т.е. с концом XVI - началом XVII в. У большинства саамских обществ было по два погоста: зимний и летний. В тех случаях, когда погосты располагались дале¬ ко друг от друга, на каждом из них имелось кладбище. Так было у иокангских, семиостровских и других групп саамов. Каменские саамы, как, по-видимому, и саамы западных районов полуострова, у которых расстояния между погостами были небольшие, имели по одному кладбищу. Погребальный обряд Кольских саамов в конце XIX - начале XX в., несмот¬ ря на некоторые особенности, был единым, хотя в нем и прослеживались опре¬ деленные различия, в частности - между обычаями саамов, живших в тундро¬ вых прибрежных и в лесных центральных районах полуострова. Места для кладбищ саамы предпочитали выбирать на высоких, сухих мес¬ тах, чаще всего “за водой” (на островах, за рекой и т.п.), так как вода считалась 115
надежной преградой, препятствующей возвращению умершего в мир живых. Так, в зимних Иокангском и Семиостровском погостах кладбища от поселков отделялись ручьем. У экостровских саамов известен могильный остров на Ено- зере, Каменские саамы хоронили своих умерших на острове Чальмны-Варрэ (на р. Поной), в центре Кольского полуострова. В 1970-е годы в Чальмны-Варрэ были проведены раскопки кладбища Ка¬ менских саамов, где обследовано 52 погребения, и кладбища иокаягских саамов (Иоканга-1 на побережье), где изучено 27 погребений. Хронологически все по¬ гребения относятся к концу XIX — началу XX в. Каменские саамы - одна из наиболее изолированных групп саамского насе¬ ления на Кольском полуострове. Они жили по среднему течению р. Поной и ко¬ чевали на небольших пространствах, преимущественно в широтном направле¬ нии, по левому берегу реки. Их погосты (один зимний и два летних) находились недалеко друг от друга (в пределах 10-20 км). Они имели одно общее кладбище с уже упомянутым названием “Чальмны-Варрэ” Иокангские саамы издавна населяли места по р. Иокаиге и кочевали в ме¬ ридиональном направлении на довольно большие расстояния. Два их погоста (летний и зимний) отстояли друг от друга примерно на 200 км, и каждый имел свое кладбище. Поселок Иоканга существовал до начала 1960-х годов; его этни¬ ческий состав оставался преобладающе саамским. В связи с укрупнением посе¬ лений саамы переселились из Иоканги в соседние Каневку, Гремиху и другие на¬ селенные пункты, Каменские саамы хоронили умерших на кладбище Чальмны-Варрэ как зи¬ мой, так и летом. В районе летнего Каменского погоста, по сообщению мест¬ ных жителей, встречаются единичные погребения, которые возникали, видимо, в тех случаях, когда покойника почему-либо нельзя было перевезти на основное кладбище. Кладбище в Чальмны-Варрэ расположено на песчаной дюне, примерно в 500 м от берега реки. По времени и видам захоронений кладбище можно разде¬ лить на две части: старую (большую), исключительно саамскую часть, площа¬ дью около 400 кв. м, и более новую, площадью не более 100 кв, м. Здесь обна¬ ружено не менее 100 погребений, расположенных рядами и ориентированных по большей части СЗ-ЮВ (головой на ЮВ). Некоторые могилы ориентирова¬ ны ССЗ-ЮВ, небольшая часть могил имеет ориентацию 3-В, Глубина могил в Чальмны-Варрэ колеблется от 40 см до 1 м. Умершие везде захоронены в доща¬ тых гробах с крышкой. Положение костяков везде вытянутое, на спине, кисти рук скрещены на животе или груди. Виды намогильных сооружений в Чальмны-Варрэ различны. Среди них вы¬ деляется два основных: 1) наиболее старые погребения имеют овальную форму и круговую обкладку из валунов. Внутри каменного овала в ногах стоит крест, надгробие в виде прямоугольного дощатого ящика из-за давности покрыто почвенным слоем; 2) более поздние погребения имеют прямоугольное дощатое надгробие в ви¬ де ящика с плоской или двускатной крышей и стоящим па нем в ногах крестом; с внешней стороны надгробия, у головы и ног лежит по нескольку валунов. Все кресты на старой части кладбища имеют “крыши” - скаты, концы ко¬ торых во многих случаях орнаментированы пропильной резьбой. Большой интерес представляют обнаруженные на многих крестах изобра¬ жения — личины умерших. Они нанесены в самой нижней части креста и выре¬ заны скорее всего ножом. Изображения расположены наклонно по отношению 116
к вертикальной оси креста и своей верхней частью всегда направлены влево. Некоторые изображения сделаны с бородой или с бородой и волосами, и, воз¬ можно, они делались на мужских погребениях. По утверждению местных жите¬ лей, изображать на кресте лицо умершего - старинный обычай. Еще в начале XX в, у саамов был распространен обычай захоронения пус¬ того гроба, без покойника, в том случае, если человек погиб (утонул, задран зве¬ рем и т.д.) и его труп не был обнаружен. При этом рыли могилу, опускали туда гроб и производили всю процедуру погребального обряда. Такое захоронение (кенотаф) обнаружено нами в Чальмны-Варрэ. Второе изученное кладбище Иоканга-1 расположено на высоком камени¬ стом месте, в 200 м от поселка Иоканга, Его отличает огромная площадь, соста¬ вляющая примерно 4000 кв. м, на которой расположено около 200 очень плот¬ но местами расположенных погребений, В стороне от основного кладбища, в западной его части, обнаружено несколько погребений, в которых, по сведени¬ ям местных жителей, похоронены люди, умершие неестественной смертью (са¬ моубийцы, утопленники и др.). Могилы в Иоканге расположены беспорядочно, но строго ориентированы в направлении ЮВ-СЗ (головой на 03), По сравнению с Чальмны-Варрэ, ориен¬ тировка отличается на J 80 градусов. Погребения имеют овальную форму и вы¬ являются по круговой каменной обкладке. В головах обычно лежит один или два более крупных камня. Каких-либо намогильных сооружений нет. По утвер¬ ждению местных жителей, раньше на могилах стояли дощатые прямоугольные надгробия (как в Чальмны-Варрэ) и кресты, которые в 1940-е годы из-за отсут¬ ствия топлива были использованы на дрова. Как и в Чальмны-Варрэ, в Иокан¬ ге на крестах раньше вырезали личины умерших. Погребения в Иоканге в силу особенностей почвы очень мелкие. Их глуби¬ на не превышает 60 см. Имеются и совсем поверхностные захоронения, когда снимался только верхний слой почвы настолько, чтобы можно было опустить гроб до уровня крышки. Сверху такую могилу немного засыпали землей и зава¬ ливали камнями, Иокангские саамы, как и каменские, хоронили умерших в дощатых гробах с крышкой. Положение костяков также вытянутое, на спине, со сложенными на груди руками. Саамы готовили погребальную одежду заранее. Она состояла у мужчин из нижнего белья, костюма, галош или канег, у женщин - из традиционной юбки и кофты, шамшуры с платком и канег. С канег срезали острые загнутые кверху носы. Смертная одежда обязательно должна была быть новой, с преобладани¬ ем белого цвета. После того как гроб опускали в могилу, засыпали землей и устанавливали деревянное надгробие, на могиле обязательно оставляли затупленный топор, разную утварь, пищу. Хоронили умершего обычно на третий день после смерти, но если ждали родственников из дальнего погоста, то похороны откладывали. После похорон устраивали поминки. В погребальном обряде саамов конца XIX - начала XX в. совершенно отчет¬ ливо прослеживались черты, связанные с дохристианскими верованиями. Это - оставление на могиле инвентаря, пищи, захоронения в стороне от основного кладбища людей, умерших неестественной смертью, захоронение гроба без по¬ койника и др. К настоящему времени многие из этих особенностей погребаль¬ ного ритуала забыты.
ГЛАВА 9 ДОХРИСТИАНСКИЕ ВЕРОВАНИЯ ДРЕВНИЕ РЕЛИГИОЗНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ* И ОБРЯДЫ КОЛЬСКИХ СААМОВ В наши дни дохристианские верования саамов трудно поддаются реконст¬ рукции. Несмотря на то, что христианство было принято ими довольно поздно и при этом значительный пласт языческих воззрений и культов са¬ амы сохранили вплоть до XX в., их первоначальная целостность была утрачена в ходе времени и они значительно трансформировались под воздействием раз¬ личных внешних влияний. Имеющиеся в распоряжении исследователей данные свидетельствуют, что у разных групп саамов в их древних культах существовали определенные разли¬ чия; неодинаковы были как дошедшие до нашего времени имена древних бо¬ жеств и мифологических фигур, так и места, которые они занимали в пантеоне. Немало особенностей отмечается в древних воззрениях западных и восточных групп саамов. К тому же часть восточных саамов - в первую очередь Кольские саамы - в отличие от их западных групп восприняли христианство в его право¬ славной форме. Это вело также к некоторым особенностям в развитии их рели¬ гиозных взглядов, сказывалось и на системе брачных отношений. Наряду с этим приходится отметить, что источники по культам Кольских саамов особенно скудны. Правда, связанные с ними археологические материалы, как будет пока¬ зано в разделе о культовых местах Кольских саамов, изучены на территории их расселения достаточно хорошо. Древними источниками по ранним формам религии предков современных саамов большинство исследователей считают наскальные росписи и петрогли¬ фы, сохранившиеся на всей древней территории расселения саамов, включая Карелию. Связывать их с саамским населением позволяет определенная преем¬ ственность, а именно - тот факт, что аналоги наскальным изображениям обна¬ руживают рисунки на бубнах саамских шаманов. Наскальные изображения отражают охотничьс-рыболовецкис занятия ос¬ тавившего их населения и явно связаны с соответствующими формами культов: это изображения человеческих фигур, животных, лодок, охотничьих луков, ряд абстрактных фигур, которые можно толковать, как символы солнца и т.д. (.Pentikainen, 1994. S. 131). На некоторых бубнах можно видеть и отражение са¬ амских представлений о трехмерности мироздания. Письменные источники, на которые можно было бы опереться при рекон¬ струкции саамских верований, довольно поздние и относятся преимущественно к западным саамам. Это - судебные протоколы, в основном XVII-XVIIl вв„ свя¬ занные с рассмотрением дел о саамских колдунах и их деятельности. Показания обвиняемых нельзя считать достаточно соответствующими реалиям, к тому же они отражают и тенденциозность писцов. Более надежны записки христианских священнослужителей, работавших в саамских приходах. Составлялись они в * Смерть Б.И. Кошечкина оборвала его работу над данным разделом. Текст был дополнен научными редакторами тома, использовавшими обобщающую статью Ю. Пен тикяйнена о саамской религии и некоторые другие новые публикации. 118
значительной мерс благодаря запросам шведской Коллегии древностей, осно¬ ванной в 1667 г. Именно на основе этих материалов была написана И. Шеффе¬ ром, профессором Упсальского университета, его “Лаппония” (1673 г.), остаю¬ щаяся до наших дней ценнейшим источником по саамской культуре. Стоит упо¬ мянуть, что К. Ганандер в свое время опубликовал притчу о финской мифоло¬ гии (Mythologia Fennica, 1789), где он привел список имен саамской мифологии. Сведения о религии Кольских саамов относятся лишь к концу XIX - началу XX в. и основаны на полевых материалах того времени. Определенный вклад в это внесли финские пасторы (Я. Фельман, Л. Лестадиус), но основная роль при¬ надлежит Н. Харузину, который считается классиком в этой области. Его ос¬ новная работа (Харузин, 1890) до сих пор мало известна западным исследовате¬ лям (Pentiktiinen, 1994. S. 133). Следует оговорить, что и большинство западных исследований, посвященных саамской религии, не затрагивают верований Коль¬ ских саамов, исключение составляет, видимо, только труд финляндского рели¬ гиеведа Уно Харва (Harva, 1915). Определенная часть дохристианских верований была, видимо, однотипной у всех групп саамов, как, например, представления о трех частях мироздания - верхнем, среднем и нижнем мирах. Нижний, потусторонний мир, где жили души умерших и духи-покровители, восточные саамы называли Туот-илмби, т.е “другой мир”, западные - Ямиэай- муо, Ябмеаймо. Этот мир находился под землей, хотя есть записи, сделанные у восточных саамов, что мир мертвых был, напротив, на небе, среди звезд, при¬ чем люди, погибшие насильственной смертью, уходили в северное сияние, кото¬ рое и возникло из крови этих жертв IPentikdinen, 1994. S. 151). Средний мир был земным, где жили люди и животные, а верхний - небо - принадлежал божествам. При этом у всех саамов существовало представление о том, что неподвижная Полярная звезда служила опорой, державшей небо, ви¬ димо, с помощью столба или дерева. На это указывают ее названия, в переводе означающие “столп мира”, “столп неба” и т.п. Как уже упомянуто, трехмерный мир четко изображен на ряде шаманских бубнов, однако толкование этих изо¬ бражений в определенной мере гипотетично, так как достоверных материалов, полученных от самих саамов, об этом нет. Реконструировать древний пантеон саамских божеств крайне трудно: очень велико число их имен и разнообразны представления о них, во всяком случае в том виде, в каком они дошли даже до ранних исследователей. При этом одно и то же божество имело несколько вариантов имени. Можно полагать, что едино¬ го верховного божества у саамов не существовало (Pentikdinen, 1994. S. 152). Одним из верховных божеств был, видимо, Юбмель или Ибмель. Именно это божество многократно упоминалось в древних, относящихся к XI—XIII вв. скандинавских сагах и рассказах о плаваниях на Север в эпоху викингов. Имя Юбмеля и его культ в различных формах известны у большинства народов ура¬ ло-алтайской языковой общности, возможно, и шире (ср.: Haavio, 1965. S. 205). Предполагается, что Юбмель символизировал жизненные силы природы. Наряду с этим к числу верховных божеств принадлежал бог Солнца, кото¬ рый существовал у всех групп саамов (Pcntikainen, 1994. S. 152). Он носил имя Пейвэ или Бяйвэ. Известно, что при окончании полярной ночи появление Солн¬ ца следовало приветствовать поклоном (Itkonen TJ,, 1946 в). По сохранившимся сведениям, Пейвэ приносили в жертву белую важенку. Бог Солнца, видимо, не был персонифицирован, а бог Грома, напротив, был антропоморфным существом и держал в руке молот. Кольские саамы так же, 119
как и колтты, называли его Тиермес, остальные финские саамы - Укко, Укло¬ нен, у скандинавских саамов его имя было Хораквалес. Среди древних божеств известны и женские. В старых источниках часто упоминаются четыре богини - Мадеранна, Саранна, Юксанка и Уксакка, при¬ чем их роли не всегда ясны, но в целом их связывают с заботой о сохранении жизни на земле - как рождением людей, так и животных. Упоминается и еще одна богиня - Ябмеакка, властительница загробного мира. Но самая многочисленная группа божеств или духов в древнем пантеоне бы¬ ла связана с повседневной жизнью и хозяйственными занятиями саамов. Это были “хозяева”, ведавшие различными отраслями хозяйственной деятельности саамов. Первое место среди них занимала Луот-хозик (“хозяйка оленей”) - по¬ кровительница оленей и оленеводства. По сведениям, полученным Н.Н. Хару- зиным, облик ее зооантропоморфный: “ходит на ногах, как человек, и лицо че¬ ловечье, только вся в шерсти, словно олень” (.Харузин, 1890. С. 152). При благо¬ получном возвращении оленей после вольного выпаса саамы благодарили по¬ кровительницу стада словами: “Спасибо тебе, Луот-хозик, что сберегла наших оленей”. Божествами охотничьего и рыболовного промыслов были Аккрува - покровительница рыболовства и Мец-хозяин - хозяин леса. Покровителем дома являлся Пырт-хозяин - домовой, местом пребывания которого служил камелёк. Для западных саамов были характерны также представления о подземных жителях - карликах или гномах, у которых вся жизнь шла “наизнанку” или “вверх ногами” Они так же, как и саамы, вели оленеводческое хозяйство. У за¬ падных саамов они известны под скандинавскими наименованиями куфихтар или илда. О них сохранилась богатая устная традиция. Согласно ей гномы очень богаты, поведение их похоже на поведение людей, а их отношение к людям не¬ однородно: они могут помогать людям, давать им добрые советы, но могут пы¬ таться и заманить человека в свой мир и оставить его там навсегда (если он по¬ пробует их угощения). Кроме того, их подозревали в том, что они могли похи¬ тить человеческого ребенка, оставив вместо него своего “подменыша”. Эти представления существовали у всех групп саамов СPentikdinen, 1994. S. 154). У саамов были широко распространены реликты культа животных, в пер¬ вую очередь это касается медведя и дикого оленя. У некоторых групп саамов медведь был тотемным животным. Во всяком случае, финляндские восточные (инарские) саамы считали, что их соседи колтты были “детьми медведя”. По од¬ ной версии, медведь в прошлом сам был человеком, которого заколдовали, по другой - он взял в жены женщину-саамку, от которой и произошли саамы-кол- тты. Колтты сами считают, что медведь может превратиться в человека (и на¬ оборот). Характерно, что они не едят медвежатины. У других групп саамов сохранились, хотя и относительно слабо, пережитки медвежьего культа. “Медвежий праздник” подготавливался уже начиная с вы¬ хода на охоту на медведя, при этом соблюдались различные ритуалы. Поедание медвежатины организовывалось всем поселком, но при этом на женщин накла¬ дывался ряд запретов. Кости съеденного медведя тщательно собирались и захо¬ ранивались - считалось, что это позволит ему вновь воплотиться в живого. Многочисленны также различные предания и представления о священном олене с золотыми рогами - Мяндаше, который, по некоторым представлениям, также выступает как прародитель саамов. К тому же дикий олень был обязатель¬ ным спутником саамского шамана в его путешествиях в загробный мир. Шаман (iнойда, ноайде) вообще осуществлял связь людей с потусторонним миром, мог ле¬ чить тяжелобольных и предсказывать будущее. В случае тяжелого заболевания человека, - если он лежал в сильном жару или в состоянии комы, - считалось, что 120
Рис. 26. Внешняя сторона шаман¬ ского бубна с изображением трех¬ частной системы мироздания, окре¬ стности р. Кемь (Мапкег, 1950) это результат попыток духов подземного мира похитить его душу. Чтобы спасти его, шаман должен был послать свою душу в потусторонний мир и вызво¬ лить оттуда душу больного. Шаман доводил себя до состоя¬ ния транса пением, ударами в бубен, пил настойку мухомора или водку. Душа его воплоща¬ лась в дикого оленя {Sdiva saroa) и отправлялась в стран¬ ствие. Этот олень и был его “альтер-эго” Помогали нойде в его странствиях также свя¬ щенная рыба (Sdiva guelie) и священная птица {Sdiva loddie). Понятие сайва {sdjva) было распространено у всех групп са¬ амов, хотя значение его было неодинаковым. У Кольских саа¬ мов оно связывалось с поняти¬ ем южного или юго-западного ветра, но шире всего оно упот¬ ребляется для обозначения свя- щепных вод - это прежде всего проточные озера с очень чис¬ той водой и особо вкусной рыбой, лов которой был связан с различными запрета¬ ми (в частности, на участие в нем женщин) и приношением жертв “хозяину” озера. Следует сказать, что саамы верили в существование у человека двух душ: одна из них была неотъемлемой частью живого человека и покидала тело с его последним вздохом. Вторая душа была '‘свободной”. Она могла покинуть тело и без того, чтобы человек умер. Именно так происходило с шаманом, когда он “отправлялся в странствие” Однако долгое отсутствие “свободной души” также могло привести к смерти. Непременной принадлежностью обрядов саамских нойдов был “магический барабан” - бубен. Он имел в основе округлый, овальный, иногда расширенный к верхней части обод. С внутренней стороны в ободе были две прорези, в кото¬ рые вставлялась поперечная рукоять. Обод обтягивался оленьей кожей. По¬ верхность кожи покрывалась, как уже упомянуто, изображениями трехчастно¬ го мира, символическими знаками, астральными рисунками, изображавшими скандинавских и саамских божеств. На более поздних экземплярах встречались п изображения Иисуса Христа. Нередко на поверхности бубна, прямо на изобра¬ жении солнца цепочкой прикреплялись медные кольца. Специальным молот¬ ком из рога оленя нойда ударял в бубен таким образом, чтобы кольца пришли 121
Рис. 27. Бубен с изображением в центре солнца в форме ромба (рисунок X. Шанкс, 1767 г.; Member. 1950) в движение. Удары сопровождались пением, к которому присоединялись при¬ сутствующие. По данным скандинавских исследователей, магический бубен ис¬ пользовался чаще всего при проведении сложных обрядов предсказания, в част¬ ности и для того, чтобы узнать, удастся ли охота или какое-либо иное начина¬ ние, а также при лечения больных. В записях В.Ю. Визе сохранился рассказ известного Кольского саама-олене- вода Василия Бархатова о нойде Михаиле Кирилловиче, жившем в 1890-е годы R Яовозерском погосте. Нойда жил в веже с двумя женщинами, которых изби¬ рал “в товарищи*’. В их домашнем обиходе совершенно отсутствовали изделия из железа. Желающий услышать от нойды пророчество приходил к нему с оле¬ нем. Заколов животное и сварив его мясо в медном котле, все ели оленину "по-собачьи”, "нападком”, т.е. ртом, без участия рук. Пришедший за советом также приглашался к трапезе, но при условии соблюдать эту манеру есть. На¬ сытившись, колдун запрягал тройку оленей, упряжь которых была расшита би¬ сером. После бешеной езды нойда начинал общение с духами. 122
По представлениям саамов, нойды обладали способностью привлекать об¬ ратно ушедших оленей, лечить болезни, наладить счастливую супружескую жизнь, они разъясняли вещие сны и прорицали будущее. Нойцы могли также нанести вред человеку - с помощью некой нематериальной силы, называемой “ветряное” или “стрелы”, наслать недуги, из которых наиболее распространена была “колотья”, т.е. лихорадка. Особой известностью в Русской Лапландии пользовались нойды - урожен¬ цы Сонгельского погоста, которые считались способными вынимать из живых животных сердце или печень. В других погостах боялись сонгельчан и встреча¬ ли их с почтением и страхом. До нас дошли имена некоторых нойдов. Кроме уже упомянутого В. Бархато¬ ва, в Пазрецком погосте в 1880-е годы успешно занималась колдовством Афи- мья Егоровна Титова, жена нотозерского уроженца Ивана Титова, которого она, по преданию, спасла из рук нечистой силы. Фотография Афимьи Егоровны ил¬ люстрирует упоминавшийся уже труд Н.Н. Харузина “Русские лопари” У саамов существовали языческие идолы - грубо выполненные антропо¬ морфные фигуры из дерева или камня. Они долго сохранялись вблизи саамских жилищ или промыслов, в уединенных живописных уголках, где совершали ре¬ лигиозные обряды и жертвоприношения. Но среди культовых памятников наи¬ большей известностью пользовались сейды. В числе первых европейцев, описавших капища саамов, был уже упомяну¬ тый И.Шеффер. В своей знаменитой “Лаппонии” он подчеркивал, что сеиды со¬ зданы не какими-нибудь искусными способами, люди находят на берегах рек или болот каменные глыбы причудливой формы, которые и служат символом бога Сторюнкаре и объектом поклонения. Источники указывают на территории Кольского полуострова немалое чис¬ ло мест, где совершались жертвоприношения. Так, на полуострове Рыбачьем, в районе Шарапова Наволока следы древнего капища найдены на плоской верши¬ не одной из прибрежных скал. Здесь же в расселине можно увидеть скопление рогов и костей животных, некогда принесенных в жертву. В Печенгском районе известны древние капища недалеко от зимнего Пазрецкого погоста на озерах Сальмиярви, Ярв и др. На оз. Ловозеро, на вершине острова Колдун, в углубле¬ нии под моховым покровом в 1980-е годы были обнаружены в большом коли¬ честве полусгнившие оленьи рога, что напоминало вид капища в известном тру¬ де Шеффера. Священными камнями-сейдами обычно были такие валуны и скалы, кото¬ рые хорошо выделялись на общем фоне ландшафта - возвышались на островах озер, среди болот или на вершинах горных тундр. Бблыыая часть сейдов - есте¬ ственного происхождения, как отмечал еще Шеффер, хотя некоторые, очевид¬ но, воздвигались искусственно {подробнее см.: “Культовые места саамов в Ка¬ релии” в настоящем издании). В зависимости от сходства с обликом человека или животного сейды мож¬ но подразделить на антропоморфные и зооморфные. Выразительное описание внешнего вида антропоморфного сейда в долине р. Поной дано В.В. Чарнолу- ским в книге “В краю летучего камня” (Чарполуский, 1972). Издали каменная фигура напоминает приземистого человека, в печке, лицом она обращена к по¬ госту. Весь “человек” сложен из семи больших плоских камней, только голова имеет вид усеченной пирамиды с вершиной (т.е. “лицом”), обращенной к восто¬ ку. Семь маленьких камней-прокладок вложены между большими камнями. От¬ сутствует камень, изображающий шапку. Вокруг истукана достаточно свобод¬ ного места - здесь, вероятно, происходили общие собрания старцев погоста, 123
приносились жертвы этому каменному богу, проводились гадания. Он грубо сложен из камней, и притом так, что действительно производит впечатление бо¬ жества” (Чарнолуский, 1972. С 100-101). В настоящее время сейды можно вы¬ делить среди обычных валунов и скал, благодаря сохранившимся среди местно¬ го населения воспоминаниям, иногда по вещественным доказательствам. Так. прямым подтверждением связи того или иного отдельно стоящего камня с языческим культом служат следы жертвоприношений: присутствие у его подно¬ жья костей животных и птиц, оленьих рогов, находки монет и ружейных пуль. Известно, что иногда священный камень обмазывали кровью жертвенных жи¬ вотных или рыбьим соком. По мере их высыхания считалось, что сейд “съел" подношение. Представления о саамах, как народе, среди которого было много колдунов, отразились в народном творчестве соседних народов, были известны также в Западной Европе и в Московии. Так, в карело-финском эпосе “Калевала” говорится, что жители Севера - Похъёлы опасны тем, что владеют чарами. Когда Лемминкяйнен направлялся в Лапландию, мать предупреждала его: Даже у Шекспира, в “Комедии ошибок” есть отголосок этой славы жителей Лапландии: Распространение христианства на территории Карелии происходило посте¬ пенно, Крещение карельского населения Приладожъя было проведено еще в ХШ в. (1227 г.). Саамов же крестили в 1540 г., после основания монастыря в Кандалакше. Наиболее активно их обращение в православие пошло после осно¬ вания Печенгского монастыря, когда обряды крещения были проведены сразу в нескольких местах. Одним из них, по-видимому, стала Пазрецкая губа. По мнению знатока края Д.Н. Островского, ритуал здесь напоминал картину кре¬ щения в Днепре, осуществленного в свое время князем Владимиром. Основа¬ тель Печенгского монастыря Трифон соорудил для новокрещенных часовню во имя Бориса и Глеба, сыновей Владимира. Саамов Сонгельского погоста крести¬ ли на их родовых землях, у оз. Алла-Аккаярви, где в то время находилось их зимнее поселение, получившее затем название Ристомен-сыййт, т.е. Крестовый погост. Наконец, обитателей долины р. Печенги крестили близ места впадения в нее р. Манны, и там в честь этого события была построена небольшая церковь Успения. Поклонение “русскому богу” нередко сочеталось у саамов с традициями языческих обрядов. Они усердно посещали церковь или часовню в зимнем по¬ госте, а переселяясь весной на родовые промысловые угодья, брали с собой ико¬ ны и, прибыв на место, укрепляли их на ветвях близко расположенных от жи¬ лья деревьев. Лики святых в обрамлении весенней листвы весьма напоминали положение древних идолов в языческом капище. Не прекращались и жертво¬ приношения сеидам. Не ходи ты, мой сыночек, В села далекой Похъслы, На поля детей лапландских, Запоет тебя лапландец Закленет тебя терьянец, По уста положит в угли, В пламя голову и плечи, В жаркую золу всю руку. (перевод Л. Бельского), Не сомневаюсь я, Что это все проделки чародейства, Что много здесь лапландских колдунов. 124
КУЛЬТОВЫЕ МЕСТА СААМОВ В КАРЕЛИИ В Финляндии, Швеции и Норвегии саамским культовым местам посвящена большая литература, начиная с описаний их христианскими миссионерами в XVII в. до обобщающих работ современных авторов. Выявлены многие сотни мест поклонения. В своем большинстве это природные объекты - горы, утесы, камни, ущелья, пещеры, гроты и щели в скалах, озера, реки, родники, пороги и водопады, мысы и перешейки. Лишь небольшую долю составляют искусствен¬ ные сооружения - часть рукотворных сейдов, лабиринты, жертвенные площад¬ ки. В отечественной литературе тема саамских культовых мест представлена слабее. Описания священных гор, сейдов и лабиринтов есть в работах Н.Н. Ха- рузина, В.Ю. Визе, В.В. Чарнолуского, ДА. Золотарева, Н.Н. Гуриной, Ю.В. Титова, И.М Мулло, А.А. Куратова и др. Общее количество таких мест невелико, а источники касаются в основном района Кольского полуострова, хо¬ тя география памятников шире и включает в себя Соловецкие острова Архан¬ гельской области и Карелию. Целенаправленное изучение культовых памятни¬ ков лопарей на территории Карелии, проведенное в последнее время, позволя¬ ет поставить вопросы, актуальные для изучения подобных древностей Фенно- скандии (Манюхин, 1996. С 343-361). Первые сведения о существовании лабиринтов на Кемских островах Белого моря встречаются у русских авторов XIX в. (Елисеев, 1883. С. 2-16). Финский ис¬ следователь Л. Пяяккёнен, путешествовавший по северной Карелии в конце XIX в., отмечал, что в это время еще существовали свежие воспоминания о жив¬ ших здесь ранее лопарях. Жители деревень на озерах Каменное и Кенто пока¬ зывали следы от чумов, оленьи ямы, так называемые каменки. На карге, соста¬ вленной Пяяккёненом, обозначены 35 саамских сейдов. Сейд на мысе Аккони- еми он описал, как гладкий камень “высотой больше руки и около двух локтей в ширину и толщину’’, на нем, “будто шапка на голове”, лежал камень помень¬ ше. Согласно преданию, на этом месте лопь прокляла “женщину с животом”, и считалось, что “если кто камень с камня поднимет, то не будет ему покоя, пока не поставит на место” (Pddkkonen, 1898. S. 42). В предании, возможно, отрази¬ лись традиции, связанные с культом сейдов, по которым участие женщин, тем более беременных, в жертвоприношениях запрещалось. А.Я. Брюсов в 1933 г. посетил так называемый Чуманный камень - пяти¬ угольный валун, лежащий на трех небольших валунах, находящийся в 20-25 км западнее оз. Евжезеро. Фотография подтверждает искусственное происхожде¬ ние сейда (Брюсов, 1940. С. 219-220). Сходный по описанию валун на трех ка¬ мешках есть на вершине скалы у д. Высокая Нива в Заонежье. По местной бы- личке, “его обронил черт, когда нес, и около него всегда чудится” (сообщение В.П. Кузнецовой, 1987 г.). К саамским культовым местам могла относиться и скала антропоморф¬ ного вида на оз. Радиол ье в Заонежье, именуемая Рад Кольским богом. По су¬ ществующему обычаю местные крестьяне раз в году, в последнее воскресе¬ нье перед Ильиным днем съезжались на остров. Во время праздника моло¬ дежь забавлялась тем, что пыталась столкнуть камень в озеро (Шайжин, 1909. С. 192-230). Это напоминает организованные в свое время христиана¬ ми по всей Лапландии кампании по уничтожению саамских культовых мест. Во всяком случае, в отношении местного населения к камням как к “нечис¬ тым” и “инородным” сказалось представление о саамах как народе, отлич¬ ном по образу жизни, внешнему облику и верованиям, владеющем искусст¬ вом ворожбы. 125
8 БЕЛОЕ МОРЕ Карта 4. Саамские культов и се памятники (составлена И. Манюхиным) а - круппые культовые комплексы, б - средние культовые комплексы, в - лабиринты, г - одиночные ссй- ды; 1 - деревня Верхняя Губа; 2 - гора Вотговаара; 3 - озеро Енжезеро; 4-7 - острова Немецкий Кузов я Русский Кузов, Лсдевский; 8 - остров Олешнн; 9 - мыс Ахколиеми; 19 - гора Кивакка; Л - полуостров Красная Луда 126
В западном Беломорье записаны три предания о превращении в камни “нем¬ цев” (так поморское население именовало шведов и польско-литовских интер¬ вентов в XVII в.). По преданиям это произошло на островах Кузова, в с. Бирма и на острове Ярославец в Чупинском заливе (Криничная, 1978, № 139-145). “Окаменевшими братьями” считаются три гранитные скалы неподалеку от Ак- ка-порога на р. Винча, близ Полярного круга. Мотив внезапного окаменения людей характерен для фольклора Кольских саамов, именно так объясняют про¬ исхождение многих сейдов. Во второй половине 1960-х годов сотрудник Карельского государственного музея И.М. Мулл о посетил острова Кузова и открыл там два больших культо¬ вых комплекса, мелкие скопления сейдов и лабиринт. Ранее, в 1955 г. им был об¬ наружен лабиринт на полуострове Красная Луда близ пос.Чупа и осмотрены ос¬ татки лабиринта в устье р. Поньгома. Эти памятники он считал саамскими СМулла, 1984. С. 52-81). Позже И.С. Манюхин исследовал памятники Кузовов, и им был найден новый культовый комплекс на горе Кивакка близ оз. Пяозеро, а М.М. Шахновичем - сходный комплекс на горе Воттоваара в средней Карелии {Манюхин, 1996. С. 343-361; Шахнович, 1994. С. 26-35). К настоящему времени в Карелии выявлены четыре крупных культовых комплекса, два лабиринта, несколько групп сейдов и около десяти одиночных сейдов. Крупные комплексы расположены на вершинах островов Русский и Не¬ мецкий Кузова и на горах Воттоваара (417,2 м) и Кивакка (499,5 м). Последние относятся к числу самых высоких гор Карелии, а вершины архипелага Кузова (123,4 м и 117,8 м) абсолютны по высоте в Карельском и Архангельском Бело¬ морье. Все эти памятники находятся в зонах горной тундры и лесотундры. Каж¬ дый памятник включает множество сложений из камня. Каменные конструкции в комплексах расположены на наиболее высоких точках рельефа, где они за¬ метны издали и откуда открывается широкий обзор местности. Такая привязка памятников и отдельных конструкций, по-видимому, отражает психологию соз¬ дателей комплексов. Наделенные одушевленными качествами камни или духи, живущие в камнях, могли наблюдать и контролировать события в подвластном им мире, а древнее население - заручиться поддержкой воображаемых покрови¬ телей. Саамский сеид - это идол из камня, реже - из дерева (Manker, 1957, S. 304—305; см. также выше). Размеры сейдов колебались от небольших камней до громадных валунов и плит. Рукотворные сейды, как правило, состоят из большого валуна-основы с подведенными под него снизу или положенными сверху небольшими камнями. Изредка встречались и более сложные фигуры из нескольких камней. Деревянные сейды имели вид врытых корнями вверх де¬ ревьев или столбов. Существовали деревянные идолы и с антропоморфными чертами. Лучше прочих пока изучены культовые сложения на Кузовах - архипелаге из 15 небольших скалистых островов на полпути между устьем р. Кемь и Соло¬ вецкими островами. Границами культовых памятников на них служат с юга, за¬ пада и востока крутые скальные склоны, с севера - большие валуны-сейды. На Русском Кузове выявлено 360 сложений, на Немецком - 339. Комплексы зани¬ мают относительно ровные, покатые к северу - по ходу движения ледника - вершины. Их площадь приближается к 7 и 8 га соответственно. Сейды состав¬ ляют примерно 91% от общего числа конструкций, на долю каменных куч при¬ ходится около 8%, овалов - около 1%. Среди сейдов преобладают валуны с “го¬ ловками” - одним, реже 2-3 или даже более камешками наверху. Меньшие по численности группы образуют сейды с “ножками” - это валуны, поставленные 127
Рис. 29. Сейд в святилище на горе Кивакха (фото И. Манюхина. 1991 г.) 128
на 1-6 мелких камешков, и сейды, имеющие и “головки”, и “ножки”. В пределах памятников встречаются и естественные камни, которые могли использоваться в культовых целях. Несколько каменных куч выстроено на самых высоких точках вершин. Воз¬ можно, они являются своего рода структурными центрами. За исключением двух, каменные кучи небольшие, диаметром до 1,5 м, а высотой менее 1 м. Диаметр овалов, сложенных из небольших камней, менее 1 м. Кладки не но¬ сят следов прокала и обжига и поэтому не могут рассматриваться как остатки очагов. В центре трех из пяти овалов Немецкого Кузова лежит камень. Для со¬ оружения комплексов использовали камни с береговой полосы и с поверхности вершин. Хорошо заметна граница между культовыми пространствами, густо на¬ сыщенными камнями и почти полным отсутствием их вокруг. Близость компле¬ ксов по многим параметрам позволяет говорить о некоей упорядоченности, а может быть, и планомерности в сооружении памятников. На архипелаге есть и более мелкие скопления сеидов; два из них содержат около трех десятков сей- дов всех трех видов и каменные кучи. В общей сложности на Кузовах выявлено около 800 сложений. Комплексы на вершинах Кивакка и Воттоваара могут быть охарактеризо¬ ваны только в общем виде. В культовом комплексе на Кивакке сложения наи¬ более многочисленны на самых крутых северном и восточном склонах горы и в центре, вокруг двух небольших озер с обрывистыми берегами. На Воттовааре основное скопление сложений зафиксировано также у вершины горы близ озерка. В обоих случаях преобладают сейды, а среди них - сейды с “ножками” Сейды с “головками” малочисленны. Есть здесь и овалы, а на Кивакке и камен¬ ные кучи. Одиночные сейды найдены на самой высокой горе Карелии Нуору- нен (576 м) и горе Поссосора (обе близ оз. Пяозеро). Сложные геологические процессы четвертичного периода в Карелии (оле¬ денение, отступление ледника, землетрясение) затрудняют разграничение есте¬ ственных и искусственных объектов. Сейды с “ножками” могут возникать в ре¬ зультате деятельности материковых льдов и выветривания. Из многих сотен ва¬ лунов Кивакки и Воттоваары к бесспорно искусственным относится меньшая часть сложений (Демидов, 1997. С. 200-203). С саамами традиционно связывают лабиринты - сложные конструкции из множества камней, выложенных в виде сходящихся к центру дорожек. На всем Севере Европы их около 500, на Белом море около 40, из них два в Карелии. Первый - северный лабиринт расположен у границы с Мурманской областью, на небольшом полуострове у мыса Красного, связанном с последним узкой пе¬ ремычкой, затопляемой во время прилива. Такая топография типична для час¬ ти лабиринтов Севера. Второй лабиринт находится на острове Олешин в архи¬ пелаге Кузова. По форме и размерам он близок первому. По сведениям И.М. Мулло (Мулло, 1966; 1984), в устье р. Поньгома также существовал лаби¬ ринт, разрушенный в послевоенные годы. Карелия - юго-восточная окраина ареала культовых саамских памятников - выделяется именно культовыми комплексами с разными типами сложений. В Финляндии, Швеции и Норвегии сведений о существовании таких комплексов нет. Наиболее частыми объектами поклонения там были каменные сейды 37,4% от 1172 культовых мест). Из 172 каменных сейдов Швеции два намерен¬ но оббиты, иногда встречаются сейды с “головками” Э. Манкер, основываясь на данных А. Генетца, М. Кастрена, Я. Фелъмана по Русской Лапландии, пред¬ положил, что искусственные сейды были больше распространены у восточных саамов СМапкег, 1957. S. 305). 5 Прнбалтилско-финские... 129
Рис. 30. Сейд в святилище на горе Воттоввврв (фото И. Манюхина, 1991 г.) Многочисленные конструкции из камня известны на Соловецких островах. По своему составу они отличны от зафиксированных в Карелии, здесь много ка¬ менных куч (более 600) и лабиринтов (33). На острове Большой Заяцкий, на вершинах Сигнальная и Сопка, на мысе Лабиринтов разнообразные сложения образуют скопления (Мартынов, 1990. С. 268-281). Сведения о культовых местах саамов на Кольском полуострове немногочис¬ ленны, но получены от самих саамов и содержат ценную информацию о связан¬ ных с ними поверьях и обрядах. По рассказам саамов Экоостровского погоста, на острове на оз. Имандра был особо почитаемый сейд (Харузин, 1890. С. 192-193). Ему приносили в жертву столько оленьих рогов, что они полностью загромождали этот небольшой ост¬ ров. Древнее саамское капище находилось на мысе Шарапов Наволок на полуост¬ рове Рыбачий. Здесь высокую скалу рассекает глубокая трещина, на дне которой виднелось множество рогов и костей животных. Недалеко от оз. Вакозеро, в тун¬ дре Калгойв на наволоке Калгнярг в качестве жертвы оставляли привязанного оленя. Был ли тут сейд, саамы не говорят. Упоминается также старинное капище в Печенге, на осенних стойбищах, где приносили в жертву оленей, овец, рыбу, чтобы все это возвращалось в изобилии на землю. Еще одно святилище известно в тундре Сидовар, недалеко от оз.Чалмозеро. Само озеро представлялось саамам похожим на человеческое лицо. Сюда приводили жертвенных овец и оленей, вза¬ мен просили хорошую погоду, но больше всего сюда обращались за помощью во время нашествия чуди. На р. Туломе было несколько жертвенных мест, ныне за¬ бытых. В дореволюционных источниках неоднократно упоминается Божья гора близ оз. Имандра, к которой саамы относились с большим почтением, и Пент-ка- мень около р, Печенги, в тундре Учойв. По словам саамов, это был окаменевший колдун-нойда, во власти которого было послать хорошую или дурную погоду.
В.Ю. Визе {Визе, 1912) собрал сведения о сейдах в окрестностях озер Лово- зеро и Имандра. На небольшом оз. Сейдозере самым почитаемым считался сейд kuiw - скала с трещиной, подобная человеческой фигуре. В ней видели окаме¬ невшего “начальника”, которому приносили в жертву что-нибудь из пищевых припасов, рыбу. Здесь никогда не кричали, опасались черпать воду. Три камня на берегу оз. Сейдозеро считались окаменевшими колдуньями: матерью с двумя дочерьми. На западном берегу оз.Умбозеро существовал настоящий сейд - leip kieddik (хлебный камень), а в юго-восточной части озера - другой камень, кото¬ рый уже не почитают. По словам саамов, это не сейд, “а так, ворожба одна”. Ин¬ формацию В,Ю. Визе по оз. Имандра дополнили краеведы О. Комарецкая {Ко- марецкая, 1927. С. 37-45) и В. Алымов (.Алымов, 1927. С 7-22), описавшие 17 одиночных сейдов. Это - обычные камни, с которыми связаны различные предания, обычаи и поверья. Д.А. Золотарев (Золотарев, 1927. С. 31—32) посе¬ тил священную гору на берегу оз. Бабьего, в 35 км от Сосновского погоста. Она заметно возвышалась над окружающей тундрой. Место жертвоприношения можно было определить по верхушкам оленьих рогов, торчащим из-под снега. В.В.Чарнолуский считал, что культ сейдов широко бытовал на Кольском полуострове, о чем свидетельствует большое количество географических на¬ званий с корнем seit. В устье р. Иоканги саамы показали ученому сейд в виде большого валуна, похожего на лопарскую тупу. Несколько культовых памятни¬ ков отмечено и на р. Поной. Близ бывшей деревни Каменка есть фигура высо¬ той 1,3 м, сложенная из больших камней, рядом с ней - овал из голышей с кам¬ нем в центре. Этот памятник считался у лопарей очень древним. У оз. Вуллияр- вп высится особо почитаемая гора Сейдпакх - по-саамски “гора сейдов”. На ска¬ ле, обособленной от основного массива, стоит огромный валун. У подножия го¬ ры находятся два каменных столба в “три человеческих роста” с антропоморф¬ ными чертами. Саамы считали их своими предками и именовали стариком и ста- рухой (Чарнолуский, 1972. С, 35-37,84-104). Отождествление некоторых утесов с предками вообще характерно для саамов. Их называли Акка - мать, бабушка, старуха - и реже Атче - старик. Такие памятники есть в Швеции и Норвегии, Небольшая информация о сейдах на реках Вороньей и Печенге собрана архео¬ логами (Титов, 1976. С. 28-29; Спиридонов, 1982). В сказках упоминаются сейды на островах в Ловозере и Экоострове, в Бе¬ лой губе на оз. Имандра, на озерах Щучьем и Выдозеро, морских островах Ай- новы и Кильдин. Происхождение многих сейдов в сказках связывается с внезап¬ ным превращением людей в камни (Саамские сказки, 1980). В зарубежных исследованиях, проведенных в северо-западной части Коль¬ ского полуострова, близ границы с Норвегией и Финляндией, упоминаются 11 священных гор, 12 озер, водопадов и источников, два скалистых утеса, два острова и одно дерево или деревянный сейд (Мапкег, 1957). В Мурманской области известно 10 лабиринтов в устьях рек Поноя, Умбы, Хдрловки, Вящины, Варзины, близ г. Кандалакша на небольшой высоте над ■ровнем моря 0Гурина, 1953. С. 408-420). Вопрос о времени возникновения культа сейдов сложен и не решается вне свя¬ зи с саамским этногенезом. Скорее всего он зародился у древнейшего населения Фенноскандии, где камень составляет существеннейшую часть ландшафта, и был воспринят пришлым финноязычным населением, а затем стал частью общей саам- гкой культуры. Обилие скал, камней, которые в ходе природных процессов при¬ обретали необычную форму и местоположение, пробуждало фантазию и, возмож¬ но. желание копировать, воссоздавать вновь некоторые природные феномены. 131
О большой древности культа сеидов свидетельствуют и археологические ма¬ териалы. Отдельные каменные орудия были найдены на территории культовых комплексов на г. Кивакка и острове Немецкий Кузов в Карелии, вершинах Соп¬ ка и Сигнальная на Соловецких островах, сейды - в Съелакерке, Сайво, Въиек- сакоски в шведской Лапландии, В Унна Сайво вместе с куском обколотого квар¬ цита и точильным бруском найден фрагмент асбестовой керамики, в Сейтъярви кусок асбестовой керамики лежал вместе с куском кварца и несколькими про¬ сверленными дисками слюды (Мапкег, 1957. S. 312). Тип керамики не указан, но в целом время существования асбестовой посуды в северной Швеции лежит в про¬ межутке между II тысячелетием до н.э. и I—II вв. н.э. Хронологические ориенти¬ ры дает и высота расположения памятников над уровнем моря. С I тысячелетия до н.э. береговые линии Баренцева и Белого морей не испытывали существенных перемещений и имели тенденцию к регрессии. Около рубежа новой эры контуры побережий приближались к современным (Девятова, 1976. С. 109-111). Отдель¬ ные сейды и каменные кучи архипелага Кузова находятся на высоте 2-3 м и поэ¬ тому не могут датироваться ранее рубежа новой эры. Здесь и на Соловках найде¬ ны и частично обследованы древние поселения, находящиеся в непосредственной близости от культовых памятников - Русский Кузов I, Немецкий Кузов П, Мук- салма I, Капорская, Соловецкая I и Андреевский Скит. Находки и высота распо¬ ложения позволяют датировать их со П тысячелетием до н.э. до примерно рубе¬ жа новой эры (Куратов, 1983. С. 199-204; Мартынов, 1990. С. 269-281). Большинство лабиринтов на территории России находятся на высоте от 2-3 м до 7-9 м, У трех лабиринтов Кольского полуострова (Кандалакшский, Кольский, Харловский) археологами обнаружены четыре поселения с асбесто¬ вой керамикой I тысячелетия до н.э. СГурина, 1953. С. 419). В Пильской губе Белого моря, в центре одного сооружения была расчищена плита с остатками кострища, в котором лежали кварцевый скребок, отщеп, кальцинированные косточки и фрагмент асбестовой керамики (Титов, 1976. С. 6). Следовательно, время раннего функционирования сейдов и лабиринтов примерно синхронно. В Карелии и на Соловках их можно связывать с археологическими культурами периода поздней бронзы - раннего железного века. Культ сейдов оказался долговечным. У саамов Кольского полуострова он сохранялся и в начале XX в. (Визе, 1912. С. 453^459). В 1925 г. группа престаре¬ лых терских и семиостровских саамов решила втайне приносить жертвы сейдам в надежде, что боги помогут поднять оленеводство и даруют уловы семги (Чар- нолуский, 1965. С. 133). О. Комарецкая, собиравшая данные о сеидах среди саа¬ мов около оз. Имандра, отмечала, что новое поколение о сейдах почти ничего не знает, но старики верили в их чудодейственную силу (Комарецкая, 1997. С. 39). Подобная информация записана и Д.А. Золотаревым у саамов Соснов- ского погоста на Терском берегу Белого моря (Золотарев, 1927). Некоторый материал о позднем функционировании сейдов дает и археоло¬ гия. Близ сейдов у пос. Луостари были обследованы остатки жилища и раскопа¬ на каменная кладка, возможно “жертвенник”. Найдены кусок бронзовой ленты, костяная пуговица, железная рогатина, обломки фарфоровой чашки, оплавлен¬ ного стекла, множество кальцинированных костей и кованые гвозди (Спиридо¬ нов, 1982). До последнего времени сохранились пережитки старых культов и у саамов Швеции и Норвегии, где жертвоприношения сейдам совершались несколько де¬ сятилетий тому назад (Kjellstrom, 1984. S. 24-33). Время использования лабиринтов короче. Память об их создателях и назна¬ чении утрачена. За рубежом эти конструкции в основном датируют более позд¬ 132
ним временем, чем в России. Так, из почти 160 лабиринтов северной Швеции 100 не могут датироваться по высоте расположения раньше средневековья СKraft, 1977. S. 79-80). Лабиринты Финмаркена в северной Норвегии отнесены к XIII—XVIII вв. 6Olsen, 1991. Р. 51-58). В Карелии культовые памятники сохраняли свою роль, пока по соседству с ними жили саамы. Для южной, средней и северной Карелии это время различ¬ но, поскольку в ходе столетий саамы оттеснялись все дальше на север. Еще по актам XVI в. в западном Беломорье проживала “дикая лопь на Студеном море”, в 1530 г. упоминается “лопь крещеная и некрещеная” на р. Шуя (Огородников, 1877. С. 70-76). Период пользования культовыми памятниками на Кузовах и Со¬ ловках ограничен временем возникновения (XV в.) и становления Соловецкого монастыря - мощного центра православия на Севере России. Несколькими сто¬ летиями позже саамами могли еще использоваться культовые памятники в цен¬ тральной, и особенно северной Карелии, где их поселения сохранялись долее всего. По картам XVIII в., на севере Карелии существовало еще два лопских по¬ госта - Оръезерский западнее оз. Ковдозеро и Пяозерский на юго-восточной оконечности Ругозеро. Последний упомянут в 1716 г., тогда в нем жило 27 душ лопарей мужского пола в 11 вежах (Харузин, 1890. С. 76). Окрестности оз. Пя- озеро периодически посещались саамами и в начале XX в. Здесь расположены обширные ягельники, и сюда для забоя и продажи оленей пригоняли свои стада карелы, финны и саамы. Оленеводство в этом крае исчезло только после 1918 г. \Никольская, 1981. С. 75-80). В 1936 г. на оз. Тавоярви, близ вершин Нуорунен и Уккотунтури при про¬ кладке дороги найден богатый (более 20 вещей) клад серебряных украшений. В 1953 г. подобный клад обнаружен на финской стороне, близ г. Куусамо Bjorkmann, 1957. S. 17-32; Huurre, 1983. S. 362-363). Всего в Фенноскандии най¬ дено 20 таких кладов, датируемых ХП-ХШ вв. (Макаров, 1991), их считают жер¬ твенными (Serning, 1956). Культ сейдов характерен для всей Лапландии, и он был одной из основопо¬ лагающих черт саамской религии. Он был связан с жертвоприношениями, кото¬ рые должны были обеспечить поддержку духов или божеств. При обращении к сеиду обычными были просьбы об удачной охоте, рыбной ловле, о помощи в оленеводстве, в путешествии, об излечении от болезни и пр. Желание навредить другим выражалось редко. Последний мотив встречается в Кольских сказках, когда к колдовству, в частности - к сеидам, обращались за помощью против врагов. По письменным источникам, у лопарей шведской Лапландии жертво¬ приношения для удачи в оленеводстве упоминаются 50 раз, пожелания успеха в охоте - 13, в рыболовстве - 58, в путешествии - 15, о жизни и здоровье - 20 раз Manker, 1957, Р. 316), Жертвоприношения, как правило, совершались по определенному ритуалу с заклинаниями, колдовством, использованием бубна. Размеры и частота жертво¬ приношений зависели от статуса почитаемого места. В особо почитаемых мес¬ тах собраны тысячи рогов оленей. По словам лопарей, рога представляли жер¬ твенную символику и клались концами вверх (Визе, 1913). Жертвовали обычно и те части животного, которые не шли в пищу: копыта, кости, иногда шкуру. После поедания жертвенного животного кости собирали и оставляли возле сей- та. От птиц оставляли голову и крылья, от рыб - чешую и кишки. Считалось, что если все кости целы, то мясо легко нарастет. Обряд имел целью воспроиз¬ водство и приумножение животных, рыб и птиц. Наряду с дикими животными жертвовали и домашних, а также хлеб, водку, лоскутки материи, пули. За рубе¬ жом в 11 жертвенных местах X-XIV вв. найдены ювелирные вещи, монеты с 133
проделанными отверстиями, наконечники стрел* Появление этих кладов прихо¬ дится на пик меховой торговли (Zachrisson, 1984). В Карелии с жертвоприноше¬ ниями связаны упомянутый клад с оз. Тавоярви и, возможно, отдельные камен¬ ные орудия* Жертвоприношения всегда совершались также в дни традиционных празд¬ ников, посвященных определенному божеству: богу грома Айке-Тиермесу, солнца - Бейве или Пейве, охоты - Сгорьюнкаре. Известно, что лопари в Тор- нео и Кеми считали сеиды воплощением именно Сгорьюнкаре. Но в целом обы¬ чай посвящать идолы высшим божествам не был особо распространенным* Да¬ ры либо зарывали в землю, либо клали на специально сооруженный алтарь из дерева* Вдоль дороги к сейду иногда втыкали ветви деревьев, зимой - хвойных, а летом - березы. Пространство вокруг сей да часто окружалось кольцом из оленьих рогов и считалось священным* Посещали его только в целью принесе¬ ния жертвы* Жертвоприношения совершались мужчинами, главой семьи или шаманом* У каждой семьи или рода существовали свои сейды, но некоторым поклонялись целые селения {Харузин> 1890* С* 182-193)* К местам общего по¬ клонения, по-видимому, относились и крупные комплексы Карелии и Соловков. Многие исследователи связывают сейды с культом предков* Слова сайво, ситте, сите обозначали имя и душу умершего и одновременно сейды. Н*Н. Ха- рузин (.Харузин, 1890* С. 183) полагал, что вера в сейд как жилище духа умерше¬ го происходит от первоначального назначения сеида как могильного памятни¬ ка* По саамским поверьям, связь между камнем и человеком очевидна, о чем уже было упомянуто выше* Некоторые исследователи утверждают, что сейды в горах или у озер изо¬ бражали сайво - духов-хранителей определенной семьи или рода* По саамским представлениям, в священных горах их жило множество, один человек мог иметь до 10-14 духов-защитников. Эти духи были как антропоморфного, так и зооморфного вида* Сайво требовали жертв из оленьих стад, а со своей стороны они способствовали оленеводству, охоте и рыболовству, оберегали от опасно¬ стей и порчи людей* Большинство исследователей все же рассматривают сейды как духов-хозя¬ ев определенной территории, от которых зависела удача в промысле (Hultkrantz, 1984. Р. 110-123). Это мнение подтверждено многими этнографическими свиде¬ тельствами* Сложным представляется и вопрос о том, были ли сейды божеством или служили лишь его воплощением или жилищем. В источниках есть подтвержде¬ ния и тому, и другому* По-видимому, старые саамы не делали различий между духовным и материальным, и камень мог быть как богом, так и его жилищем, и посредником для вызова духа при жертвоприношениях. Саамы оз. Имандра на вопрос, что есть сейд, в 1920-е годы отвечали: “Сейд есть дух, обитающий в не¬ которых, большей частью приозерных скалах, покровительствующий лопарю в разных его промыслах и обладающий сверхъестественной силой” (Комарецкая, 1927* С. 39)* Многие саамы верили, что сейд необходимо регулярно “кормить”, иначе он обидится и покинет место своего обитания. Сейды расположены в местах промысловой деятельности, на путях сезон¬ ных миграций оленя и морского зверя, постоянных охотничьих и рыболовных угодьях. В этом смысле показательно размещение крупных культовых компле¬ ксов: Кивакка и Воттоваара находятся в местах миграции и обитания северного оленя, Кузова и Соловки - морского зверя, гренландского тюленя. О верованиях, связанных с лабиринтами, достоверных этнографических сведений нет. Некоторые исследователи (Н.Н* Виноградов, А.Я. Брюсов, 134
Б. Ольсен) связывают их с культом мертвых, другие - с промысловой магией (Н.Н. Гурина) или иными обрядовыми действиями (А.А. Куратов), кое-кто рас¬ сматривает их даже как части рыболовных ловушек. При раскопках К.П. Ревой двух лабиринтов на р. Поной в 1902 г. и А.Я. Брюсовым одного лабиринта на Соловках в 1930 г. никаких предметов не найдено. Ю.В. Титов, как упомянуто, нашел в центре одного из беломорских лабиринтов изделия из камня, фрагмент керамики и кальцинированные кости {Титов, 1976. С. 6). Разнообразие конструкций лабиринтов может свидетельствовать об их раз¬ ных функциях. В подковообразных лабиринтах иногда есть центральное соору¬ жение в виде кучи камней или крупного валуна, - возможно, жертвенник. В се¬ редине одного из лабиринтов Мурманской области обнаружен обработанный позвонок молодого кита СГурина, 1990. С. 15). Назначение каменных куч в культовых комплексах, очевидно, различно. В трех кучах на Соловках обнаружены захоронения по обряду кремации, сопрово¬ ждающиеся кальцинированными костями животных и кварцевыми орудиями. Некоторые кучи могли играть роль жертвенников. Во время поездки по Кольскому полуострову В.В. Чарнолуский видел на вершине горы кучу голы¬ шей, обложенную рогами, концы которых были украшены лоскутками сукна и бусами (Чарнолуский, 1965. С. 70). Такая куча-жертвенник обследована и у пос. Луостари (Спиридонов, 1982). В Лапландии каменные кучи сооружались также над жертвенными захоро¬ нениями оленей вплоть до начала нашего столетия. В северной Карелии в кон¬ це XIX - начале XX в. в районе оз. Паанаярви местное население могло пока¬ зать подобные “оленьи могилы”. Культ камней распространен у многих народов. Так, параллели обнаружи¬ ваются у ненцев, у них также существовал культ священных гор и камней, по¬ читались крупные валуны в тундре, считавшиеся духами-хозяевами места. Пре¬ жде им жертвовали оленьи рога, лоскутки материи, теперь - щепотку табака, немного вина, монетку. Черты сходства между саамами и ненцами проявляются также в материальной культуре, изобразительном искусстве, языковых заимст¬ вованиях. Возможно, что и религиозные представления ненцев складывались при определенном влиянии саамов.
ГЛАВА 10 ФОЛЬКЛОР, МУЗЫКАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА И ЛИТЕРАТУРА ФОЛЬКЛОР В фольклоре саамов ярко отразились их трудовая деятельность и бытовой уклад, мир народных идеалов, мыслей, чувств и поэтической фантазии, этническое самосознание народа. Устное творчество Кольских саамов изучено еще недостаточно, хотя пер¬ вые записи фольклорных произведений сделаны уже в середине XIX в. Мало ис¬ следованы жанры саамских сказок и их художественные особенности, обойде¬ ны вниманием фольклористов пословицы, поговорки, загадки. Только музыка саамов, ввиду ее своеобразия, больше привлекала ученых. Первые записи фольклора от Кольских саамов сделаны финским ученым Д.Е.Д. Европеусом в 1856 г., во время его экспедиции по Карелии и западной ча¬ сти Кольского полуострова. От кочевавших в районе с. Кузомень (Терский берег) саамов он записал сказки из Иоканьги (20), Семиостровска (2) и Ловозера (1), а также 3 короткие песни: две в Нотозере, одну в Имандре. Записи саамских тек¬ стов Европеус делал на саамском языке в грубой латинской транскрипции. Первые публикации фольклорных текстов Кольских саамов принадлежат Арвиду Генетцу. В 1879 г. в венгерском журнале “Nyelvmdomanyi Kozlemenyek” № 15 он опубликовал свой перевод Евангелия от Матфея на саамский язык и об¬ разцы фольклора трех диалектов Кольских саамов (Genetz, 1879). В 1891 г. в При¬ ложение к “Словарю Кольских саамов” он включил 12 сказок на иоканьгском ди¬ алекте и по одной сказке на кильдинском и колттском диалектах (Genetz, 1891). Зачинателем сбора и изучения фольклора саамов Кольского полуострова на русском языке по праву можно назвать видного беллетриста Вас. Ив, Неми¬ ровича-Данченко. В конце XIX в. им был опубликован ряд работ, посвященных саамам. Так, в 1875 г. в “Известиях императорского Русского географического общества” был напечатан его отчет “О народной поэзии лопарей”, в книгу “Страна холода” (1879 г.) вошли два саамских предания о чуди, а также песни са¬ амов. Вас. Ив. Немировичем-Данченко было записано на русском языке более десятка саамских преданий и легенд. Образцы саамского фольклора были включены также в работы Н.Н, Харузина (Харузин, 1890), Д.Н. Островского (1889), К. Щеколдина {Щеколдам, 1890), В.Ю. Визе (Визе, 1911). В 1931 г. Тойво Итконен, виднейший финский специалист по языку, духов¬ ной и материальной культуре и археологии саамов, издал сборник фольклор¬ ных и этнографических текстов саамов Кольского полуострова (Itkonen Г./., 1931). Все тексты (за исключением образцов иоканьгского диалекта) были за¬ писаны им во время экспедиции. В сборник включены образцы диалекта фин¬ ляндских саамов-колттов, а также тексты на кильдинском и иоканьгском диале¬ ктах. Эти тексты впервые были записаны и опубликованы на саамском языке (с переводом на финский язык). В жанровом отношении материал очень разно¬ образен: это и исторические предания о чуди и руцах (см. С 139), зооморфные и волшебные сказки. Т. Итконен усовершенствовал и уточнил транскрипцию Европеуса в соответствии со своими наблюдениями над иоканьгским диалек¬ том, сделанными в 1914 г. Запись подлинных (не в переводе) саамских текстов давала возможность изучения и осмысления их художественных особенностей, а не только канвы сюжета. 136
Рис. 31. Сказительница Ирина Кузьминична Черных (1905 г.р.), нос. Ёна, 1972 г. (архив Г.М. Керта) Первое, наиболее полное собрание саамских сказок на русском языке, под¬ готовленное А. Ермоловым, опубликовано в Мурманске в 1959 г. Наряду с уже ранее печатавшимися в разных изданиях сказками в сборник включены и сказ¬ ки из архива Мурманского краеведческого музея, в свое время собранные крае¬ ведами В.К. Алымовым и Я.И. Комшиловым. Сказки распределены по темати¬ ческим рубрикам: “Исторические сказания”, “Сказки о животных и про охоту”, "*Сказки, были, небылицы” и “Сказки о происхождении островов”. В сборнике, к сожалению, отсутствует справочный аппарат (где, когда, кем, от кого записа¬ ны тексты, источник, из которого взят тот или иной текст). В том же, 1959 г. в гЗорнике “Сказки народов Севера”, подготовленном М.Г. Воскобойниковым и Г.А. Меновщиковым, опубликовано семь саамских сказок. В 1961 г. вышел первый отечественный сборник образцов кильдинского и аыьгского диалекта саамского языка (Керт, 1961). Тексты были записаны специалистами по саамскому языку Г. Кертом, В. Гудковой-Сенкевич, а также студентами факультета народов Севера Ленинградского педагогического инсти¬ тута им. А,И. Герцена, саамками А. Антоновой, В. Железняковой и О. Матрсхи- э: п. Наряду с текстами этнографического и исторического содержания в сборни- te представлены различные жанры сказок, отчасти современное песенное твор¬ чество (две русские песни, исполнявшиеся на саамском языке). Лингвистическая ^ппсь текстов позволяет исследовать не только собственно языковедческие воп¬ росы, но и стилистические, и художественные особенности саамской речи. Сбором саамского фольклора занимался известный этнограф В.В. Чарно- — ский (1894-1969). В 1936 г. но инициативе известного фольклориста профес¬ 137
сора Б.М. Соколова он был командирован фольклорной секцией Союза писате¬ лей СССР на Кольский полуостров специально для сбора фольклора саамов. Записанные в то время В.В. Чарнолуским на русском языке “Саамские сказки” были опубликованы только в 1962 г. Тематически сказки сборника разделены на три цикла “Найнас (Сказки и легенды о северном сиянии)”, “Мяндаш (Мифы и сказки о диком северном олене)” и сказки о таинственном существе Тала. В сборнике даны краткие сведения о сказителях, но отсутствуют комментарии к сказкам, а также паспортизация* Излишняя стилизация (“расцвечивание”) саамских сказок на русский лад, нарушающая скупой стиль саамских сказок, а также неоправданные авторские сентенции несколько снижают достоверность исходного материала. В 1965 г. вышла книга В.В. Чарнолуского “Легенда об олене-человеке”, в 1972 г. - “В краю летучего камня”. В последней автор в фор¬ ме путевых записок высказывает свои мысли о саамском фольклоре. В 1993 г. собранные им сказки были опубликованы на итальянском языке. В 1980 г. в Мурманске вышел сборник “Саамские сказки” на русском языке, подготовленный Е.Я. Пацией. Составитель, критически оценив все публикации саамских сказок, включила в сборник 173 текста. Сказки тематически распреде¬ лены на: 1) Героические и исторические сказания и сказки, 2) Волшебные сказ¬ ки, 3) Тотемно-волшебные сказки о животных, 4) Бытовые сказки. Сборнику предпослано Введение “Сказки саамов Кольского края” с кратким изложением истории сбора и характера сказок. Несомненное достоинство сборника в нали¬ чии комментария, где даны сведения о собирателях, информантах, времени и местах записи каждой сказки и ее краткое содержание. В 1985 г. в Финляндии Ю. Лехтиранта опубликовал собранные Э. Итконе- ном “Образцы речи кильдинского диалекта” Саамские тексты в финно-угор¬ ской транскрипции записаны были Э. Итконеном от Максима Васильевича Ан¬ тонова из поселка Шонгуй в 1943 г. и даны с переводом на немецкий язык. Во¬ шедшие в работу сказки включают сказки о животных, приключенческие и шутливые сказки - всего 19 сказок и одна песня-йойка. В 1988 г. в Петрозаводске вышел П том “Образцов саамской речи”, подго¬ товленный Г.М. Кертом и П.М. Зайковым (Керт, Зайков, 1988). В него вклю¬ чен 51 текст фольклорного и этнографического содержания на бабинском и иоканъгском диалектах, данных в финно-угорской транскрипции с небольшими упрощениями. Сказка (моайнас) - один из самых распространенных жанров устно-поэтиче¬ ского творчества саамов. Именно сказка скрашивала долгие вечера в дымных избушках-пыртах на зимних погостах. Рассказывались сказки и в летнее время, когда после многотрудной дневной работы саамы отдыхали в вежах и куваксах или просто на природе. В пантеоне саамских сказок представлены все жанры. Классификация ска¬ зок по жанрам в известной мере условна, ибо в одной и той же сказке зачастую можно найти сочетание многих жанров. Правильнее говорить о сюжетах, моти¬ вах в сказочном творчестве. Самые древние сюжеты сказок отражают мифоло¬ гические представления саамов о Детях солнца, о Мяндаше - человске-олене и злой волшебнице старухе Аадзь, о Найнасе - северном сиянии, о сейдах и злых духах, а также таинственном существе Тала {Талла) (в западных диалектах Стаяло). В сказках о сейдах проявлялись анимистические взгляды саамов об одушевленности природы - камней, скал, деревьев, зооморфные - в сказках о животных. Объяснение происхождения окружающих вещей и явлений находят свое отражение в этиологических сюжетах. В сказке “Прекрасная Катерина” героиня, бросившись в воду, превращается в ската, се игольник стал ей хвостом, 138
а бисер и бусы превратились в ракушки. Простые иголки стали песчинками, а граненые - мойвой. В этой же сказке старик превратился в торф, а старушка - в золу. Рельефно выражены в сказках космогонические представления саамов о трехступенности (трехмерности) мира. Напомним, что этот сюжет представлен в рисунках на древних саамских бубнах. Силам добра в сказках противостоят силы зла, воплощенные в аадзь - жен- гцине-пауке, которая высасывает кровь, или женщине-лягушке. И добрая, и злая стороны наделены даром волшебства и владеют сверхъестественными силами. Своеобразного колорита и прелести полны сказки о животных, наиболее частыми героями которых обычно являются медведь, лиса, волк, всгречаются также и куница, песец, заяц, мышка. Хитрая лиса, как правило, выходит побе¬ дительницей доверчивых животных: медведя, волка, зайца и др. Особенно ус¬ тойчивы и распространены сюжеты о медведе-Талле. В одном из них рассказы¬ вается о незадачливом медведе-Талле, который собрал в мешок катавшихся с горы ребят и собирался их съесть. Однако ребята его перехитрили и сбежали. От огорчения он заплакал, а слезы превратились в смолу. В другой сказке пове¬ ствуется о его неудачной попытке жениться на трех сестрах. Во всех сказках о животных герои наделены образом мыслей и поступками людей. В сказках о животных проявляются следы древних верований, почитания животных как тотемов. У саамов, по всей видимости, к ним относились олень, ворон, лебедь, медведь, возможно, тюлень. В этом отношении они сближаются со сказками других народностей Севера. Для сравнения можно отметить, что у нанайцев таким животным является тигр, у нивхов — медведь и т.п. Широко представлены бытовые сказки. В них рассказывается о необычных ситуациях, в которые попадают их герои. И, конечно, как и сказки других жан¬ ров, они наполнены юмором, а иногда и сатирой. Длительное проживание саамов рядом с русскими не могло не сказаться на саамской сказочной традиции. Влияние русской сказки проявляется прежде всего в сюжетах. Так, распространенная у саамов сказка “О попе и его работни¬ ке” — явно русского происхождения. Встречаются вследствие заимствований и курьезы. Герой восточной сказки “Али-баба и сорок разбойников”, пришедший через русскую традицию, у саамов в результате дословного понимания имени (Али-баба) превратился в женщину. Персонажами ряда саамских сказок высту¬ пают такие заимствованные персонажи, как “принц”, “Иван-царевич” и др. Есть сказки о конкретных исторических личностях, например, о Петре Великом. Причем во всех этих сказках “антураж" сохраняется саамский. Жилье у разбой¬ ников - соратников Али-бабы - это каменная, но саамская вежа. Детали быта в русских сказках зачастую саамские. Например, в заимствованной у русских сказке “Чертенок” атрибуты, связанные с варкой мяса, — саамские. Русские и са¬ амские реалии быта в сказках причудливо переплетаются. Интересно, что в текстах сказок и по настоящее время сохранились песен¬ ные вкрапления. В этом плане характерна сказка “Про ворона, тюленя и дико¬ го оленя” (Керт, 1961. С, 158). В ней повествуется о том, что у старика три до¬ чери вышли замуж: старшая за ворона, средняя за тюленя и младшая за дикого оленя. При посещении стариком дочерей внуки встречают его возгласами-псс- ней (исполняют песню-йойку или луввту). Дети старшей дочери, вышедшей за ворона, поют: “Кронк, кронк, кронк, дедушка идет”; дети средней дочери, вы¬ шедшей за тюленя: “Хурьк, хурьк, хурьк, дедушка идет”, а младшей дочери: "Хонкэр, хонкэр, хонкэр, дедушка идет” В сказке “Гриб” (сборник А. Ермоло¬ ва) лисица поет: “Калазай - акай — пырр-пырр-пырр... Такта — шарк-шарк- 139
шарк” (букв, старичок - старушка - кругом-кругом-кругом.,. косточки - шарк- шарк-шарк). Возможно, эти ономатопоэтические (звукоподражательные) слова представляли собой заклинания, а рассказывание таких сказок имело ритуаль¬ ное значение. Характерным художественным приемом в саамских сказках служит мета¬ фора. Так, мать оленя Мяндаша дает наказ своему сыну: «Не бойся, сыночек, того, кто “черен мехом шкуры” (т.е. медведь), но берегись “из щели кишки сте¬ регущего” (волк) и “из-за дерева и камня краснеющего - красноликого” (чело¬ век)» (Саамские сказки, 1962. С. 92). Медведя зачастую называют “мой братец” или “мой дедушка” При некоторой экономии выразительных средств, в частности - в сказках, сравнительно мало эпитетов, для саамских сказок характерно быстрое и энер¬ гичное развертывание сюжета, изобилующего острыми ситуациями. Степень экспрессии, интенсивности действия передастся неоднократным повторением глагола: в сказке, герой которой очень долго шел, глагол ‘идти5 повторяется иногда до пяти раз. Большое место в традиции саамов занимают исторические предания (так называемая “историческая память”). В них повествуется о героической борьбе саамов с иноземными захватчиками. Предводитель саамов - храбрый, сильный и благородный герой Ляйн отважно сражается с врагами; другим персонажем таких сказаний выступает герой по имени Яял {нялл - песец). Врагами саамов выступают либо чудь, либо руц. Причем, иод чудью понимались враги вообще, а руцьт - это, по всей вероятности, скандинавские завоеватели (рууцы - шведы). Во главе вражеских отрядов стояли хитрые и коварные Чудечуерьв (“Сторо¬ гий”) и Чуэтахкэм (“Имеющий силу ста женщин”). Герои и антигерои схваток персонифицированы. Характерно, что в борьбе с врагами саамы используют не только хитрость, смекалку, но и волшебные чары. Так, хитроумные саамки вызвались постирать окровавленные одежды чуди и опустили их в прорубь, отчего враги замерзли. Хитрый саам, узнав о приближении ста руцов к погосту, предлагает каждому из них кережку и затем спускает всю райду с обрыва, и все руцы погибают. Наи¬ более часто встречаются мотивы напускания саамскими колдунами на врагов бури, пурги, а также превращения их в камни. Большинство сюжетов борьбы с захватчиками локализовано на местности. Так, хитрый саам, уничтоживший по легенде отряд руцов, жил в Кордэгсыйте (с. Воронье). В другом случае сообщается, что “Проходили шведы через Ното- зеро на Тулому, направляясь в Ноту. На Туломе у Падуна жил один саам” За¬ частую современное географическое название связывается с каким-либо преда¬ нием. Так, рассказывается, что саамская девушка Мазя напустила чары на плы¬ вущих но озеру 40 шведов и в результате большой трехдневной бури шведы ока¬ менели. Образовавшийся новый остров стали называть Руцсуэлл (“Шведский остров”). Пословицы, поговоркиу загадки, приметы - наименее исследованный жанр саамского фольклора. Существует лишь одно специальное издание поговорок и загадок норвежского ученого Ю. Квигстада (iQvigstad, 1992). Т. Иткояен опубликовал в упомянутом сборнике {Itkonen Т,/., 1931. S. 145-161) пословицы, поговорки, приметы и др., собранные в населенном пункте Патсйоки (колттский диалект). Переводы пословиц, поговорок и пр. на финский язык по¬ мещены также в его фундаментальной работе “Финские лопари” {Itkonen T.L, 1948. II. S. 568-579). К сожалению, российские ученые не занимались сбором и ис¬ следованием этого вида устно-поэтического творчества саамов. 140
Мойки - один из древнейших жанров устно-поэтического творчества саа¬ мов. Это песни-импровизации, они не имеют четко зафиксированных слов, а только определенный сюжет, на который исполняется песня. Своеобразие это¬ го вида песенного творчества заключается в манере пения, в частности - нали¬ чии горлового вибрато, сопровождаемого рефреном нун нун нуу, лул лул луу, лал лал лаа, лоо лоло лоо, войн войя и т.д. Венгерский музыковед Ласло Галди и финский исследователь музыки А.О. Вяйсянен находят аналоги йойкам саа¬ мов в мотивах обско-угорских (ханты, манси) и самодийских народов (Kirjoittamaton kirjallisuus. I. 1963. S. 528). Для обозначения этого вида пения во всех саамских диалектах существует термин juoikat - ‘петь йойки\ букв, “йой- кать” В кольско-саамских диалектах этот термин в настоящее время уже не встречается, вместо него употребляется слово луввтэ (liivte, levtt) - означаю¬ щее “петь в саамской манере” Словом лаввлэ - ‘петь’ обозначаются рифмован¬ ные песни, частушки. У шведских саамов для пения йойек употребляется также слово vuolle (соответствующее финскому vala - ‘клятва, присяга'; мордовскому veil - ‘слово')- Исследованию йойек посвящены монографии Армаса Лауниса {Launis, 1908), Харальда Грундстрёма (музыкальная обработка А.О. Вяйсянена) {Grundstrom, 1958) и труд Самули Айкио, Иштвана Кечкемети и Золтана Киш- ша {Aikio, Kecskemeti, Kiss, 1973). Об этих нерифмованных песнях-импровизаци¬ ях музыковед М. Чулаки писал: “Саамские песни полны своеобразной прелести и динамичности. Они настолько живы и расцвечены исполнительски, что вызы¬ вают самый непосредственный интерес. Удивления достойна также музыкаль¬ ность саамского народа... Саамы поют чрезвычайно много. Всякий сколько-ни¬ будь значительный повод вызывает к жизни если не развитую песню-импрови¬ зацию, то единичный рассказ в манере аморфного опевания. Так, старик может часами петь своей старухе о том, как хорошо он с ней прожил жизнь; в свою очередь и старуха отвечает ему тем же... Пастух поет об оленях, которых стере¬ жет от волков... Создаются песни шуточные, юмористические - на основе под¬ линных фактов, хотя и сильно приукрашенные...” (Чулаки, 1940. С. 116-117). Темой, содержанием йойек для исполнителя служит все, что его окружает, - ландшафт, фауна, флора. В импровизациях выражены мысли, чувства, настро¬ ение певца, в них слышатся шум водопада, завывание волка, карканье ворона, щебетание птиц. В прошлом саамы сочиняли йойки и про свои божества - сей- лы. Из животного мира наиболее почитаемы в йойках были олень и его злей¬ ший враг - волк. О медведе иногда сочиняли шутливые йойки, в них часто упо¬ минаются лосось и щука. Однако центральной темой в йойках был человек, его судьба, повседневные заботы. Некоторые ученые различают в йойках темы па¬ стушеские, любовные, сватовства, свадьбы, разлуки и др. Н. Харузин отметил у саамов-колттов лирические импровизации, которые молодые люди исполняли в честь своих избранниц (Kirjottamaton kirjallisuus, 1963. S. 538). Существует ряд запретов и ограничении на сочинение и пение йойек. Так, запрещается сочинять йойки о самом себе. Однако, если йойка была сочинена кем-либо другим, то ее можно исполнять и самому. Не полагалось сочинять яойки о покойниках, по можно было исполнять йойки, которые пели о нем еще при жизни. О детях йойкали лишь с того времени, когда они начинали ходить в школу. Если человек очень беден, о нем также не йойкали. Женщине запреща¬ лось исполнять йойки о медведе (Itkonen Г./., 1948. II. S. 561-562). Йойки исполняют большей частью индивидуально. Нередки случаи, когда мелодию ведущего (лучшего исполнителя) подхватывают другие. Йойки можно слышать во время поездок на райдах по тундре, их поют в такт гребле на л од- 141
Рис. 32. Саамский народный хор, с. Ловозеро, 1971 г. (архив Г.М. Керта)
Рис. 33. Федосья Михайловна Мошникова (1910 г.р.), пос. Ёна, 1972 г. (архив Г.М. Керта) ках, просто сидя в избах, вежах, куваксах. Если в сказках в большей степени от¬ ражается социальный, общественный мир саамов, его история, то в йойках яр¬ ко выражен внутренний мир человека, его переживания, чувства. Музыкальная сторона саамских народных песен Кольского полуострова, т.е. лады, модуляции, ладовая система, мелодика, музыкальная драматургия, ритмика и пр.у профессионально изложена в монографии И. Травиной “ Саам¬ ские народные песни” (Травина, 1987). У саамов бытуют также рифмованные песни и частушки. В 1950-е годы в с. Ловозеро был организован саамский народный хор. В репертуаре хора основное место занимают саамские песни. Помимо русских народных песен, на саамском языке исполняются также те, которые ведущие солисты хора сочинили сами с учетом саамских реалий и традиций. Народный хор получил признание не только в Ловозере и в Мурманской области. Хор выступал по Центральному телевидению, с успехом гастролировал в Финляндии, Норве¬ гии, Швеции. В настоящее время основным музыкальным инструментом саамов служит гармонь. Вместе с тем восстанавливаются традиционные саамские музыкаль¬ ные инструменты - завывалка (наввът), жужжалка (хоуфф), деревянные коло¬ тушки и др. Завывалка - деревянная, выструганная, определенной формы пла¬ стинка, к которой привязана нитка. С ее помощью пластинке придается враща¬ тельное движение, и она издает звук, похожий на завывание ветра (Киселев, Ки- оыева, 1987. С. 169). В 1985 г. в с. Ловозеро был организован фольклорно-этно¬ графический ансамбль “Ойяр”, в репертуаре которого как народные саамские песни, так и танцы. 143
Фирма звукозаписи “Мелодия’" в 1977 г* записала на пластинки восемь саам¬ ских народных песен в исполнении П.И. Коньковой (Ловозеро) и А.И. Гераси¬ мовой (Пулозеро). В 1987 г. была выпущена пластинка этой же фирмы с запи¬ сями 23 народных песен на всех диалектах саамского языка Кольского полуост¬ рова - кильдинском (исполнительницы П.И. Конькова, А.А. Пелькина, М.А. Антонова, А.Т. Фефелова и др.), бабинского (исп. Ф.М. Мошникова, Ф.Р. Серьгин), туломского (исполнительницы А.И. Герасимова, А.И. Мошнико- ва и др.), иоканьгского (исполнители Г.А. Друженъков, Е.А. Горбунцова, В.Д. Захарова, А.А. Савельева). И в наши дни среди саамов насчитывается не один десяток замечательных исполнителей оригинальных саамских песен. МУЗЫКАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА Музыкальная культура саамов издавна привлекала внимание ученых, этно¬ графов, музыкантов. Причиной этого была необычайная музыкальная одарен¬ ность народа, создавшего яркое, увлекательное и во многом уникальное музы¬ кальное искусство. О музыкальной одаренности саамов не раз писали русские и зарубежные ис¬ следователи. “Лопарь любит петь и поет почти всегда, где только ему не меша¬ ет работа или суеверный страх перед божеством. Но при рыбной ловле, при охоте, при домашней работе, в кёгорах, во время своих путешествий он любит петь и поет”, - писал Н.Н. Харузин (Харузин, 1890. С. 375). Характерна запись Вас. Ив. Немировича-Данченко, сделанная в поездке по оз. Имандра: “Лопарка, сидевшая против меня за веслами, запела, сначала тихо, про себя, а потом и громче... Звуки были чрезвычайно оригинальные. Гортан¬ ные, тихие, но в высшей степени монотонные, они не лишены были своеобраз¬ ной прелести” (Немирович-Данченко. 1887. С. 197). О феноменальной памяти певцов-саамов писал в свое время финский ученый А. Лаунис, отмечавший, что исполнители саамских народных песен хранят в своей памяти от 50 до 250 мелодий, как своих, так и из отдаленных мест (Lamis, 1908). Музыкальная культура саамов - одна из древнейших в ряду культур народов Севера. Народная музыка саамов Кольского полуострова представлена преиму¬ щественно произведениями песенного творчества. Самобытные музыкальные инструменты, по-видимому, утеряны. Имеются, однако, сведения о наличии у Кольских саамов в XVII в. бубна и однострунного смычкового инструмента, об¬ наруженного в последнее время И.А. Богдановым. Характерной чертой саамских народных песен служит наличие в них лейт¬ мотивов, о чем в свое время писали Т. Лехтисало (Lehtisalo, 1936-1937) и К. Ти- рен (Tire'n, 1941). Лейтмотивы четко соотносятся с появлением в тексте песен определенных слов, которые составляют параллельную разговорному языку лексику музыкального языка саамов. Лейтмотивы - это музыкальные символы- рисунки гор, рек, озер и т.д. К ним же относятся темы тундры, бега оленей, оле- ней-быков, человека, ловли рыбы и др. Саамские народные песни исполняются обычно в очень быстром темпе. В них ярко выражена стихия движения - бег оленей, колебание волн или движе¬ ние иглы в руках шьющего. Хорошие певцы прекрасно владеют приемами под¬ ражания в музыке голосам птиц, людей, о которых сочиняют свои песни. Мно¬ гие песни исполняются с юмором. Так, в песне “Уцц Егра” (“Маленький Егор”) поется о незадачливом пастухе Егоре, который нс смог найти дорогу в тундре и после восьми часов блужданий приехал на то же место, откуда выехал. 144
Большое место в песенном творчестве саамов занимает тема, основанная на звукоподражании бегу оленей, встречаемая и в эвенкийских народных песнях. Это универсальный элемент музыкального языка народов Севера и Сибири. Продолжая мысль, высказанную Р. Граффом о том, что музыкальный “язык са¬ амов интернационален для всей скандинавской Лапландии” (Graff, 1954. S. 29), можно предположить, что отдельные элементы этого музыкального языка рас¬ пространены и за ее пределами. Шведский ученый Э. Эмсхаймер писал: “Музы¬ ка саамов заслуживает особого внимания, так как содержит элементы, прине¬ сенные с их первоначальной родины” (Emsheimer, 1947). ЛИТЕРАТУРА Национальная литература появляется у народа с созданием письменности. В истоках младописьменной национальной литературы, как правило, заложе¬ на “неписанная литература”, т.е. фольклор. Как и в фольклоре, в саамской литературе отражается природа Севера, добрая и опасная для человека. Саам чувствовал свое гармоничное единство с ней, что проявилось в традиционной религии, верованиях, обычаях, поведении. Все это нашло отражение и в лите¬ ратуре. Конечно, не могли остаться вне литературы и думы и чаяния о добре и зле, воспоминания о прошлой жизни, весь жизненный и эстетический опыт народа. Среди литератур малочисленных народностей Севера саамская - са¬ мая молодая. Зачинатель саамской литературы - Октябрина Владимировна Воронова (урожд. Матрехина) родилась в 1934 г. в семье потомственного оленевода. С детских лет от своей бабушки она слышала сказки, песни, предания, легенды. Еще будучи студенткой факультета народов Севера Ленинградского педагоги¬ ческого института им. А.И. Герцена, она проявляла неподдельный интерес к языку своего народа, к его фольклору. Вместе с другими студентами саамами она выезжала в организованные Институтом языка, литературы и истории Ка¬ рельского филиала АН СССР лингвистические экспедиции на Кольский полу¬ остров. В родном с. Чальмны-Варрэ ею были записаны самобытные сказки (Керт, 1961). В 1971 г. в сборнике “Прибалтийско-финское языкознание”, посвященном 80-летию со дня рождения Д.В. Бубриха, появился поэтический перевод-обработка на саамский язык “Сказки о рыбаке и рыбке” А.С. Пушкина. Он был сделан О. Во¬ роновой совместно с матерью Клавдией Матрехиной и сестрой Тамарой Матрехи- ной. Ниже дан отрывок ее саамского текста и подстрочный русский перевод: Еллинь чуйвис миеррындасьт Каллызай я акай выэмме коадасьт Чаццки акай сайгит - шардий, Каллызай кылить кирти - ёрдий. Ныть сыйй еллинь соагесьт агесь Кил лог коллм Йиге омпяны. Чиэвресь жыэлет ноаластман цоннкмынь, Пылльке пыэвынихьк оайвасьт тялпаж, Чабпесьт каджиетьк ниэллекиердинь Кульгайдсв, выэйве выэлас тиеньтев, Колльтэ сырмызить кидты цоннкмынь, Ушшэ чиэнэрыэч саххышй рошкев. Лахкала я кажихь тасьт ёррыв, Сонн синт вадтымэнь вадт, паррк. Жили на берегу синего моря Старик и старуха в старой веже. Пряла-жужжала шерсть старуха. Старик рыбу ловил - гремел. Так они жили в любви век свой Тридцать три года полностью. Выдровый жилет натянула, застегнула, Блестящий убор на голове торчит, На шее бусы в четыре ряда Болтаются, голову вниз тянут, Золотые перстни на руку натянуты, Как гусиные лапы, сапоги краснеют. Слуги и служанки тут крутятся. Она их боем бьет, треплет. 145
Так в переложение сюжета сказки были тонко вплетены детали и колорит саамского быта. И все это подано с тонким юмором. Саамский вариант сказки приобрел самостоятельную художественную ценность. В 1986 г. вышел первый сборник стихов О. Вороновой “Снежница”. Ее по¬ эзии присущ тонкий лиризм, она посвящает суровой красоте родного Севера глубоко прочувствованные лирические строки: Тундра моя - моя жюнь и любовь навсегда. Сколько вершин у тебя, словно скатерти, ровных, Как хорошо здесь, у неба! Да только сюда Труден подъем среди скал и ущелий огромных. Для О. Вороновой Север - не край экстремальных условий, тяжелой борьбы за существование, а Родина, с ее особой неяркой красотой. Так писать о Севере может только человек, бесконечно влюбленный в свой край, в свою природу. Фольклорные мотивы буквально пронизывают поэзию О. Вороновой. Осо¬ бенно рельефно они проявляются в стихотворении “Чахля” о маленьких гномах, живущих в корнях деревьев. Говоря о самом сокровенном, поэтесса вызывает ответные чувства в душе читателя, и в этом сила ее поэтического дара. Хорошо зная жизнь и быт своего народа, она поднимает и важные социаль¬ ные проблемы. Так, в стихотворении, рассказывающем о судьбе пастуха Егора, она пишет: Связать бы все пути, что вместе с ветром Но если бы когда его спросила: Прошел он через топи валуны, - "Чем счастлив ты? Признайся до конца!" Наверняка бы этих километров Сказал бы: "Пастухом стал сын Василии, Хватило от Земли и до Луны. Не изменил призванию отца!" Вслед за первым сборником вышли сборники ее стихов в Москве “Вольная птица” (1987 г.) и в Мурманске “Хочу остаться на земле” (1995 г.). Особо следу¬ ет отметить вышедшую в 1989 г. в Мурманске первую на иоканьгском диалек¬ те саамского языка поэтическую книгу с переводом на русский “Ялла” (“Жизнь)” Рассказ о поэтическом мастерстве О. Вороновой был бы не полон без упоминания о переводчике В. Смирнове, бережно донесшем до русского чи¬ тателя своеобразие саамской поэзии. Яркий самобытный талант О. Вороновой завершился внезапно на взлете ее творчества. Первая саамская поэтесса, пишущая на родном языке, член Союза писателей СССР Октябрина Владимировна Воронова закончила свой жизненный путь 18 июня 1990 г. в пос. Ревда Мурманской области. Собратья по перу - мурманские писатели - в некрологе “Памяти товарища” писали: “Среди двенадцати мурманских писателей Воронова была не только первой саами, но и вообще первой писательницей-женщргаой. Можно с уверенностью сказать, что книги ее будут жить долго” Как свет угасшей звезды, на страницах журнала “Север” (1993. № 3) появилась подборка ее ранее не опубликованных стихов “Отчий край, Ловозерье”. В них она продолжает тему красоты родного края, любви к своей “малой родине”. Почти одновременно с О. Вороновой в саамскую поэзию пришел Ас¬ кольд Бажанов, потомок саама-оленевода из с. Нотозеро. Он был, как и она, студентом факультета народов Севера, затем учился в Литературном институте им. А.М. Горького. В настоящее время живет в пос. Ревда Мурманской области. Стихи его на русском языке публиковались в районных, областных и республи¬ канских газетах и журналах, в коллективных сборниках; песни на слова А. Еа- 146
жанова в исполнении Ловозерского хора звучали по Всесоюзному и областному радио. В 1983 г. в Мурманске вышел его сборник “Солнце над тундрой”. Поэзия А. Бажанова проникнута знанием народной жизни - идет ли речь о нелегкой ра¬ боте пастуха в тундре или о своеобразии быта саамов, их идеалах, морали и нравственности, красоте суровой природы Севера. Характерная особенность поэзии А. Бажанова - отстаивание высокого чув¬ ства собственного достоинства саамского народа. И хотя А. Бажанов пишет стихи на русском языке, в каждой строке его стихотворений чувствуется коло¬ рит жизни и быта саамов. С воссозданием саамской письменности в Ловозере организовалось первое саамское литературное объединение (1986 г.), принявшее символическое назва¬ ние “Кяййн” (“Путь”). В его состав вошли А. Бажанов. О. Воронова, Ф. Клеще- ва, П. Конькова, Е. Коркина, М. Медведева. Началось изучение родного языка в школах. В Мурманском книжном изда¬ тельстве в 1991 г. были изданы книжки для детей И. Виноградовой “Мун Кан'Ъц” (“Мои друзья”), Э. Галкиной “Пеййвесь пеййв” (“Солнечный день”), Е.Н. Коркиной “Чуррпа-уррпа”, коллективный сборник стихов и рассказов “Пудзъенч” (“Олешек”).
ГЛАВА П ДЕКОРАТИВНО-ПРИКЛАДНОЕ ИСКУССТВО екоративное искусство саамов XIX-XX вв. обнаруживает значительно большую близость с искусством малых народов приполярного Севера, чем с искусством своих южных, земледельческих народов* Оно было свя¬ зано в основном с изготовлением утилитарных изделий, необходимых в полуко¬ чевом быте (Искусство религиозно-культового назначения отражено в поздних материалах слабо.) В прикладном искусстве саамов основное место занимают различные виды орнаментаций при незначительном распространении в нем скульптурной пластики. Орнаментом у саамов украшались предметы одежды, домашняя утварь, а также инвентарь для оленеводческого, рыболовецкого, лес¬ ного и охотничьего хозяйства, При изготовлении и художественном оформлении вещей саамы использова¬ ли все доступные в условиях Приполярья материалы: кожи и шкуры домашних, лесных, морских животных и водоплавающих птиц, а также шерсть (овечью), кость, дерево, бересту. Широко применяли они также покупные материалы - сукно, бисер, бусы, перламутр, металлические бляшки и др, Кольские саамы знали множество технических приемов орнаментации: меховую мозаику, роспи¬ си по коже, различные виды аппликации, шитье бисером, художественное вяза¬ ние, плетение и тканье, а также резьбу по дереву, бересте и кости* Для всех перечисленных видов декора характерна общая черта - исключи¬ тельное преобладание в них геометрического орнамента {Волков, 1939). Изоб¬ разительная тематика, включавшая в себя мотивы птиц, животных и др., отра¬ жена слабо* Меховая мозаика Скыррьи') у саамов Кольского полуострова, как и других народов Севера Евразии, представляла традиционный вид декорирования изде¬ лий* Она была известна также зарубежным саамам {Itkonen Г./., 1948)* По пред¬ положению исследователей (Королеват 1967; и др.), распространение меховой мозаики у финно-угорских народов Севера (хантов, манси, коми-ижемцев) свя¬ зано с влиянием на них ненецкого искусства* Саамская меховая мозаика также обнаруживает большее сходство с ненецкой мозаикой, чем с угорской, при этом в ней есть и свои, специфические черты. В прошлом саамы украшали меховой мозаикой в основном такие бытовые изделия, как различные по форме и назначению сумки (вусс' (переметные, жен¬ ские и др.), а также меховые коврики* Орнаментация же наплечной одежды ме¬ ховой мозаикой, в отличие, в частности, от самодийских и угорских народов, им была почти неизвестна. Исключение составляла лишь меховая обувь - каньги и яры, которые иногда шились из черно-белых полос меха. Украшение меховой мозаикой обуви (бурок, пимов, домашних туфель) у них распространено и в на¬ стоящее время, Основными материалами для мозаичных узоров у русских саамов были об¬ щеупотребительные у всех народов Севера шкурки, снятые с ног оленя - кой- бы, камусы, а также куски меха со лба (кялляга) и хвостовой части оленя* Для орнаментов саамы использовали кусочки белого, серого, коричневого и черно¬ го меха. Применяли саамские женщины и шкурки водоплавающих птиц, из ко¬ торых шили мозаичные коврики, а также изготовляли небольшие мешочки для хранения мелких вещей. Из шкурок водоплавающих птиц шили сумочки и об- 148
Рис. 34. Меховые каньги и узорные оборы к ним (из коллекции МАЭ; фото Г.В. Рапацкой) ские угры (Кулемзин, Лукина, 1977). Для мозаичных орнаментов саамы исполь¬ зовали также замшу, нерпичий и тюлений мех, цветное сукно. Техника исполнения мозаичных узоров у Кольских саамов обычно была сле¬ дующая: ножом вырезали каждую отдельную фигуру будущего орнамента, за¬ тем заготовки сшивали с мездровой стороны вместе и прикрепляли к изделию. Для получения контрастных узоров темная шкурка накладывалась мехом на мездровую сторону светлой и так вырезались одновременно две одинаковые фигурки. Существовала и иная техника - декорирование вещей одноцветными, в ча¬ стности - серыми меховыми кусками. В этом случае каждую вырезанную но¬ жом фигурку нашивали прямо на фоновой (ровдушный) материал изделия. Эта разновидность техники была, в сущности, аппликационной. Интересно, что у саамов почти не встречалась техника вырезания при помо¬ щи трафарета меховых ленточных фигурных полос. Как известно, для мозаики угорских и самодийских народов Сибири она наиболее характерна (Иванов, 1963; Королева, 1967). Узоры саамской мозаики, как и у европейских, канинских нен¬ цев, состояли в основном из простейших геометрических фигур - крупных прямо¬ угольников, палкообразных фигур, квадратов, треугольников, ромбов. Более сложные мотивы, в основе которых лежали изобразительные элементы - рого¬ видные узоры, а также ромбы, поставленные на треугольное основание (так на¬ зываемые “головки”), которые были чрезвычайно распространены в угорской и ненецкой мозаике Западной Сибири (Иванов, 1963; Королева, 1967; и др.), у саа¬ мов встречались крайне редко, и они их называли “ненецким” узором. Неизвестны саамам также и характерные для сибирских народов розеточ- ные одиночные мотивы сложного строения (Чернецов, 1948; Иванову 1963). В настоящее время под влиянием коми-ижемской меховой мозаики Кольские саа¬ мы стали вводить в орнаменты изобразительные мотивы - оленей и их головки 149
{Грибова, 1980). Ими украшается меховая обувь коми-ижемского типа (бурки и др,), а также небольшие настенные декоративные панно (Косменко А1993). По сравнению с меховой мозаикой других североевразийских народов, саам¬ ская отличается более низким техническим и художественным уровнем испол¬ нения. Кольские саамы любили украшения из сукна на меховых изделиях. Исполь¬ зовали обычно красное и желтое сукно, иногда добавляли кусочки синей или черной ткани. Меховые изделия, такие, как капор, печбк, рукавицы, обувь (яры, каньги), украшались сукном двумя способами, Первый заключался в том, что в констру¬ ктивные швы изделия вшивались узкие полоски цветного сукна. Такими же по¬ лосками ткани, слегка выступающими из-под швов, обрамляли иногда и мехо¬ вые мозаичные узоры. Второй, очень распространенный прием украшения сукном - это суконные подвески из “пучка” равновеликих разноцветных треугольников, которые при помощи кожаных ремешков с нанизанными на них бусами прикреплялись к ве¬ щи. Небезынтересно отметить, что если декорирование швов цветными сукон¬ ными кантами было широко известно, как русским и зарубежным саамам, так и другим народам Севера, особенно в северо-западной части Сибири, то украше¬ ния в виде треугольных подвесок - специфическая черта искусства только рус¬ ских саамов и живущих за рубежом саамов-колттов. Ряд косвенных данных по¬ зволяет считать, что в древние времена у Кольских саамов такие подвески изо¬ бражали стилизованные лапки водоплавающей птицы и, очевидно, имели, по крайней мере на одежде, не только художественное, но и магическое значение. Меховые (детские капоры) и другие изделия (оленья упряжь) наряду с суконны¬ ми треугольными подвесками украшались также “бахромой” из узких полосок цветного сукна, которые пришивались к предмету одним их концом. Подобная, свободно свисающая с изделия “бахрома” использовалась как декоративный элемент и финляндскими саамами, ненцами, а также другими самодийскими на¬ родами (Itkonen T.I., 1948; Прыткова, 1970). Росписи по коже {ровдуге) имели у саамов, как, впрочем, и у народов Сиби¬ ри, глубокие исторические корни. Представление о наиболее старинных роспи¬ сях дают шаманские бубны шведских, норвежских и финляндских саамов, дати¬ руемые XVII-XVIII вв. Рисунки на них были выполнены краской из ольховой коры {Мanker, 1950; 1971; Itkonen T.L, 1948). У Кольских саамов ритуальные буб¬ ны к концу XIX в. уже не сохранились, хотя письменные источники подтвержда¬ ют их существование в прошлом и у этой группы саамов. У Кольских саамов традиция росписи кожи узорами дольше сохранилась на скатертях, изготовлявшихся ими весьма оригинально из ровдуги и бересты. По¬ добные скатерти не были известны ни зарубежным саамам, ни другим народам Севера Евразии. У русских саамов, как отмечал Т.И. Итконен, они стали выхо¬ дить из употребления уже в начале XX в. {Itkonen T.I.f 1920). Поэтому об их ор¬ наментации нам известно немного. Имеющиеся в музеях единичные экземпля¬ ры скатертей сшиты из 4-6 и более прямоугольных кусков бересты, которые соединялись между собой с помощью широких ровдужных лент, что позволяло их складывать. Роспись на них состоит из раппорта ромбов и квадратов. Узоры выполнены красной краской, получаемой, очевидно, из ольховой коры. Сохра¬ нившиеся образцы росписей на саамских скатертях отличает высокий уровень технического мастерства. На рубеже XIX-XX вв, и в более позднее время была очень распространена орнаментация изделий - аппликацией. Ее техника одинакова у всех народов Се¬ 150
вера. Узорные ленты, а также одиночные мотивы нашивались очень мелким верхошвом или же наметкой на контрастный по отношению к орнаментальным фигурам фон изделия. Аппликациями русские саамы украшали самые различ¬ ные предметы: зимние капоры с суконным верхом, летние рубахи {юпы, мат- цайки), каньги, берестяные скатерти, колыбели, хозяйственные и охотничьи сумки, оленью упряжь, чехлы для ружей и т.д. Характерной чертой саамских ап¬ пликаций было то, что в них использовались различные декоративные матери¬ алы и их сочетания. Наряду с наиболее распространенными, как и у других на¬ родов Севера, аппликациями сукном по сукну и кожей по коже саамы также применяли аппликации из сукна на оленьей коже (меху), из меха на коже, даже из кожи на бересте. Кроме того, аппликаций дополняли иными декоративными материалами - цветным бисером, перламутровыми пуговицами, позументом и т.д. Следует отметить, что такого разнообразия декоративных материалов в аппликациях не знали на рубеже XIX—XX вв. даже наиболее близкие к Кольским саамам народы северо-западной части Сибири, у которых техника аппликации также была широко распространена (Иванов, 1963). Мотивы саамской аппликации состояли, как и в других видах декора, преи¬ мущественно из простейших геометрических мотивов - прямых линий, зигза¬ гов, треугольников, квадратов, ромбов, но, кроме того, были и нехарактерные, в частности для меховой мозаики, узоры сложного строения - звездчатые розет¬ ки, ромбы с крупными треугольниками на углах, а также квадраты с большими крестами, ромбы, круги. Большое распространение в саамских аппликациях, в частности из кожи по коже, получили еще и оригинальные ленточные узоры, верхняя часть которых вырезалась в виде раппорта дуг; саамы называли их “по¬ лумесяцами” (мяннбяля). Для аппликационных узоров характерны три разновидности композиций: бордюры, одиночные мотивы и зональные орнаменты. Таковы общие черты аппликационных орнаментов у Кольских саамов. Аппликациями традиционно украшались зимние меховые головные убо¬ ры - капоры. Их внешняя сторона шилась из синего, реже - черного сукна. Ор¬ наментировались аппликациями они однотипно - горизонтальной лентой из яр¬ ко-желтого сукна, вырезанной в виде высоких и крупных треугольников. На мужских капорах бордюр из треугольников шел по очелью и боковой части убора, тогда как на женских (девичьих) он обрамлял их полностью, кругом. Кроме того, на мужских капорах ниже аппликационной ленты пришивали еще и ряд белых перламутровых пуговиц и прямоугольный кусок красного сукна с бисерным шитьем. У девичьих капоров, напротив, лишь “донышко” - верхняя часть убора украшалась бисерной вышивкой в форме большого креста в круге, который имел, очевидно, значение оберега. Интересны аппликационные узоры, выполнявшиеся кожей по коже, на дет¬ ских люльках. Боковые части обтянутых кожей колыбелей украшались посере¬ дине бордюром из “полумесяцев”, тогда как изголовье и ножная часть, часто и покрывало декорировались одиночными мотивами: встречались крупный ромб с двойными острыми шипами на его внешних сторонах, зубчатый круг, а также квадрат с длинным прямым крестом, имевшим стреловидные утолщения. Эти изображения на саамских люльках имели, можно полагать, не столько декора¬ тивное, сколько магическое значение. Вышивки бисером у польских саамов в XIX в. и позже были самым распро¬ страненным видом украшения текстильных изделий в то время, как уже отме¬ чено, зарубежным саамам, исключая живущих в Финляндии колттов, вышивка бисером вообще не была известна. 151
Рис. 35. Саамский узорный женский пояс (а) и кушак (б) (из коллекции РЭМ) Судя по всему, бисер, как декоративный материал, стал распространяться среди Кольских саамов только в позднем средневековье. Об украшении бисером саамской одежды первым из российских авторов упоминает Н.Я. Озерецков- ский (Озерецковский, 1773). По его сведениям, русским саамам бисерное шитье было уже хорошо знакомо в XVIII в. Бисер саамы получали в это время, оче¬ видно, от русских купцов в обмен на пушнину. Можно полагать, что бисерное шитье заняло место более старинной тради¬ ции - вышивки оловянной нитью, которая, по мнению ученых, была известна в Лапландии издавна. О существовании вышивки оловянной нитью у российских саамов во второй половине XVIII в. писал, в частности, исследователь того вре¬ мени И. Георги (Георги, 1776). У зарубежных саамов вышивка оловянной ни¬ тью сохранилась до наших дней (,Nickul, 1970. S. 290, 291; Manker, 1971. S. 155; и др.). Кроме того, сравнение образцов бисерных вышивок с опубликованными в печати вышивками оловом показывает, что они сходны между собой даже в деталях орнамента. Следует полагать, что именно тем, что саамское бисерное шитье во многом продолжило традицию вышивки оловянными нитями, объяс¬ няются его оригинальные орнаменты. Они отличают это искусство саамов от бисерного шитья всех других народов Севера. В XIX - начале XX в. саамы украшали бисерным шитьем многие предметы: головные уборы (капоры, девичьи перевязи, женские шамшуры), пояса, каньги, оборы к ним, игольницы, кошельки, сумки, люльки, детали оленьей упряжи. Техника украшения бисером состояла из предварительного нанизывания разноцветного бисера на сухожильные нити, затем поперечными нитями их 152
прикрепляли к декорируемому изделию, В цветовой гамме ведущую роль играл белый бисер, он обычно сочетался с бисером голубого, синего, желтого, иногда зеленого цвета. Бисерные низки саамские женщины особенно любили приши¬ вать на красное сукно. Мотивы многочисленных вариантов бисерных орнаментов состояли как из известных нам уже по другим видам техники простейших прямолинейно¬ геометрических узоров (треугольников, ромбов и др.), так и из многочислен¬ ных орнаментов криволинейных очертаний- К последним относились вариан¬ ты дугообразных и розеточных узоров, в частности - звездчатых кругов, эл¬ липсов и некоторых других, имевших сложную трактовку. Своеобразной чер¬ той бисерных узоров, как геометрических, так и криволинейных были петле¬ образные украшения на углах (или выступающих частях) орнаментов. Их происхождение было, видимо, связано с древней традицией вышивки оловян¬ ной нитью. При этой технике петля на углах орнамента определялась самой жесткостью нити. Такая техника с соответствующим орнаментом сохрани¬ лась у западных групп саамов и в наши дни. У Кольских саамов вышивка ме¬ таллической нитью исчезла, но орнаментальный ее элемент в форме петли сохранился в бисерном шитье. Для бисерной вышивки наряду с геометрическим орнаментом характер¬ ны и изобразительные мотивы. Среди них наиболее типичны крайне стили¬ зованные антропоморфные фигуры с раскинутыми в стороны руками, а так¬ же узоры, изображавшие отдельные части животного или птицы; например, схематичные лапки водоплавающей птицы или мотивы, отчетливо напоми¬ навшие оленьи лобики с ушками. У ловозерских саамов и поныне существу¬ ет обычай в связи со смертью кого-либо из близких родственников вешать на стену избы снятую со лба оленя шкуру с ушками. Поэтому возможно, что у названных изобразительных “оленьих” мотивов была символическая осно¬ ва. Схематичные антропоморфные изображения имеют стилистическое сходство с образами человеческих фигур, которые на бубнах XVII-XVIU вв. скандинавских саамов олицетворяли различных духов, в том числе духов плодородия. Небезынтересно в этой связи отметить, что в бисерном шитье XIX-начала XX в. антропоморфными фигурами таких очертаний Кольские саамы декорировали в основном головные уборы: мужские капоры и жен¬ ские шамшуры. В бисерном шитье, как и в аппликациях, в одном изделии часто сочетаются бордюрные и одиночные узоры, что особенно характерно для женских шамшур. Эти кичкообразные головные уборы состояли из трех частей - мягкого чепчи¬ ка, высокой и сильно загнутой в сторону лба копытообразной “короны” и пол¬ ностью прикрывающего сзади шею “позатылъника”. Лицевая часть короны де¬ корировалась бордюром из раппорта антроморфных фигурок, а тыльная сторо¬ на украшалась либо одной крупной геометрической фигурой (ромбом с крупны¬ ми треугольниками на углах, лучистой окружностью и др.), либо вертикальным рамочным бордюром, располагающимся в центре этой части убора. Боковые части шамшуры орнаментировались крупными одиночными геометрическими мотивами: многослойной розеткой, треугольником, ромбом, свастикой. Бисер¬ ный орнамент на позатыльниках состоял из бордюра: например, раппорта ром¬ бических фигур, порой встречались раппорты антропоморфных и иных изобра¬ зительных мотивов*. * Более подробно об орнаментах саамского бисерного шитья на шамшурах см.: Косменко Л., 1993. С. 69-81. 153
Рис. 36. Бисерное шитье на женском головном уборе - шамшуре, с. Ловозеро, 1982 г. (фото Г.В. Рапацкои) Саамские женщины занимались узорным вязанием, но оно у них в про¬ шлом было менее развито, чем охарактеризованные выше виды прикладно¬ го искусства. Шерсть, которую они получали от овец белого цвета, красили естественными, позже анилиновыми красителями. Варежки, чулки, носки, фуфайки, летние головные уборы типа колпаков саамские женщины вязали, как и другие народы Европейского Северо-Запада, одной иглой или на спи¬ цах. При вязании на спицах, как неоднократно подчеркивали юго-западные (бабинские) саамки, они пользовались “карельским способом”, при котором нити так укладываются на спицу, что сложные узоры не получались. Поэто¬ му местные саамские вязаные изделия своей орнаментикой резко отличают¬ ся от изделий русского и коми-ижемского населения Кольского полуостро¬ ва, Они украшались обычно лишь зональными узорами, состоявшими из рап¬ порта простейших фигур: зигзагов, треугольников, диагональных линий. Реже встречались бордюрные орнаменты. Саамские вязаные изделия отли¬ чались яркой расцветкой рисунка, где красный цвет в числе других был основным. Навыки плетения и тканья у саамов уходили в древние, частично, воз¬ можно, и в первобытные времена. Еще в XIX - начале XX в. изготовление узорных поясов было любимым рукоделием женщин, и эти изделия находи¬ ли широкое применение. Кушаки и пояса различной ширины были необхо¬ димой принадлежностью плечевой одежды, служили завязками капоров, оборами для канег, использовались при поездках для крепления детских лю¬ лек, сумок и других предметов саамского обихода. Изготовляли их различ¬ ными способами: узкие пояски плели на руках, более широкие - с рисунком - ткали с помощью иглы, напоминавшей челнок для плетения сетей. Но наи¬ более распространенным было тканье узорных поясов на бердечке. В про¬ шлом, согласно письменным источниками, орнаменты тканых поясов и их колорит различались не только по местностям, но и в зависимости от пола и возраста их носителей. По современным материалам такие различия уже 154
почти не прослеживаются. Сохранившиеся кушаки для одежды и пояски- оборы демонстрируют большое разнообразие вариаций геометрического, в основном ромбического орнамента часто сложного построения, и отличают¬ ся совершенством технического мастерства. Оригинальный вид женским ку¬ шакам придавали наглухо пришитые к ним кошельки с ярким бисерным и аппликационным орнаментом, а также подвески из медвежьих зубов. Пос¬ ледние считались оберегом от болезней. Наряду с примитивными способами тканья в прошлом у саамов Кольско¬ го полуострова существовало также ткачество на станке, причем верти¬ кальном. На нем изготовляли шерстяные покрывала. Вертикальные ткацкие станы были известны не только российским саамам, они и ныне сохраняются также у колттов и норвежских лопарей. У соседних с саамами народов Рус¬ ского Севера вертикальных станов нет, однако у русских они довольно долго сохранялись в Рязанской и Тульской областях для изготовления некоторых типов одежды. Кроме того, на вертикальном стане ткали ковры в Курской, Орловской областях, а также на Украине (Лебедева, 1956). Вопрос о происхо¬ ждении вертикального стана у российских саамов требует дополнительного изучения. Берестяные и деревянные изделия, различные по форме и назначению, в условиях полукочевого быта находили у саамов широкое применение. Это бы¬ ли чаши, коробы, туеса, солонки, упоминавшиеся выше скатерти. В настоящее время с ними можно познакомиться лишь по музейным коллекциям. Саамские берестяные изделия, изготовлением и орнаментацией которых занимались в прошлом девушки, делались из широких пластов бересты; данных о плетеных изделиях из бересты нет. Берестяные изделия орнаментировались различными способами: контур¬ ной резьбой по поверхности и профилировкой краев, аппликацией (берестой по бересте и кожей по бересте), а также художественным шитьем из сосно¬ вых корней. Эти виды техники орнаментации, по всей вероятности, очень ар¬ хаичные. Декорировались берестяные изделия геометрическими узорами из зигзагов, треугольников, квадратов с петлевидными элементами на углах, а также из пе¬ рекрещенных кругов. Хорошо владели Кольские саамы также искусством художественной обра¬ ботки дерева. Как и у других народов Севера, она представлена объемной и плоскостной резьбой, с преобладанием последней. Объемная художественная резьба, по материалам XIX - начала XX в., использовалась для украшения бытовой утвари (посуды, грабилок для сбора ягод). Некоторые из этих изделий имели ассоциативное сходство с орнито- морфными образами. Предметы объемной резьбы дополнительно деко¬ рировались орнаментом. Объемная резьба встречается и в намогильных сооружениях - это скулыггурки птиц на крестах. В целом объемная резьба Кольских саамов сходна во многом с резьбой других народов лесной зоны Европы. Изделия, украшенные орнаментальной резьбой, у русских саамов чрезвы¬ чайно разнообразны. Ее можно было видеть на орудиях женского труда (прял¬ ках, веретенах, пряслицах, катушках для сухожильных нитей, досках для разре¬ зания шкур, вальках, коробах для мелких вещей), предметах промыслового хо¬ зяйства: оленеводческого (дощечки-метки для оленей), лесного (орудия для сня¬ тия коры, пестики для размягчения коры), рыболовного (иглы для вязания се¬ тей и поплавки для неводов). Такого разнообразия орнаментированных резьбой 155
а Рис. 37. Резьба по дереву - ягодная грабилка, с. Ловозеро 1чфото Г.В. Рапацкой, 1982 г.); 6 - край “тарелки” для мяса (рыбы). Контурная резьба, тамговый знак, Нотозерский погост, 1917 г. (из коллекции РЭМ) предметов обихода не знала традиционная культура южных соседей саамов ( ка¬ рел, вепсов, русских и др.). Техника исполнения орнаментальных узоров на деревянных изделиях была различной: в известной мере применялась профилированная и контурная резь¬ ба, сходная с орнаментацией берестяных изделий. Однако излюбленным видом декорирования дерева у Кольских саамов была трехгранно-выемчатая резьба, распространенная и у других народов Европы и Западной Сибири, Основная часть мотивов резьбы по дереву состояла из уголков и треуголь¬ ников, составлявших бордюры, идущие на изделиях в горизонтальном, верти¬ кальном и диагональном направлениях. Наряду с бордюрами на деревянных предметах встречались геометрические узоры зонального построения, а также 156
Рис. 38. Костяные затворы для сумок. Контурная резьба, плетеночный орнамент (Itkonen Т1948; рисунок В.А. Базегского) рисунки, расположенные на орнаментальном поле без определенного порядка. Поверхность многих изделий оформлялась одним или двумя крупными мотива¬ ми, такими, как пятиконечные звезды, концентрические круги, кресты (прямой, косой, православный) и др. Подобные одиночные мотивы, встречавшиеся, на¬ пример, на дощечках-метках для оленей, поплавках для неводов, орудиях лесно¬ го хозяйства, имели, возможно, символическое значение. Кроме того, на различных по назначению предметах часто встречались там- говые знаки, которые порой полностью покрывали поверхность изделия: на¬ пример, наружную сторону плоской подставки - “тарелки” для мяса или рыбы. Традиция резьбы по бересте и дереву у саамов восходит к наиболее древним пластам их художественной культуры. Изготовление изделий из кости - традиция, как известно, очень древняя и характерная также для сибирских народов. Хотя в настоящее время саам¬ ских традиционных предметов из кости сохранилось очень мало, однако и они позволяют утверждать, что в прошлом были распространены две разновид¬ ности художественной обработки этих изделий. Это - собственно орнамента¬ ция и резьба фигурных накладок для ремней. Последними в прошлом украша¬ лись мужские кожаные ремни, правда, в XIX - начале XX в. костяные наклад¬ ки на ремнях стали все чаще заменяться покупными металлическими бляшка¬ ми. Сохранившиеся образцы костяных ременных наборов показывают, что часть из них почти полностью повторяет формы костяных накладок для рем¬ ней I тысячелетия н.э., которые были обнаружены археологами на стоянках острова Кьельмо (в 100 км от Кольского полуострова) и принадлежали, види¬ 157
мо, предкам современных саамов (Solberg, 1909). К сходным с древними ре¬ менными украшениями относились костяные бляшки в виде квадратов и ок¬ ружностей. Наряду с ними в XIX - начале XX в. ремни Кольских саамов укра¬ шались также накладками с сердцевидной сквозной прорезью и шиловидны¬ ми внешними краями. Они повторяли форму ненецких ременных бляшек, сде¬ ланных из металла. Орнаментальная резьба по кости у Кольских саамов выполнялась той же техникой, что и резьба по дереву (профилировка краев, контурная и трехгран- но-выемчатая резьба). Ею украшались в основном женские бытовые предметы: затворы сумок, игольницы, крюки для колыбелей, пряслица и др. Но встреча¬ лась она у них и на хозяйственных изделиях, в частности - на рукоятках различ¬ ных по назначению ножей и ножнах, а также пороховницах, костяных деталях “имальниц” для отлова оленей и т.д. Орнаменты на кости вырезали кончиком ножа, для этого ее предваритель¬ но долго вываривали в воде. Большинство мотивов, характерных для костяных изделий, не отличалось от орнаментальной резьбы по дереву. В основном - это уголки, зигзаги, тре¬ угольники, которые образовывали бордюрные орнаменты. Многочисленны на них также различного рода кружковые (концентрические круги, круги с точкой в середине, круги с лучами) и точечно-ямчатые узоры. Они служили либо до¬ полнительными элементами основных прямолинейно-геометрических мотивов, либо были самостоятельным, обычно зональным орнаментом на поверхности вещи. Прямолинейно-геометрические узоры могли представлять не только бор¬ дюрные и зональные композиции: иногда они беспорядочно разбросаны на по¬ верхности предмета. Сходным образом располагались рисунки на костяных из¬ делиях также у обских угров. Кроме того, в саамской резьбе по кости XIX в., в частности на затворах сумок, выделяется оригинальный пласт орнамента - так называемая ленточ¬ ная плетенка, истоки которой у русских и зарубежных (скандинавских, фин¬ ляндских) саамов, очевидно, связаны с раннесредневековой культурой скан¬ динавов. В наши дни художественное творчество у Кольских саамов хотя и сохраняет свои традиции, но уже в значительно измененном и редуцированном виде. Уш¬ ли в прошлое такие виды занятий, как росписи по коже, резьба по кости, бере¬ сте, дереву, а также тканье на ткацких станах и на бердечках. В то же время со¬ храняются шитье бисером, меховая мозаика, аппликации. Ими Кольские жен¬ щины орнаментируют в основном пришедшую на смену традиционным ярам и каньгам обувь коми-ижемского типа - пимы, бурки, домашние туфли, заимст¬ вуя иногда при декоре этих изделий и мотивы ижемского искусства. В незначи¬ тельных размерах сохраняется плетение красных шерстяных поясков для креп¬ ления меховой обуви производственного назначения (тоборок), а также узорное вязание варежек, носков и других изделий.
о данным переписи 1989 г., на территории Советского Союза насчи¬ тывалось 130 929 человек карел. Ббльшая их часть живет в настоя¬ щее время в Республике Карелия (78 929 человек) и значительная группа так называемых тверских карел - в Тверской области (23 169 чело¬ век). Карелы расселены в Мурманской (3 505 человек) и Ленинградской (3 371 человек) областях; в центральных городах - Петербурге и Москве на¬ считывается соответственно 3 607 и 1 245 человек. Жили карелы и в бли¬ жайших к Карелии областях - в Архангельской, Вологодской и др. В резуль¬ тате эвакуации в военные годы немалое число карел осело в различных ча¬ стях Союза, включая южные районы (например, Краснодарский край), в Си¬ бири и на Урале. В сумме их численность в этих регионах составляет 4,5 тыс, человек. Свыше 6 тыс. карел оказались теперь за пределами Российской Фе¬ дерации - в Белоруссии, Эстонии, Казахстане. Язык карел относится к прибалтийско-финской группе финно-угорской языковой семьи. В нем различаются три диалекта: собственно-карельский, лив- виковский и людиковский. Собственно-карельский диалект распространен в се¬ верной и средней частях Карелии и у верхневолжских карел, где он делится на ряд местных говоров. Ливвиковский диалект распространен в юго-западной ча¬ сти Карелии, людиковский - на ее юго-востоке, в Кондопожском районе и час¬ ти Пряжинского. Самоназвание карел - каръяла, каръялайиен\ наряду с этим в районах лив- виковского диалекта помнят и самоназвание “ливвик” - ливгилайне, ливвикёй, а в ареале людикского диалекта употребляется также этноним “людик” - лююди- ляйнену лююдикой. Следует оговорить то обстоятельство, что для названия древнего карель¬ ского этноса в науке утвердилось написание его через “о” - корела, так же, как и в названии их земель, а позже уездов официальными были наименования Ко- рельская земля, Корельский уезд. КАРЕЛЫ 159
ГЛАВА 1 ИСТОРИЯ КАРЕЛЬСКОГО НАРОДА ГИПОТЕЗЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ КАРЕЛ Проблема происхождения карел долгое время оставалась дискуссионной. По одной из гипотез карелы составляли бблыную часть населения леген¬ дарной Биармии, занимавшей окрестности Белого моря. После распада этого государства карелы двинулись в западном и южном направлении, к Онеж¬ скому и Ладожскому озерам и Финскому заливу. В начале XX в. в финляндской литературе получают распространение тео¬ рии западного происхождения карел, по которым карелы - прямые потомки за¬ паднофинского племени хяме (емь русских источников), предположительно за¬ нимавшего в I тысячелетии н.э. земли Карельского перешейка (см: Конкурки- нау 1982. С. 7). Однако некоторые финляндские археологи того времени (А.М. Тальгрен, А. Европеус, К.А. Нордман) считали идею западного происхо¬ ждения карел необоснованной. Так, К.А. Нордман полагал, что карелы сфор¬ мировались в результате смешения восточных и западных элементов и что их культура уже в 1 тысячелетии н.э. отличалась от западнофинской. Нордман от¬ верг также распространенное у финляндских исследователей представление, будто походы викингов были причиной подъема и расцвета карельской культу¬ ры того времяни. Он убедительно показал, что именно их прекращение способ¬ ствовало подъему Корельской земли в ХП-XVI вв. и признавал прогрессивным влияние Новгорода на карел (Nordman, 1924. S. 182-196). Гипотеза о заселении Карельского перешейка с востока сформулирована в 1930-е годы известным советским археологом В.И. Равдоникасом на основании археологических материалов из курганов Олонецкого перешейка. Он придер¬ живался распространенной точки зрения о карелах, как довольно поздно сфор¬ мировавшемся этническом образовании. Равдоникас полагал, что племя корела до конца XI в. жило в восточном Приладожье, а затем в конце XI-XII в. засели¬ ло и северо-западное Приладожье 0Равдоникас, 1930; С. 6-7,25; 1940. С. 11). Од¬ нако современные археологические материалы не подтверждают этого предпо¬ ложения. Сегодня доказано, что население, оставившее курганы на Олонецком перешейке, не могло принимать участия в формировании племени корела (Коч- куркина, 1975. С. 303-305V В середине XX в. крупнейшим российским финно-угроведом Д.В. Бубрихом была разработана концепция происхождения карел, базирующаяся на лингвис¬ тическом материале. По его мнению, до возникновения Древнерусского госу¬ дарства на Карельском перешейке кочевали лишь редкие саамские родо-пле¬ менные группы. Корела же начала формироваться в период образования Древ¬ нерусского государства. Откуда она пришла, Д.В. Бубрих не дал убедительного ответа. Он полагал, что это население частью пришло с запада, из земель еми, частью из мест, близких к Чудскому озеру и Новгороду; допускал также участие в сложении корелы и древней веси (Бубрих, 1947; 1971). В последние годы в отечественной и зарубежной литературе рассматрива¬ ют древних карел как особый этнос, возникший на базе местного, западнофин¬ ского и пришедшего из юго-восточного Приладожья населения. Однако неко¬ торые ученые, в частности - финляндский историк X. Киркинен, считают что 160
совокупность археологических, лингвистических и исторических данных гово¬ рит против западного участия “емского” элемента в составе корелы. Киркинен считает, что племя корела формировалось одновременно с Новгородским госу¬ дарством в результате смешения чудских, прибалтийско-финских, вепсских, а может быть, и варяжских компонентов (Kirkinen, 1963, S. 31,35). При этом пред¬ полагает, что корела сложились только в XI-XII вв. Отечественные исследова¬ тели, напротив, считают, что формирование корелы произошло уже в первой половине I тысячелетия н.э. (Жербин, Шасколъский., 1976. С. 37; Шаскольский, 1979, с. 44). Данные топонимики помогают уточнить территорию расселения карел и пути их миграции в далеком прошлом. В северо-западном Приладожье древни¬ ми оказываются саамские топонимы, а основной пласт составляют карельские. По отношению к ним топонимы славянского происхождения более поздние, хо¬ тя довольно часты в ландшафте Карельского перешейка (см. гл. 3 “Саамский язык” раздела “Карелы” настоящего издания). Относительно территории расселения корелы в XII-XIV вв. у исследовате¬ лей в настоящее время нет принципиальных разногласий. Историки, археологи, лингвисты и фольклористы считают, что это были Карельский перешеек и се¬ веро-западное побережье Ладожского озера, а г. Корела являлся племенным центром. Населению земли южной Саво и Приладожской Карелии были свой¬ ственны многие общие черты культуры. Однако некоторая удаленность ее от карельского центра, влияние западных соседей, политические акции (Ореховец- кий мирный договор 1323 г.) привели к нарушению восточных связей. Посте¬ пенно местное население стало отличаться по культуре от населения Карель¬ ского перешейка. ДРЕВНЯЯ КОРЕЛА Упоминания о древних карелах достаточно часты как в западноевропей¬ ских, так и русских письменных источниках (см.: Конкур кина, Спиридонов, Лжаксон, 1990). Сведения о них содержатся в древнескандинавских географиче¬ ских сочинениях, латиноязычной хронике “История Норвегии”, исландских ан¬ налах, королевских и родовых сагах и сагах о древних временах (по современ¬ ной классификации). Их дополняют фрагмент договора XIII в. между Норвеги¬ ей и Новгородом, буллы папы римского, шведские рифмованные хроники, в том числе древнейшая “Хроника Эрика” XIII-XIV вв. и “Хроника XV в.” “Кари- .ты” названы и в средневековом латинском анонимном географическом тракта¬ те второй половины XIII в., известном, как “Описание земель”. Он введен в на¬ учный оборот в 1979 г. американским исследователем Марвином JI. Колкером и опубликован на русском языке в 1993 г. (Чекин, 1993. С. 206-225). Отметим, что в западноевропейских источниках древние карелы выступают как конку¬ ренты в освоении северных районов, пограничных с Норвегией. Суммируя данные этих источников, в первую очередь русских летописей, можно полагать, что существовало несколько групп корелы: корела централь¬ ной части Карельского перешейка, привыборгская, присайменская, приботний- ская и ижора (Бубрих, 1947). Летописи сообщают также о “немецкой” Городец¬ кой (т.е. привыборгской), семидесятской и кобылицкой кореле. Определенные затруднения вызывает локализация семидесятской корелы. Одни исследовате¬ ли считают, что речь идет о саволакской кореле и г. Нишлоте (Гиппинг, 1909. С 148. Примеч. 107), другие полагают, что это приботнийская корела (Егоров, 1930; Julkuy 1968). Кобылицкая корела, судя по летописным сообщениям под 161 * Прибалтийско-финские...
1338 г., жила, вероятно, в окрестностях нынешнего Токсова Ленинградской об¬ ласти» Именно в границах этого района переписная книга Водской пятины до¬ вольно часто упоминает деревни “на Кобылицах”. Не исключено, однако, что кобылицкая корела обитала на территории Саво (Кочкуркина, 1982. С. 74-75). Таким образом, в эпоху средневековья летописная корела жила в северо-за¬ падном Приладожье (с центром в городке Корела), в юго-восточной Финляндии и северной Приботнии, отдельные древнекарелъские группы существовали, ви¬ димо, и в провинции Хяме, и на Ижорском плато. Северо-западное Приладожье. подвластное Новгороду, в значительной мере отличалось от других карельских ареалов, которые были отделены большими пространствами, и связи между ни¬ ми постепенно ослабевали. Археологические материалы позволяют восстановить картину образа жизни, культуры и культурных связей древней корелы. Они были накоплены в ходе более, чем ста лет, благодаря раскопкам отечественных и финляндских исследователей. Из их числа следует упомянуть работы Т. Швиндта (Schwindt* 1893) и Я. Аппельгрена (.Appelgren, 1891) в конце XIX в. Существенный вклад в изучение древностей северо-западного Приладожья в 1930-1940-е годы вне¬ сла Э. Кивикоски - известный специалист по археологии Фенноскандии (Kivikoski, 1942; 1944; 1973). С 1970-1980-х годов археологические раскопки в Приладожье вели А.Н. Кирпичников, С.И. Кочкуркина, А.И. Сакса, А.В. Тю- ленев. На территории расселения летописной корелы в период 1 - начала II тыся¬ челетия н.э. известны 17 могил и могильников, шесть кладов и отдельных нахо¬ док монет, ряд случайных находок и предметы Х-ХТ вв., собранные при раскоп¬ ках более поздних древнекарельских городищ. Поселений этого времени не вы¬ явлено (Кочкуркина, 1981; 1982). По погребальным обрядам и сопровождаю¬ щим вещам памятники близки синхронным древностям из Финляндии и Эсто¬ нии, что может свидетельствовать о частичном передвижении населения из Скандинавии, западной Финляндии и Прибалтики на берега Ладоги и о его раз¬ нородном этническом составе. Материальная культура этого периода в общих чертах интернациональна. Мечи (типы Н, Е, X, Q, S, Т, по классификации Пе¬ терсена (Petersen, 1923), наконечники копий (типы Е, G, М) и топоры, найденные на территории летописной корелы, аналогичны оружию Северной Европы то¬ го времени. Некоторые предметы украшений из трупосожжения в Куркийёки- Лопотти - овально-выпуклые фибулы типа 27 по классификации Петерсена (Petersen, 1928), ажурные круглые застежки типа В по классификации Аппель¬ грена (Appelgren, 1897), арбалетная фибула - указывают на связи со Швецией, Финляндией и Прибалтикой. Это равноплечие фибулы скандинавского проис¬ хождения, а также изготовленные по их образцам. Крученым и железным про¬ волочным гривнам есть соответствия и в древнерусских землях, Прибалтике и Финляндии. К кругу западных древностей относятся подковообразные фибулы с многогранными головками и шипами на них. Массивные бронзовые браслеты с полой средней частью, закрывающейся ажурной вставкой, найденные в упо¬ мянутых могильниках, известны в Фенноскандии (кроме западной Финляндии) и в юго-восточном Приладожье. К западным древностям близки поясные бляш¬ ки, железные бритвы, поясные крючки-скрепы. О связях с древнерусскими территориями свидетельствуют калачевидная серьга, ромбощитковое височное кольцо, орнаментированные пластинчатые подвески, сердоликовые бусы и некоторые типы стеклянных бус, шумящие под¬ вески, бронзовые игольники в виде ножен и трубчатый игольник с ажурным овалом. 162
Карта 5. Ареал памятников карел V-XI вв. (составлена С.И. Кочкуркиной) а - могилы и могильники, 6 - клады монет; 1-3 - номера памятников: 1-2 - Коукушшеми, 3 - Улякууса, ' - Уоеуккала, 5 - Лшшнлахти, 6 - Ннскнлхшмяки, 7 -8 - Хенноямяки, 9 - Эссари, 10 - Калмистомяки. 11 - Кийсанлахти, 12 - Лопотти, 13 - Кууппала, 14 - Нукутталахги, 15 - Хелюля, 16 - Мийнала, 17- Мантсинсаари, 18-19 - Рауту, 20 - Хейнйокн, 21 - Выборг. 22 - Кякисалми, 23 - Куркиёки Археологические памятники ХП-XV вв. представлены поселениями, горо¬ дищами-убежищами, так называемыми хозяйственными сооружениями, мо¬ гильниками с 66 могилами, погребениями с городища Тиверск, кладами с сере¬ бряными вещами. Поселения обнаружены на берегу залива Ладожского озера, вблизи пос. Куркийёки (Хямеенлахти), на островах р. Вуоксы (Тиверск и Корела), на бере¬ гах рек, в 1-2 км от их устья (Паасо и Лопотти). На четырех последних памят¬ никах обнаружены остатки более древних поселений и погребений. На топографии поселений, конструктивных особенностях застройки с ис¬ пользованием защитных свойств микрорельефа отражалась напряженная внеш¬ неполитическая обстановка. Внешние оборонительные линии создавались в ви¬ де каменных стен и валов, а дома и постройки ставились таким образом, чтобы создать защитную линию. Дома были деревянными на каменном фундаменте, площадью от 18-20 до 54 кв. м, отапливались очагами и печами, сложенными из мелких камней и обмазанными глиной. Хозяйственные комплексы размеща¬ лись в помещениях, кузнечные и гончарные горны, кузницы - за их пределами. На острове посреди р. Вуоксы, в 2-Л км от ее впадения в Ладожское озеро располагалась крепость Корела - административный центр древнекарельской 9' 163
территории. Планировка, жилые постройки срубного типа, обилие вещей рус¬ ского городского ремесла свидетельствуют о доминирующей роли русского на¬ селения. Следы древних карел выявлены по археологическим предметам и пис¬ цовым книгам конца XV в. В бассейне р. Вуоксы исследованы в основном могильники. Для погребаль¬ ных памятников корелы характерна их близость к участкам, пригодным для зе¬ мледелия. Традиция закладывать кладбища по соседству с полями и поселения¬ ми, прослеженная в I тысячелетии, сохранялась долго, поэтому они иногда тер¬ риториально совпадают с могильниками и городищами XII-XV вв. (Тиверск, Корела, Лопотти, Паасо). Господствующим обрядом погребения было трупоположение; трупосожже- ние отмечено лишь в некоторых могилах. Погребения ориентированы головой на север с отклонением к западу или востоку (хотя встречается и другая ориен¬ тация), захоронения проводились в деревянных срубах с дощатым настилом, по¬ крытым шкурами животных. Хоронили в праздничной одежде; в могилах обна¬ ружены разнообразные предметы, в том числе и христианского культа. Поми¬ нальные обряды совершались у могилы. В жертву приносили лошадь или соба¬ ку, овцу или корову. Остатки тризны складывали в посуду и ставили у могилы. В Приладожъе много территорий, покрытых мелкозернистыми породами, подходящих для земледелия, - в первую очередь на берегах Ладожского озера и в долинах рек. Это способствовало тому, что поселения и активная хозяйствен¬ ная деятельность были сосредоточены в прибрежной полосе Ладожского озера. Благоприятные условия способствовали развитию в Приладожье земледе¬ лия. Сеяли в основном рожь, ячмень, овес. По всей вероятности, в начале II ты¬ сячелетия н.э., как и в лесной полосе России, здесь стали пользоваться сохой, что способствовало получению более высоких урожаев при длительной эксплу¬ атации подсеки. К концу XV в., по свидетельству писцовых книг, уже повсеме¬ стно применялась и трехпольная система земледелия. Роль животноводства у карел уже в то время была немалой. По остаткам костей в археологических памятниках установлено, что корела держала лоша¬ дей, овец, свиней, в большом количестве низкорослых коров. Важное значение имели охота и рыболовство. Раскопки обнаруживают спе¬ циально предназначенные для охоты железные и костяные наконечники стрел. Шкурками пушных зверей выплачивались феодальные повинности. Охотничья терминология в топонимах распространена по всей территории расселения древних карел, но особенно плотно - в северной части. Археологические мате¬ риалы свидетельствуют, что рыбу ловили с помощью острог, гарпунов, удочек и сетей. Глиняные и каменные грузила для сетей, крючки, берестяные поплав¬ ки - довольно частые находки. Несомненно, широко было распространено бортничество: после пушнины воск был важнейшим экспортным товаром Руси, и о карельском воске упомина¬ ется, в частности, в договорной грамоте 1342 г. Новгорода с Ригой, Готским бе¬ регом и немецкими городами. Древним карелам были известны различные ремесла. Особенно богаты ма¬ териалы, позволяющие восстановить уровень развития железообработки и ювелирного дела. Они отражают к тому же торговые и культурные контакты корелы в период Новгородской республики и потому заслуживают особого вни¬ мания. Железоделательное производство базировалось на местных болотных ру¬ дах. Оно отличалось высокой степенью сложности и не уступало в этом древне¬ русским городам, прежде всего Новгороду, под влиянием которого развивалось 164
(Хомутова, 1982). Использовались те же технологические схемы: трехслойный пакет, вварка стальной полосы в рабочую часть клинка, наварка стального лез¬ вия на железный клинок. Местным ремесленникам были известны термическая обработка, паяние, обмеднение железных изделий. При изготовлении разнооб¬ разного кузнечного инвентаря применялись вытяжка, рубка, обрезка, пробивка отверстий, изгиб, скручивание. На некоторых предметах прослежена художест¬ венная кузнечная ковка. Среди находок того периода обнаружены разнообраз¬ ные инструменты местного производства для обработки дерева и ювелирных работ, сапожного, шорного, ткацкого, оружейного ремесел, сельскохозяйствен¬ ный и промысловый инвентарь; бытовые предметы: ножи, серпы, бритвы, зам¬ ки, ключи, кресала и т.д. Меднолитейное дело в древнекарельских землях также развивалось в русле новгородских традиций; использовались сложные, аналогичные новгородским сплавы. Вещи Х-ХП вв. сделаны в основном из сплава меди с цинком, в XIII-XIV вв. растет доля продукции из “чистой” меди, свинцово-оловянистой и оловянистой бронзы. Применялись льячки, тигли, разнообразный инструмента¬ рий: молоточки, зубила, бородки для пробивания отверстий, пинцеты, бронзо¬ вые весы для взвешивания компонентов при составлении сложных сплавов из цветных металлов. Найденные многочисленные ювелирные изделия отражают особенности древнекарельской одежды, в первую очередь женской: серебряные и медные украшения для крепления к волосам головного покрывала, круглые выпуклые фибулы, которыми застегивали ворот рубахи. Крупные подковообразные, с растительным узором фибулы в научной литературе получили название “ка¬ рельских”. Их находки сконцентрированы в центральной части Карельского пе¬ решейка и в юго-восточной части земли Саво, они встречаются также на Ижор- ской земле и в Эстонии. Наиболее распространенными были овально-выпуклые фибулы нескольких типов (О -СЗ, D, FI-F4, Н, по Э. Линтури. -Линтури, 1984). В женских нагрудных украшениях между овально-выпуклыми фибулами и цепедержателями располагались пронизки, своей формой напоминающие букву Ф. Через них пропускался шнур, один конец которого привязывался к верхнему украшению, другой - к нижнему. Иногда между Ф-образной пронизкой и цегте- держателем помещались металлические бусы. К ушкам пронизок подвешива¬ лись миниатюрные украшения треугольной, ромбической, сердцевидной фор¬ мы, а также в виде бубенчиков, лапок водоплавающей птицы. Такие украшения найдены в памятниках центральной части Карельского перешейка, но они неиз¬ вестны на северном берегу Ладоги. В западную Финляндию, очевидно, занесе¬ ны выходцами с Карельского перешейка; они характерны также для перми вы¬ чегодской с X по XIV в. {Савельева, 1971. Табл. 35, 8, 9; 36,18-21\ 1972. С. 13). Спиралевидные, усложненной формы цепе держатели (серебряные и мед¬ ные) следует считать, видимо, местным изобретением. За пределами террито¬ рии летописной корелы лишь единичные их экземпляры встречены на о. Гот¬ ланде, о. Сааремаа, на Ижорском плато, в погребении у д. Пьянково около Ко¬ стромы, в Орешке, в Новгороде (Кочкуркина, 1982. С. 112-113). Наиболее распространенными были ажурные, крестообразной формы це- педержатели, имитирующие плетение двойного металлического шнура, с при¬ клепанными к нижней части ушками, к которым подвешивались бубенчики, но чаще - сердцевидные подвески. Их ареал - северо-западное Приладожье. На территории современной Финляндии они найдены на юго-востоке, в озерном крае, в могильниках Тууккала и Каускила. За пределами этого ареала подобных изделий нет. 165
Рис, 39. Древнекарельские ювелирные изделия 1-4 - овально-выпуклые фибулы; 5,12, 15 - подвески; 6 - перстень; 7.8 - ножи с орнаментированными рукоятями; 9,25 - звенья цепей; 10, 13,21 - кольцевидная, подковообразная и звездообразная застежки; 11,14 - цепедержатели; 16 - янтарный крестик; 17 - металлические бусины; 18 - игольник; 19, 20 - шу¬ мящие подвески; 22-24 - поясные пряжки 166
Карта 6. Ареал памятников карел XII-XV вв. (составлена С.И. Конкур киной) а - поселения, 6 - городища-убежища, в - хозяйственные сооружения; могилы и могильники: г - единич¬ ные, д - два-три, е - четыре-пять, ж - семь; з - клады; 24-83 - номера памятников: 24 - Тиверск, 25 - Корела, 26 - Лопотти, 27 - Хямеенлахти, 28 - Паасо, 29 - Ранталиннамяки, 30 - Суур-Микли, 31 - Анттиланиеми, 32 - Хииретсаари, 33 - Линнасаари, 34 - Линнавуори, 35 - Лисритсаари, 36-39 - Хо- виисаари, 40 - Коверила, 41 - Хийтола, 42 - Кууппала, 43 - Коукунниеми, 44 - Хаапакюля, 45 - Лейни- юоля. 46-52 - Саккола, 53 - Кирккосаари, 54 - Салнтсанранта; 55-67 - Рянсяля, 62 - Суотнисми, 63-66 - Каукола, 67-73 - Хийтола, 74-76 - Куркиёки, 77-78 - Яаккима, 79 - Риеккала, <50 - Сипиляимяки, 81 - Тиверск, 82 - Килпола, 83 - Рантуэ Металлические пластинчатые копоушки с петлей в верхней части и узкой лопаточкой внизу были обязательной принадлежностью древнекарельского ко¬ стюма. Большинство изделий украшено гравированным орнаментом. Такие ко¬ поушки характерны для обширных территорий финно-угорского мира, но за¬ паднее Саво они крайне редки. Шумящих подвесок найдено немного. Их носили на длинной цепочке, спуска¬ ющейся от нагрудного украшения (справа или слева) до пояса. Древними карела¬ ми, судя по всему, они не производились, их завозили, видимо, из Новгорода. Для украшения женской одежды широко применялись спиральки, скручен¬ ные из медной проволоки различного диаметра. Эта традиция характерна как Х1Я ранних, так и для поздних этапов развития древнекарельской культуры *Кочкуркинау 1986. С.72-73). На территории корелы получили распространение ножи с орнаментирован¬ ными рукоятями, в кожаных ножнах, которые украшались медно-бронзовыми пластинками. У женщин их прикрепляли к нагрудным цепочкам, свисавшим с 167
правой или левой стороны чуть ниже пояса. Их ареал - северо-западное Прила- дожье, единичные экземпляры найдены в Швеции, на Ижорском плато, в горо¬ дах Копорье, Орешек и Новгород (Кочкуркина. 1982. С. 118-122), куда они по¬ пали в результате торгово-культурных контактов. О существовании ткачества свидетельствуют пряслица, спицы для кудели, остатки ткацких станов. О ткачестве у карел подтверждают и берестяные гра¬ моты. Так, в берестяной грамоте 130 о сборе податей с населения названы до¬ мотканые шерстяные ткани - водмол и херь, т.е. серое, некрашеное сукно (под¬ робнее см. гл. 6 “Одежда и обувь” раздела “Карелы” настоящего издания). Гончарные изделия в I - начале II тысячелетия, изготовлялись ручным спо¬ собом, позднее - на гончарном круге. Примесью к глиняному тесту служили кварц и крупнозернистый песок, дресва и слюда, шамот, иногда охра, древесная зола и асбест. Горшки орнаментированы волнистыми и параллельными линия¬ ми, но встречаются узоры и в виде овальных, округлых, подковообразных вда- влений, ромбовидных и треугольных ямок, квадратов, расставленных в шахмат¬ ном порядке. Древнекарельские горшки имели в основном формы, аналогич¬ ные древнерусским или похожие на них. Это, однако, не исключает керамиче¬ ского производства на месте, что подтверждается особенностью формы, орна¬ ментации, составом глины и различным качеством посуды. КАРЕЛЬСКИЕ ЗЕМЛИ В XII-XV вв. Важнейшие события в истории карельского народа отразились в русских ле¬ тописях начиная с XII в. Особое значение для их реконструкции и освещения имеет Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Первое упоминание о древних карелах в ней под 1143 г. гласит: “В то же лето ходиша Корела на Емь, и отбежаша 2 лоиву бита” Речь идет о неудачном походе коре- лы на финское племя емь, в результате которого были потеряны два парусных судна (лойвы). С этого времени корела не сходит со страниц русских летописей. Они рассказывают о внешнеполитических акциях, связанных с корелой, столк¬ новениях с постоянными врагами корелы, а также о внутренних событиях. Зем¬ ли корелы с начала XIV в. отдавались в кормление приглашенным русским и ли¬ товским князьям, которые должны были организовать охрану северо-западных границ Новгородского государства. Другие известия информируют об участии корелы в княжеских междоусобицах на стороне Новгорода, их крещении и о ка¬ рательном походе князя Дмитрия, о мятеже в 1314 г. но сооружении боевой башни в г. Кореле, о голоде и т.д. Взаимоотношения Новгорода и корелы были сложными, в целом дружественными, но далеко не идеальными, меняющимися от внешнеполитической и внутренней ситуаций. Формирование и развитие древнекарельского народа проходило под не¬ посредственным влиянием Новгорода и в сложной общеполитической обста¬ новке. Одной из важнейших проблем для Великого Новгорода в ХП-ХШ вв. было сохранение своих прав на некоторые территории современной Финлян¬ дии. Часть Центральной Финляндии, заселенную емью, и северо-западные Приботнийские земли Новгород считал сферой своих интересов и упорно боролся за право на эти земли со Швецией. Зимой 1227 г. князь Ярослав Все¬ володович двинул свои полки против еми, уже попавшей под влияние шве¬ дов, и, как сообщает, явно преувеличивая, Лаврентьевская летопись, “всю зе¬ млю их плени”. В 1228 г. около 2000 воинов еми появилось на Ладожском озере. Посадник г. Ладоги Владислав вступил в бой и с помощью корелы и ижоры разгромил их. 168
Летописные рассказы XII-XIV вв., как и другие источники, пестрят извести¬ ями о столкновении корелы со своими постоянными врагами. Так, не упомяну¬ тое в русских летописях участие корелы в походе новгородцев на емь в 1256 г. отмечено в папской булле 1257 г., причем они названы как главные действую¬ щие в нем лица. Корела наряду с новгородцами, ладожанами и ижорой участво¬ вала под руководством Александра Невского в освобождении от немецких ры¬ царей Копорья в 1240 г. (Kirkineny 1963. S. 83; Шаскольский, 1978. С. 217-222). В 1240 г. на Северо-Западе Руси обстановка чрезвычайно обострилась. Нов¬ городу и Пскову пришлось вести борьбу с тремя опаснейшими врагами одновре¬ менно: шведами, Литвой и остзейскими немецкими рыцарями. Решающая битва на р. Неве была выиграна Александром Ярославичем, получившим вследствие этого прозвище Невского. Как правитель Александр Невский обладал неужив¬ чивым характером, и в тот же победный год он уехал из Новгорода. На запад¬ ные рубежи вновь вторглись войска немецкого Ордена и захватили Изборск. Навстречу врагам вышли псковичи, но были разбиты. К территориям, прилежащим к Финскому заливу, шведы и немецкие рыца¬ ри проявляли особый интерес. При этом их походы поддерживались католиче¬ ской церковью. Так, в 1250-е годы папа Александр IV писал архиепископу Уп- псалы о необходимости крестового похода на корелу. В 1255 г. архиепископ Ри¬ ги получил от папы разрешение направить епископа к язычникам - води, ижо- ре, кореле, которые якобы только и ждут принятия новой веры. Шведы после некоторого перерыва активизировали свою деятельность. В 1283 г. они прошли Невой в Ладожское озеро и напали на обонежских купцов (или купцов, ведущих торговлю с Обонежьем). На следующий год тем же путем шведы под руководством воеводы Трунда вознамерились взять дань с корелы. Новгородцы с посадником Семеном Михайловичем и с ладожанами заняли устье р. Невы, и 9 сентября 1284 г. враги были разбиты. В 1292 г. новгородцы совершили удачный набег на емь и вернулись “вси здрави” В ответ шведы об¬ рушились на корелу и ижору, которые, однако, успешно расправились с врага¬ ми. Но это были все-таки успехи местного значения, а в целом шведы методич¬ но теснили корелу с ее западных территорий. Свои походы им удалось завер¬ шить строительством в 1293 г. на Корельской земле крепости Выборг. Сообще¬ ние об этом в русской летописи лаконично: “пришедши свея, поставиша город на Корельской земле”. Зато шведская Рифмованная хроника Эрика не скупи¬ лась на похвалы своей победе. В следующую зиму новгородцы попытались раз¬ рушить крепость, но неудачно: у Новгорода, втянутого в княжескую распрю, провоцируемую монголо-татарами, не было ни сил, ни согласованности в дейст¬ виях. Шведы стремились взять под контроль и водный путь в Ладожское озеро, с этой целью в 1295 г. они укрепили крепость Корелу в устье р. Вуоксы. Позже она была захвачена и уничтожена новгородцами. Сооружение Выборга создало для шведов базу для дальнейших нападений на земли корелы, и они этим умело воспользовались, подчинив себе земли 14 общин (из них 4 в Ижорской земле). Шведы взяли под контроль и путь по Не¬ ве. Под руководством Торгильса Кнутсона с помощью иноземных мастеров в устье р. Охты шведы построили с “несказанной твердостью” крепость с претен¬ циозным названием Ландскруна - “Венец земли” На Руси оценили всю опас¬ ность создавшегося положения. В новгородской грамоте от начала 1301 г. не¬ мецкому городу Любеку говорится, что “король шведский отнимет у вас и у нас п\ть по Неве”. Князь Андрей с суздальскими и новгородскими полками двинул¬ ся к крепости. О грамотной военной тактике русских войск подробно рассказы¬ вает хроника Эрика. Русский же летописец с удовлетворением сообщает о побе¬ 169
де и наказании шведов "за высокоумье их” Для усиления обороноспособности Карельского перешейка Новгород в 1310/11 г. укрепляет город Корелу, а выше по течению Вуоксы строит Тиверский городок. Корела принимала активное участие и во внутренних делах Новгорода. Так, в 1149 г. она в составе новгородского войска вместе с жителями Пскова и Смо¬ ленска участвовала в походе против суздальского князя Юрия Владимировича Долгорукого. Жители подвластной Новгороду территории, в том числе северо-западного Приладожья, включились также в борьбу тверского князя Михаила Ярослави- ча с московским князем Юрием Даниловичем за великое княжение, приняв сто¬ рону последнего. Взаимоотношения корелы с Новгородом не раз менялись в зависимости от политической ситуации, как и степень зависимости древних карел от Господина Великого Новгорода. Новгородцы в подчиненных землях не держали своих войск, ограничиваясь сбором налогов-дани; опираясь на племенную знать, они сохраняли там старый племенной уклад. Карелы, очевидно, имели достаточную самостоятельность, пока их интересы не шли вразрез с государственными. Од¬ нако, когда они забывали о своем подчиненном положении, Новгород напоми¬ нал им об этом: он не раз предпринимал карательные экспедиции против карел. Одна из них была связана с борьбой за княжение в Новгороде. После дли¬ тельных перипетий на новгородский стол в 1276 г. вернулся сын Александра Невского Дмитрий. Сразу после вокняжения в 1277 г. он пошел с войском в Ко- рельскую землю и "казни корелу, и взя землю их на щит”. Причин карательной экспедиции могло быть несколько. Возможно, карельская племенная знать пре¬ тендовала на большую, чем определял Новгород, самостоятельность в сборе да¬ ни, торговле, контактах с западными соседями. Не исключено, что в самом Нов¬ городе карелы приняли участие в борьбе за княжение в рядах противников Дми¬ трия, и он этого не простил. Его военный поход повлек за собой и некоторые административные меры. Племенная территория корелы, состоявшая из 10 по¬ гостов, стала называться Корельской землей (впервые термин “Корельская зе¬ мля” встречается в русских летописях под 1278 и 1293 гг.) с центром в городке Корела. Правителями там были поставлены служилый князь и воевода. Первая половина XIV в. вновь отмечена войнами Швеции и Новгорода. В 1311 г. новгородцы совершили опустошительный набег на землю Хяме. В 1313 г. шведы подошли под Ладогу и сожгли город. В 1317 г, они вновь проник¬ ли к Ладожскому озеру, а в 1318 г. новгородцы совершили новый поход в Фин¬ ляндию. Юрий Данилович осадил Выборг, а шведы в свою очередь - Корелу. В 1323 г. на Ореховом острове, при выходе из Ладожского озера в Неву, Нов¬ город строит крепость Орешек. В тот же год заключается Ореховецкий мирный договор со шведами. Он дошел до нас в трех текстах: на русском, латинском и шведском языках, хотя ни один из них не представляет оригинала. Русский текст начинается словами: "Се яз князь великыи Юрги с посадником Алфоромеем и с тысяцким Аврамом с всем Новым городом докончали есм с братом своим с кня¬ зем свеискым с Манушем Ориковицем... мир вечный и хрест целовали”. Ореховецкий договор вызвал недовольство карел, так как установленная но¬ вая граница оставляла шведской стороне часть их земель. Ситуацию усугублял усиливающийся феодальный гнет. Известны карельские восстания 1314 и 1337 г. Нестабильность ситуации в Корельской земле в определенной мере была связана с частой сменой новгородских наместников, в числе которых были и иностранцы. С 1333 г. Корельская земля находилась во владении литовского князя Наримонта, которого Новгород пригласил, борясь за свою независимость 170
от Москвы. Наримонт получил в наследственное владение Корельскую землю с городами Корелой, Ладогой, Орешком и половину г. Копорья. Но надежд Нов¬ города князь не оправдал. В критических ситуациях он оказывался в Литве и не откликался на зов новгородцев. Отсутствовал он и в 1348 г., когда в его корель- ские владения вторглись шведские войска под предводительством Магнуса. В 1383 г. принадлежавшие Наримонту земли были переданы его сыну Патрикию, но уже не в наследное владение, а лишь в “кормление” Однако уже на следую¬ щий год жители Орешка и Корелы пожаловались на Патрикия Новгороду. Князь попытался в ответ поднять восстание своих сторонников. До усобицы де¬ ло не дошло, но литовскому князю взамен недовольных городов дали другие - Руссу и Ладогу. На какое-то время карелы избавились от обязанности содержать князя, но в 1389 г, Корельская земля вновь отдается в кормление литовскому князю Луг- веню. В 1392 г. шведы вошли в Неву, не дойдя лишь 5 верст до Орешка, и захва¬ тили села по обе стороны реки. Под руководством князя Семена (христианское имя Лугвеня) враги были разгромлены. После этого Семен-Лугвень уехал в Литву. В 1407 г. он появляется на короткое время в Новгороде и, получив в кормление города и земли, бывшие за Наримонтом, в 1412 г. опять уезжает в Литву. Известно, что на кормлении какой-то период находился его сын Юрий, а в 1444 г. его сменил князь Иван Владимирович из Литовской земли. В 1459 г. вновь был пущен на кормление Юрий Семенович-Лугвеневич. В перерывах ме¬ жду литовскими княжениями в Корельской земле на кормлении находились рус¬ ские: Константин Белозерский, смоленский князь Юрий Святославич, москов¬ ский князь Константин Дмитриевич. Особо неспокойными были годы “кормле¬ ния” Бориса Константиновича и Наримонта. В заключение еще раз вернемся к значению подписанного в 1323 г. Орехо- вецкого мирного договора, сыгравшего особую роль в дальнейших судьбах ка¬ рельского народа. Его подписание должно было, с одной стороны, обеспечить долговременный мир, с другой - содействовать восстановлению торговли, в чем были заинтересованы обе стороны. Для установления определенного равновесия военных сил Швеция и Новго¬ род отказывались от строительства новых крепостей. Шведам, а также всем жи¬ телям Выборга, который оставался на шведской стороне, запрещалось поку¬ пать земли у новгородских карел. Все возникающие конфликты предполага¬ лось впредь решать мирным путем. В мирных переговорах участвовали и куп¬ цы, вследствие чего в текст договора было включено соглашение о том, что всем купцам из немецкой земли - Любека и Готского берега, а также и швед¬ ским будет открыт свободный путь через Неву в Новгород и выборгские шве¬ ды не имеют права этому мешать. Такой же свободой должны были пользо¬ ваться в свою очередь и новгородские торговые гости. Особо следует сказать о намеченной договором границе между новгород¬ скими и шведскими владениями. Она начиналась на юге от устья р. Сестры и шла на север, через Карельский перешеек, далее на северо-запад, по направле¬ нию к крепости Олавилинна (совр, г. Савонлинна), стоявшей в центре системы Сайменских озер. Оттуда граница шла к северо-восточному побережью Ботни¬ ческого залива - к “Каяно морю” Относительно того, где она заканчивалась, есть разные мнения. Большинство исследователей считает, что она просто под¬ ходила к побережью залива южнее устья р, Пюхяйоки {Kirkinen, 1970. S. 16-26). В последнее время историками Я. Галленом и Дж. Линдом выдвинуто предполо¬ жение, что на севере граница была довольно условной и имела две линии: одна подходила к Ботническому заливу, другая - к Кандалакшскому заливу Белого 171
моря. Этому, по их мнению, соответствует определение в тексте договора - nor i haffuit (швед, “на севере, в море”) (Gallen> 1968; Gallen> Lind, 199L К. 1). Таким образом, Новгород сохранял за собой старые права на земли Финляндии, лежа¬ щие на северо-восток от установленной границы, в первую очередь на пользо¬ вание там охотничьими и рыболовецкими угодьями. Лапландская же террито¬ рия, лежащая, соответственно гипотезе Галлена и Линда, между двумя линиями границы, была общей сферой интересов Новгорода и Швеции (точнее Норве¬ гии, находившейся в это время в личной унии со Швецией). Это соответствует реальной ситуации и подтверждается некоторыми археологическими находка- ми (Uino, 1997. S. 201). Традиционные права карел в северных частях Финляндии сохранялись пос¬ ле заключения Ореховецкого договора еще почти три столетия - до 1595 г. Это были пути проникновения карельской культуры в северные районы, что хоро¬ шо прослеживается по этнографическим материалам (Villoma К.у 1960; Talve, 1972 а, Ъ). Основная часть корелы, населявшая северо-западное Прнладожье, осталась под властью Новгорода, сохраняя с ним тесные экономические, политические и культурные контакты. Оказавшаяся на шведской стороне корела вместе с емью образовала восточную группу финского населения (савосцы), которая позже приняла участие в формировании финской нации. Из захваченных шведами древнекаре л неких погостов возник Выборгский замковый лен (губерния). Первые три года после заключения мира можно считать спокойными. В 1326 г. Магнус, король Швеции н Норвегии, подписал с Новгородом соглашение относительно северного рубежа норвежско-новгородских территорий. Если граница нарушалась одной из сторон, земли возвращались владеющему ими го¬ сударству. Норвегия и Новгород сохраняли за собой право сбора дани у саамов. Однако вскоре в Новгород стали поступать сигналы о неблагополучном поло¬ жении на русско-шведской границе. Об этом сообщают берестяные грамоты с жалобами на притеснения со стороны савосцев и отмеченные в источниках фа¬ кты поездок новгородских дипломатов для урегулирования конфликтов. Угро¬ за шведской агрессии по-прежнему оставалась реальной. ИСТОРИЯ И РАССЕЛЕНИЕ КАРЕЛ В XVI —XIX вв. К XVI в. формируется основной ареал карел, сохранившийся вплоть до на¬ стоящего времени. По данным писцовых книг Водской и Обонежской пятин и другим источникам, предположительная численность карел ко второй полови¬ не XVI в. составляла около 55-63 тыс., из которых более половины жили в пре¬ делах Корельского уезда (32-37 тыс.). Остальные были расселены на Олонец¬ ком перешейке (14—15 тыс.), на севере, в Лопских погостах (6-7 тыс.) и в Ка¬ рельском Поморье (2-3 тыс.) (Карелы,,., 1983, С. 33). Вхождение Карелии в состав России (1478 г.) благотворно повлияло на хо¬ зяйственное развитие края, в значительной мере благодаря тому, что первая по¬ ловина XVI в. была для этих мест временем относительного военного затишья. При переходе под власть Москвы на карельских землях была проведена частич¬ ная конфискация земель светских и духовных феодалов в пользу государства, и таким образом возникла прослойка черносошного крестьянства. Оно было по¬ сажено в основном на денежный оброк, что обеспечивало ему определенную экономическую самостоятельность. Наряду с этим в Карелии интенсивно стали развиваться неземледельческие промыслы (выварка соли, производство железа 172
Карта 7. Административное деление Карелии в XVI-XV1I вв. (по кн.: Карелы Карельской АССР. Петрозаводск, 1983. С» 3) л - русско-шведская граница но Гявзинскому миру 1595 г. б - границы административных областей, в - границы погостов, г - центры погостов, д - прочие населенные пункты 173
из болотной и озерной руды, добыча слюды и жемчуга), различные виды реме¬ сел (кузнечное, кожевенное, сапожное, скорняжное, портяжное и т.д.), расши¬ рялись торговые связи, возникли многие местные рынки и торжки (Очерки..., 1957. С. 81-95; Сербина, 1951). Все эти факторы, укрепляя экономические осно¬ вы региона в целом, играли немаловажную роль в процессах консолидации ка¬ рельского этноса. В целях укрепления позиций центральной власти, ликвидации феодальной раздробленности, упорядочивания налоговых сборов и укрепления западных ру¬ бежей Московская центральная власть провела ряд административных реформ. В 1500 г. был образован из Приладожской части Корелы Корельский уезд, в 1580 г. - Кольский уезд, а в 1592 г. - административный округ Соловецкого мо¬ настыря. Непосредственное управление Корельским уездом было возложено на наместников, а с 1563 г. - на воевод. Территории расселения карел были различны как по плотности населения, так и по основным хозяйственным занятиям. Южная часть Корельского уезда*, (“Передняя Корела”) отличалась значительной (по сравнению с другими уезда¬ ми) плотностью населения, и это был в целом земледельческий край. Здесь на¬ ходился и основной административный центр — город Корела - с резиденцией наместника. В северной части уезда (“Задняя Корела”)** еще шло активное освоение но¬ вых земель и развитие поселенческой сети. Здесь еще сохранились и старьте формы сельской общины - перевары. Лопские погосты***, расположенные на север от Корельского уезда, занима¬ ли территорию от финской границы на западе до Заонежских погостов и Ка¬ рельского Поморья на востоке. Крестьяне здесь также принадлежали к разряду черносошных и занимались в основном земледелием, преимущественно подсеч¬ ным, так как шло освоение новых земель из-под леса. Дополнительный доход давали лесные промыслы и охота. Карельское Поморье частью вошло в Соло¬ вецкий административный округ (Шуезерская и Кемская волости и Беломор¬ ское побережье Выгозерского погоста), а Керетский погост и так называемая Беломорская Карелия стали частью Кольского уезда. За исключением морского побережья северной части Карельского Помо¬ рья и ряда волостей от Сороки до Колежмы, входивших в состав Выгозерского погоста, большинство населения Лопских погостов составляли карелы, незна¬ чительную его часть - саамы. Население северных частей Карелии занималось рыболовством и промыс¬ лом морского зверя. Земледелие здесь вследствие суровых климатических усло¬ вий развивалось медленно. К востоку от Корельского уезда и Лопских погостов располагались земли Заонежских погостов. Северная и западная части этих погостов были заселены карелами, южная и восточная - русскими и вепсами. На Олонецком перешейке жили преимущественно карелы и вепсы. С XVII в. местное самоуправление стало низовым звеном системы управле¬ ния и подчинялось властям Москвы, Новгорода и Соловков (“по принадлежно¬ сти”) (Очерки..., 1957. С. 80-81). Укреплению центральной власти содействова¬ ло проведение “губной” реформы (по “разбойным делам”) и несколько позже - В эту часть уезда входили старые погосты: Город енский, Са куль скип ж Ровдужский. Погосты: Кирьяжский, Сер до боль скш, Соломенский ж И л оманский. Погосты: Пречистенско-Семчезерскиж, Спасско-Селецкжж, Никольско-Паданский, Спа- со-Ругозер ский. Ильинско -Шуе з е р ский. 174
земской, по которой вместо института наместников вводилось земское самоуп¬ равление с выборными старостами, судьями и “целовальниками’* для сбора по¬ датей. Последующие административные, хозяйственные и иные реформы были направлены на упрочнение связей между карельской окраиной и центром. К их числу относились реформы XVII в. подворного обложения и затем - введение подушной подати. В петровскую эпоху Олонецкий край был преобразован в во¬ енно-заводской округ, а в 1784 г. - в Олонецкую губернию. Укреплению позиций центральной власти в Карелии способствовала также политика в области религии. Для борьбы с язычеством карел меры принимали еще в новгородское время архиепископы Макарий и Феодосий, но это вело не¬ редко лишь к тому, что карелы бросали свои дома и наделы и уходили в даль¬ ние погосты, в необжитые места (Степанов, 1986. С. 40-43; Чернякова, 1998 б. С. 28; и др). Со временем довольно широкое распространение получила практи¬ ка основания на территории Карелии церквей и монастырей. В XIV в. возник Валаамский монастырь, известность получили такие монастыри, как Муром¬ ский, Коневецский, Соловецкий, позднее Александрово-Свирский, Челмогор- ский и др. В XVI в. на территории Карелии насчитывалось уже около 240 пра¬ вославных церквей и часовен, примерно 60 монастырей и скитов {Киркинен, Не- валайнен, Сихво, 1998. С. 67). Распространению православной религии способ¬ ствовала и русская крестьянская колонизация Севера. Церковники нередко пользовались продвижением русского крестьянства, создавая новые единые приходы из жителей различной этнической принадлежности. В последующие века распространение очагов православия приобретало еще более массовый характер: если в 1847 г. в Олонецкой епархии было 359 церк¬ вей и 1271 часовня, то к 1904 г. их численность возросла соответственно до 545 и 2127 (Степанов, 1986. С. 51). К концу XIX в. абсолютное большинство насе¬ ления Олонецкой губернии (98,2%) исповедовали православие (Олонецкий сборник. Вып. 3, 1894. С. 425). Возвращаясь к проблемам взаимоотношений Москвы со Швецией и их воз¬ действию на судьбы карел, отметим, что на северо-западных рубежах Москов¬ ского княжества шла постоянная борьба за выход России в Балтийское море и за владение торговыми путями. Разного рода вооруженные столкновения, от мелких пограничных конфликтов до многолетних войн, разоряли карельскую землю практически до начала XIX в., до заключения в 1809 г. Фридрих сгамско- го мира и вхождения Финляндии в состав Российской империи. Не останавливаясь на всех военных событиях XVI в., отметим лишь, что на¬ селение западных частей Карелии жило в хронически нестабильной обстановке, страдало от военных набегов и сражении на этой территории. При этом работо¬ способная часть населения гибла в боях, люди вымирали от моровых поветрий и голода. Наряду с этим неоднократное изменение западной границы препятст¬ вовало нормальному развитию карельского этноса и сохранению его исконно¬ го ареала. Граница, установленная между новгородскими и шведскими землями в 1323 г., просуществовала до 1595 г. По Тявзинскому миру 1595 г., подписанно¬ му в тяжелые годы правления царя Федора Иоанновича, Россия, правда, сохра¬ нила за собой земли южного побережья Финского залива, но была вынуждена отдать Швеции эстонские земли и Нарву. Кроме того, граница, шедшая по Оре- ховецкому миру 1323 г. от Карельского перешейка на северо-запад к Ботниче¬ скому заливу, по новому договору от западной границы Корельского уезда шла прямо на север к Варангер-фьорду. Таким образом, приботнийские земли были навсегда утрачены для карел, веками владевших там рыболовными (семужны¬ ми) и охотничьими угодьями. 175
Заключение мирного договора 1595 г. также не принесло мира на карель¬ ские земли. Смутное время в России давало возможность ее внешним врагам воспользоваться нестабильностью ситуации: с одной стороны, началась откры¬ тая польская интервенция, с другой - к активным действиям перешли шведы. Последние не только вторглись в юго-западную часть Карелии, но к середине 1612 г. шведам удалось захватить и большую часть Новгородских земель. В 1617 г. между Россией и Швецией был подписан в Столбове мирный договор. В период мирных переговоров позиция Москвы несколько усилилась, благодаря избранию к этому времени на царство Михаила Романова, но тем не менее по¬ тери ее были очень велики. Швеция, правда, должна была отказаться от Новго¬ рода, но вся Ижорская земля (Вотская пятина по административному делению того времени), т.е. побережье Финского залива, а также Корельский уезд с г. Корелой, отошли под власть шведской короны. Тот факт, что “родовое гнездо” карел на добрые 100 лет попало под власть Швеции, трагически отозвался на дальнейших судьбах карел, нарушив нормаль¬ ный ход их этнического развития. Противодействие шведским властям и их политике на завоеванных землях выразилось в миграции за рубежи аннексированной территории, как в северные части Карелии, так и на русские земли. По подсчетам историков, уже в первую половину XVII в. из Карелии и Ижорской земли (получившей в тексте договора шведскую форму названия - Ингерманландия) ушло на русскую территорию не менее 25 тыс. карел. По данным шведских источников, только из Корельского уезда в 1627-1635 гг. ушли 1524 семьи, или около 10 тыс. человек, а к 1636 г. численность переселившихся достигла 2 тыс. семей. В еще более массовой форме начался исход населения с отошедших Швеции земель во второй половине XVII в. Этому предшествовали волнения на всей тер¬ ритории от Нарвы до земель Корельского уезда. Причиной их были отчасти не¬ посильные повинности, возлагаемые на крестьян как государственной властью, так и новыми иноземными помещиками, которым было роздано немало земель на захваченной территории. Недовольство в значительной мере объясняется и попытками обращения местного населения в лютеранство. Нельзя забывать, что шведские короли той эпохи, в частности Густав И Адольф, и еще более Карл XI были ярыми адептами новой лютеранской религии и что лютеранская церковь тех лет была воинствующей церковью. Поэтому внедрение новой рели¬ гии шло насильственными методами с применением к православному населе¬ нию края различных экономических и социальных санкций. Несмотря на, каза¬ лось бы, слабую приверженность карел к православной вере, к предлагаемой им “новой вере” они отнеслись весьма негативно. Вооруженные восстания, поддер¬ жанные перешедшими границу русскими войсками, превратились в 1656 г. в на¬ стоящую войну, которую финляндские историки не без основания рассматрива¬ ют как религиозную. В 1658 г. она закончилась победой шведской стороны, и часть православного крестьянского населения ушла в Россию вместе с войска¬ ми. Отток местного населения продолжался и в последующие годы. Часть ка¬ рел двинулась в северном направлении и обосновалась в средней и северной Ка¬ релии. Особенно увеличилась численность карел в округе Ребол и Вокнаволо- ка (Чернякова, 1998 а. С. 28-33). Часть мигрировавшего карельского населения осела в Заонежских погос¬ тах, но значительный поток беженцев двинулся далее на юг, в сторону Тихвина, Валдая и Бежецкого Верха - по оценочным подсчетам 25^Ю тыс. человек. Од¬ ни из них обосновались на землях монастырей - Тихвинского, Александро- Свирского, Иверского и в монастырских владениях Белозерского края, Двин¬ 176
ского и Каргопольского уездов. Часть крестьян поселилась на дворцовых зем¬ лях - еще в 1656 г. был издан царский указ об отдаче “зарубежным выходцам корелянам в селитьбу или на денежный оброк” пустошей из дворцовых земель. Наиболее многочисленные группы карел осели в шести уездах Тверской гу¬ бернии - Новоторжском, Вышневолоцком, Весьегонском, Бежецком, Тверском и Зубцовском. Следует отметить еще одну сторону воздействия Столбовского договора на жизнь карельских земель. Прежде всего, изменился статус Олонецкого уезда - он превратился в пограничный район, форпост России. В Олонце была постро¬ ена крепость и размещен военный гарнизон. В крае продолжали развиваться железоделательные и медеплавильные промыслы, их продукция вывозилась на российские рынки. Шло определенное стягивание карельского населения в эти районы, что наряду с миграцией из Корельского уезда вело к изменению диа¬ лектных границ и нивелировке языковых различий между этнолокальными группами карел. Увеличилось и русское языковое влияние, которое шло в пер¬ вую очередь через территориально ближайшую к русским районам группу ка¬ рел - людиков {Беляков, 1958). Северная война (1700-1721 гг.) закончилась, как известно, решительной по¬ бедой России и возвращением земель Корельского уезда и Ижорской земли под ее власть. В петровскую эпоху в Карелии оживилось промышленное развитие. На смену крестьянским железоделательным промыслам приходят металлурги¬ ческие заводы. Началось строительство Олонецких Петровских заводов, в том числе возник Петровский завод (1703 г.) со слободой, будущим Петрозаводском, было положено начало литейному производству в Кончезере, плавильному - в Повенце. Возникает крестьянская мануфактура с использованием наемного труда. Во второй половине XVIII в. в районе Олонца и Видлиц появились пер¬ вые лесопильные заводы, работающие на энергии водяных мельниц. В 1780-е годы здесь действовало 18 лесопилен, в конце столетия - уже 52; их продукция отправлялась на экспорт и в Петербург. Широкую известность получили тив- дийские мраморные разработки (рускеальский мрамор), велась добыча слюды, точильного камня и огнеупоров для чугунолитейного производства. Карелия постепенно втягивалась в общероссийский рынок. В начале XVIII в., согласно реформам Петра I, были созданы Архангель¬ ская губерния, куда вошла Беломорская Карелия в составе Кемского уезда, и Олонецкая губерния, разделенная в 1760-е годы на 4 уезда - Олонецкий, Петро¬ заводский, Повенецкий и Пудожский. Центр губернии из Олонца был переведен в Петровскую слободу (Петрозаводск). На территории 5 названных выше уез¬ дов проживало около 85 тыс. человек. Несмотря на то что Россия обрела в ходе XVIII в. значительную военную мощь, Швеция отнюдь не отказалась от стремления расширить свои восточ¬ ные владения за счет российских земель. Наряду с этим и Россия не считала свои рубежи на северо-западе окончательно установленными и неизменными. Военные столкновения, иногда имевшие лишь местное значение, а иногда пе¬ реходившие в войны, были характерны и для послепетровского периода. При этом в своей дипломатии Россия исходила из того, что поддерживала у фин¬ нов мысль об их возможной самостоятельности. Военный поход в период пра¬ вления Елизаветы Петровны привел к тому, что в 1743 г. в Або (Турку) был подписан договор, согласно которому основная часть финляндской Карелии была уступлена России (она получила позже наименование “Старой Финлян¬ дии”). 177
Попытки Швеции доказать свое прежнее могущество не увенчались успе¬ хом и в дальнейшем. Война, начавшаяся в 1789 г., оказалась по сути безрезуль¬ татной. В годы наполеоновских войн Швеции не удалось остаться нейтральной, и в 1805 г. она вступила в союз с Англией и Россией. По мнению многих истори¬ ков, судьба Финляндии была предопределена уже при подписании французско- русского перемирия в Тильзите в 1807 г. Вскоре русские войска перешли грани¬ цу Финляндии, и Россия - согласно манифесту царя - “взяла Финляндию времен¬ но под свою власть”. Последующие царские манифесты декларировали вхожде¬ ние Финляндии в состав Российской империи, и это было узаконено на Порво- ском (Боргоском) ландтаге в 1809 г. В том же году Швеция подтвердила свой от¬ каз от прав на Финляндию. Не останавливаясь на условиях вхождения Финлян¬ дии в состав России как автономии и ее новых правах, необходимо упомянуть один неожиданный шаг Александра I: он передал в состав Финляндского княже¬ ства те земли, которые были возвращены России при Петре I на Карельском пе¬ решейке и в Приладожье, а также так называемую Старую Финляндию - тер¬ риторию, полученную Россией по Туркускому договору. Таким образом, грани¬ ца великого княжества Финляндии оказалась столь близко к российской столи¬ це, что это вызвало недовольство в придворных кругах. Тем не менее она не бы¬ ла изменена. Вхождение этих земель в состав Финляндии определило дальней¬ шие судьбы живших на этой территории карел: они постепенно растворялись среди финского населения. Это было результатом не только их естественной ас¬ симиляции, карелы испытывали определенное давление со стороны финлянд¬ ских властей, которые предоставляли здесь различные преимущественные пра¬ ва (например, в торговой деятельности) финнам. Проводилась и политика обра¬ щения православного карельского населения в лютеранство, о чем свидетельст¬ вуют многочисленные реляции православных священников из этих мест в вер¬ ха. Содействовало ассимиляции, разумеется, и начавшееся в конце XIX в. разви¬ тие школьного образования, которое шло на финском (или шведском) языке. После того как Финляндия, получив после революции самостоятельность, ока¬ залась за пределами уже не административной, а государственной границы, про¬ цесс окулътурации карел ускорился. Несмотря на то что юго-восточная губер¬ ния Финляндии называлась Карьяла, т.е. Карелия, ее население было уже фин¬ ским по гражданству, что в свою очередь влияло на самосознание. Правда, часть карел в Финляндии сохранила православие и определенные черты восточной карельской культуры (в строительстве, одежде, традиционной кухне и т.д.) (Heikinen К1989; Sallinen-Gimpl, 1994; 1987; 1994). Сказались на судьбах этого населения и внутримиграционные процессы: к концу 1930-х годов лишь незна¬ чительная часть карьяласцев - жителей финляндской Карьяла - была местны¬ ми уроженцами. В послевоенный период, когда большая часть Приладожской Карелии и Карельского перешейка отошла СССР, местное население было эва¬ куировано во внутренние части страны, что привело к дальнейшему стиранию локальных особенностей его культуры. Следует, пожалуй, упомянуть и о попытках Финляндии в начале XX в. про¬ вести некую “миссионерскую” работу в Карельском Поморье. Как известно, умозрительная перспектива объединения всех российских финноязычньгх наро¬ дов и племен возникла в Финляндии еще в середине XIX в. и в период финского национального возрождения имела широкое хождение. Эти же идеи лежали, в сущности, и в основе той “культурной экспансии”, которая была предпринята в 1906-1909 гг. в Беломорской Карелии. В 1906 г. в Ваасе (Финляндия) был орга¬ низован “Союз беломорских карел” (“Vienan Karjalan liitto”), в который входило около 600 человек. Основная задача Союза состояла в том, чтобы содейство¬ 178
вать сближению этих карельских волостей с Финляндией, Союз начал свою де¬ ятельность в Карелии, организовав в Беломорской Карелии в 1907 г. 22 читаль¬ ни, несколько библиотек и 6 передвижных школ; попытался также выпускать газеты (“Karjalaisten pakinoita” и “Kaijalan kiivija”). Российские власти с самого начала отнеслись к деятельности Союза настороженно, усмотрев в ней попыт¬ ки финнизации и лютеранизации карел. Православная церковь также ощутила угрозу для себя и стала организовывать в Карелии свои школы и даже выпус¬ кать газету “Карельские известия”. Власти очень быстро потребовали закры¬ тия всех финляндских библиотек и школ, и к 1909 г. деятельность Союза была сведена на нет (Kovasiipi, 1985). Изменения общей политической и социально-экономической ситуации в Рос¬ сийской империи в XIX в. повлияли и на экономическую ситуацию в Карелии. Развитие крупной металлургической промышленности, в первую очередь на Ура¬ ле, привело к упадку мелкого железоделательного производства в Карелии, а крупные заводы не играли определяющей роли в экономике края. Не развивалась должным образом и лесная промышленность. Государство, в руках которого на¬ ходилась значительная часть карельских лесов, не оказывало необходимой под¬ держки. Сельское хозяйство края, как и в пореформенный период, развивалось медленно, сохраняя полунатуральный характер (Филиппов, 1961). Бюджет семьи карельского крестьянина частично пополнялся внеземледельческими доходами. В начале XX в. 95% крестьянских хозяйств Карелии занимались различными ви¬ дами промысловой деятельности, но подавляющее большинство кустарей и ре¬ месленников (93%) не порывали связей с сельскохозяйственными занятиями. Замедленное 1Гроникновение капиталистических отношений в карельскую среду в значительной степени способствовало сохранению в быту многих арха¬ ических черт и явлений. К началу XX столетия карельский этнос представлял собой общность со значительными локальными этнокультурными различиями, что было свидетельством незавершенности этнической консолидации карел. КАРЕЛИЯ В XX в. Двадцатое столетие стало эпохой коренных изменений в политической, эко¬ номической и этнокультурной жизни карельского народа. Установление советской власти в Карелии шло непросто, в условиях граж¬ данской войны и иностранной интервенции определенные военно-политические круги Финляндии вынашивали идею создания “Великой Финляндии”, в состав которой вошла бы если не вся Карелия, то ее Беломорская часть. Весной 1919 г, Финляндия развернула военные действия на территории Олонецкого уезда. В то же время войска Антанты, высадившиеся в Мурманске, овладели побережьем Белого моря. В этот период в самой Карелии шла также борьба сторонников и противников советской власти. Наряду с определенным распространением фин¬ ляндской идеи объединения финноязычных народов - финнов, карел, вепсов - в Карелии рождались и идеи “чистого" этнического самоопределения (“Карелия для карел"), местного сепаратизма (независимость отдельных регионов Каре¬ лии) и выхода из состава России. Так, в марте 1918 г. в Ухте было принято по¬ становление о независимости Карелии; в августе 1918 г. собрание жителей с. Ре¬ болы поставило вопрос о присоединении этой волости к Финляндии, а жители соседней Поросозерской волости провели при участии представителей Финлян¬ дии собрание представителей своих деревень и объявили о ликвидации в волос¬ ти советской власти. 179
Весной 1919 г. в Олонце, на территории, захваченной финнами, из заранее подобранных в Финляндии представителей формируется “Временное Олонец¬ кое правительство”, а в Вицлице - “Олонецкая директория” из местных купцов и кулаков, В феврале 1919 г. собрание представителей 10 волостей Беломор¬ ской Карелии принимает решение о самоопределении Восточной Карелии* За¬ тем “Архангельское карельское временное правительство” в с, Ухта, которое было сформировано в марте 1920 г., созывает съезд представителей северных карельских волостей. Это временное правительство приняло постановление о возможности присоединения северной Карелии к Финляндии, поскольку “Каре¬ лия сама должна править своими делами”. Делегация Ухтинского съезда вручи¬ ла советским представителям, ведущим переговоры с Финляндией о перемирии, решение о независимости северных областей Карелии. Архангельское прави¬ тельство действовало на территории северной Карелии вплоть до прихода туда частей Красной Армии весной 1920 г. (Карело-Мурманский край, 1927. № 10-11. С. 7-13; Советы Карелии, 1993. С, 72). В этой непростой военно-политической обстановке, насыщенной поиска¬ ми путей национального самоопределения и националистическими настрое¬ ниями, Э. Гюллинг, участник революции 1918 г. в Финляндии, приехавший в Карелию после ее подавления, обратился с письмом к В.И. Ленину с предло¬ жением создать Карельскую Трудовую Коммуну как буферное государство на границе с Финляндией. Этот вопрос был обсужден при участии В.И. Лени¬ на с делегатами от Олонецкой губернской партийной организации во время работы IX съезда партии (29.11I-5IV 1920 г.), а затем на заседании Политбю¬ ро 18 мая 1920 г. Организация Каре