Ораторское искусство - Апресян Г.З.

Глава 1. Ораторское искусство как общественное явление
2. Расширение сферы ораторского искусства и рост его социальных функций
Глава 2. Роды и виды ораторского искусства
3. Современная классификация красноречия
4. Агитация и пропаганда как функции ораторского искусства
Глава 3. Содержание и форма ораторского искусства
4. Единство содержания и формы красноречия
Глава 4. Звучащее слово в ораторском искусстве
2. Чистота речи как первейший признак ее культуры
3. Культура речи — в умелом использовании всех ее возможностей
Глава 6. Метод и стиль ораторского искусства
2. Правда и правдивость в ораторском искусстве
5. Индивидуальность, но не индивидуализм в красноречии
Author: Апресян Г.З.
Tags: искусство ораторское искусство красноречие ораторство
Year: 1972
Similar
Основы советского ораторского искусства
Ораторское искусство в Древнем Риме
Об ораторском искусстве
Искусство лектора
Text
                    Г. 3. АПРЕСЯН
ОРАТОРСКОЕ
ИСКУССТВО
Издание второе,
переработанное
и дополненное
ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
1972

Предисловие ко второму изданию
«Ораторское искусство» не является простым повторением его
первого выпуска. Начиная с введения и кончая заключением, книга
переработана во всех частях, дополнена новым фактическим мате¬
риалом, живыми наблюдениями, именами ораторов прошлого и на¬
шего времени. Уточнены некоторые теоретические положения, а в
ряде мест углублены, сформулированы новые мысли. В первой
главе несколько расширена историческая часть, введен новый па¬
раграф: «Марксизм и новый этап красноречия». Во всех главах пол¬
нее представлены ленинские толкования и практика ораторского
искусства. Написаны новые главы: «Психология ораторского тру¬
да» и «Этика в ораторском искусстве». Кроме того, разработка
таких вопросов, как характер ораторского труда, информация в
красноречии, «физические действия» в нем и некоторые другие,
значительно расширена и представлена в соответствующих главах
самостоятельными параграфами. Наконец, возрос перечень рекомен¬
дуемой к разрабатываемой проблематике литературы.
«Ораторское искусство» удостоилось ряда положительных
рецензий, аннотаций и добрых упоминаний в центральной и пери¬
ферийной печати, читательских откликов, поступивших в редакцию
журнала «Слово лектора» и общество «Знание». Письма из разных
городов автор получил также непосредственно. Завязалась инте¬
ресная переписка между автором и некоторыми вузовскими пре¬
подавателями по поставленным в работе проблемам. Подготовляя
настоящее издание книги, мы чувствовали моральную поддержку
читателей, учитывали их пожелания и критические замечания.
Пользуясь возможностью, мы выражаем свою признательность и
сердечную благодарность всем, кто так заинтересованно отнесся к
нашему начинанию.
АВТОР

Первое издание книги вышло в 1969 г. и вызвало
большой интерес у читателей. Второе издание допол¬
нено новым фактическим материалом, интересными
наблюдениями и необходимыми обобщениями. В книгу
включены новые параграфы: «Марксизм и новый этап
красноречия», «Культура ораторского труда», «Талант
и вдохновение» и другие и новые главы: «Психология
ораторского труда» и «Этика в ораторском искусстве».
В книге полнее представлено русское прогрессивное
академическое (университетское) красноречие.
Издание представит интерес для широкого круга
читателей.
Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
Московского университета
1-5-1
4—72

Введение
Что такое ораторское искусство? Кого называть ора¬
тором? Любой ли человек, выступающий с трибуны, в дей¬
ствительности воплощает искусство красноречия?
Эти и аналогичные вопросы задавались на заседании
вузовской кафедры философии. Говорилось о том, что не
всякого даже опытного преподавателя следует зачислять
в разряд ораторов, да и не каждое публичное выступление
есть подлинное искусство устной речи. Зачем оратор¬
ствовать, растолковывая студентам, скажем, химические
формулы? Риторика требует пафоса, не обходится без
страсти. А нужны ли они, когда излагается какая-либо
тема из области молекулярной биологии или кибернетики?
Здесь требуется спокойствие и рассудительность, а не
красноречие. Да, конечно, говорил другой ученый, не
каждый опытный пропагандист обладает чувством и уме¬
нием выразительного слова, способен увлекать своих
слушателей. Не любая речь может быть названа оратор¬
ской, но...
В оживленном споре выяснилось, что не каждый участ¬
ник разговора задумывался над тем, что такое ораторское
искусство, и тем более — над необходимостью или пра¬
вомерностью его теории. А возможна ли и нужна ли такая
теория? Может быть, красноречие или ораторское искус¬
ство — сплошная эмпирика и поэтому не имеет никаких
методологических основ и принципов? Но если дело
обстоит именно так, то тогда, очевидно, можно сказать:
любой лектор, преподаватель, политический обозрева¬
тель, пропагандист и агитатор в своих публичных выступ¬
лениях не обязан следовать каким-либо правилам или
законам.
5

Между тем есть не только ораторская практика, но и
многовековая история красноречия, или риторики, а
также и теория этого, далеко не простого искусства. Как
история, так и теория этого предмета представлены разно¬
образной литературой. Отрадно также отметить, что в
последние годы резко, можно сказать небывало, возрос
общественный интерес к лекторскому и пропагандистскому
мастерству — к ораторскому искусству вообще. Так, на¬
пример, в ряде вузов страны читаются факультативные
курсы; на факультетах общественных профессий Москов¬
ского, Ленинградского, Уральского, Киевского, Томского
университетов, Челябинского, Даугавпилсского педагоги¬
ческих институтов, как и ряда других высших учебных
заведений, работают до 600 школ молодого лектора, в
которых занимаются свыше 40 тысяч студентов. В инсти¬
тутах культуры ведется «Организация пропаганды в клу¬
бе», в которой есть раздел основ ораторского искусства.
В партийных школах введены двадцатичасовые програм¬
мы красноречия. Действуют комсомольские школы ора¬
торского искусства, лекции по нему читаются также в
ряде народных университетов. Вопросами практики, ме¬
тодики и теории красноречия систематически и серьезно
занимается журнал ЦК КПСС «Политическое самообра¬
зование», выходят специальные журналы: «Слово лек¬
тора» в Москве и «Трибуна лектора» в Киеве. Наконец,
освещением проблем и методики пропаганды и вузовского
преподавания занимаются многие наши журналы и газеты.
Все это более чем достаточное основание, Чтобы
говорить о необходимости и важности дальнейшего раз¬
вития теории красноречия на уровне современных требо¬
ваний науки, духовной культуры, идеологической работы.
Такая теория, базирующаяся на марксистско-ленинской
методологии и обобщающая прежде всего высказывания
К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина о пропаганде и
агитации, а также их ораторскую практику, возможна
лишь на базе строго научного подхода к искусству пуб¬
личной речи. Давно назрела необходимость иметь такую
науку, которую с полным основанием можно было бы
назвать оратороведением по аналогии, скажем, с лите¬
ратуроведением, искусствоведением и другими общество¬
ведческими науками.
Оратороведение должно создаваться на основе ряда
наук. Например, философия призвана помочь познать
6

ораторское искусство как форму общественной деятель¬
ности, как орудие идеологии и политики, как составную
часть духовной культуры, как средство, без которого не
может быть достаточно действенной ни одна форма обще¬
ственного сознания и не обходится ни один государствен¬
ный строй. Философия необходима и для понимания
логики ораторского искусства. Наука логики даст Ключи
к раскрытию структуры красноречия, его системности,
а также классификации на роды и виды, поможет устано¬
вить в ораторском творчестве диалектическую взаимо¬
связь рационального и эмоционального, стилевое разно¬
образие, роль познания и гипотезы, суждений и доказа¬
тельств, а также понятийного (категориального) аппарата.
Психология раскроет нам психологические особенности
ораторского труда, определения и оценки ступеней (мо¬
ментов) и форм творческого процесса, а также характери¬
стики типов ораторов. Психология будет необходима
также для познания таких, в частности, моментов крас¬
норечия, как воображение и вдохновение, самочувствие
и самоуправление, значение контактов (общения) оратора
с его слушателями, условий и особенностей восприятия
живой речи. Этика должна разрабатывать и утверждать
моральные принципы и нормы красноречия, активи¬
зировать его нравственные функции и всемерно содей¬
ствовать морально-воспитательной роли ораторского ис¬
кусства. В связи с этим наука этики должна помочь
творцам этого искусства ясно осознавать и выполнять
собственные моральные обязанности перед обществом,
перед народом и государством. Эстетическое исследова¬
ние красноречия отразит его красоту и художественные
особенности, поможет выявлять и объяснять, какие имен¬
но свойства и функции ораторского искусства в целом и
каждого его вида в отдельности дают основание сравни¬
вать их с родами художественного творчества в прямом
смысле этого понятия. Языкознание необходимо для
того, чтобы охарактеризовать и оценить роль звучащего
слова в ораторском искусстве, особенности устной речи,
равно как и разрабатывать вопросы, связанные с толко¬
ванием сущности культуры речи.
Очевидно, нет надобности говорить о том, что ни одна
из этих наук не исключает, а, напротив, предполагает
развитие дифференцированной методики многовидового
ораторского творчества. Было бы неправильно сводить
7

оратороведение к его методике, как это фактически и полу¬
чается в некоторых книгах о преподавании общественных
наук в высшей школе. Какой бы совершенной ни была
такая методика, она, будучи частным выражением метода,
не может охватить всех элементов даже только лектор¬
ского мастерства, т. е. части ораторского творчества.
Однако такая ограниченность методики не дает основа¬
ния исключать ее из оратороведения.
Из сказанного ясно, что теория красноречия возможна
как синтетическая, пользующаяся достижениями ряда
наук и их категориями. Но оратороведение вместе с тем
должно быть относительно самостоятельной теорией, на¬
ходящейся во взаимосвязи со сложной иерархией прежде
всего общественных наук. Ораторское искусство в нашей
стране должно развиваться на основе всестороннего зна¬
ния и умелого использования законов и правил красно¬
речия, его различных родов и видов. Партийное по своему
духу и направленности, оно базируется на прочном фун¬
даменте марксистско-ленинской науки и революционной
лрактики. Дальнейшему развитию и совершенствованию
уже вполне определившихся свойств и качеств советского
(коммунистического) ораторского искусства ц должна
содействовать его марксистско-ленинская теория.
Главная ее цель — усиление социальной функцио¬
нальности красноречия, его идеологическая и политиче¬
ская активизация, повышение культурно-просветитель-
сксй и этико-моральной эффективности. Лекция, устный
доклад, политическое обозрение, беседа, информация или
просто слово на собрании — повседневные явления в
Советском Союзе. В сердцах многих из нас живут образы
ораторов, чье красноречие доставило нам радость, оста¬
лось в памяти примечательными фактами и открытыми
истинами, озарило наше сознание большими идеями.
Но все мы наслушались также краснобаев, отменных
начетчиков и цитатчиков, лишенных дара речи и способ¬
ности самостоятельно мыслить, готовых, как отмечала
«Правда» в передовой статье от 16 июня 1966 г., выступать
на любую тему, а в действительности скользящих по
поверхности событий и фактов.
В связи с этим правомерно поставить такой вопрос:
какое влияние оказывает вузовский преподаватель, а тем
более лектор-обществовед, своими лекциями и семинарами
на формирование научного, марксистско-ленинского ми¬
8

ровоззрения у студентов, будущих специалистов? Есть
основание говорить также о роли партийного пропаган¬
диста и агитатора в жизни такого коллектива, в котором
они работают. Можно и нужно постоянно иметь в виду
идейно-этическое значение не только ораторского искус¬
ства в целом — это очевидно давно, но и каждого нового
публичного слова. Какой след оставляет оно в душах и
умах людей? Насколько глубоки и прочны те знания, ко¬
торые дал лектор — преподаватель, пропагандист своим
выступлением тем, кто слушал его? Какие плодотворные
мысли, а тем более реальные поступки породила публич¬
ная речь по животрепещущему вопросу? А ведь именно в
свете таких примерно требований, по-видимому, и можно
рассматривать эффективность ораторского искусства, в
частности, моральный авторитет лектора и любого, при¬
частного к сложному интеллектуально-духовному творче¬
ству.
Данная работа велась на кафедре философии Института
повышения квалификации преподавателей общественных
наук при Московском государственном университете
им. М. В. Ломоносова. Разработке теории красноречия
содействовала активная деятельность кафедры философии
и вообще Института в области методики преподавания
общественных наук в высшей школе, подготовка и
выпуск — книга за книгой — «Основ» и «Проблем» этой
методики.
Возникшее и как бы проверявшееся в различ¬
ных аудиториях «Ораторское искусство» адресует¬
ся прежде всего преподавателям общественных наук,
пропагандистам и лекторам партийных органов и обще¬
ственных организаций. Автор надеется, что данная книга
может быть полезной и для известной части студенчества,
проявляющего повышенный интерес к сложному искус¬
ству красноречия.

Глава первая
ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО КАК ОБЩЕСТВЕННОЕ
ЯВЛЕНИЕ
1.	АНТИЧНАЯ РИТОРИКА И ЕЕ ТЕОРИИ
Древняя Греция считается родиной красноречия, хотя
оно было известно в Египте, Ассиро-Вавилонии. На
землях же Эллады сложилось убеждение в том, что крас¬
норечие есть искусство. Вместе с эпосом, лирикой, дра¬
мой, ваянием, музыкой и зодчеством риторика призна¬
валась не менее нужным и сложным творчеством. Она счи¬
талась даже «царицей искусств» — настолько сильно было
ее влияние на решение государственных дел, настолько
эффективно она воздействовала на чувства и умы людей,
нередко определяя и направляя общественное мнение
по жгучим проблемам социальной жизни.
Конечно, нет ничего удивительного в том, что не только
в Греции, но и во всем античном мире даже в позднейшие
времена понятие и термин «искусство» толковалось весьма
широко и отнюдь не ограничивалось собственно художе¬
ственным творчеством. В те времена ремесло, военное
дело, наука и медицина, письмо, строительство, не говоря
уже о самой эстетической практике, квалифицировались
как искусство. Лишь спустя столетия, пожалуй, в эпоху
западноевропейского Возрождения, начали различать
искусство и искусность, творчество поэта, живописца,
музыканта и вообще художника и любой другой труд, в
том числе научный.
Называя красноречие (риторику) искусством, древние
греки, однако, вкладывали в это понятие конкретное и
определенное содержание. К V в. до н. э., когда вполне
сложилась культура монологической речи, когда ясно
осознавались ее виды, считалось очевидным, что задача
оратора троякая: разъяснять (что-то), побуждать (к опре¬
деленному мышлению, решению, а тем более действию)
10

и доставлять слушателям удовольствие. Причем «услаж¬
дение слушателей» свежей или смелой мыслью и благо¬
родными чувствами, например добра и справедливости,
гражданского долга и патриотизма, считалось особенно
важной задачей оратора.
Говоря о такой функции античной риторики, высшие
ее достижения обычно связывают с именем Демосфена. И
это правильно, ибо он — великий оратор древности.
Однако Эллада вырастила немало других риторов, из
которых в V в. до н. э. особенно хорошо были известны:
Динарх, Гегесит, Гиперид, Горгий, Исократ, Исей, Эсхин,
Филократ1. Греческие риторы мастерски владели прави¬
лами и формами устной речи, законами логики — осо¬
бенно суждений и доказательств. Они умели внушать
собственные мысли и чувства массе людей, нередко по¬
буждая их к практическим действиям. Каждый из этих
ораторов немало потрудился над тем, чтобы красноречие
стало острым оружием идеологии и политической борьбы.
А она нередко вспыхивала между различными группи¬
ровками аристократии рабовладельческого общества.
Красноречие как бы состязалось с поэзией и драмати¬
ческим искусством, нередко заменяя их. В словесных
баталиях, иногда воспринимавшихся как соревнование в
находчивости и остроумии, виртуозности и умении обра¬
щаться со словом, были и победители и побежденные.
Особого искусства красноречия достигли софисты, точ¬
нее «старшие софисты», в V в. до н. э. Софисты собирали
любознательную молодежь, читая им «лекции» и проводя
с нею беседы. Цель своих теоретических занятий, и в
особенности ораторского искусства, они видели в подго¬
товке людей для практической деятельности. Одновре¬
менно охотно готовили риторов.
Софисты отличались критицизмом и находчивостью в
словесных баталиях. Они развили искусство спора, мас¬
терство доказательства и заметно подняли культуру ра¬
ционалистического мышления, в частности формально¬
логической культуры. Несомненно также положительное
влияние софистики на прогресс древнегреческой социаль¬
но-политической мысли.
Все это и явилось основанием назвать софистов учи-
1 Список знаменитых ораторов Древпей Греции имеет и такой ва¬
риант: Антонид, Демосфен, Ликург, Лисий, Исей, Исократ, Эсхин,
Гиперид.
11.

телями мудрости и красноречия. Из мыслителей Древней
Греции именно Платон неоднократно и по разным поводам
в своих сочинениях отзывался положительно о софистах.
Он написал специальный труд «Софист», в котором харак¬
теризовал софистов как философов и государственных
мужей. Аристотель же, напротив, в ряде случаев отзы¬
вался о них с иронией или пренебрежительно. Он внес
существенный корректив в общественное мнение о софи¬
стах, назвав их учителями «мнимой мудрости», хотя и не
отрицал мастерства в красноречии.
Для такого критического отзыва гениального мысли¬
теля античности были неопровержимые факты и доводы.
Так, например, софистическая система суждений и их
словесного воплощения сложилась как совокупность пред¬
намеренно используемых в полемике неправильных до¬
водов, так называемых софизмов — уловок, замаскиро¬
ванных внешней логичностью. Софисты искусно подме¬
няли одно понятие другим, не останавливаясь перед тем,
чтобы закономерность одной категории (ряда) явлений
применять к совершенно другим предметам и явлениям.
Для сторонников такой системы была важна не столько
искомая истина, сколько видимость доказательности своих
умозаключений и утверждений, а нередко просто словес¬
ная виртуозность.
Все это так, и тем не менее нельзя отрицать определен¬
ную роль софистов, особенно «старших», в развитии оратор¬
ского искусства, в частности логической культуры. Понятие
«логос» в Древней Греции было понятием многозначным,
являлось синонимом Космоса, первоосновы всего сущего.
Логос воплощал высшую красоту Вселенной. Но в более
узком смысле «логос» означал также «слово», «речь»,
«изложение». Вот именно в этой связи и в этом смысле
можно сказать, что софистика содействовала развитию
языковой культуры, раскрытию неисчерпаемых возмож¬
ностей устного и особенно публичного слова. Несомненна
положительная роль софистов в развитии искусства поле¬
мики.
Изобретательным и тонким мастером живого слова был
Платон (427—347 гг. до н. э.), зачинатель и выдающийся
представитель объективно-идеалистической философии.
Он не числится среди античных ораторов, традиционная
история риторики почему-то обходит его знаменитые
диалоги по разнообразным вопросам философии и полити¬
12

ки. Правда, Платон не является первооткрывателем такой
формы публичного изложения, как диалог. Диалог как
форма собеседования достиг значительного прогресса в
древнегреческих лицеях, и особенно в так называемых
академиях — садах мудрости. В них молодежь обучалась
разным знаниям, воспитывалась и готовилась к будущей
деятельности. Естественно, что именно в этих очагах муд¬
рости форма диалога оттачивалась и совершенствовалась
как словесное искусство, как один из наиболее гибких
способов спора.
Выдающимся мастером академических бесед-диалогов
был учитель Платона — Сократ (469—399 гг. до н. э.).
Именно Сократ изобрел «иронию» как способ критического
отношения к догматике, как первостепенное оружие
философии. Цель такой иронии — прежде всего воспи¬
тание людей. Маркс и Энгельс положительно оценили
сократовскую иронию, рассматривая ее как форму, свой¬
ственную именно философскому отношению к действи¬
тельности, в частности к обыденному сознанию. Сокра¬
товская ирония сделала диалог острым, неизменно будя¬
щим мысль.
Платон в своих диалогических сочинениях, разумеется,
опирался на опыт древнегреческих академий. Но Платон
одновременно значительно поднял искусство диалога,
сделав его совершенной формой устно-публичного изло¬
жения самых сложных мыслей, положений и идей.
Принято считать, что платоновские диалоги — это
своего рода философские драмы, состоящие из ярких
художественных образов, глубоких по своему содержанию
и предельно отшлифованных по форме. При знакомстве
с любым трудом Платона создается впечатление, обычно
возникающее при чтении именно драматического произве¬
дения. Перед нами рождаются образы определенных лич¬
ностей, речь которых так или иначе индивидуализи¬
рована, нередко эмоциональна и отличается особенностями
разговорного языка. Нет только физического действия,
говоря терминологией К. С. Станиславского, которое
обусловливалось бы характером и содержанием самого
диалога.
Строго логично построенные, имеющие «свою сверх¬
задачу» (Станиславский), то остроумные или же проник¬
нутые иронией, то первоначально по внешнему впечат¬
лению загадочные, как бы ребусообразные, эти диалоги
13

неизменно возбуждают повышенный интерес к предмету
беседы (спора) и неизменно ведут слушателей к нужной
цели. Несомненно, Платон обогатил живую публичную
речь приемами и формами полемики, яркой выразитель¬
ностью своего языка, в частности такими фигурами, как
иносказание и метафора. Он намного усилил логику речи,
ее смысловую емкость.
Велика роль Демосфена (р. прим, в 384 г. и ум. в
322 г. до н. э.) в истории красноречия. Именно он — звезда
первой величины в ораторской элите античности; он
фактически глава школы риторов, великий мастер антич¬
ного публичного слова. Представитель трудовой патриоти¬
ческой интеллигенции — защитницы демократического
строя, идеолог рабовладельческого общества, Демосфен
сумел превратить общественную трибуну в плацдарм
непримиримой идеологической и политической борьбы.
Под именем Демосфена до нашего времени дошли:
61 текст речей, 56 «вступлений» к речам и несколько пи¬
сем. Некоторые его речи, например «О преступном посоль¬
стве» (343 г. до н. в.) и «За Ксенофонта о венке» (380 г.
до н. э.), имеют по сто с лишним страниц. Это значит, что
не два-три часа, а больше длились эти речи, привлекая
внушительную массу людей. При этом нужно принять
во внимание то, с какой торжественностью обычно обстав¬
лялись такие речи, скажем, в сенате, в какой обычно на¬
пряженной, а нередко накаленной атмосфере выступал
оратор, имея чаще всего явных и скрытых противников.
Следует учесть также и то, какое значение придавалось
внешним эффектам и вообще атрибутам публичной речи,
в которой многообразная жестикуляция, ораторская по¬
за, патетика и, конечно, модуляции в голосе сильно воз¬
буждали страсти людей. Ясно, что такое публичное вы¬
ступление не обходилось без зрелищных элементов или
моментов.
Речи Демосфена насыщены разнообразным фактиче¬
ским материалом, содержат немало личных наблюдений
и подмеченных В гуще жизни характерных деталей.
В редких случаях оратор обходился без лаконичной и
временами образной характеристики людей, их поступ¬
ков и намерений. Некоторые ораторские оценки людей
и описания событий, даваемых Демосфеном в речах, вос¬
принимаются как типизации по законам художественных
обобщений. В своих судебных речах Демосфен нередко
14

становился бытописцем, от взора которого, казалось, не
ускользала никакая мелочь. То иронизируя над незадач¬
ливыми людьми, то изобличая падение нравов, Демосфен-
оратор предстает общественности не только как нраво-
учитель, но и как общественный судья и политический
лидер. Находчивый полемист и глубокий психолог, Демо¬
сфен умел в любой ситуации заставить слушать себя и
выслушать до конца.
Как признано считать, не блиставший в судебных ре¬
чах, которыми он начал свою ораторскую практику в
качестве адвоката, Демосфен, однако, особенно отличался
в своих политических выступлениях, чаще всего направ¬
ленных против непрерывных нашествий захватнических
войск македонского царя Филиппа II. В этих речах ора¬
тор не просто адвокат или обвинитель, но и политический
деятель, патриот и трибун, последовательно и упорно
ратовавший за мир и благо своего народа. В таких выступ¬
лениях Демосфен часто вспоминал «достославных» предков
афинян, призывая чтить их память и следовать их былым
гражданским подвигам. Оратор взывал слушателей к чув¬
ству и сознанию чести гражданина свободной республики.
Смелые и памфлетные по своему стилю, исполненные гнева
и патриотического достоинства, эти речи вдохновляли
афинян на подвиги в ратных делах, оставили глубокий
след в духовной жизни афинского государства, вошли в
историю политической борьбы под нарицательным наз¬
ванием «филиппики».
Показательно, что Демосфен свои речи, как правило,
обращал к публике со словами: «Граждане афиняне!».
Так, например, имея в виду угрозы со стороны вероломно¬
го македонского царя и учитывая возникшую в этой связи
нелегкую ситуацию, а также обобщая некоторые свои
соображения о реальной возможности отпора врагу, Де¬
мосфен в одной из филиппик говорил: «Итак, прежде всего
не следует, граждане афиняне, падать духом, глядя на
теперешнее положение, как бы плохо оно ни представля¬
лось» [22, 46] 2. И через несколько минут, снова произно¬
2 Здесь и далее первая цифра в скобках означает порядковый номер,
под которым цитируемое произведение значится в списке литера¬
туры, помещенной в конце книги, вторая цифра — страницу цити¬
руемого труда. В тех случаях, когда автор цитирует Сочинения,
вторая цифра в скобках означает соответствующий том, а после¬
дующие — страницы, откуда приведены выдержки.
15

ся: «граждане афиняне», оратор напоминал о патриотиче¬
ских обязанностях каждого из них перед возникшей внеш¬
ней опасностью. И затем, подразумевая нерешительность
или даже медлительность во влиятельных кругах обще¬
ства, Демосфен уже в тоне, взывающем к патриотическим
чувствам, полуспрашивал — полувосклицал: «Так когда
же, когда, наконец, граждане афиняне, вы будете делать
что нужно?» [22, 48].
Прямым обращением к «гражданам» афинский трибун
пользовался охотно и умело. Он не оставлял без ответов
никаких реплик в свой адрес, не терялся, когда полити¬
ческие страсти разгорались и атмосфера накалялась.
Быстро и эффектно он парировал крики и пререкания,
не останавливаясь перед тем, чтобы во всеуслышание
пристыдить тех, кто различными поступками «навлекал
на себя позор». «Прошу не поднимать шума,— обращался
он к собравшимся,— слушайте, как подобает людям».
В таком обращении, пожалуй, не столько просьба, сколь¬
ко приказание. Оно исходило от его глубочайшей убеж¬
денности в собственной правоте и, конечно, сознания своего
личного влияния на общественное мнение.
Читая речь «О мире», исполненную гражданского и пат¬
риотического пафоса, произнесенную, как можно пред¬
положить, в грозный момент политической жизни Афин,
думаешь о том впечатлении, которое она должна была
произвести на людей, и одновременно как бы видишь
самого оратора на трибуне. Вот он, властитель дум афин¬
ской демократии: в мужественной позе — олицетворение
неодолимой убежденности в собственной правоте, с челом
мыслителя, со всевидящим взором и лицом сильно оза¬
боченного, моментами не умеющего скрывать вспышки
гнева человека!
Частое обращение античного оратора к «гражданам
афинянам», мгновенная реакция темпераментной, если
не сказать экзальтированной, массы людей являлись
испытанными приемами психологического воздействия на
аудиторию. Такие приемы красноречия, как можно
думать, держали слушателей в напряжении, в состоянии
сотворчества, а порою — единомыслия, активизировали
мышление собравшихся.
С той же целью усиления общественного внимания к
произносимой речи и вовлечения слушателей в творче¬
скую — размышляющую и переживающую — атмосферу
16

Демосфен охотно задавал вопросы собравшимся и сам же
отвечал на них. Например, «К чему это я говорю? —
для того, чтобы...». Или: «Что же именно? — Это то...».
В некоторых случаях оратор как бы забрасывал своих
слушателей вопросами, оставляя их безответными, на
размышление аудитории. Пользуясь вопросно-ответным
приемом, то есть фактически диалогической формой,
Демосфен драматизировал собственную речь, как бы
воссоздавая живую картину характеризуемых им событий
и тем самым воздействовал на собрание и в образной
форме. Диалогический прием оратор временами дополнял
рассказами, иногда ссылаясь на игру Федора, Аристодема
и других популярных в его #ремя актеров — исполните¬
лей первых ролей. А в патетических местах речи оратор
декламировал стихи трагиков Эврипида, Софокла и дру¬
гих известных поэтов античного мира.
Излюбленным ораторским приемом Демосфена было
восклицание, например, утвердительное: «Хорошо!», «От¬
лично!». Но он восклицал и при отрицании: «Нет, ни¬
когда!» — в категорической форме, или: «Нет, нет, о все
боги!», или же: «Но это не так, да, не так!» — двойное
отрицание. Демосфен пользовался также другими фор¬
мами того же отрицательного восклицания: «Да нет же!»
или: «Ничуть не бывало!». Оратор применял также воскли¬
цание-вопрос. Например: «Кто бы мог подумать, что это
случится?» или: «И после этого вы еще спрашиваете, по¬
чему дела государства все решительно пошли прахом?».
И так далее. Не нужно обладать большим воображением,
чтобы представить, как такие варьируемые восклицания,
да еще произносимые в различных интонациях — в со¬
ответствии с конкретной ситуацией или настроением соб¬
равшихся, должны были в одних случаях эмоционально
активизировать ораторскую речь, в других — интриговать
слушателя или помочь ему яснее осознать характеризуе¬
мое явление.
Большое впечатление на слушателей, особенно рядо¬
вых, как можно предположить, производили клятвы Де¬
мосфена или его призывы к богу (богам). Так, например,
как бы прерывая плавное течение собственной речи, ора¬
тор произносил: «Нет, клянусь Зевсом» или: «Клянусь
богами, я выскажу вам откровенно всю правду и ничего
не утаю». В речи «О делах в Херсонесе» Демосфен обра¬
щался к собравшимся с такими словами: «Уж разрешите
17

мне, ради богов, когда дело идет о наилучших мерах для
государства...». Он клялся Зевсом и всеми богами афицян,
он молил всех богов и богинь — «Да помогут все боги!» —
поддержать его в достижении правды, истины и нужных
Афинам свершений. Временами оратор как бы призывал
к коллективной клятве: «Клянемся Зевсом». В редких
случаях Демосфен не обращался к авторитету богов. Взы¬
вание к ним было приемом, как можно судить по текстам
его речей, психологического воздействия на собравшихся,
почитавших своих богов. Он, очевидно, был рассчитан
и на внешний эффект, которому античная риторика при¬
давала немаловажное значение.
Речи Демосфена аргументированы, ясны по изложению;
фразы в них, как правило, краткие, исполненные пате¬
тики и страсти. Сравнения, метафоры и другие речевые
элементы, о которых говорилось выше, усиливали впе¬
чатляемость демосфеновских выступлений. Сильная вы¬
разительность его речей, исполненная глубокой и всегда
общественно важной и нередко злободневной мысли, не
могла не возбуждать людей. Успех речей Демосфена,
всегда уверенного в своей правоте, неподкупного и сме¬
лого, определялся также их интонационной гибкостью,
хорошо отработанной жестикуляцией и продуманным во
всех отношениях артистическим поведением на трибуне.
Эти наши характеристики базируются не только на анали¬
зе его речей, но и на свидетельствах античных авторов и
позднейших исследователей его ораторского искусства.
Известно, что на демосфеновских речах учились ора¬
торы разных поколений не только Эллады, но и далеко за
ее пределами, особенно в Риме. Демосфен — вершина
древнегреческого красноречия, явлившегося острейшим
оружием политической борьбы и вместе с тем явлением
высокой духовной культуры. Без этого красноречия
нельзя представить не только ораторскую практику, но
и античную теорию риторики, разрабатывавшуюся в те
времена.
Для этой теории примечательно прежде всего то огром¬
ное значение, которое придавалось слову, способному
утверждать как прекрасное, так и безобразное, как истину,
так и ложь.
В Греции того времени было широко распространено
убеждение в том, что мудрость — первейшее человеческое
благо (богатство). Соперничество в мудрости считалось
18

искусством, а победитель в нем пользовался почестями.
Й так как соревнование в «ученых беседах», как гово¬
рили тогда, совершалось посредством слова или, как отме¬
чал Демокрит, речью выражалось знание вещей [21,
135], то сама искусность в таком публичном выступлении
пользовалась большим вниманием.
Слово как орудие речи, мысли и познания древние гре¬
ки представляли как явление, обязательно порождаемое
практическими потребностями и занятиями людей. Клас¬
сик атомистического материализма, великий мыслитель
Греции V в. до н. э., Демокрит говорил: «Слова исходят,
словно «статуи» (сущих вещей) в качестве имен, являю¬
щихся подражанием умственным видам и числам» [21,
141]. Без слов, утверждал мыслитель, возникающих в сно¬
шениях с людьми, невозможны сами эти сношения. Спер¬
ва возникла вещь, затем ее осознание и, наконец, слово,
которое обозначало ее, давало ей имя. «Слово — тень
дела» [21, 220 и 234],— говорил Демокрит, образно и уди¬
вительно верно определяя вторичность языка.
Отмечая возможности речи, Демокрит вместе с тем
повторял: надо уметь говорить и помнить, что «слово
часто бывает убедительнее золота». А ведь «многие, со¬
вершающие постыднейшие поступки, говорят прекрасней¬
шие речи». Демокрит в данном случае под «прекрасней¬
шим» понимал кажущуюся, ложную красоту, ибо для
него красота и истина (правда) были неразрывны. Вот
почему он наставлял: «Должно уметь говорить правду и
избегать многословия» [21, 210], избегать речей спорщи¬
ков и «мастеров на софизмы». Но для этого нужно учиться
и трудиться постоянно! «Ни искусства, ни мудрость не мо¬
гут быть достигнуты, если им не учиться»,— утверждал
Демокрит [21, 211].
Что же касается оратора, то одна из его обязанностей —
украшение стиля речи, обеспечение ее привлекательности.
«Ибо все, что только попадает под какую-либо меру слуха,
хотя бы оно и не было стихом (ведь в этом последнем зак¬
лючается недостаток речи оратора), называют числом, а по-
гречески «ритмом». В этом положении сказалось демокри¬
товское понимание слуха (звукослухового восприятия)
наряду с запахом, вкусом, осязанием, зрительным и дру¬
гими чувствами как факторами познания действитель¬
ности. Демокрит учитывал роль слухового восприятия
при слушании речи, поэтому, как свидетельствуют не¬
19

которые древнегреческие источники, его речь, как и речь
Платона, хотя и не состоит из стихов, однако «разверты¬
вается настолько стремительно и пользуется такими ярки¬
ми словесными украшениями, что ее можно считать скорее
поэзией, чем произведением авторов комедий» [21, 200].
Любопытен и, пожалуй, показателен вот еще какой
факт. Говоря о свойствах и реальных возможностях речи,
греки чаще всего подразумевали оратора, ритора. А ведь
всякий говорящий, далекий от искусства красноречия,
пользовался той же словесно-звучащей речью, хотя, ра¬
зумеется, не заботясь о ее выразительности, экспрессив¬
ности и, очевидно, не располагая таким богатым словар¬
ным фондом, каким свободно пользовался и который си¬
стематически наращивал опытный оратор. Следовательно,
можно полагать, что мыслители, которые так высоко
ставили выразительность и значение звучащего слова,
говорили об огромных его возможностях, по-видимому,
подразумевали определенный водораздел между «просто
говорящими» людьми и ораторами. Последние, как об этом
свидетельствуют древнегреческие же источники, при¬
знавались и почитались как мастера речи, как творцы и
исполнители словесного искусства. Они считались учи¬
телями. Вообще говоря, риторика, охотно обращавшаяся
к молодежи и увлекавшая ее разнообразными идеями,
делала много полезного для образования и воспитания, для
социальной организации вообще. Вот почему риторика с
полным основанием считается предшественницей педаго¬
гики в Древней Греции.
Риторикой занимались стоики, трактуя в связи с тол¬
кованием нравственности проблемы этики. К риторике
обращался философ, поэт, политический деятель и оратор
Эмпедокл (ок. 483—423 гг. до н. э.), которого Аристотель
считал чуть ли не зачинателем этого искусства. Его тео¬
рию разрабатывал наиболее видный из софистов, идеолог
рабовладельческой демократии и политический деятель
Протагор из Абдеры (481—411 гг. до н. э.). Придавая
первостепенное значение слову в ораторском искусстве,
он считал необходимым изучение языка и разработку
вопросов грамматики. Относя риторику к своему «граж¬
данскому искусству», он обещал с его помощью сделать
людей хорошими. Проблемами ораторского искусства
занимался также другой представитель софистики, по
некоторым данным — ученик Демосфена, Горгий из Ле¬
20

онтин в Сицилии (ок. 483—375 гг. до н. э.), противник
Сократа и Платона, видный оратор. Он выступал против
догматики и написал специальный учебник риторики,
подвергнутый Платоном критике в книге «Горгий». Учеб¬
ник не сохранился. Его автор, как и Протагор, существен¬
ное значение придавал языку как важному средству ора¬
торского искусства. Горгий особо указывал на всепоко-
ряющую силу слова, говорил о его способности проникать
в человеческую душу. Теоретическими проблемами искус¬
ства слова занимались также уже упоминавшийся Исо¬
крат — один из выдающихся древнегреческих риторов,
Тасимах и другие. Основы риторики преподавались в
школах.
Демосфен также далеко не был безразличен к теории
риторики: развил ряд принципиально важных мыслей о
сущности красноречия и личности оратора. В некоторых
публичных выступлениях он как бы отступал от прямой
их темы, говоря о риторике как об ответственном деле,
достойном исключительного общественного внимания и
серьезного отношения. Так, например, в уже упоминав¬
шейся речи «О мире» Демосфен говорил о своей «поли¬
тической и ораторской деятельности» как об определен¬
ном единстве. Он не представлял красноречия вне поли¬
тики и общественных интересов, свое же ораторское
искусство рассматривал как острейшее оружие политиче¬
ской, по существу патриотической, деятельности. Демосфен
постоянно говорил о принципах и правилах своего крас¬
норечия. В речи «О делах Херсонеса» он утверждал, что
оратор не может руководствоваться враждой к кому-либо
или желанием льстить кому бы ни было, что всякий
оратор должен высказывать то, что считает наилучшим.
Он осуждал демагогические речи, а также выступления,
обнаруживавшие угодничество, отмечал, что не должно
быть разрыва между речью оратора и его практической
деятельностью. Не только наши речи, подчеркивал он,
но и наши свершения должны быть достойными предков.
Лживые речи, говорил Демосфен в своем выступлении
«О распространении средств», весьма вредны для государ¬
ства. Всякая ораторская речь, утверждал он, должна
соответствовать гражданскому достоинству говорящего.
Таким образом, Демосфен подчеркивал не только
взаимосвязь (единство) красноречия и политической дея¬
тельности, а значит, социальную направленность крас¬
21

норечия. Он вместе с тем обосновывал определенные мо¬
рально-этические принципы и нормы, которыми должны
руководствоваться те, кто пользуется публичной речью.
Эти положения великого оратора древности не потеряли
своего смысла и значения для нашего времени, хотя они
и сформулированы идеологом рабовладельческого обще¬
ства с учетом конкретных условий его развития.
Вернемся к работам Платона. Было бы неправильно
рассматривать его диалогические сочинения только в
связи с ораторской практикой. Несомненен его вклад и в
теорию красноречия, и здесь в первую очередь должен
быть назван основной его труд «Теэтет», в котором диало¬
гическая форма устного изложения сложнейших положе¬
ний философии доведена до совершенства, поразительной
пластичности, исполненной динамики. Нов данном случае
это платоновское сочинение нас занимает лишь в связи с
толкованием сущности красноречия и обоснованием не¬
которых важных принципов и теоретических положений.
Существенно отметить прежде всего, что почти во всех
частях этой книги Платон, главным образом устами своего
учителя Сократа, высказывает различные соображения об
ораторском искусстве. Ему он придавал весьма серьезное
значение, неизменно рассматривая в связи с вопросом о
мудрости и о постижении истинного познания. Тема
мудрости — она же добродетель — занимает главенствую¬
щее место в сочинении Платона’. Мудрецам-ученым он
неизменно воздавал должное и без них не представлял
мира. Говоря о мудрецах, «сильных словом», и о «побитых
в споре», обязанных безоговорочно покориться своей судь¬
бе [42, 72], философ тем самым подчеркивал значение сло¬
весного мастерства. Вместе с тем он осуждал «пустосло¬
вие», «льстивые речи» тех, кто «своей речью заискивает
перед народом» [42, 55]. Платон с презрением говорил
также о «пустой болтовне», в частности о человеке,
«который безмерно растягивает свою речь по лености
ума, никого не способен убедить...» [42, 132]. Мыслитель
особенно осуждал и тех, кто способен вступать «в спор за
плату». Такой оратор «будет осаждать твой слух и обо¬
няние и все прочие твои чувства, с жаром опровергая
тебя, и не отпустит тебя, пока ты, подавленный много¬
желанной мудростью, не попадешь к нему в сети и не
откупишься от него деньгами по обоюдному соглаше¬
нию» [42, 69]. Платон считал бесчестностью смешение
22

«словопрений», то есть пустословия и «серьезной беседы»>
В первом «допустимы и шутка, и в определенных грани¬
цах обман, но в серьезной беседе следует быть серьезным
и направлять своего собеседника на истинный путь...»
[42, 69].
Философ-идеалист особенно критически относился к
судебным ораторам. Устами того же Сократа автор «Те-
этета» говорил: «...ныне меня особенно одолевает мысль
о том, сколь представляется естественным, что люди,
долгое время занимавшиеся философскими исследования¬
ми, кажутся смешными, когда выступают перед судом и
подобным учреждением, по сравнению с посвятившими
себя философии или другой подобной науке представляют¬
ся мне занимающими такое положение, как рабы в отно¬
шении свободных». Такое рабство, по словам философа,
лишило иных молодых людей «порыва к величию, прямоте
и независимости»; они вынуждены обращаться ко лжи,
обходя «справедливости и истины... Им не позволяется
говорить, что они желали бы» [42, 80].
Таким образом, очевидна этическая направленность
платоновских суждений, если не теории о красноречии.
Оно должно быть деловитым, а не пустословным, непод¬
купным, а значит — честным и по своему характеру высо¬
конравственным; оно не должно заглушать людей, делая
их «рабами речей», а убеждать слушателей, приобщая их
к знаниям. Наконец, утверждал Платон., красноречие,
действия оратора, вообще должны быть свободными:
говорящий публично должен вольно говорить о том, что
он желает и что, по его убеждению, служит истине.
Однако платоновское толкование смысла искусства
красноречия этими суждениями не исчерпывается. Мыс¬
литель в позитивном плане определял необходимость
общественного призвания искусства публичного слова.
Оратора (ритора) он уподоблял врачевателю. Врач, гово¬
рил он, изменяет положение (больного) лекарствами, а
софист рассуждениями. Или: «... земледельцы в случае
заболевания растений заменяют у них дурные ощущения
хорошими, здоровыми и вместе с тем также истинными, а
мудрые и хорошие ораторы то же делают в отношении госу¬
дарства, так как им кажется справедливым хорошее, а не
дурное». Исходя из этого, Платон считал, что «И софист,
способный воспитывать своих учеников, является мудре¬
цом и заслуживает больших денег за обучение» [42, 68].
23

Здесь примечательно, что Платон уподоблял оратора
врачевателю, воспитателю и мудрецу. Учтя именно обще¬
ственную сущность ораторского искусства, он с непри¬
язнью относился к «словопрениям и болтовне», а тем бо¬
лее продажничеству в общественно важном явлении. Ко¬
нечно, вряд ли можно безоговорочно принять тезис автора
«Теэтета» о том, что все судебные ораторы в его время были
чуть ли не связаны по рукам и ногам, поэтому не могли
говорить то, что они считали нужным. Суд также являлся
общественной трибуной, на которой порою сталкивались
различные идеологические концепции и политические
убеждения. Поэтому и среди судебных ораторов, как, впро¬
чем, впоследствии подтверждает сам же автор «Теэтета»,
были принципиальные и честные. Думается также, что
платоновская оценка роли софистов как учителей и воспи¬
тателей также является односторонней. Но в приведенных
платоновских положениях для теории красноречия важно
прежде всего то, как высоко мыслитель ставил роль
красноречия и личность оратора в общественной
жизни.
Повторяем: Платон отождествлял оратора и мудреца,
следовательно, считал, что риторика есть орудие форми¬
рования правильного общественного мнения, знания и до¬
стижения истины. Весь «Теэтет» и посвящен разбору того,
что такое истинное и ложное мнение, мысль и заблуждение;
что понимать под словами «знать» и «знание» и т. д. Платон
утверждал: «...иметь истинное мнение прекрасно, а заб¬
луждаться постыдно» [42,145]. Не касаясь того, как автор
«Теэтета» раскрывал суть этих понятий, в своей совокуп¬
ности составляющих важные элементы гносеологии и ло¬
гики Платона, нужно подчеркнуть, что их он рассматривал
и в связи с толкованиями сущности красноречия, и уже
одно это дает основание говорить о том большом значении,
которое он придавал риторике. Согласно концепции Плато¬
на, оратор должен мыслить только истинно, поэтому —
обладать знанием, иметь его и уметь убеждать людей.
А это уже есть искусство. «Как? Какое искусство? — спра¬
шивает любознательный Теэтет.— Искусство гигантов муд¬
рости,— устами Сократа отвечает Платон.— Их называют
ораторами и судебными деятелями. Они умеют убеждать
с помощью своего искусства, но не путем просвещения зна¬
нием, а путем внушения слушателям желательного для
себя мнения» [42, 145].
24

Правда, как видим, автор разбираемой книги разли¬
чает «просвещение знанием» и «внушение слушателям»
ораторского мнения. Бывает ведь и ложное мнение или же
мнение в корыстных ин<^ресах. Платон же считал, что
оратор — носитель просвещения. Но он был неправ, про¬
тивопоставляя внушение своего мнения истинному знанию.
Ведь бывает и такое мнение, которое содействует как раз
популяризации знаний.
Мы не исчерпали всех мыслей об ораторском искусстве,
высказанных в «Теэтете», «Горгии» и «Софисте» Платона.
Но и приведенных достаточно, чтобы ясно представить его
понимание смысла красноречия, его места в обществен¬
ной жизни. Для социалистического общества в платонов¬
ских суждениях о риторике важно прежде всего то боль¬
шое и серьезное значение, которое он придавал оратор¬
скому искусству как общественному явлению, как средству
знания и воспитания мудрости и добродетели. Несмотря
на кажущуюся разрозненность, а кое-где и фрагментар¬
ность платоновских мыслей о красноречии, есть основание
сказать, что перед нами достаточно определенная система.
В ней в какой-то мере обобщен опыт античной риторики и,
несомненно, осмыслена собственная практика «академи¬
ческих» бесед Платона с учениками.
Значителен вклад в риторику Аристотеля (384—322 гг.
до н. э.). Энциклопедист, положивший начала наук в ряде
отраслей знания, он и в ораторском искусстве также ска¬
зал свое веское слово. Мысли о нем Аристотель развивал
во многих работах, правда, разрозненно. Но если к зани¬
мающему нас предмету подойти не догматически, а твор¬
чески, то можно сказать, что ценнейшими приобретениями
для риторики, как и мышления вообще, явились аристо¬
телевские труды по логике и особенно «Органон» («Анали¬
тики»). Ведь риторика есть органическое единство мысли и
слова, точнее, она — публичное мышление, определенный
творческий процесс мысли и чувств, осуществляемый преж¬
де всего посредством слова, адресованного слушателям.
Вот почему аристотелевские труды по логике не могли не
оказывать плодотворного влияния на искусство красноре¬
чия.
Аристотель первый в истории сделал мышление предме¬
том науки, он по праву считается основоположником науки
логики. Вот почему его можно считать одним из пионеров
теории ораторского искусства. Такое утверждение тем более
25

основательно, что гениальный мыслитель создал специаль¬
ный труд — «Риторику». Кроме того, несколько глав своей
«Поэтики», ознаменовавшей важную веху в истории эсте¬
тической мысли, Аристотель также посвятил риторике.
Мы уже не говорим о том, что все его критические сужде¬
ния о софистах также оказали определенное влияние на
развитие оратороведения.
По своему характеру и манере изложения «Рито¬
рика» [русск. пер. 1891, 1937] находится, как нам
представляется, между «Аналитиками» и «Поэтикой», ибо
в «Риторике» даны основы как логики, так и поэтики.
Ценность этого труда определяется и тем, что представ¬
ляет единственное древнегреческое сочинение по красноре¬
чию, дошедшее до наших дней в достаточно целостном
виде. Если речи Демосфена дают весьма живое и доста¬
точно полное представление о практике древнегреческой
риторики, то рассматриваемый труд Аристотеля может
быть принят как документ, свидетельствующий о том, что
еще до нашей эры ясно осознавалась необходимость спе¬
циальной науки об ораторском искусстве. Это сочинение
позволяет утверждать, что в Греции усилиями ряда мы¬
слителей, и в том числе Аристотеля, были положены первые
кирпичи в фундамент оратороведения.
«Риторика» не претендует на то, чтобы охватить все
вопросы красноречия. В ней нет даже определения этого
явления. Правда, Аристотель пишет о самой непосредствен¬
ной задаче риторики, а именно о том, что она направ¬
лена к возбуждению того или иного мнения, подразумевая,
очевидно, общественное мнение. Это положение примыкает
к некоторым суждениям, развиваемым в «Поэтике». «Сюда
относятся: доказательство, опровержение, возбуждение
душевных движений, например, сострадания, страха, гне¬
ва и тому подобных, а сверх того — возвеличение или ума¬
ление» [13, 101—102]. Иначе говоря, возбуждение опре¬
деленного мнения и достижение знания Аристотель не
представлял без возбуждения эмоций.
«Риторика», состоящая из трех‘книг, посвящена трем
вопросам ораторского искусства: языку, стилю и структу¬
ре речи. Разбирая первостепенную роль языка, мысли¬
тель писал, что раз речь неясна, она не достигает цели.
Эту же мысль он развивал в «Поэтике», в которой писал:
«Достоинство словесного выражения — быть ясным и не
быть низким» [13, 113—114]. Поясняя свою мысль, Ари¬
26

стотель писал, что речь не должна быть затасканной, то
есть состоящей из слишком употребительных слов. Речь
должна отличаться красотой и благородством. К этим ка¬
чествам речи, к ее ясности и доступности автор «Поэтики»
относил также ее звучание, в котором выступает осмыс¬
ленное слово. Ясность и понятность речи Аристотель рас¬
сматривал как первейшее условие успеха ораторского
искусства.
Серьезное внимание в «Риторике» автор уделил стилю
ораторской речи. И в данном случае он опять-таки на гла¬
венствующее место выдвигал ясность. «Достоинство стиля
заключается в ясности... Стиль не должен быть ни слишком
низок, ни слишком высок, но должен соответствовать
предмету речи...» [13, 176]. Основу же стиля, писал
Аристотель, составляет уменье говорить правильно. А это
требует умелого размещения слов в построении фразы,
точного обозначения характеризуемых предметов, исклю¬
чает употребление двусмысленных выражений, кроме
некоторых, обязывает правильно употреблять роды
имен — мужской, женский и средний, согласования еди¬
ничных и множественных чисел и т. д. «Стиль полон чув¬
ства, если он представляется языком человека гневающе¬
гося, раз дело идет об оскорблении, и языком человека не¬
годующего и сдерживающегося, когда дело касается вещей
безбожных и позорных, если о вещах похвальных гово¬
рится с восхищением, а о вещах, возбуждающих сострада¬
ние,— скромно; подобно этому и в других случаях» [13,
181].
Стиль ораторской речи, как утверждал Аристотель,
отличается не только определенной ритмикой, но и разно¬
образием выразительности речи. А такая речь изобилует
хорошо и к месту подобранными метафорами — звучными,
заключающими «в себе нечто приятное для зрения или для
какого-либо другого чувства». В ораторской речи могут
быть использованы умело отобранные загадки, а также
эпитеты, гиперболы, уменьшительные имена, сравнения.
Но при этом, предупреждал автор «Риторики», не следует
в один прием использовать все возможные средства языка
ради «уловления слушателя». Следует стремиться быть
умеренным, советовал Аристотель. В такой воздержанно¬
сти он видел одно из условий благородства ораторской
речи, ее привлекательности. Такую притягательную силу
красноречию придают «изящные и удачные выражения»,
27

создаваемые даровитым и искусным человеком. Раскрыть
сущность таких выражений, писал Аристотель,— «дело
нашей науки», то есть риторики.
Аристотель выступал против ходульности стиля, встре¬
чающегося у ораторов, употребляющих сложные слова,
необычные выражения, неуместные эпитеты. Одновременно
мыслитель говорил, что стиль ораторской речи должен
быть эмоциональным, одухотворенным. Такой стиль помо¬
гает тому, чтобы оратор «завладел своими слушателями и
воодушевлял их похвалами или порицаниями, гневОхМ или
дружбой» [13, 182].
Но при всем том хороша прежде всего та речь, писал
Аристотель, которая «сразу же сообщает нам знания». То
есть ни красоту стиля, ни выразительность или какие-либо
другие свойства ораторской речи Аристотель не рассмат¬
ривал как самоцель. Все возможности живого слова и со¬
ответствующего стиля красноречия он подчинял его глав¬
ной задаче — достижению знания, возбуждению и органи¬
зации общественного мнения. В этой связи решающее
значение он придавал суждениям, испытанным средствам
познания. И все то, что Аристотель писал в «Риторике» о
суждении, фактически является конкретизацией примени¬
тельно к ораторскому искусству тех основных положений,
которые он доказывал и утверждал в «Аналитиках».
Говоря о стиле ораторской речи, Аристотель различал
стиль письменной, то есть заранее написанной, и устной
речи. Первая форма речи отличается наибольшей вырази¬
тельной точностью, но кажется сухой, непривлекательной.
Стиль же устной речи, которую нужно произносить, меняя
интонации, писал философ, отличается живостью, арти¬
стичностью. Необходимо лишь избегать декламационно-
сти речи. Живая речь кажется силуэтной живописью,
отмечал автор «Риторики», тем самым подчеркивая, как
важна образность и даже наглядность, если хотите — опре¬
деленная изобразительность в ораторском искусстве.
Итак, оценивая древнегреческую рито.рику в ее прак¬
тике и теориях, можно сказать, что она — примечательное
явление античной цивилизации, в особенности ее граждан¬
ской жизни. Древнегреческое красноречие, развивавшееся
вместе с другими искусствами, является не только огром¬
ным достижением духовной культуры Эллады, но и перво¬
степенным показателем его общественно-политической зре¬
лости. Политика и дипломатия, судебная практика, рас¬
28

пространение любомудрия не обходились без социально-
организующей, культурно-просветительской роли красно¬
речия. Его опыт и традиции, равно как и его теоретические
основы и принципы, однако, не оставались в пределах
Афин и вообще древнегреческих полисов. Вместе с дости¬
жениями в области культуры, в особенности философии,
правовых воззрений и эстетики, древнегреческая риторика
проникала в другие страны; одновременно с формирова¬
нием эллинистической культуры росло ораторское искус¬
ство, обогащаясь опытом, особенностями красноречия и
языка других стран, составлявших эллинистический мир.
Достижения ораторского искусства этого мира, в свою оче¬
редь, явились базой для развития красноречия после¬
дующих периодов истории — феодализма и капитализма.
Коротко рассмотрим некоторые существенные факты
искусства публичного слова этих этапов истории.
2.	РАСШИРЕНИЕ СФЕРЫ ОРАТОРСКОГО ИСКУССТВА И РОСТ
ЕГО СОЦИАЛЬНЫХ ФУНКЦИЙ
В античной риторике после Древней Греции самое вид¬
ное место занимает Рим, выдвинувший большую группу
блистательных ораторов во главе с великим — после Де¬
мосфена — трибуном всех времен Марком Тулием Цице¬
роном (106—43 гг. до н. э.). Именно он, высоко почитая
своего всеми признанного предшественника, считал его
главой лучших риторов Греции и призывал ораторов-
современников учиться у Демосфена искусству публич¬
ной речи. Цицерон сам следовал его примеру и даже под¬
ражал его знаменитым филиппикам. Но вместе с тем он
вполне самостоятельно развивал ораторское искусство,
в особенности мастерство судебной речи, где он, по общему
признанию, значительно превзошел Демосфена. Цицерон
вместе с тем занимался историей риторики и развивал ее
теорию в таких трудах, как «Брут» — об истории римского
красноречия, «О знаменитых ораторах», «О наилучшем
роде ораторов», «Оратор», «Об ораторе», а также в ряде
речей и статей. Преклонявшийся перед земельной ари¬
стократией, Цицерон, однако, сыграл выдающуюся роль в
развитии искусства красноречия 3.
3 До нашего времени дошло 58 речей и 900 писем Цицерона, не
считая упомянутых книг. Более подробную характеристику Ци¬
церона как мыслителя см. в «Истории философии» ,т. 1. М., Изд-во
АН СССР, 1957, стр. 151—152.
29

К отдельным фактам цицероновского красноречия и
теоретическим положениям вернемся в дальнейшем. А пока
отметим, что римские теории или концепции красноречия
развивались также Марком Фабием Квинтилианом (ок.
35—95 гг. н. э.), видным оратором и преподавателем рито¬
рики. Его основной труд — «Наставление в ораторском
искусстве» — в 12 книгах обобщает опыт древнегреческой
и римской риторики, в частности опыт такого оратора,
как Марк Антоний (убит в 87 г. до н. э.). Но основу этого
труда Квинтилиана составляют принципы и нормы, выра¬
ботанные и обоснованные Цицероном, продолжавшим и
развивавшим дальше лучшие традиции древнегреческой
риторики и особенно искусства Демосфена. Теорию рито¬
рики развивали и другие авторы, например виднейший
римский историк, политический деятель и оратор Публий
Корнелий Тацит (ок. 55 — 120 гг.) в труде «Рассуждение об
ораторе», драматург Стаций Цецилий (ум. ок. 168 г.) в
книге «О десяти ораторах», из которых сохранились лишь
некоторые фрагменты.
Интенсивная разработка теории красноречия разными
людьми, создание обширной для того времени литературы
по истории и теории риторики, а также своеобразных моно¬
графий об отдельных ораторах — явление весьма показа¬
тельное. Оно свидетельствует о том, какое место занимало
красноречие в общественной жизни Римского государства,
какую социально-образующую роль оно играло в полити¬
ческой жизни, в судебной практике и духовной культуре
римского общества. Показательно также другое явление.
Как и в Древней Греции, оратор в Риме нередко являлся
политическим деятелем, например депутатом сената,
дипломатом, а порою военачальником. Это обстоятельство
способствовало тому, что иной политический деятель, быв¬
ший одновременно талантливым оратором, становился
властителем дум, общественным трибуном, как и стал
после Демосфена Цицерон. Наконец, показательно и
другое: редко видный оратор Рима не занимался одно¬
временно теорией красноречия. Демосфен, например, не
писал специальных трудов по теории риторики, свои мысли
о некоторых ее основах и принципах, как уже было отме¬
чено, он развивал в своих же речах. Цицерон же теорети¬
ческими проблемами красноречия занимался более энер¬
гично, чем ораторской практикой. Это же можно сказать
о других римских ораторах.
30

Важной вехой развития красноречия явилось появле¬
ние двух новых религий, которым суждено было стать ми¬
ровыми,— христианской и затем магометанской. Строго
говоря, классический период античности не знал религи¬
озного проповедничества, ставшего впоследствии одним из
влиятельных видов красноречия. Спору нет, история наз¬
ванных религий насыщена войнами, кровавыми собы¬
тиями, варварским уничтожением духовных ценностей,
созданных на базе языческой многовековой культуры.
И тем не менее трудно переоценить роль мирного пропо¬
ведничества в распространении религий, в утверждении
догматов церкви и правил церковных иерархий.
При этом стоит отметить, что проникновение христиан¬
ства в такие страны эллинистического мира, как Армения
и Грузия, совпало с созданием в них своей письменности,
открытием школ на родном языке и просветительской дея¬
тельностью. Проповедник и просветитель, как правило,
совмещались в одном лице. Такой человек и был наиболее
типичным ритором в этих странах. Совмещая функции
проповедника и просветителя на родном языке, на основе
растущей национальной словесности, такой мастер уст¬
ной публичной речи вносил новые элементы и националь¬
но особенное в красноречие, обогащал его. Но, разумеется,
в Армении и Грузии ораторское искусство развивалось
и в других формах, скажем, в школах, в которых рито¬
рика, грамматика и логика составляли единый предмет
или цикл, а позднее — в так называемых университетах
или академиях Армении и Грузии XII—XIV вв. В этих
странах высокой культуры достигло искусство публичного
спора, словесных состязаний. Большое патриотическое
значение, особенно в Армении, приобрело напутствен¬
ное или призывное слово, воинственная по содержа¬
нию речь полководца перед началом сражения с враже¬
скими войсками. К некоторым наиболее существен-
ным фактам этих видов красноречия мы вернемся в
дальнейшем.
Что же касается весьма влиятельной разновидности
риторики церковного проповедничества, то можно отме¬
тить некоторые его характерные свойства и черты.
Так, например, проповедь о «законе божьем» — с
амвона церкви, на собрании ли прихожан или в дру¬
гом месте — стала основной формой мирного насаждения
или внушения того или иного вероисповедания. Ее глав¬
31

ным содержанием были нравственные поучения рели¬
гии, в том числе библейские заповеди: «Не укради», «Не
убий», «Возлюби ближнего своего», «Почитай отца и
мать свою» и т. д. Такая религиозно-нравственная рито¬
рика, конечно, имела в какой-то мере положительное зна¬
чение для укрепления или во всяком случае соблюдения
некоторых моральных норм. Но она в еще большей сте¬
пени внушала верующим страх за «прегрешения» и «от¬
ступничество» перед всевышним, подавляла волю людей,
содействовала социальному гнету. Вместе с тем церковная
иерархия занималась воинственной пропагандой против
«чужой веры», против инакомыслящих, еретиков, бого¬
хульников, «святотатства» и безбожья. Красноречие про¬
тив «чужой веры» по своему существу было национали¬
стическим, насаждавшим ненависть к другим народам.
На поприще церковного проповедничества, и особенно
воинствующего красноречия, выросли весьма крупные бого¬
словские ораторы, фанатики своего дела. Среди них
наиболее значительными фигурами являются знамени¬
тый Иоанн Златоуст (ум. в 407 г.) и Фома Аквинский
(1225—1274). Иоанн Мандакуни в Армении (VI в.) и
Иоанн Икалтоели в Грузии (XI в.), протопоп Аввакум
Петрович и митрополит Филарет в России (XIX в.).
Непримиримая убежденность в правоте именно своей
веры и проповедуемых догм, умение завладевать чув¬
ствами и сознанием людей, влиять на их психику и во¬
ображение, вызывать переживания то «блаженства», то
определенного экстаза; умение в одних случаях убаю¬
кивать верующих, а в других стращать «геенной огнен¬
ной», наконец, изысканность, а тем более образность
церковно-богословской речи, в которой без труда обнару¬
живаются художественные элементы самой Библии,—
эти и другие особенности духовного красноречия в опре¬
деленной мере содействовали развитию ораторского искус¬
ства.
Церковно-богословская риторика занимала монополь¬
ное положение на протяжении чуть ли не всего средне¬
вековья во многих странах не только Европы. Она была
первостепенным идеологическим и политическим орудием
не только той или иной религии, но и феодального строя
в целом, его светской власти. Однако уже к XVII —
XVIII вв. такое красноречие начало заметно обесцвечи¬
ваться, становиться все менее содержательным и посте-
32

пенно терять свое былое положение. Ложное в своей
мировоззренческой основе, бездоказательное по своему со¬
держанию и «идеалам», церковное проповедничество бы¬
стро теряло свою привлекательность, кажущуюся «свя¬
тость» и «божественную» силу. Чем выше поднимались
люди в своей общественной сознательности и самосозна¬
нии, тем все более очевиднее обнаруживались схоластич¬
ность и антинаучный характер церковно-богословской
риторики.
Растущим родом ораторского искусства было быстро
прогрессировавшее академическое красноречие, творимое
в университетских и иных учебных аудиториях. Возник¬
шее еще в средневековых школах и академиях, оно вопло¬
щалось по-преимуществу в форме лекции, читавшейся с
кафедры. Латинское слово 1есНо означает чтение. И пер¬
вые лекции, состоявшиеся в западноевропейских уни¬
верситетах в XIII — XIV вв., действительно были не чем
иным, как именно публичным чтением профессорами уже
готовых книг, сопровождавшимся их же комментариями.
Однако развитие производства печати и распространение
книги со временем сделали такой способ преподавания
излишним, непродуктивным. Лекция становилась все
более устной, живой и развивалась именно как универси¬
тетская форма публичного изложения учебного материа¬
ла. Совершенствуясь, лекция как жанр ораторского
искусства или красноречия вышла за стены учебных за¬
ведений и стала широко применяться как средство про¬
паганды идеологической деятельности, развития духов¬
ной культуры.
Блистательной главой истории академического крас¬
норечия является русское университетское преподава¬
ние, ставшее национальной школой лекторского мастер¬
ства. Оно выросло не на голом месте, а опиралось на опыт
собственного, национального красноречия. Вещание раз¬
вивалось главным образом на так называемых собраниях-
вечах, являвшихся в ряде городов Древней Руси высшим
органом власти. Вещуны, или вечевые ораторы, пользо¬
вались таким авторитетом и почетом, что, например, в
Великом Новгороде вместе с членами правительства при
торжествах они находились на специально построенной
трехъярусной трибуне. Русское красноречие развивалось
также в лоне церкви. Перенимался опыт зарубежной ака¬
демической риторики. Но вместе с тем русское академя-
2 г. 3. Апресян
33

ческое красноречие — явление относительно самостоя¬
тельное и национально своеобразное, постепенно преодо¬
левавшее все рутинное, догматизируемое.
Первый, кто в России прочитал на родном языке
лекцию в Петербурге, был М. В. Ломоносов (1711 —
1765). Его смелое выступление явилось своеобразным
вызовом рутине, ознаменовало начало борьбы против
засилия латыни в университетах. Но лишь через двадцать
лет удалось добиться того, чтобы хотя бы некоторые лек¬
ции профессоров-юристов читались по-русски. Однако
в 1803 г. П. И. Страхов (1757—1813), уже вооруженный
русской научной терминологией, читал свои публичные
лекции по естествознанию, увенчавшиеся большим успе¬
хом и принесшие ему известность. Затем последовали
лекции проф. А. Ф. Мерзлякова (1778—1830) по литера¬
туре. Поэт и критик, обладавший ярким дарованием
лектора, Мерзляков, чьи выступления неизменно прохо¬
дили в переполненных залах, со временем был признан
родоначальником русского университетского красноречия,
опыт, принцип и формы которого затем развивала в ауди¬
ториях Петербургского и особенно Московского уни¬
верситетов большая группа талантливых лекторов.
Среди них Т. Н. Грановский (1813—1855) считался «Пуш¬
киным истории» за удивительно яркое по форме, не¬
редко художественно впечатляющее изложение истории;
В. О. Ключевский (1841—1911) характеризовался как
«писатель на кафедре» и «мастер исторического портрета».
Признанными мастерами русской университетской ка¬
федры являлись И. М. Сеченов (1829—1905), Д. И. Мен¬
делеев (1834—1907) и другие, чей вклад в академическое
красноречие непереоценим. К некоторым из них мы еще
вернемся в последующем изложении нашей работы.
Возникновение и развитие буржуазного общества с его
первоначальными гуманистическими идеями, с толкова¬
нием свободы, демократизма и равенства ознаменовало
новый период прежде всего политического ораторского
искусства. Оно развивалось с парламентской трибуны,
в рядах различных политических партий, а позднее —
на профсоюзных собраниях, в других общественных, осо¬
бенно культурно-просветительских организациях. Свобод¬
ное слово до известного времени пользовалось определен¬
ными правами, развиваясь в публичных речах по различ¬
ным вопросам. Именно в этот период новой истории выд¬
34

винулись такие политические деятели и одновременно
выдающиеся ораторы, как Жан Поль Марат (1743—
1793), Робеспьер (1758—1794) и другие глашатаи идей
социального равенства, братства и счастья для всех людей.
Марат разоблачал врагов революции, своими страст¬
ными выступлениями на разных собраниях он не давал по¬
коя либерально-монархическому блоку, призывал народ к
революционному террору против спекулянтов и прочих
врагов революции. Любимец трудового люда, признанный
трибун, прозванный «другом народа», Марат был бес¬
пощаден к контрреволюционерам, подвергался клевете и
был предательски убит подосланной к нему Шарлоттой
Корде. Робеспьер, популярный и признанный вождь
буржуазной революции, как в своих печатных, так и в
устных выступлениях был бесстрашен и, как говорили в
народе, «неподкупен». Он требовал самых решительных
мер против реакционеров. Адвокат по образованию, уче¬
ный, развивавший идею о «естественных правах» человека,
Робеспьер вместе с тем был блестящим оратором, умев¬
шим увлекать массы революционными идеями и призы¬
вами. Выросшее на волнах буржуазной революции, ора¬
торское искусство ярко обнаруживало свой социальные
мотивы, действовало как средство общественного мнения,
как могучая сила в политической борьбе. После античной
риторики красноречие в условиях буржуазной революции
явилось особенно действенным оружием, служившим но¬
вому общественному подъему, защищавшему народные
интересы.
Однако со временем поблекли революционные знамена
буржуазных революций. Обманом и лживыми посулами
установивший свою диктатуру эксплуататорский класс
предал собственные же лозунги, первоначально обрет¬
шие привлекательную силу и пользовавшиеся большой по¬
пулярностью. «Свобода», «Равенство» и «Братство» на
деле оказались пустоцветами, а парламентаризм из идеа¬
лизировавшейся народной думы переродился в собрание,
представлявшее и отстаивавшее, как правило, интересы
того же паразитического класса. Все это и сказывалось
в буржуазном ораторском искусстве: его обманчивости,
фразистости и казуистике. Вот каким предстает образ,
например, буржуазно-политиканствующего краснобая в
одной из эпитафий английского поэта Редьярда Кип¬
линга — «Политик»:
2*
35

Я трудиться не сумел, грабить не посмел.
Я всю жизнь свою с трибуны лгал доверчивым и юным.
Лгал — птенцам.
Встретив всех, кого убил, всех, кто мной обманут был,
Я спрошу у них, у мертвых, — бьют ли на том свете морду
Нам — лжецам? [30, 33].
Беспощадную, научно обоснованную и самую полную
критику буржуазного красноречия — его лицемерности,
пышной фразеологии и антинародной сущности — дали
К. Маркс и Ф. Энгельс. Для характеристики марксовского
отношения к буржуазному краснобайству принципиаль¬
ный интерес представляет его памфлетный труд — «Мо¬
рализирующая критика и критизирующая мораль»,— на¬
правленный против Карла Гейнцена (1809—1880), не¬
мецкого публициста, мелкобуржуазного республиканца.
Маркс обнажил и подверг уничтожающей критике огра¬
ниченность и трусливость немецких мелкобуржуазных
радикалов, одним из типичных представителей которых
и являлся Гейнцен, «литературный пустомеля». Факти¬
чески работая на буржуазных либералов, но будто бы
выступая наперекор им, он повторял старые фразы про¬
стодушия и смирения. «Добродетельный муж, он прини¬
мает за чистую монету раболепные речи, с которыми вы¬
ступает какой-нибудь Кампгаузен или Ганземан» [1,
314], то есть банкир и капиталист, лидеры либеральной
буржуазии, ведшие предательскую соглашательскую по¬
литику с реакцией.
Обнажая суть мелкобуржуазного краснобайства, к
которому прибегал Гейнцен и ему подобные, Маркс оце¬
нивал их как «резонеров-болтунов» и «прирожденных
болтунов», чьи «идеалистические фразы» и «медоточивые
речи» были направлены на обман общественного мнения.
Этот «декламирующий спаситель человечества» не раз
прибегал к «тщеславной демагогии»; «узкой мерой обыва¬
тельской речи» сей муж судил о языке героя. Его пусто¬
порожние и напыщенные речи, его претенциозные сен¬
тенции против коммунизма могут вызвать лишь чувство
«эстетического отвращения». Претенциозностью своих пи¬
саний, манифестов и речей, отмечал Маркс, Гейнцен пы¬
тался прикрывать свою некомпетентность в делах марк¬
систов.
Не раз К. Маркс обращался также к речам Альфонса
Ламартина (1790—1869) — французского поэта, историка
36

и политического деятеля, одного из лидеров буржуазных
республиканцев. В 1848 г. ставший министром иностран¬
ных дел и фактически главой временного правительства,
Ламартин часто выступал с политическими речами —
типичными для буржуазного ораторского искусства, не¬
редко прибегавшего к бесчестности, обнажавшегося в
своей двусмысленности и двурушничестве. Мастер фразео¬
логии, Ламартин, как отмечал Маркс, умел «логически»
выводить «целый ряд еще более общих фраз» [2, 4, 380].
«Негодяй-оратор» — вот общая характеристика, данная
Марксом Ламартину-краснобаю, под чьими «поэтиче¬
скими цветами и риторической мишурой скрывалась
измена народу» [1, 6, 289].
Маркс критиковал ораторские манеры Сигизмунда
Боркгейма, некоторые речи которого представляли «без¬
вкусную белиберду». Он был человеком остроумным, но
в его речах слушатели понимали «только некоторые ост¬
роты». Особенно крепко Маркс критиковал лорда Рос¬
селя за его стиль говорить дурным английским произно¬
шением. «Он обладает своеобразной манерой сочетать
свою сухую, вялую, монотонную речь, похожую на речь
оценщика на аукционе с ученическими иллюстрациями
из истории и какой-то торжественной тарабарщиной на
тему о «красотах конституции», «всеобщих свободах
страны», «цивилизации» и «прогрессе» [2, 11, 405]. Не
менее резко отрицательно Маркс отзывался о крупнейшем
ораторе английской палаты лордов, реакционном деятеле,
рьяном идеологе колониализма Уильяме Гладстоне
(1809—1898). Его речи Маркс называл «отполированной
гладкостью», пустой глубиной, елейностью не без ядови¬
той примеси, бархатной лапой без когтей и другими ана¬
логичными эпитетами. Маркс указывал также на ка¬
зуистику и «добродетельные интриги», которые обы¬
чно содержались в речах Гладстона, произносивших¬
ся с трибуны английского парламента и в других
местах.
Ф. Энгельс, также критиковавший публичное лице¬
мерие Гейцена, краснобайство Ламартина, высмеивал и
декламаторскую мишуру Роберта Блюма, считавшегося
одним из «красноречивейших ораторов Франкфуртского
собрания» — парламента. Как писал Энгельс, «Если снять
со всех этих прекрасных рассуждений декламаторскую
мишуру, то не остается ничего, кроме самой тривиаль¬
37

ной болтовни... болтовни широкого размаха и высокого
мастерства» [1, 5, 360—361].
Характеризуя стиль и реальное содержание речей
других буржуазных ораторов, пользовавшихся явным
успехом в капиталистическом обществе, Маркс и Энгельс
критиковали «дешевые риторические украшения», «ров¬
ный и мелководный поток фразеологии», «напыщенные
фразы, подобные мыльным пузырям», «ужасающую тор¬
жественность», «поучительные нравоучительные пропо¬
веди» и другие аналогичные качества. Маркс и Энгельс
называли безвкусицей жестикуляцию, рассчитанную на
внешний эффект. Во всех случаях они писали о речах,
которые слушали лично или тексты которых они читали
в соответствующих изданиях. Маркс и Энгельс были убеж¬
дены в том, что чем бессодержательнее, туманнее или же
коварнее речь того или иного буржуа или его адвоката,
тем щедрее она «украшена», тем больше в ней напыщен¬
ных фраз. В таком стиле буржуазного ораторского искус¬
ства они видели вполне определенную тенденциозность,
отвечавшую узкокорыстным классовым интересам бур¬
жуа. Маркс и Энгельс обнажили социальную подоплеку
буржуазного красноречия, его антинародную сущность,
достойную того, чтобы изобличать и высмеивать его и устно
и печатно.
Однако Маркс и Энгельс не ограничивались критикой
буржуазного красноречия. Их критика ясно и вполне
определенно отражала их же понимание сути и обществен¬
ных функций ораторского искусства нового времени, для
которого особенно характерна классовая поляризация
общества, углубление его антагонистических противоре¬
чий. Критикуя, Маркс и Энгельс вместе с тем утверждали
принципы и нормы красноречия как первостепенного ору¬
дия идеологической борьбы против капиталистической
системы за преобразование мира на социалистический
лад. Эти принципы и нормы они применяли в собственной
ораторской практике. А она стимулировалась таким явле¬
нием, как рождавшаяся и развивавшаяся рабочая агита¬
ция, положившая начало новому этапу в истории крас¬
норечия, высшим достижением которого явилось марк¬
систское ораторское искусство.
38

3.	МАРКСИЗМ И НОВЫЙ ЭТАП КРАСНОРЕЧИЯ
Трудно представить марксизм без живого, одухотво¬
ренного идеями пролетарской борьбы публичного слова.
Изучение всего того, что относится к ораторскому насле¬
дию авторов «Коммунистического манифеста», дает осно¬
вание утверждать, что рождение марксизма, ознаменовав¬
шего коренной переворот во взглядах людей на историю
и социальный прогресс, вместе с тем означало период
формирования нового красноречия, ибо впервые в истории
ораторского искусства оно выражало интересы трудя¬
щихся — абсолютного большинства человечества. Рево¬
люционное и социалистическое по характеру, содержанию
и целеустремленности, это красноречие с самого своего
зарождения явилось антиподом всех видов и форм бур¬
жуазной и добуржуазной риторики.
Конечно, истоки рабочего красноречия уходят в чар¬
тистское движение, в рочдельские кооперативы оуэновцев
и другие пролетарские объединения. Социалистические
идеи, пропагандировавшиеся Марксом и Энгельсом, а
также их ближайшими единомышленниками, распрост¬
ранялись, например, в Демократическом обществе, ос¬
нованном в Кёльне в 1848 г.; в Лондонском просвети¬
тельском обществе и аналогичных организациях, дей¬
ствовавших в Брюсселе, в Висбадене, Майнце и других
западноевропейских городах. Однако действительно рево¬
люционное, коммунистическое по своей идейности и ре¬
альному содержанию красноречие, конечно, родилось
вместе с Союзом коммунистов, развилось в рядах Междуна¬
родного Товарищества рабочих. Большую роль в форми¬
ровании социалистического ораторского искусства сыг¬
рали международные конгрессы I Интернационала, руко¬
водимые Марксом и Энгельсом.
Одним из первых и неистовых пролетарских ораторов
был портной по профессии Вильгельм Вейтлинг (1808—
1871). Больше энтузиаст, чем теоретик (хотя он и выпу¬
стил книгу «Гарантии гармонии и свободы», оказавшую
известное революционизирующее влияние на часть рабо¬
чих), Вейтлинг-оратор пользовался большой популяр¬
ностью в пролетарской среде. Шумный и яростный, как
говорили о нем, увлекавшийся всевозможными проектами
быстрых социальных перемен, Вейтлинг, однако, порою
говорил сбивчиво и поддавался фразеологии, чем вызы¬
39

вал гнев Маркса. Тем не менее он был одним из тех орато¬
ров поднимавшегося класса, который воплощал собою
быстро формировавшееся новое красноречие, выражавшее
идеи социализма.
Видными ораторами стали также Иоганн Филипп
Бэккер (1809—1884), по профессии рабочий-щеточник, и
Фридрих Лесснер (1825—1910), портной. Они не только
сблизились с Марксом и Энгельсом, но и стали их сорат¬
никами, членами генсовета I Интернационала, деятелями
революционного движения. По предложению Бэккера,
Брюссельский конгресс Интернационала принял решение
об изучении всеми социалистами «Капитала» как «библии
рабочего класса».
Первоклассным оратором, интересным лектором был
Вильгельм Вольф (1809—1864), видный деятель Союза
коммунистов, друг и соратник Маркса и Энгельса, редак¬
тор «Новой Рейнской газеты», которому был посвящен
первый том «Капитала». Фридрих Лейсснер писал, что
слушать лекции Вольфа «было истинным наслаждением.
Его остроумная манера давать политические обзоры
приводила всех в восхищение. Он умело группировал
события и преподносил их в сатирическом или серьезном
тоне, смотря по характеру темы» [5, 1,54].
Выдающимся трибуном рабочего класса стал Август
Бебель (1840—1913), оратор пламенный, ясный в своих
речах, как его характеризовали соратники по борьбе. Стал
известен также Вильгельм Либкнехт (1826—1900), не¬
много грубоватый, как отмечал Энгельс, оратор, знавший
в своей палитре лишь две краски: черную и белую, но
пользовавшийся у слушателей успехом. Выдвинулся как
оратор также Иоганн Георг Эккариус (1818—1889), отли¬
чавшийся сухоюмористической манерой речи, особенно
нравившейся, как отмечал Маркс, англичанам.
Маркс и Энгельс придавали серьезное значение росту
пролетарского, и особенно социалистического по содер¬
жанию, красноречия, восхищаясь тем, что из рабочей среды
или из людей, примыкавших к пролетарской борьбе,
выдвигаются свои ораторы. Они отлично знали нужды
трудового народа, умело, просто, правдиво и доходчиво
говорили с братьями по классу о самых жгучих вопросах
общественной жизни, поднимали рабочую сознательность
и призывали к сплочению и организованности для актив¬
ной борьбы. Решающее значение Маркс и Энгельс прида¬
40

вали содержанию и направленности красноречия,
них главное значение имела общественная весомое
каждого публичного выступления, будь то лекция или
парламентская речь, доклад на съезде или полемическое
выступление. Для Маркса и Энгельса было существенным
и то, в какой мере живое слово, обращенное к людям,
помогает им уяснить себе сложные явления социальной
действительности, содействует решению назревших за¬
дач. Ясность и четкость, принципиальность и идейная
направленность рассматривались ими как необходимые
свойства революционного красноречия. Оно, как подчер¬
кивали Маркс и Энгельс, не должно сводиться к фразеоло¬
гии, словесной мишуре, чуждой предметному, обществен¬
но нужному красноречию. Словесная форма, а также
наглядность, выражаемая жестом, мимикой и вообще ма¬
нерой изложения в публичной речи, должны усиливать ее
эмоциональность, излагая тему выступления так, чтобы она
была усвоена и в какой-то мере доставила удовольствие.
Эти принципы и нормы Маркс и Энгельс применяли в
собственной ораторской практике. Оставляя пока более
конкретную оценку некоторых публичных речей Маркса
и Энгельса, отметим, что до нас дошли рассказы и воспоми¬
нания об ораторском искусстве Маркса. Те, кому по¬
счастливилось слушать его, свидетельствуют о том, что
он был прекрасным лектором и собеседником. Вильгельм
Либкнехт, Франц Меринг (1846—1919) и другие деятели
революционного рабочего движения писали, что лекции,
в которых Маркс излагал основные идеи своего «Капи¬
тала», неизменно привлекали массовые аудитории, слу¬
шались с напряженным вниманием и доставляли собрав¬
шимся огромное наслаждение.
Ярый противник опошляющего упрощения науки и
сложных явлений действительности, Маркс вместе с тем
излагал сложнейшие проблемы просто и ясно. Как пишет
Либкнехт, Маркс «обнаружил замечательный талант по¬
пуляризатора»; из лидеров и теоретиков рабочего движе¬
ния «никто не обладал в болипей степени, чем он, спо¬
собностью ясно выражать свою мысль» [5, 93]. Говорил
Маркс возможно короткими фразами, разъяснял не совсем
понятные положения своих лекций. Маркс был придирчив
вплоть до педантичности в соблюдении чистоты языка.
Он не терпел смешения диалектов и литературного языка.
«Надо мыслить логически и ясно выражать свою мысль» —
41

таков был, по определению Либкнехта, один из девизов
Маркса-лектора. Карл Шутц писал: «Все, что Маркс гово¬
рил, было действительно содержательно, логично, ясно...
Я до сих пор помню тот резко саркастический тон, которым
он произносил слово «буржуа» [5, 285]. О марксовском
полемическом мастерстве писал также Кугельман,
свидетельствуя, что Маркс «в споре , словно в турнире,
сбивал противников с коня, но никогда не повергал их в
прах...» [5, 289]. Аналогичные характеристики марксов¬
скому ораторскому искусству дают также и другие деяте¬
ли международного рабочего движения.
В ораторском искусстве Маркса сказывалась не только
универсальная эрудиция, великолепное владение ди¬
алектическим методом -мышления и анализа сложней¬
ших явлений, лингвистический талант (знание несколь¬
ких языков), но и высокая эстетическая культура,
в особенности — глубокое понимание искусств, поэтиче¬
ское чувство, большая любовь к музыке. Не менее ярко
обнаруживались и другие замечательные свойства его
натуры. Всегда энергичный, волевой, собранный, глубоко
убежденный в своей правоте, Маркс был также остроум¬
ным, полным юмора и умевшим смеяться от всей души
человеком. Жизнерадостный, обладавший неистощимой
силой воображения и баснословной памятью, Маркс был
абсолютно свободен в красноречии. Крепко сложенный, с
высоким лбом, блестевшими черными глазами и густой
шевелюрой, обладавший резким голосом, звучавшим, как
металл, Маркс в устных публичных выступлениях про¬
изводил на своих слушателей неизгладимое впечатление.
Марксовский стиль пропаганды, марксовскую идей¬
ность и партийность отмечали все те, кто писал о его
лекциях и докладах, судебных или митинговых речах.
В них сказались принципы и нормы такого ораторского
искусства, которое призвано быть орудием возвышения
исторической победы пролетариата, решающей силы но¬
вого этапа социального прогресса. Этим же целям служило
и блестящее ораторское искусство Ф. Энгельса, хотя по
стилю оно отличалось от марксовского красноречия.
Быть может, Маркс больше склонялся к академической
строгости, что особенно проявилось не только в читанных
им лекциях, легших в основу работы «Наемный труд и
капитал», но и в судебных речах, произнесенных им в
связи с привлечением в 1849 г. к ответственности «Новой
42

Рейнской газеты». Что же касается красноречия Энгельса,
то оно часто обнаруживало тягу к яркой публицистич¬
ности и свободной импровизации, оно чаще было эмоцио¬
нально окрашенным. Эти свойства определились уже в
первых больших,так называемых «Эльберфельдских речах»,
произнесенных в феврале 1845 г. еще совсем молодым
Энгельсом и сыгравших весьма заметную роль в той ре¬
волюционной и социалистической пропаганде, которую
Маркс и Энгельс вместе со своими соратниками разверты¬
вали в Германии, Англии, Бельгии и других странах.
Об Энгельсе, соратнике Маркса, идеологе рабочего
класса, выдающемся мыслителе и теоретике, писалось
много. Менее известен Энгельс как оратор нового типа,
как пропагандист идей социалистического преобразования
мира. Но то сравнительно немногое, что написано о его
устных выступлениях и, разумеется, тексты его речей,
дают достаточное представление об Энгельсе как талант¬
ливом и изобретательном ораторе. «Бодрый и подтянутый,
он всегда выглядел так, точно готов был явиться на
смотр»,— так определял Поль Лафарг (1842—1911) ха¬
рактерные свойства и черты натуры Энгельса. Примерно
так же писали об Энгельсе другие его единомышленники
и соратники. И мы отмечаем эти особенности характера
друга Маркса, так как убеждены, что они имеют далеко
немаловажное значение для любого, отдающего свои силы
и знания ораторскому творчеству, подчиненному интере¬
сам социального прогресса. Но, разумеется, решающим
для успеха красноречия как орудия идеологии, носителя
знаний и составной части духовной культуры является
прежде всего дар глубокого мышления и эрудиция.
А Энгельс обладал ими более чем достаточно.
Этот факт подтверждается всеми, кто знал его лично.
Неудивительно, что все то, что Ф. Энгельс «писал и гово¬
рил, всегда было обосновано и заслуживало внимания».
Ф. Энгельс, как и К. Маркс, был одарен также лингви¬
стическим даром — счастливым даром для оратора! Мало
сказать, что он свободно владел семью языками и мог
легко с одного языка перейти на другой, чтобы его слова
были понятны, скажем, интернациональному составу
собрания. Лингвистические способности Энгельса проявля¬
лись также в тонком чувстве живого слова, в умении гово¬
рить обо всем предельно экономно, ясно и выразительно.
Стиль Энгельса-оратора, как и публициста, и вообще ли¬
43

тератора, воплощая высокую культуру языка, вместе с
тем отражает находчивость его ума, равно как и хороший
художественный вкус.
Ораторское наследие К. Маркса и Ф. Энгельса — за¬
мечательная школа красноречия, развитая дальше
В. И. Лениным и всей агитационной и пропагандистской
практикой Коммунистической партии Советского Союза
и другими братскими марксистскими партиями.
Ленинское ораторское искусство, как и ленинское
толкование этого явления, мы постараемся охарактери¬
зовать и в какой-то мере проанализировать в последую¬
щих главах нашей книги. Здесь же остановимся на не¬
которых общезначимых исторических фактах.
Отметим прежде всего, что перенесение центра тяжести
революционного движения из Западной Европы в Россию
и распространение в ней марксизма сказалось в активи¬
зации и расширении рабочего движения в стране. В этой
связи стоит напомнить о том значении, которое придавал
Ленин тому, что рабочее движение в России постепенно
переросло границы чисто экономической борьбы, все за¬
метнее проникаясь мотивами политическими. Такую тен¬
денцию Ленин считал важным условием для того, чтобы
стихийное рабочее движение становилось все более орга¬
низованным и сливалось с теорией научного социализма.
Ленин с удовлетворением отмечал рост числа «рабочих,
рвущихся к социализму, к политическому сознанию и
политической борьбе». Он считал примечательным, что
политическая агитация и пропаганда завоевывают ра¬
бочих, из среды которых вырастают свои пролетарские
кадры агитаторов и пропагандистов. Яркой фигурой такого
трибуна Ленин считал Петра Алексеева (1840—1891),
«русского рабочего-революционера». Его слова, произне¬
сенные на судебном процессе в марте 1877 г.,— «Подни¬
мется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и
ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками,
разлетится в прах!» — В. И. Ленин называл пророчески¬
ми [4, 4, 377].
Другой пламенный пролетарский революционер и три¬
бун из рабочих — Иван Бабушкин (1873—1900), один из
талантливых учеников и помощников Ленина.
Давая общую оценку подвигу пролетарских револю¬
ционеров и пропагандистов, Ленин писал: «Без таких
людей русский народ остался бы навсегда народом рабов,
44

народом холопов. С такими людьми народ завоюет себе
полное освобождение от всякой эксплуатации» [4, 20, 82].
Думается, что эта оценка в той или иной мере может
быть распространена на деятельность других рабочих
ораторов. Из них хочется выделить прежде всего Г. И. Пет¬
ровского (1878—1962), в чьем лице прекрасно сочетались
качества рабочего организатора-вожака, блестящего аги¬
татора и пропагандиста. Занимая высокие государствен¬
ные посты при Советской власти, Петровский оставался
одним из тех старых большевиков-ленинцев, которые
умели говорить с народом о самых сложных вещах до¬
ступными словами и с глубокой верой в великие идеи
коммунизма.
Деятельность рабочих пропагандистов и агитаторов
Ленин рассматривал в неразрывной связи с ростом рево¬
люционного рабочего движения как необходимое средство
поднятия политической сознательности рабочих, расши¬
рения их политического кругозора и сплочения под фла¬
гом идей марксизма. Пропагандировать и агитировать,
чтобы организовать рабочих для свержения буржуазно
помещичьего строя. Именно в этом свете Ленин рассмат¬
ривал силу и значение революционного слова.
Историческая победа русского рабочего класса во гла¬
ве с Коммунистической партией в октябре 1917 г. дала
небывалый во все прошлые времена размах политической,
социально-экономической и просветительской агитации и
пропаганде. Началось развитие массового, демократи¬
ческого по форме, социалистического по содержанию крас¬
норечия. Выдвинулась большая плеяда пламенных агита¬
торов и пропагандистов: Ф. Э. Дзержинский, А. В.
Луначарский, М. И. Калинин, С. М. Киров, Д. С.
Мануильский, Г. И. Петровский, П. П. Постышев,
Г. К. Орджоникидзе, С. Г. Шаумян, Е. М. Ярославский,
М. В. Фрунзе и многие другие видные деятели нашей
партии. Красноречие, вдохновлявшееся идеями марксизма-
ленинизма, развивалось и продолжает совершенство¬
ваться в современном коммунистическом движении, расту¬
щем на всех континентах земного шара. Общеизвестны
имена выдающихся ораторов: Клара Цеткин, Марсель
Кашен, Георгий Димитров, Бела Кун, Пальмиро Толь¬
ятти, Долорес Ибаррури, Гесс Холл, Янош Кадар,
Фидель Кастро, Родней Арисменди и др.

Глава вторая
РОДЫ И ВИДЫ ОРАТОРСКОГО ИСКУССТВА
1.	ОСНОВНЫЕ ОСОБЕННОСТИ КРАСНОРЕЧИЯ
В предыдущей главе уже было отмечено, что красноре¬
чие в Древней Греции рассматривалось одним из видов
искусства. Однако в его классификации непосредствен¬
ная связь проводилась лишь между красноречием, с одной
стороны, и поэзией и актерским творчеством,— с другой.
Показательна, например, книга «О возвышенном», автор
которой до сих пор остается неизвестным. Это любопытная,
во многохМ не потерявшая в ряде мест свежести авторской
мысли работа. В ней риторика занимает преимуществен¬
ное место и трактуется как наука о слове вообще и в пер¬
вую очередь — о поэзии, прозе и красноречии. В трактовке
анонимного автора, ритор — это и поэт, и мастер слова —
оратор. Книга «О возвышенном» свидетельствует о том, что
в античности риторике обучались как поэты, так и орато¬
ры. Последние охотно прибегали к чисто поэтическим
приемам, чтобы усилить выразительность своей речи.
Сущность возвышенного автор рассматривает как в по¬
этическом творчестве, так и в риторике [36].
В высказываниях других античных мыслителей можно
встретить также уподобления риторики живописи, скульп¬
туре и даже архитектуре. Но такие высказывания весьма
редки и просто неубедительны. Чаще же всего ораторское
искусство рассматривалось как родная сестра поэзии и
сценического искусства. И если, например, Аристотель
в «Риторике» и особенно в «Поэтике», сравнивая красно¬
речие и поэзию, находит нечто общее между ними, то
Цицерон, не склонный к таким параллелям, охотно учился,
однако, у лучших актеров Рима. В своих публичных вы¬
ступлениях Цицерон прибегал к чисто актерским приемам
и не был чужд позировке и даже самовосхвалению.
46

В позднейшие времена также устанавливались стыки
и сходства между ораторским искусством и поэзией,
между красноречием и актерским творчеством. В оратор¬
ском искусстве скрупулезно искались художественные
элементы. Показательно, например, что в известном труде
М. В. Ломоносова «Краткое руководство к риторике на
пользу любителей красноречия» первостепенное значение
придавалось именно художественным компонентам пуб¬
личной речи. Красноречие, как его определял Ломоно¬
сов, означает «сладкоречив» или «красно говорить». Этим
оно «превышает многие искусства», оно отличается чисто¬
той «штиля», великолепием и силой слова, живо пред¬
ставляющего описываемое, как бы изображающее и
поэтому возбуждающее человеческие страсти. Возбуж¬
дать и утолять страсти — такова, как утверждает вели¬
кий ученый, первейшая обязанность оратора [31]. Сходные
мысли и почти аналогичные суждения содержит книга
А. Ф. Мерзлякова «Об истинных качествах поэта и орато¬
ра», изданная в 1824 г. Одно то, что поэт и оратор рас¬
сматриваются здесь в одном ряду, или как люди одина¬
кового творческого труда, — уже свидетельство того,
что автор названного сочинения не проводил резкой гра¬
ни между стихотворцем и ритором. Об определенной свя¬
зи поэзии и красноречия писал также В. Г. Белинский в
рецензии «Общая риторика Кошанского», где утверждал,
что «поэзия входит в. красноречие как элемент, является
в нем не целью, а средством» [15,8,509].
Выдающийся русский судебный оратор и теоретик
красноречия А. Ф. Кони (1844—1927) много писал об
ораторском искусстве как истинном творчестве, не ли¬
шенном художественности и даже элементов поэзии. Все¬
цело солидаризируясь с толкованием красноречия, да¬
вавшегося другим видным теоретиком этого предмета —
П. С. Пороховщиковым (П. Сергеичем), Кони писал:
«Красноречие — это и литературное творчество, но в уст¬
ной форме. Оратор также, как и поэт, обладает творческим
воображением, и разница между ними та, что они к одной
и той же действительности подходят с разных точек зре¬
ния» [29,115—116].
В наше время также можно встретить сопоставления
ораторской речи и поэзии, например, в книге Николая
Асеева «Кому и зачем нужна поэзия?». Ряд соображений,
развиваемых в труде Николая Афонина «Искусство худо¬
47

жественного слова», также может быть поучителен для
оратора. Аналогия между трудом актера-чтеца и оратор¬
ским искусством проводится и в третьей книге М. С. Ка¬
гана «Лекции по марксистско-ленинской эстетике».
Что же дает основание для таких сопоставлений и
аналогий?
Конечно, прежде всего то, что художественное твор¬
чество вообще, как и красноречие, будучи видом его,
относится к сфере духовной жизни, являясь определен¬
ной формой идеологической и — шире — культурной
деятельности. Как поэзия и театр, так и ораторское искус¬
ство есть созидание духовных ценностей. Нечто общее
есть между красноречием и гражданской поэзией в их
чувстве современности и в умении оперативно откликаться
на «злобу дня». Правда, на это общее не указывается в
названных работах, за исключением «Лекций» М. С. Ка¬
гана. Но невозможно говорить о том, что непременно
связывает собственно искусство как художественное твор¬
чество и красноречие, если будет обойдено главное: их
идеологическая сущность и направленность. Все виды
эстетического труда и красноречия по своему существу
идеологичны, хотя, конечно, в разной степени и форме
выражения. Как поэзия и театральное искусство, так и
красноречие чутки к современности в своей исследователь¬
ской сущности и стремлении соответственно воздейство¬
вать на общественное мнение и психологию людей. Однако
как раз это существенное обстоятельство — общее для
искусства и красноречия — обходилось чуть ли не всеми
исследователями занимающего нас явления. Общее для
поэзии и сценического искусства, а также красноречия
усматривалось лишь в том, что они оперируют словом. При
этом фактически забывалось, что живым, то есть устным
и звучащим, словом пользуются только актер и оратор, а
поэт (если он не ашуг) пишет и не всегда декламирует соб¬
ственные творения, точно так же, как драматург творит
на основе и по нормам литературного языка, хотя и обязан
подчиняться законам сценического искусства, творя¬
щего звучащим словом, рождающим фактические дей¬
ствия.
От сходства и стыков разных видов искусства перей¬
дем к рассмотрению различия между поэзией, театральным
искусством, с одной стороны, и красноречием,— с дру¬
гой.
48

В художественном творчестве весьма существенное
место занимают вымысел и домысел. Даже документальная
повесть не обходится без этих средств или форм творче¬
ства. Да и мемуарная литература не всегда может избе¬
жать их. В красноречии же применяется лишь домысли¬
вание, и то в сравнительно редких случаях, когда описы¬
вается какая-либо ситуация, психологический момент,
когда оратор говорит о возможном развитии освещаемого
события или процесса. Конечно, талантливый орато»р
так же, как поэт или драматург, актер, одарен воображе¬
нием, способностью к фантазии. Но вряд ли он может
следовать, например, Пушкину и сказать:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь...
Если художественная фантазия вполне правомерно
может творить на основе вымысла, то воображение оратора
всецело опирается в первую очередь на данные действи¬
тельности, на опыт и достижения науки. Ораторское во¬
ображение нередко проявляется в форме гипотезы, пред¬
положения или научного предвидения, но никогда не
может быть плодом сплошного вымысла, воображения.
Под художественным вымыслом, как известно, подразу¬
мевается то, что никогда не было и даже не могло быть в
жизни, но которое тем не менее благодаря силе творческого
дарования, талантливого созидания воспринимается как
нечто реальное, могущее быть или даже будто бывшее.
Другое обстоятельство: условность. Она — истори¬
чески сложившаяся форма (способ) художественного отра¬
жения жизни, как правило, предельно дифференцирую¬
щаяся по видам и даже жанрам искусства. К тому же
художественная условность всегда национально своеобраз¬
на и самобытна. При этом марксистско-ленинская эсте¬
тика различает условность в реалистическом искусстве,
где она действует как форма правдивого воспроизведения
действительности. Вместе с тем она подвергает критике
условность формалистического искусства, так как здесь
условность абсолютизируется, доводится до абсурда и
поэтому ничего реального не отражает, кроме разве что
каких-то смутных представлений художника-модерниста.
Стоит в связи с этим отметить, что эстетическая категория
условности в советском искусстве имеет довольно бога¬
тую историю и видовое многообразие^ Анализ, например,
49

драматургии В. Маяковского, творчества А. Довженко
или искусства Московского театра «Современник», не
говоря уже о режиссерской практике и теории, быть может,
был бы вполне достаточен, чтобы убедиться в том, на¬
сколько широко и разнообразно используется язык худо¬
жественной условности в советском искусстве.
Что же касается нашего красноречия, то условность в
нем применяется опять-таки весьма ограниченно и то
исключительно в образности ораторской речи, в стиле,
манерах, а также жестах и мимике оратора. Предмет же
красноречия, как и его конкретное содержание, всегда
вполне реален. И говорится ли об этом предмете конк¬
ретно и доступно или же в отвлеченной форме — все рав¬
но речь не может быть условной по существу.
Красноречие отличается от собственно искусства и тем,
что в нем, как правило, не бывает художественного образа
как основной формы воплощения ораторской мысли.
В поэзии слово обязательно образно, метафорично и вопло¬
щает видимое или конкретно чувствуемое, так или иначе
эмоционально переживаемое. В публичной же речи мысль
(идея) выражается как непосредственно, так и в понятиях
и определенных теоретических положениях, раскрывае¬
мых суждениями и доказательствами, умозаключениями и
другими логическими категориями. Конечно, талантли¬
вый и опытный оратор всегда стремится пользоваться
образностью речи, добивается ее наиболее яркой вырази¬
тельности. Он стремится, как будет подробнее сказано
дальше, к живописности описательной части своего пуб¬
личного выступления, использует такие речевые средства,
которые способны давать наглядное представление о
вещах, разбираемых в лекции или обозрении. Но эти
моменты в ораторском труде играют не главенствующую,
а подчиненную роль, поэтому категория образа в красно¬
речии не имеет того значения, которое она имеет в любом
виде художественного творчества.
Еще одно обстоятельство: отношение к слову. В поэзии
оно не только выразительное средство, но нередко и пред¬
мет поэтического обыгрывания в инструментовке стиха, в
рифмовании — внутреннем и внешнем, в обеспечении опре¬
деленной образной повторности и музыкальности. Прав¬
да, не каждому поэту дается такое «обыгрывание», но оно
правомерно в лирическом творчестве, в искусстве поэти¬
ческого слова. В красноречии же такое обыгрывание
50

исключается совершенно. Предположим, что лектор вы¬
разился так: «Размахом рабочего разума раздув ратный
подвиг, -народ наш надинамизировал и наэлектризовал
навечно все человечество». Как будто есть определенный
динамизм, четкая ритмика. Но что они дают и какой смысл
может иметь такая искусственно сконструированная фра¬
за? Наивный оратор или пропагандист, не отличающийся
хорошим чувством слова, мог бы подумать, что эти «ра-ра»,
повторяющиеся пять раз, а потом четырежды произноси¬
мое «на-на-на-на» и завершение фразы наивной рифмовкой
«навечно все человечество» произведут сильное впечатле¬
ние на слушателей. На самом деле возникает мнение,
весьма не лестное для того, кто решил изъясняться с
аудиторией подобными фразами-пустоцветами.
Обратимся еще к некоторым сравнениям, на этот раз
между красноречием и актерским искусством.
Сценическое слово, повторим еще раз, порождает,
говоря словами К. С. Станиславского, «физическое дей¬
ствие»: определяет поведение драматического или коме¬
дийного персонажа, его переживания и стремления. Речь
же оратора, хотя в отдельных своих частях и произно¬
сится не без эмоций и переживаний, не порождает разно¬
образных действий кроме того, что часто сопровождается
жестами.и сказывается в его мимике. Единственное «дей¬
ствие», которое он совершает по мере развертывания соб¬
ственной речи,— это убедить своих слушателей в прав¬
дивости излагаемого, в истинности доказываемых им
положений.
Далее. Красноречие — такой же живой процесс, как
искусство театра. Зритель сценического искусства и
слушатель лекции или доклада становятся соучастниками
того, что совершает актер и что делает оратор. Для теат¬
ральных исполнителей вовсе не безразлично, полон или
полупуст зрительный зал, для успеха спектакля суще¬
ствен также состав зрителей, их подготовленность к вос¬
приятию и пониманию разыгрываемой комедии или фарса,
трагедии или драмы. Для лектора, политического обозре¬
вателя, докладчика или цехового агитатора также важно,
кто и как, в каком настроении и с какой подготовленностью
слушает произносимую в данный момент речь. Суще¬
ственное значение для актера и оратора имеет также внеш¬
няя, как правило, эмоциональная выявленность мысли и
переживаемых чувств. Она сказывается, как бы рисуется
51

в жесте, мимике, тембре голоса, интонационное™ его
строя, о чем подробно будет сказано в дальнейшем нашем
изложении.
Однако на этих сопоставлениях фактически исчерпы¬
вается сходство между актерским и ораторским искус¬
ством, и нй первый план выступает опять-таки специфика
красноречия. Оно отличается от актерского творчества
своей самостоятельностью. Как известно, актерское испол¬
нение есть труд, производный от сочинения драматурга.
Есть пьеса — будет актерское искусство, нет ее — театр
в целом вынужден молчать. Вообще говоря, всякое худо¬
жественное исполнительство — будь то музыкальное или
вокальное, художественное чтение или действие актера
на сцене — есть творчество вторичное по своей природе.
Конечно, талантливый исполнитель выступает как само¬
стоятельный художник, отличающийся своим «почер¬
ком», стилем исполнения. Средствами своего искусства он
не только раскрывает замысел драматурга или композито¬
ра, но нередко также обнаруживает в исполнении музы¬
кального произведения, чтении лирического стихотворе¬
ния, басни или поэмы именно то, что не всегда «простым
глазом» или слухом угадывается. История театра, напри¬
мер, изобилует гениальными прозрениями в актерском
исполнении равными большому открытию в познании чело¬
веческой сущности. И все-таки актерское искусство — вто¬
рично по своему характеру: оно есть сценическое вопло¬
щение замысла драматурга, образов и картин, созданных
его воображением и талантом, к тому же по-своему трак¬
туемых режиссером-постановщиком. Точно также пиа¬
нист или чтец-декламатор, какими бы талантливыми и само¬
бытными они ни были, не могут целиком игнорировать
не только содержание, но и форму исполняемого ими про¬
изведения, созданного композитором или писателем.
Иначе обстоит дело с ораторским трудом. Красноречие,
будучи живым процессом, состоящим из двух стадий, едино
по своему творческому характеру. Первая стадия может
быть названа временем ораторского замысла, его вына¬
шивания, продумывания идеи и темы, а тем более кон¬
кретного содержания предстоящего выступления, его кон¬
спектирования. Вторая стадия — это уже реальное вопло¬
щение замысла и темы ораторской речи — ее публичное
исполнение. Как на первой, так и на второй стадиях ора¬
тор целиком предоставлен самому себе и его труд со¬
52

ставляет единство первичного и вторичного творчества.
В своей работе истинный оратор самостоятелен и, в извест¬
ной мере, оригинален от начала и до конца.
Правда, в античности были логографы, мастера писать
тексты чужих речей. Они были сочинителями красноре¬
чия, с которым сами никогда не выступали. Логографы
зарабатывали на том, что обеспечивали публичный успех
и славу другим. В наше время не стало логографов, хотя
«мастера» писать доклады или речи для других, конечно,
есть. Однако подобное творчество для них является по¬
бочным, не главным. Чтение подготовленных такими ли¬
цами текстов лишь в редчайших случаях бывает удачным
и впечатляющим.
Между тем, говоря о том, что оратор сахмостоятелен в
своем труде, поскольку он — единственный автор своих
речей (лекций, обзоров, сообщений, докладов), мы имеем
в виду настоящего оратора: пропагандиста и агитатора,
адвоката и прокурора на судебном процессе, вузовского
профессора и доцента и т. д. Действительный оратор
всегда выступает в трех лицах: сочинителя (драматурга),
постановщика (режиссера) и исполнителя своих лекций,
бесед и других видов публичного слова искусства. При
всем том оратор в отличие от актера и режиссера обходит¬
ся без предварительных, тем более длительных и скрупу¬
лезных репетиций. Первое ораторское выступление по
данной теме — это и репетиция, причем уже открытая,
и вместе с тем — публичное выступление. И если лектору
или пропагандисту приходится вновь и вновь выступать
по данной теме, то он имеет возможность совершенство¬
вать свои выступления по ней.
Другая особенность красноречия — полное отсутствие
в нем игры или представления, а тем более перевоплоще¬
ния в какой-либо образ. В отличие от актера лектор или
пропагандист не играет и не должен играть, хотя порою и
что-то живописует, а иногда пытается как-то представить
кого-либо из характеризуемых им людей. Оратор ни в
какой человеческий образ внешне не перевоплощается,
а неизменно остается самим собой. Спору нет, яркая лич¬
ность лектора, его очевидная одаренность, блеск и глубина
его ума, манера говорить, его голос и эмоциональность,
наконец примечательная внешность в совокупности не¬
редко воспринимаются слушателями как определенный
образ, но не чужой, а образ самого оратора, счастливо
53

одаренного природой множеством привлекательных ка¬
честв и черт.
И еще одно сравнение. В отличие от актера оратор
всегда один с аудиторией. Она может состоять из двух-
трех десятков людей, но в большом и переполненном зале
могут находиться и сотни людей. Тем не менее лектор
или докладчик должен одинаково свободно вести себя и с
одинаковым успехом держать слушателей в «своей власти».
Конечно, актеру также приходится оставаться наедине со
зрительным залом, но в редких, очень редких случаях
и на считанные минуты заданного драматургом и режиссе¬
ром монолога. Менять монолог, как и отказаться от на¬
меченной и заранее отрепетированной мизансцены, он не
может. Оратор же с самого начала и до конца своего вы¬
ступления один перед массой людей. Он обязан приковать
аудиторное внимание к себе, порою меняя какие-то част¬
ности в своем выступлении, импровизируя мыслями и
чувствами, повторяя трудные положения речи, прибегая
к шуткам и т. д.
Отмечая основные отличия красноречия от поэтиче¬
ского и актерского творчества, мы вовсе не стремимся
утверждать, что быть талантливым оратором труднее,
чем одаренным поэтом или актером. Мы хотим лишь ра¬
зобраться в основных особенностях красноречия как
общественного явления, высказывая, быть может, спор¬
ные мысли. Устанавливая сходные черты между поэзией и
актерским искусством, с одной стороны, и ораторским —
с другой, мы стремимся лишь доказать, что красноречие
есть вполне самостоятельное, притом серьезное и ответ¬
ственное творчество, имеющее свою специфику. Попы¬
таемся охарактеризовать и оценить ее, рассматривая ора¬
торское искусство дифференцированно.
2.	РАННИЕ КЛАССИФИКАЦИИ КРАСНОРЕЧИЯ
Разнообразие риторики осознавалось еще в Древней
Греции, где она различалась по видам. Основными из них
считались: политическая, или совещательная, речь, судеб¬
ная и торжественная, или эпидектическая, речи. Кроме
этого, в ораторском искусстве выделялось еще «надгроб¬
ное слово», посвященное памяти заслуженной личности,
поэтому его произнесение поручалось лишь выдающемуся
или во всяком случае хорошо известному оратору. Но, как
54

показывает история древнегреческой риторики, наиболее
широкое распространение и общественное влияние имело
политическое и судебное красноречие. В нем чаще всего
и отличались ораторы.
Такое видовое разделение риторики было чисто эмпи¬
рическим, пожалуй, даже эмоциональным, нежели впол¬
не логически обоснованным. Даже гениальный Аристо¬
тель, в любом явлении доискивавшийся до самых глубин
и узнанное обобщавший в определенных теоретических
положениях, в своей «Риторике» также не дал глубокой
классификации видов красноречия. Как уже о/гмечалось,
он различал не виды, а стили заранее написанной и про¬
износимой (выученной наизусть) речи. Первая, писал он,
точна, но суха, лишена аффектов, а вторая, то есть не
писанная, а свободно исполненная речь — наиболее актер¬
ская, т. е. творческая. Причем о стиле этой речи Аристо¬
тель писал, что бывает два ее вида: «один передает харак¬
тер, другой — аффекты...» [11, 18]. Автор «Риторики»
далее отмечал неуместность сценических приемов при
чтении писанной речи, но они пригодны для живой речи.
Аристотель не пояснял, что он подразумевал под «сце¬
ническими приемами», но можно допустить, что имелись
в виду ораторский жест, мимика, интонация голоса.
Действительно, как показывает опыт, внешние, в том
числе в какой-то мере изобразительные проявления ора¬
торского состояния (жестикуляция) естественными кажут¬
ся именно в развертывающейся речи, а не при чтении
заранее написанного текста публичного выступления.
Дифференциацией античного красноречия занимался
также Цицерон. В труде «Об ораторе» он писал, что «суще¬
ствуют три рода красноречия», и связывал их с типами
самих ораторов. Какие же это роды? Прежде всего «ора¬
торы велеречивые, с возвышенной силой мысли и торже¬
ственностью выражений, решительные, разнообразные,
неистощимые, могучие, во всеоружии готовые трогать и
обращать сердца — и этого они достигали с помощью речи
резкой, строгой, суровой, не отделанной и не закруг¬
ленной, а иные, напротив,— речью гладкой, стройной и
законченной». Другой род «или группа» ораторов, писал
Цицерон, это ораторы «сдержанные и проницательные,
всему поучающие, все разъясняющие, а не возвеличиваю¬
щие, отточенные в своей прозрачной, так сказать, и сжа¬
той речи». Между этими двумя родами (группами) ора¬
55

торов, утверждал Цицерон, есть еще один род — «сред¬
ний и как бы умеренный род, не применяющий ни тонкой
предусмотрительности последних, ни бурного натиска
первых: он соприкасается с обоими, но не выдается ни в
ту, ни в другую сторону, близок им обоим, или, вернее
говоря, скорее не причастен ни тому, ни другому»
[11,274].
Далее Цицерон более подробно говорил об особенно¬
стях каждого из трех родов ораторов. Он высказывал
немало любопытных соображений, помогающих разоб¬
раться в особенностях красноречия, которому он прида¬
вал весьма важное значение в общественной жизни.
В частности, не безынтересно, что, по определению Цице¬
рона, «наилучший оратор тот, который своим словом на¬
учает слушателей, и доставляет удовольствие, и произво¬
дит на них сильное впечатление. Учить — обязанность
оратора, доставлять удовольствие — честь, оказываемая
слушателю, производить впечатление необходимо» [35,
39]. Цицерон считал правомерной «украшательскую» речь,
был убежден в том, что «истинно красноречив тот, кто
умеет говорить о будничных делах просто, о великих делах
величаво, о средних — стилем прохмежуточным между
обоими». Иначе говоря, Цицерон требовал соответствия
формы (стиля, как он писал) и предмета, а значит, со¬
держания — ораторской речи. И это положение, как
вполне очевидно для непредубежденного человека, не
противоречит научному подходу к сущности красноре¬
чия.
Однако цицероновская классификация ораторского
искусства идеалистична, та?с как в ней фактически игно¬
рируется предмет красноречия. Согласно цицероновской
концепции, не предмет и тема публичной речи опреде¬
ляют ее характер, ее видовую (родовую, как писал Цице¬
рон) особенность, а сама манера (стиль) этой речи играет
решающую роль для ее предмета. Кроме того, Цицерон
исходил не из объективно сложившихся форм и приемов
риторики, а из личности оратора.
Какова личность оратора? Яркая, темпераментная,
талантливая или малоодаренная, замкнутая? Эрудиро¬
ванная или дилетантская? Разумеется, успех любого пуб¬
личного выступления определяется знаниями, талантом и
мастерством оратора. Но в одном стиле он будет говорить,
выступая с лекцией, например, о конституционном устрой¬
56

стве государства, в другом — в судебной речи или в «над¬
гробном слове», если иметь в виду наиболее распростра¬
ненные виды красноречия цицероновских времен. Тема
и назначение, форма и даже состав аудитории, а они —
факторы объективного характера — обязывали оратора
не только в ту пору, но и намного раньше выступать по-
разному, действовать в духе каждого вида красноречия.
Талантливость и мастерство между прочим сказывались в
том, что говорящий продумывал и затем произносил свою
речь, во-первых, строго исходя из предмета: характера,
объема, конкретного содержания и направленности темы;
во-вторых, также строго учитывал состав аудитории,
целевое назначение собрания, на котором он, оратор,
держал речь.
Стоит также отметить неточность цицероновского тол¬
кования категории «рода» красноречия. То, что он подра¬
зумевал под ним, на самом деле относится к «видам» ри¬
торики, в совокупности своей составлявших род, то есть
определенный класс искусства риторики. Любопытно
также, что в цицероновской, как и вообще в античной
классификации ораторского искусства, не фигурирует
«диалог», достигший высокой культуры в древнегречес¬
ких академиях, одним из первых мастеров которого по¬
казал себя, как уже отмечалось, Сократ.
Любопытно, что цицероновский принцип разделения
красноречия по типам ораторов, по-видимому, незави¬
симо от римских влияний (а может, и под их воздействием),
в определенной степени сказался в Древней Грузии в том
толковании, которое давал ораторскому искусству Фар-
тадзе — видный Деятель знаменитой Колхидской ритори¬
ческой школы и оратор IV в. В некоторых своих речах,
тексты которых в довольно полном виде сохранились по
сей день, грузинский ритор говорил об «искусно и пла¬
менно произнесенном слове», о «соблазнительном и вкрад¬
чивом изложении», то есть делил красноречие на виды
примерно так, как это задолго до него делал Цицерон,
исходя из стиля ораторской речи. Вместе с тем Фартадзе
различал политическую и судебную речи. Первая, как
он считал, рассчитана на то, чтобы, убедив людей в вер¬
ности развиваемых оратором положений, привести слу¬
шателей к правильному пониманию интересов государства
и народа.Судебная же речь, пользуясь чисто риторическими
средствами, должна быть строго аргументирована юриди¬
57

чески [39]. Однако и то истолкование видов красноречия,
которое давал грузинский мыслитель, было скорее описа¬
тельным и эмпирическим, чем теоретическим, всерьез
аргументированным.
Немало интересного содержат труды мыслителей и ле¬
тописцев Армении V—VI столетий. Начиная уже с создате¬
ля армянской письменности и одного из выдающихся пер¬
вых просветителей этой страны Месропа Маштоца деятели
этой эпохи рассматривали красноречие в ряду других ви¬
дов искусства, выделяя при этом силу слова, носителя
мысли и красоты. В «Истории Армении» Фавстоса Бю-
занда, «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци и у других
летописцев и ученых того времени приводятся образцы
речей, в которых именно красота мысли и воплощающего
ее слова выделяются как специфические признаки дей¬
ствительности ораторского искусства.
В древнеармянской классификации красноречия осо¬
бый интерес представляет «Определения философии»,
труд выдающегося армянского философа VI в. Давида
Анахта (Непобедимого). Отражая достигнутый уровень
философской мысли и логической культуры, это сочине¬
ние сыграло существенную роль в развитии любомудрия
в Армении, ее теоретических знаний. Это сочинение в дан¬
ном случае ценно тем, что содержит одну из самых ранних,
наиболее полных и, "главное, аргументированных класси¬
фикаций познания: теоретического и опытного. Анахт
писал — и это было серьезным достижением армянской фи¬
лософии,— что все существующее может быть разделено,
определено, анализировано и доказано. Тем самым под¬
водилась определенная методологическая база под класси¬
фикацию теоретического знания и пр'актики, выдвигались
принципы, в которых нетрудно усмотреть элементы мате¬
риализма.
Обращаясь к ораторскому искусству, Давид Анахт
рассматривал его как важный способ познания, как опре¬
деленный вид искусства. Вместе с тем он и в данном случае
применял принцип деления — классификации, различая
виды красноречия. В «Определениях философии» он пи¬
сал, что «ораторское искусство, являясь родом, делится
на три вида: судебное, полемически-рассудочное, тор¬
жественно-праздничное». Порою мыслитель выражал свое
несогласие с такой классификацией ораторского искус¬
ства, хотя и не объяснял сути своего несогласия. Но для
58

нас в данном случае .важна даже сама по себе констатация
ученым древности красноречия как общественного явле¬
ния и наличия его разделения. И, конечно, интересно суж¬
дение Давида Анахта о том, что полемически-рассудочное
ораторское искусство «относится к будущему времени,
так как когда кто-нибудь делится своими мыслями с кем-
либо, то он думает о грядущем. А судебное относится к
прошедшему времени, ибо всех, кого осуждает, оно осуж¬
дает за то, что уже совершено. Торжественно-празднич¬
ное же относится к настоящему, ибо имеет целью поднять
настроение присутствующих» [20, 45].
Как видим, Давид Анахт говорил прежде всего об
определенном роде, подразумевая род познания или
искусства. В пределах же этого рода он уже различал
виды красноречия. В таком разделении сказался, во-пер¬
вых, опыт классификации знания вообще; во-вторых,
достижения античной риторики, а также того красноре¬
чия, которое развивалось в самой Армении. Сказался
уровень самого теоретического осознания сути ораторско¬
го искусства и его видов. Что же касается характеристики
особенностей каждого вида красноречия, то, конечно,
вряд ли можно принять ее без серьезных оговорок. Мыс¬
литель как бы отвлекался от конкретного предмета ора¬
торского искусства в каждом отдельном его виде, рас¬
сматривая его по преимуществу в его отношении к трем
временам: минувшему, настоящему и будущему. Кроме
того, в самом таком разделении по временам обнаружи¬
вается элемент метафизики. Тем не менее классификация
красноречия, данная в «Определениях философии», пред¬
ставляет интерес не только исторический, но и теорети¬
ческий.
Не останавливаясь на других фактах античной и более
поздней дифференциации ораторского искусства, следует
отметить, что в ней, в частности в армянской классифика¬
ции, не найти определения церковно-богословского крас¬
норечия, хотя, например, христианская проповедь к
V—VI вв. уже накопила порядочный опыт и выдвинула
не одного видного ритора. Среди них первое место в Арме¬
нии занимает воинствующий богослов, мыслитель и поэт,
ставший католикосом, главой церкви, Иоанн Манда-
куни. Его речи в свое время имели большое влияние на
общественное сознание и оказывали сильное противодей¬
ствие росту светской идеологии и материалистических тен¬
59

денций Ч Нет в армянской классификации характеристики
и такого вида красноречия, как военно-патриотическая
речь, произносившаяся перед сражением. Образец такой
речи, разумеется, в значительной мере домышленной,
национального героя Вартана Мамиконяна, но очень ха¬
рактерной для пятого столетия, дан в книге одного из
выдающихся летописцев и писателей Армении V столетия
Егише в его прекрасном сочинении «История Вартана и
Армянской войны» [25].
Таким образом, та ранняя дифференциация красноре¬
чия, о которой говорится здесь, фактически не охватывала
всех действительно существовавших видов риторики. Но
тем не менее нельзя отрицать, что попытки классифициро¬
вать виды красноречия отражали движение к созданию
оратороведения. Они имеют не только историческое зна¬
чение. Некоторые суждения первых теоретиков риторики
и в наше время не потеряли своего теоретико-познаватель¬
ного значения и способны содействовать развитию науч¬
ного оратороведения.
3.	СОВРЕМЕННАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ КРАСНОРЕЧИЯ
Многовидовость красноречия, как и, например, искус¬
ства (художественного творчества) — объективная реаль¬
ность. Хотим мы того или нет, ораторское искусство уже
в античности не было однородным, и это, как уже отмеча¬
лось, чувствовали и в общем понимдли в ту пору. Крас¬
норечие стало еще более многообразным в XX столетии
и продолжает дифференцироваться в наше время.
Есть еще один особенно существенный аргумент в
пользу классификации красноречия. Это — необходи¬
мость лучшего понимания ораторского искусства, а зна¬
чит,— и дальнейшего его совершенствования, наращива¬
ния мастерства наших лекторов, преподавателей, пропа¬
гандистов, агитаторов. То обстоятельство, что любой вид
красноречия есть частное по отношению к общему, то есть
ораторскому искусству, ничуть не умаляет обязательности
знания специфики каждого его вида. Напротив, именно
потому, что вид красноречия есть частное проявление
общего, что в нем непременно сказывается общее (специ-
1 Речи Иоанна Манда купи впервые в наиболее полном виде опубли¬
кованы в 1832 г. в Венеции армянской конгрегацией мхитаристов
под тем же названием «Речи» па древнеармянском языке.
60

фика ораторского искусства), но вместе с тем вид красно¬
речия действует в своей сфере как общее, нам необходимо
знать его, совершенствовать свое умение в тех видах
красноречия, в которых нам приходится выступать.
Ораторская речь должна быть определенной не только
по своей теме, конкретному содержанию, но и по способу
изложения, по тому, как она исполняется, по степени эмо¬
циональности и даже по составу и характеру терминоло¬
гии. Иначе говоря, те формы и средства освещения темы,
которые уместны при изложении, например, отчетного
доклада на партийной конференции или профсоюзном
собрании, неприемлемы для вузовской лекции; или же
стиль чисто агитационной речи был бы вовсе неуместен
на научной конференции, посвященной проблемам пла¬
нирования экономики или научно-технической револю¬
ции. Отсюда следует, что мастерство в красноречии —
это овладение, не в последнюю очередь, спецификой каж¬
дого рода и вида ораторского искусства.
По каким же научным принципам мы должны класси¬
фицировать красноречие? Думается, что верное толкова¬
ние причин многообразия ораторского искусства поможет
определить сами эти принципы (методологию) его разде¬
ления. Речь в данном случае должна идти о диалектиче¬
ском единстве объективных и субъективных факторов
развития красноречия. Оно, как уже было сказано в
предыдущей главе, возникло из необходимости публич¬
ного продумывания каких-то явлений и проблем, разбора
и решения вопросов, имевших общественное значение.
Такова объективная основа зарождения и прогресса крас¬
норечия. Но вопросы, которые становились предметом
публичного выступления, никогда не были однородными,
не отражали тождественных, а тем более равнозначных по
существу и характеру явлений действительности. В одних
случаях они отражали остро назревшие политические
явления жизни, в других — касались быта или нравствен¬
ности, в третьих — были предметом судебного разбира¬
тельства и т. д. В одних случаях публичная речь была
предварением определенных решений и затем практиче¬
ских действий, а в других — носила познавательный ха¬
рактер и имела сугубо теоретическое значение.
Основа красноречия, возникшая закономерно,— мно¬
гостороння и разнообразна, следовательно, требует раз¬
личного подхода в ораторском искусстве к явлениям
61

жизни. Сама действительность — то решающее обстоя¬
тельство, которое дает основание для утверждения, что в
красноречии не может быть одинакового отношения к ним.
Перейдем к самой классификации ораторского искус¬
ства, как она нам теперь представляется. Начнем с самих
терминов: «ораторство» и «красноречие». Как известно,
первый из них — античного происхождения, а второй
термин — «красноречие», или «краснословие»,— чисто рус¬
ское и означает: говорить красно, красиво, убедительно
и увлекательно (Вл. Даль). В противоположность крас¬
нобайству, пустословию или болтовне красноречие есть
содержательная и общественно нужная речь.
Пользуясь терминами «ораторское искусство» и «крас¬
норечие», мы подразумеваем одно и то же: они — сино¬
нимы. Между тем А. Ф. Кони проводил определенную
грань между ними, писал, что под красноречием надо
«разуметь дар слова, волнующий и увлекающий слуша¬
телей красотою формы, яркостью образов и силою метких
выражений» [29,1, 80—81]. Что же касается ораторского
искусства, то оно, утверждал Кони, есть умение говорить
грамотно, убедительно. Ораторству можно учиться, а
красноречие — природное дарование, развиваемое тру¬
дом,— таково убеждение этого блестящего практика и
теоретика красноречия.
Не вдаваясь пока в разбор взаимосвязи приобретаемых
знаний и природного дара в искусстве публичного слова,
мы хотим сказать, что «ораторство» и «красноречие» —
понятия тождественные и означают искусство (именно
искусство!) публичной монологической речи.
Переходя к родовой и видовой классификации рассмат¬
риваемой общественной практики, попробуем представить
ее сперва схематически или в форме таблиц.
А. Род красноречия
I. Социально-политическое
красноречие
Б. Вид красноречия
— Доклад на социально-поли¬
тические и политико-экономи¬
ческие темы.
— Отчетный доклад на собра¬
нии (конференции, съезде).
—	Политическая речь.
—	Дипломатическая речь.
—	Политическое обозрение.
—	Военно-патрпотпческая речь.
—	Митинговая речь.
—	Агитаторская речь.
62

II. Академическое красноречие
— Лекция вузовская (цикло¬
вая, эпизодическая).
— Научный доклад.
— Научный обзор.
— Научное сообщение или ин¬
формация.
III. Судебное красноречие
— Прокурорская, пли обвини¬
тельная, речь.
— Общественно-обвинительная
речь.
— Адвокатская, или защити¬
тельная, речь.
— Общественно-защитительная
речь.
— Самозащитительная речь об¬
виняемого.
IV. Социально-бытовое крас¬
норечие
— Юбилейная, или похвальная,
речь.
— Застольная речь — тост.
— Надгробное слово, или по¬
минальная, речь.
V. Богословско-церковное
красноречие
— Проповедь.
— Речь на соборе.
Такова, как нам представляется, схематическая клас¬
сификация ораторского искусства. Порядковая последо¬
вательность в ней аргументируется той ролью, которую
перечисленные роды и виды красноречия играют в обще¬
ственной жизни главным образом в нашей стране. Как
видно из этой таблицы, род в ораторском искусстве —
это более или менее установившийся раздел красноречия,
в какой-то мере характеризующийся общностью предмета,
его устно-публичного разбора, оценки и особенностью их
ближайших целей. Но более определяющим здесь является
способ и форма монологической речи. Что же касается
вида, который можно было бы определить и как жанр
ораторского искусства, то он в пределах рода является
дальнейшей дифференциацией по еще более конкретным
признакам публичной речи. Причем в первых двух ро¬
дах красноречия их предметы (тематика) не всегда под¬
даются четкой разделительной характеристике. В самом
деле, темы докладов о социальной и классовой структуре
советского общества или о национально-освободительном
движении в странах Азии и Африки становятся темами
также лекций й научных докладов. А вот предмет судеб¬
ного красноречия, как правило, отличается от тематики,
а тем более от ближайшей цели первых двух родов ора¬
торского искусства. Это же нужно с еще большей опре¬
63

деленностью сказать о предмете — тематике и пробле¬
матике, а также о ближайших целях социально-бытового
и особенно богословско-церковного красноречия. Что же
касается форм, в которых воплощаются роды, а в них —
соответствующие виды (жанры) красноречия, то при том
общем, в чем они сходятся между собой, в каждом виде
ораторского искусства они проявляются с достаточной
определенностью.
Каковы же особенности видов ораторского искусства в
пределах каждого его рода?
СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ КРАСНОРЕЧИЕ.
Доклад является публичным выступлением на экономи¬
ческую, социально-политическую, культурно-просветитель¬
скую, этико-нравственную, бытовую темы и по вопросам
научно-технического прогресса. Такая публичная речь (до¬
клад) всегда содержит информацию по освещаемой теме и
рассчитана на ориентацию общественности в ней. В таком
выступлении ставятся и решаются назревшие задачи в той
или иной области жизни и нередко преследуются практи¬
ческие цели и задачи. Поэтому доклад содержит рекоменда¬
цию, подсказывает решение более или менее определенно
сформулированных задач, а иногда становится и руко¬
водством к действию. Особенность такого доклада еще и
в том, что он сам может стать предметом обсуждения, по¬
двергаться критике, дополняться новыми положениями,
соображениями и предложениями.
История свидетельствует, что в ином докладе на боль¬
шую и назревшую тему политического характера, да еще
сделанном выдающейся личностью, открывались новые
явления общественного прогресса и в соответствии с ними
рекомендовались важные меры, призванные обеспечить
достижение нужных целей. Именно таким докладом, выз¬
вавшим широчайший резонанс не только в нашей
стране, но и за рубежом, явился знаменитый доклад
В. И. Ленина на апрельской конференции Российской
Коммунистической партии (большевиков) 1917 г., давший
программу подготовки и проведения в России социалистиче¬
ской революции. Этот доклад, как известно, был предварен
Апрельскими тезисами Ленина.
Доклад отчетный — речь, в которой официальное лицо
сообщает уполномоченному собранию о проделанной ра¬
боте, анализирует и оценивает ее результаты: успехи, не¬
достатки и срывы. Такое выступление носит официальный
64

характер. В нем меньше всего агитации и даже пропаган¬
ды. В таком докладе одновременно говорится о предстоя¬
щей деятельности и соответственно формулируются
новые задачи партии. Его содержание не только обсуж¬
дается, но и может корректироваться в каких-то частях,
одобряется и нередко принимается как программа к дей¬
ствию. Такими докладами являются отчеты ЦК КПСС
на очередных съездах партии и аналогичные документы
на съездах братских марксистских партий.
Такой доклад — не индивидуальное, а коллективное
творчество, представляемое в виде читаемого текста. Он
отличается продуманностью и строгой аргументирован¬
ностью всех его разделов и положений, предельной точ¬
ностью формулировок, ясностью выводов и обоснован¬
ностью рекомендаций и выдвигаемых призывов. В таком
докладе, как правило, не бывает экспромтов или импро¬
визаций, вполне правомерных чуть ли не в любом другом
виде красноречия.
Политическая речь произносится по ходу какого-либо
собрания, конференции, совещания, съезда или на каком-
либо представительном собрании, посвященном актуаль¬
ным вопросам времени. Такая речь, как правило, про¬
износится руководящим деятелем, поэтому является про¬
граммной. Образцами такого устно-публичного выступле¬
ния по жгучим вопросам времени были речи В. И. Ленина,
в которых формулировались неотложные задачи револю¬
ционной борьбы и социалистического строительства. Та¬
кова, например, речь, которую В. И. Ленин произнес
4 апреля 1917 г., стоя на броневике, у Финляндского вок¬
зала. Свое краткое выступление оратор завершил призы¬
вом: «Да здравствует социалистическая революция!»,
выражавшим характер нового политического этапа разви¬
тия России — массовой подготовки пролетарской рево¬
люции. Иной, не столько оперативно-призывной, сколько
программно-теоретической, а также мирно-практической
по характеру была ленинская речь на Третьем съезде Сою¬
зов молодежи, состоявшемся в марте 1920 г. Она нацели¬
вала комсомол на серьезную учебу коммунизму, на ком¬
мунистическое воспитание нашей молодежи. Вообще го¬
воря, любая политическая речь Ленина, всегда отражав¬
шая веление момента и верно намечавшая перспективы
развития, быстро превращалась в .реальное дело, в твор¬
чество народных масс в нашей стране.
3 Г. 3. Апресян
65

Искусство политической речи в Советском Союзе еще
в 20—-30-х годах поднялось на очень большую высоту.
Ее мастерами были видные деятели нашей партии и Со¬
ветского государства, еще в условиях царизма и подполь¬
ной революционной деятельности приобретшие необходи¬
мый опыт и навыки. В этом опыте была также лепта членов
большевистской фракции Государственной думы Рос¬
сии, фракции, чья практическая деятельность и бесстраш¬
ные речи в этом логове буржуазно-помещичьей реакции
явились поводом для ареста и ссылки ее членов. Публич¬
ные речи на общественно-политические темы видных пар¬
тийных и советских деятелей неизменно были ясными и
точными по установкам, отвечали на злободневные воп¬
росы времени. Насыщенные богатым фактическим мате¬
риалом, убедительные по своей аргументации, никогда не
скрывавшие трудностей социалистического строительства,
такие речи были целеустремленными, обладали огромной
мобилизующей силой и не раз поднимали широкие слои
нашего общества на большие, поистине героические свер¬
шения. Эти речи вместе с тем поднимали значение пуб¬
личного слова по текущим вопросам, развивали красно¬
речие в нашей стране в свойствах и качествах, порожден¬
ных именно социалистической действительностью.
Данный опыт был выверен в суровые годы Великой
Отечественной войны, когда слово правды, призывный
клич к воинам имели не меньшее значение, чем залпы
знаменитых катюш. Искусство политической речи — мас¬
совой пропаганды и агитации — и теперь имеет большое
организующее и воспитательное значение, ибо является
неотъемлемой частью всей нашей духовной жизни, важным
орудием той огромной и повседневной политической и
идеологической деятельности, которую ведет Коммуни¬
стическая партия Советского Союза.
Непереоценима та роль, которую играет политическая
речь в зарубежном революционном движении. В памяти
многих людей разных стран остались пламенные речи, с
которыми обращалась к бойцам Испанской Народной
Республики Долорес Ибаррури (Пассионария). Ее при¬
зыв — «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!»,—
впервые провозглашенный в 1936 г. на массовом митинге
в Париже, стал девизом всех защитников революционной
Испании. Сама Долорес Ибаррури, дочь шахтера, вырос¬
шая в видного мужественного и бесстрашного вожака
66

масс, публициста и оратора, стала знаменем антифашист¬
ской борьбы. Во многом сходна с пламенной Пассионарней
личность другого народного вождя и выдающегося ора¬
тора, большого мастера политической речи Фиделя Кастро.
Произнесенные однажды на митинге слова «Родина
или смерть,— мы победим!» стали боевым лозунгом тру¬
дового народа Кубы. Каждая политическая речь Кастро,
посвященная актуальным вопросам социалистического
строительства на Кубе, всегда глубоко аналитическая,
мужественная и ярко эмоциональная, речь, неизменно
вдохновляющая массы на трудовой и боевой подвиги.
Известен еще один жанр социально-политической ре¬
чи — слово по текущим, нередко повседневным, вопросам.
Оно произносится при обсуждении какого-либо вопроса,
в прениях. Ограниченная, как правило, 5—10 минутами,
такая речь фрагментарна, выборочна по характеру, пре¬
дельно сжата по объему изложения, но конкретна и дело¬
вита. Описания в таком выступлении, как правило, исклю¬
чены — нет времени! Полемичность или же критическая
направленность характерные ее особенности. Она не
имеет самостоятельного значения, понятна лишь в связи
с обсуждаемым вопросом. Но и в таком кратком слове
опытный оратор блеснет и глубиной мысли, и остроумием,
и выразительностью своей речи.
Дипломатическая речь — сугубо официальное выступ¬
ление лица, представляющего, как правило, то или иное
государство и от его имени говорящего. Разновидность
политической речи — слово дипломата всегда было ору¬
дием политики, а в антагонистических обществах и осо¬
бенно в капиталистическом мире применялось и как
прямая угроза. Многие войны предварялись дипломатиче¬
скими демаршами и речами. Еще в далекие времена, осо¬
бенно в недрах «преуспевающего» капитализма, диплома¬
тическая речь стала средством прямого и беззастенчивого
обмана, вероломства и лицемерия. Именно в буржуазно¬
дипломатической практике сложилась поговорка: «Язык
дан дипломату, чтобы скрывать собственные мысли».
Иначе и не могло быть, так как буржуазная дипломатия,
натравливающая, как правило, одни народы на другие,
всегда была антинародной по своему существу. Реакцион¬
ным было и ее орудие — дипломатическое красноречие.
Рождение первого в мире социалистического государ¬
ства положило начало новой дипломатии, а с нею и но¬
з
67

вого дипломатического красноречия. Отстаивая интересы
социалистического государства и выполняя свой интер¬
национальный долг перед трудящимися всего мира, со¬
ветская дипломатия и ее публичное слово новы не
только по существу, принципам и целям, но и по форме.
Ей чужды велеречивость и «изысканность» стиля, харак¬
терные для буржуазно-дипломатического красноречия,
она не пользуется традиционными в дипломатии «эзо¬
повским» языком. Советское дипломатическое красноре¬
чие, достигшее совершенства в ораторской практике
В. Г. Чичерина, М. М. Литвинова. Л. Б. Красина и дру¬
гих наших видных дипломатов, ново по своей принци¬
пиальности. Являясь орудием мира, мирного сосущество¬
вания между государствами с разными политическими
системами, советское дипломатическое красноречие близ¬
ко народным массам по своей стратегии — главным це¬
лям — и понятно по формам. Оно не ухищряется в том,
чтобы затемнить или затуманить выражаемые мысли, а
всегда откровенно и является острым оружием советской
государственной политики.
Политическое обозрение —- публичное выступление, в
котором освещаются и кратко оцениваются главным
образом текущие социально-политические события. Та¬
кое выступление носит информационно-комментаторский
и общеориентировочный характер. В нем разбор событий,
фактов и оценка действующих лиц сравнительно беглые,
не всегда основательные, выпячиваются лишь наиболее
существенные моменты и явления. Распространенным в
нашей стране стало публичное «Международное обозре¬
ние» — искусство, в котором приобрели известность не¬
которые советские лекторы-международники.
Одним из признанных мастеров такого вида красноре¬
чия был И. И. Ермашев. Историк, обнаруживший задатки
дипломата и публициста, Ермашев был личностью мысля¬
щей, мастером, в совершенстве владевшем правилами и
«тайнами» публичной речи. В выступлениях этого оратора
юмор и остроумие, иносказание и сарказм, подтрунива¬
ние в адрес идейных противников и патетика при харак¬
теристике различных явлений действительности неизмен¬
но воспринимались слушателями как нечто совершенно
естественное и просто достигаемое. Ермашев счастливо
сочетал в себе культуру мышления с культурой речи,
поэтому его выступления неизменно привлекали много
68

людей и пользовались успехом. И. И. Ермашев показал,
что и в таком виде публичной речи, как политическое
обозрение, казалось бы не дающем большого простора
воображению и творчеству, можно быть интересным.
Военно-патриотическая речь, как правило, произно¬
сится командирОхМ перед решающим сражением. Разу¬
меется, в сфере военного искусства используются разно¬
образные виды красноречия. Но по своей форме, своим
жанровым особенностям они существенно не отличаются
от социально-политического и академического красно¬
речия. Что касается речи, произносимой незадолго до
решающих или сложных военных операций, то таковая,
конечно, специфична. Предельно краткая, нацеленная на
боевые действия, такая речь носит призывный и высоко
патриотический характер, сурова по своей сути и всегда
одухотворена идеей героизма, требует совершения личного
подвига, проявления массового мужества. Одна из осо¬
бенностей такой речи определяется тем, что она не подле¬
жит обсуждению и тем более критике, нередко исклю¬
чаются даже вопросы, обычно задаваемые оратору при
иных ситуациях. Пафосная по характеру, военно-пат¬
риотическая речь — это не только призыв к подвигу, но
фактически и полуприказ.
Такая речь бывает особенно впечатляющей и вооду¬
шевляющей ее слушателей, когда произносится челове¬
ком, известным своей смелостью, отвагой и пользующегося
не только авторитетом, но и популярностью.
Речь митинговая носит остро политический характер
и посвящена всегда очень злободневной, общественно
значительной, а нередко и волнующей теме.
Октябрьская революция, а затем гражданская война
и первые, очень напряженные годы социалистического
строительства в стране дали небывалый в прошлые вре¬
мена размах митинговой речи—площадному и массовому,
очень доходчивому в своих формах ораторскому искус¬
ству. Быстро росли кадры ораторов-митинговщиков, ора¬
торов-массовиков, ораторов-бойцов, ярким представите¬
лем которых был, например, В. И. Чапаев, чей образ, в
частности ораторский, незабываемо запечатлел Дмитрий
Фурманов в «Чапаеве». Мастерами митинговой речи были
В. Володарский и М. Урицкий; ораторами-организаторами
масс — Я. Свердлов и Ф. Дзержинский, редко прибегав¬
шие к патетике и пафосу. С. М. Киров известен
69

нашему народу как трибун революции, как пламенный
оратор, всегда исполненный великого жизнелюбия и пафоса.
Митинг, на котором произносятся речи, может быть
посвящен, скажем, советско-индийской дружбе или гнев¬
ному протесту против вторжения войск США в Камбод¬
жу, против продолжающихся варварских налетов амери¬
канской же авиации на демократический Вьетнам и Лаос.
Митинговая речь может продолжаться и час, и 10—15 ми¬
нут. Но во всех случаях она отличается (должна отли¬
чаться!) яркой эмоциональностью, предельной напряжен¬
ностью интонаций и высоким пафосом. Тема такой речи,
как правило, не представляет общественной новизны, но
обнаруживает новые аспекты, подкрепляется свежими
фактами, а потому воспринимается по-новому. Митинго¬
вая речь призывна и всегда предназначена для коллек¬
тивного выражения общих, единых по характеру чувств
и стремлений. Она нередко является своеобразной прелю¬
дией к мобилизации коллективных усилий для важной и
неотложной цели.
Агитаторская речь носит разъяснительный и ориенти¬
ровочный характер и нередко апеллирует прежде всего к
чувствам, эмоциям слушателей. Опытный агитатор ни¬
когда не забывает о необходимости психологического
воздействия на своих слушателей. В связи с этим он с
особым усердием прибегает к ярким сравнениям, запоми¬
нающимся образам или метафорам, к ассоциациям. Предель¬
но сжатая во времени и ограниченная каким-либо вопро¬
сом, а иной раз лишь единственным фактом, агитаторская
речь нередко носит мобилизационный характер. Она всегда
нацелена на что-то предельно конкретное, важное и пред¬
варяет определенное и значительное свершение.
Резюмируя сказанное о социально-политическом крас¬
норечии, стоит подчеркнуть, что оно в известной мере
росло и совершенствовалось вместе или во взаимосвязи с
публицистикой. Ярким примером этого является оратор¬
ская практика и публицистическая деятельность К. Маркса,
Ф. Энгельса и В. И. Ленина. Многие актуальные
проблемы они одновременно разрабатывали как в своих
устных выступлениях, так и в статьях. Нередко идея, впер¬
вые сформулированная ими в устном выступлении, затем
развивалась в печатном виде и наоборот. К числу таких
ораторско-публицистических выступлений В. И. Ленина
можно отнести, например, мпогие его речи и статьи, по¬
70

священные непосредственной подготовке Октябрьской ре¬
волюции, а позднее — задачам Советской власти в обла¬
сти хозяйственного строительства.
АКАДЕМИЧЕСКОЕ КРАСНОРЕЧИЕ. Термин «акаде¬
мический» в данном случае несколько условный. Точнее
говоря, мы выбрали его, не найдя более удачного термина
для обозначения второго и наиболее влиятельного рода
красноречия, которое можно назвать и научным. Оно со¬
держит такие виды, как лекция, научный доклад, научные
обозрение и сообщение. При этом приходится учитывать,
что такие слова, как «академический», «академизм», а тем
более «заакадемизированный», давно стали нарицатель¬
ными и ироническими. В некоторых зарубежных кругах
«академический» нередко звучит как «бюрократический»,
как «забюрократизированный» научный метод, институт,
тяжелый на подъем, консервативный. Принято говорить
и об «академической отвлеченности» как свидетельстве
оторванности ученых от реальной действительности; гово¬
рят и о «вежливой академичности» и т. д.
Нет спору, эти эпитеты в какой-то мере отражают
некоторые стороны академической действительности не
только буржуазного мира. Но в даваемой нами классифика¬
ции -красноречия под «академическим» подразумевается
строго научное по характеру красноречие, отличающееся
глубокой аргументированностью, высокой логической
культурой, строгим стилем речи, к тому же отличающимся
спецификой терминологии.
Этим требованиям должна отвечать такая форма пуб¬
личного выступления, как лекция, будь то вузовская,
читаемая по целому курсу, цикловая (несколько выступ¬
лений) или одна — эпизодическая. Лекция всегда отли¬
чается определенной обстоятельностью изложения и, как
правило, имеет прежде всего познавательное значение.
Лекция отличается углубленностью и аргументирован¬
ностью ораторских суждений и умозаключений. Открытие
новой или чаще всего утверждение уже известной истины
составляет непосредственную цель такого публичного
выступления, как лекция. Причем лекция по обществен¬
ным наукам всегда носит идеологический характер: ее
постоянной целью является формирование и развитие
научного, а именно — марксистско-ленинского мировоз¬
зрения. Такая цель тем более первостепенна, если реали¬
зуется целый курс обществоведческой науки.
71

Существует мнение, что вузовская лекция чужда
ораторскому искусству, что профессор и доцент суть лишь
педагоги, а не трибуны. Но такое мнение ошибочно и
противоречит как действительной советской практике,
так и лучшим традициям русского университетского
красноречия. Один из наших талантливых вузовских
профессоров Л. П. Гроссман (1888—1965) говорил о «по¬
этике красноречия», рассматривая лекцию как «явление
художественного порядка». Она — искусство, так как
«строится на конкретном и ярком представлении о предме¬
те чтения, излагается живым литературным языком и
подчиняется строгой и стройной композиции». И затем,
отмечая образцы русского университетского красноречия,
историю которого он знал досконально и оценивал очень
высоко, Гроссман писал «о художественной природе уни¬
верситетского преподавания», идею которого едва ли не
впервые выдвинул Н. В. Гоголь, в 1834 г. начавший курс
своих лекций в Петербургском университете. Тематиче-
ская прозрачность, яркость изложения, пластическая
ясность, внутренняя стройность и эмоциональность, спо¬
собная возбуждать воображение слушателей — вот в
каких элементах видел проф. Гроссман художественность
вузовской лекции.
Но это не все. Эстетичность и художественность лек¬
ции, как справедливо он утверждал, обеспечивается и та¬
кими элементами, как артистичность — внешнее изя¬
щество речи, свободная в ней импровизация, умение лек¬
тора увлекать слушателей, возбуждать их воображение.
Иная лекция должна быть такой завершенной и цельной,
такой привлекательной и одухотворенной, чтобы «пред¬
ставлялась стройной поэмой», утверждал Гроссман. И при
всем том, лекция должна излагаться живым литератур¬
ным языком, ибо она— «вид устного словесного или ора¬
торского искусства...».
Короче говоря, такой вдумчивый исследователь крас¬
норечия, каким был проф. Гроссман, не сомневался в
художественной природе лекции и ратовал за то, чтобы
она была действительным творчеством.
В советской высшей школе работает немало мастеров-
лекторов. Вырос новый тип профессора и доцента, вузов¬
ского преподавателя вообще, выступающего в разных
видах лекций. Чуждый традиционному академизму, изо¬
лированности от живой действительности, советский пре¬
72

подаватель активно живет народной жизнью, является
проводником политики советского государства в соответ¬
ствующих сферах знания и практики. Он — друг сту¬
денчества, его воспитатель.
Тематический курс лекций — это как бы публично
читаемая книга — относительно самостоятелен, но вме¬
сте с тем предполагает продолжение. С удовлетворением
можно отметить, что в последние годы в Советском Союзе
все чаще появляются труды, возникшие на основе лекций
или составляющие лекции, читанные их авторами в вузе.
Такими работами являются, например, «Исторический
материализм» Д. И. Чеснокова, созданный в стенах фило¬
софского факультета Московского университета; упоминав¬
шиеся «Лекции по марксистско-ленинской эстетике»
М. С. Кагана в трех книгах, читанные в Ленинградском
университете; «Лекции по эстетике» А. Я. Зись в училище
МХАТа, составляющие две книги, и др.
Нечего говорить, что от таких солидных и сложных
курсов лекций требуются наиболее глубокая продуман¬
ность их «сквозной идеи» (К. Станиславский), ясное пред¬
ставление от лектора определенного «сюжетного» разви¬
тия, хорошее понимание и соблюдение единства обуче¬
ния-воспитания в таких лекциях.
Научный доклад или доклад, читаемый на научной
конференции (на симпозиуме, семинаре, международном
конгрессе), сходен с лекцией. Но в отличие от нее такой
доклад, особенно в области естественных наук, бывает
обобщением проведенных экспериментов конкретных со¬
циальных и иных исследований, поисков и т. д. Он бывает
посвящен отдельному вопросу и за редким исключением
должен являться научным открытием или же отражать
принципиально новый подход к известным явлениям. Та¬
кая речь, как и лекция, также отличается строгой аргу¬
ментированностью и доказательностью.
Научный доклад может носить также гипотетический
характер. В таком выступлении пока нет никаких резуль¬
татов какого-либо конкретного исследования. В нем экспе¬
римент лишь намечается, следовательно, идея или основ¬
ные положения такого публичного выступления должны
восприниматься как поиск, предположение. Иной научный
доклад содержит конкретные рекомендации для практики,
особенно для внедрения в производство новой техноло¬
гии, методов управления и т. д. В отличие от лекции на¬
73

учный доклад становится предметом обсуждения и даже
острых дискуссий.
Научное обозрение ничем принципиально (по своей
форме) не отличается от политического обозрения, по¬
этому, не повторяя уже сказанного, отсылаем читателя
к уже данной его характеристике.
Научное сообщение отличается от научного доклада
предварительной или итоговой информационностью. Оно
ограничено во времени своего изложения. В нем аргу¬
ментация и строгие доказательства, а также обстоятель¬
ность изложения не обязательны. Однако научное сообще¬
ние всегда предметно и предельно конкретно по своей сути.
СУДЕБНОЕ КРАСНОРЕЧИЕ — одно из древнейших
ответвлений ораторского искусства. Каковы его особен¬
ности?
Как прокурорская, или обвинительная, так и адвокат¬
ская, или защитительная, речи своим объектом имеют опре¬
деленную личность или группу людей, а точнее — то со¬
вершенное ими деяние, за которое они привлекаются к
судебной ответственности. Поэтому как прокурорская,
так и адвокатская речи носят по-преимуществу оценочный
характер и отличаются нравственноправовой направлен¬
ностью. Предельная объективность, аргументация и до¬
казательность даже в деталях — необходимые условия
успеха таких публичных выступлений. Вместе с тем в них
существен психологический момент, обязательна как
можно более полная и верная характеристика личности
подсудимого, а тем более мотивов (побуждений) преступ¬
ления.
В досоветском, как и в современном капиталистиче¬
ском, суде прокурор и адвокат противостоят друг другу,
поэтому их речи обычно носят состязательный характер.
Чье слово окажется сильнее? Кто из них сумеет оказаться
наиболее убедительным и соответственно повлиять на ре¬
шение суда? В советском же обществе этот «состязатель¬
ный» момент в судебном процессе исключается хотя бы
потому, что прокурор как обвиняющий и адвокат как
защищающий выступают от имени социалистического
общества, цель которых на суде — установление конкрет¬
ной истины и достижение юридически вполне обоснован¬
ного и поэтому справедливого приговора.
Спору нет, бывают отклонения от этих, законом уста¬
новленных принципов и норм, отмечавшихся советской
74

печатью. Как справедливо писала С. Березовская, не¬
редко как прокурор, так и адвокат «стремятся создать
себе сомнительную славу этаких «судебных острословов»,
пожиная лавры за счет унижения, осмеяния «противника».
Делается это с расчетом повлиять таким недостойным
образом на выводы суда (опять-таки в ложном предполо¬
жении, что суд оценивает лишь «единоборство», «состяза¬
ние» сторон!). Ведь так и говорят иные прокуроры и адво¬
каты, возвращаясь с процесса: «А как я его (адвоката,
прокурора) нынче срезал» (или «поддел»)! Зачем это?
Разве это в духе советского судопроизводства?
Речи обеих сторон в советском суде адресованы к судь¬
бе определенного индивидуума, ставшего объектом юриди-
чески-правовой и судебно-процессуальной характеристи¬
ки и оценки. Но эти же речи прямым образом обращены не
только к судьям, но в определенной степени и к совести
и сознанию общественности. В этом опосредованном своем
значении названные речи носят и профилактический ха¬
рактер. Это обстоятельство становится особенно очевид¬
ным, когда судебное заседание идет при открытых дверях,
а рассматриваемое дело является значительным и поучи¬
тельным по своему социально-воспитательному значению.
Однако прокурорская (обвинительная) и адвокатская
(защитительная) речи вместе с тем отличаются друг от
друга. Прокурору, или, как писал А. Ф. Кони, публично
говорящему судье, всегда легче. Он — обвинитель, высту¬
пающий от имени государства, а в Советском Союзе
(добавим от себя) — и от имени народа. Структура проку¬
рорской речи Чаще всего состоит из характеристики рас¬
сматриваемого дела, из оценки установленных фактов,
формулировок, определения и разбора, из характеристики
подсудимого, его деяний, заслуг перед обществом, если
они есть, морального облика привлеченного к суду. Такая
речь завершается рекомендацией или предложением о
мере наказания или об оправдании, если для этого имеют¬
ся основания.
Выступление обвиняющего в советском суде — это речь
блюстителя социалистической законности, обязанного го¬
ворить доказательно и без попыток во что бы то ни стало
унизить подсудимого и создать такую ситуацию, при ко¬
торой он не мог бы защищаться. Прокурорская речь, какой
бы суровой она ни была, не может быть лишена чувства
такта и предельной объективности. Об этом такте, коррект¬
75

ности, исчерпывающей продуманности формулировок в
обвинительной речи обстоятельно и мотивировано говорил
в своей работе «Задачи обвинения» А. Ф. Кони. Он писал
об огромной моральной и, разумеется, юридической ответ¬
ственности прокурора, выступающего на процессе, о том,
что прокурор — облеченное большими правами и дове¬
рием лццо и поэтому обязанное умело пользоваться
ими, чтобы его речь являла образец объективности. Для
прокурора, «публично говорящего судьи», писал А. Ф. Ко¬
ни, неуместны не только издевательский тон, подтрунива¬
ние по отношению к обвиняемому, но даже юмор.
А. Ф. Кони, сам прекрасный оратор, во всех своих
речах являл именно такой образец предельной объектив¬
ности, деловитости, честности и ответственности. Доста¬
точно познакомиться хотя бы с такими его речами, как
«По делу об утоплении крестьянки Емельяновой ее мужем»
(ноябрь 1872 г.) или «По делу о Станиславе и Эмиле Янсе¬
нах...» (март 1869 г.), чтобы убедиться в верности таких
оценок прокурорского речевого стиля А. Ф. Кони.
Адвокату всегда труднее выступать, ибо защита обви¬
няемого при всех случаях — дело не такое уж легкое.
По логике вещей адвокатская речь направлена на выпя¬
чивание былых заслуг подсудимого, смягчающих его
вину перед обществом. Адвокатская речь в советском суде
исполнена чувства гуманности и снисхождения. Защитник
обязан искать и находить в биографии и деле обвиняемого
факты, дающие ему основание просить о снисхождении при
вынесении неизбежного приговора. Но сама такая просьба
должна серьезно аргументироваться. Мы уже не говорим
о тех случаях, когда адвокат с фактами в руках доказы¬
вает вопреки утверждениям обвинительного акта и про¬
курорской речи невиновность подсудимого и ставит вопрос
о его оправдании. И во всех случаях советский адвокат —
не «антипрокурорская сторона», а «единоборец» за правду,
«закон и справедливость в суде», как верно писала С. Бе¬
резовская. Поэтому адвокат своими средствами, как и
прокурор, продвигается к единой цели — выяснению
истины в рассматриваемом судом деле.
Самозащитительная речь, или допускаемая законом речь
подсудимого,— третий основной вид судебного красноре¬
чия. Она по своей сути фактически примыкает к речи
адвокатской, хотя и ведется в иной форме и в более труд¬
ных условиях. Следует, однако, заметить, что этот вид
76

публичной или полупубличной речи развивался, главным
образом, если не исключительно, на политических про¬
цессах. Уголовнику, обвиняемому в ограблении, изна¬
силовании, убийстве и других тяжких преступлениях,
не о чем фактически говорить, кроме того, как умолять
суд о снисхождении. Иное дело подобного рода речь на
политическом процессе, тем более, если судьи и обвиня¬
емый представляют совершенно враждебные друг другу
классовые лагери. На таких судебных разбирательствах
речь обвиняемого нередко вырастает в обвинительную,
изобличающую речь, направленную не только против
самого суда, но и социального строя, представляемого им.
И тогда такая речь по своему существу становится остро
политической.
Образцами таких, причем мужественных, выступлений
являются, например, две блестящие речи Карла Маркса,
произнесенные им в качестве привлеченного к судебной
ответственности. На первом судебном процессе 7 февраля
1849 г. Маркс как главный редактор, Ф. Энгельс как соре¬
дактор и Г. Корф как издатель «Новой Рейнской газеты»
судились за то, что статьей «Аресты», напечатанной в этом
органе (№ 35 за 1848 г.) они якобы оскорбили оберпроку-
рора и оклеветали жандармов. Второй процесс происходил
на следующий день, на котором Маркс и другие обвиня¬
лись за деятельность Рейнского комитета демократов,
будто бы подстрекавшего людей к мятежу и отказу от
уплаты налогов.
В обоих случаях Маркс выступал с типично политиче¬
скими речами. В них, особенно во втором своем выступле¬
нии, он использовал суд присяжных, чтобы показать
антинародность действующих законов, раскрыть глубо¬
кие противоречия между королевской властью и народом,
нараставшие столкновения революции и контрреволюции.
На судебном процессе, говорил Маркс, не было полити¬
ческого конфликта двух фракций, «на почве одного обще¬
ства — это был конфликт между двумя обществами, со¬
циальный конфликт, принявший политическую форму,—
это была борьба старого феодально-бюрократического
общества с современным буржуазным обществом...» [1,6,
267]. Маркс говорил об обмане народа со стороны вла¬
стей, о том, что корона, будто апеллирующая к законности,
на самом .деле сама ее бесцеремонно попирает. Скрупулез¬
но аналитическая, строго аргументированная речь, как
77

свидетельствуют очевидцы, была неотразимой и по своей
убедительности, и по тем смелым выводам, которые делал
Маркс. Он говорил: «После.каждой революции контррево¬
люция является неизменно возобновляющимся условием
существования королевской власти». Маркс говорил так¬
же: «Господство королевской власти божьей милостью —
это и есть господство отживших общественных элементов»
[1,6, 269].
Однако, чтобы политическая суть и направленность
этой речи были эффективными, достигли цели, Маркс про¬
изнес ее не как чисто политическую речь. Она была вы¬
ступлением на суде, поэтому отвечала всем требованиям
процессуального кодекса, судебных формальностей и «за¬
конности». Маркс, великолепно разбиравшийся в зако¬
нах и хитросплетениях классово-враждебного ему суда,
говорил, пользуясь правами обвиняемого, разумеется,
соблюдая процедурные и прочие требования судебного
процесса. Он использовал его и произнес политическую
речь обвинительного характера. Он почти не говорил о
невиновности подсудимых. Он разоблачал существующий
строй, говорил о болезнях и язвах общества и отстаивал
право демократов и социалистов критиковать такой строй
и стремиться к социальными переменам.
История революционного движения в России изоби¬
лует фактами и примерами мужественного поведения поса¬
женных на скамью подсудимых народных борцов. Пре¬
одолевая чувство страха за свою личную «вину» и жизнь,
не скрывая своей ненависти и презрения к судьям и про¬
курору» а тем более к олицетворяемому ими режиму,
политзаключенные превращали скамью подсудимых
в революционную трибуну. Ни угрозы председательствую¬
щего на суде, ни строгие запреты «недозволенных» слов, ни
выдворения подсудимого из зала суда и другие беззако¬
ния и насилия не могли заставить обвиняемых революцион¬
ных борцов говорить не то, что они считали нужным. Силу
и вдохновение им придавала глубокая убежденность в
правоте своего революционного дела во имя интересов
народа. Сила таких речей определялась и тем, что обви¬
няемые революционные борцы фактически говорили от
имени народа и в его интересах.
Тот же Петр Алексеев, о котором уже говорилось в
предыдущей главе, своей смелостью на суде и непоколе¬
бимой верой в революционное дело олицетворял рост
78

политической сознательности российского пролетариата,
От имени этого класса выступал Петр Алексеев, вынося
суровый приговор буржуазно-помещичьему строю Рос¬
сийской империи. Ясно, что подобные речи подсудимых
народных борцов всегда воспринимались (и теперь в ка¬
питалистическом мире воспринимаются) как пламенные
выступления в защиту правды, социальной справедли¬
вости, исторического прогресса. Этим определяется рево¬
люционный пафос и эмоциональный накал таких речей.
Одним из высочайших образцов такой самозащитной
речи явилось заключительное выступление Георгия Ди¬
митрова на плачевно-знаменитом Лейпцигском фашистс¬
ком судилище 16 декабря 1933 г., к которому мы еще вер¬
немся.
Общественно-обвинительная и общественно-защити¬
тельная речи в судебном процессе занимают второстепен¬
ное место хотя бы потому, что не так уж часто произно¬
сятся. По своему существу они принципиально не отли¬
чаются от прокурорской обвинительной и адвокатской за¬
щитительной речей. Авторы речей характеризуемого вида
в советском суде выступают от имени и по уполномочию
определенных коллективов, выражают их волю и мнение
по данному процессу и делу, рассматриваемому на нем.
Как общественный обвинитель, так и защитник в меньшей
степени оперируют теми или иными параграфами кодексов
советских законов. Они больше апеллируют к морально-
нравственным принципам и нормам советского общества,
добиваясь справедливого приговора суда.
СОЦИАЛЬНО-БЫТОВОЕ КРАСНОРЕЧИЕ — это юби¬
лейная, или похвальная, речь, застольное слово, или тост,
а .также надгробная, или поминальная, речь 2. Оно отра¬
жает определенные общественные отношения, представ¬
ляя вместе с тем известные явления быта и выражая давно
сложившиеся обычаи, народные традиции. Причем тост
и поминальная речь — явления наи древнейшие, воз¬
никли у большинства народов мира вместе с формирова¬
2 В брошюре А. И. Ефимова «О культуре речи» (М., «Знание»,
1956) этот род красноречия назван «церемониально-бытовым».
Кстати говоря, в этой работе нет категорий «род» и «вид» красно¬
речия, они обозначаются одним, не совсем четким термином —
«разновидность». Нечетким потому, что затушевывается различие
между общим и более частными классификационными понятиями
ораторского искусства.
79

нием у них определенного уклада жизни. И тот факт, что
юбилейная, застольная и поминальная речи не играют
такой роли в общественной жизни, как другие виды кра¬
сноречия, вовсе не умаляет их значимости, поскольку
социально-бытовое красноречие — составная часть ду¬
ховной культуры общества не в меньшей мере, чем другие
виды ораторского искусства.
Юбилейная, или похвальная, речь бывает двух подви¬
дов: посвященная какой-либо знаменательной дате, юби¬
лею предприятия или организации, и речь, произносимая
в честь отдельной заслуженной перед обществом лично¬
сти. И та и другая речи носят праздничный характер,
всегда торжественны. Вместе с тем они носят в опреде¬
ленной степени подытоживающий характер. Бывает, прав¬
да, что юбилейная речь, посвященная празднику органи¬
зации, носит и чисто деловой характер, и тогда она мало
чем отличается от политической речи.
Иное дело — выступление, посвященное отдельной лич¬
ности, например в связи с ее 70-летием со дня рождения
и 40-летием научной, художественной или другой дея¬
тельности. Такие, как правило, короткие речи, произно¬
симые в полуторжественной и дружеской атмосфере,
неизменно похвального характера. Они выражают ува¬
жение и почет юбиляру, исполнены добрых чувств и хоро¬
ших пожеланий ему. В таких речах главным достоинством
становится шутка, юмор, меткая характеристика черт
юбиляра, воспоминания о приметных фактах его жизни.
Они нередко сочетаются с чтением «адресов», дружеских
коллективных писем и даже специально написанных сти¬
хов. Особенно хорошо воспринимаются речи экспромтные,
как бы импровизированные, идущие, как говорится, «от
всей души». И, наоборот, вызывают чувство досады юбилей¬
ные «речи», заранее написанные или выученные. Хорошо,
в частности, что юбилейное слово, произносимое в адрес
заслуженного деятеля искусств, сопровождается шуточ¬
ными импровизациями, инсценированными (в костюмах
и даже декорациях) коллективными выступлениями ар¬
тистов, сольным пением, а порою и балетным номером.
Такие художественные исполнения, перемежающиеся со
словом, становятся все более широко распространенными
в нашей стране. В них красноречие органически сочетает¬
ся с разными видами искусства, становясь частью худо¬
жественного представления.
80

Застольная речь — тост — также делится на два под¬
вида. Это — слово, произносимое на официальных, в
особенности дипломатических, приемах. Исполненная из¬
вестной приподнятости, а нередко и дружеских чувств, та¬
кая речь носит деловой и политический характер и редко
отличается от социально-политического красноречия.
Иное дело тост — часть фольклора, многовековое на¬
родное творение. В нем вполне допустимы даже некото¬
рые похвальные преувеличения в оценках, уместны славо¬
словия, но тосту противопоказана какая бы то ни было
критическая нотка. Сердечные чувства, пожелания здо¬
ровья, добра и успехов во всем неизменно определяют
интонацию такой застольной речи, являются ее атрибу¬
том.
Опытный тамада — мастер такой речи. Он всегда
знает, что и когда, о ком и как сказать. Его слово может
быть подхвачено и продолжено другими. Бывают, ко¬
нечно, и говоруны, колоритный тип которых вылепил
А. П. Чехов в рассказе «Оратор» (1886) в образе Запойки-
на. Этот выпивоха обладал «редким талантом произносить
экспромтом свадебные, юбилейные и похоронные речи...».
Но таких типов приличное общество своим тамадой не
выберет, да и вряд ли захочет допустить к столу.
Надгробная, или поминальная, речь, посвященная
ушедшему из жизни, всегда носит оценочный характер.
Исполненная печали, а порою трагедийной интонации,
такая речь всегда впечатляюща. В таком слове, как
говорится в народе, принято «добром поминать»
усопшего. В старину многие народы имели обычай нани¬
мать плакальщиц, чтобы как можно сильнее выразить
скорбь. Этот древний обычай затем уступил во многих
странах место слову, речи об усопшем. Всякое надгробное
слово уже не просто выражает печаль, но и содержит крат¬
кую характеристику скончавшегося человека, его свер¬
шений, а нередко — и призыв к здравствующим продол¬
жать дело ушедшего. Такие речи, как правило, произно¬
сятся в тех случаях, когда скончавшийся оставил замет¬
ный след в общественной жизни, в науке, технике, искус¬
стве своим трудолюбием, талантом и честностью.
Примером именно надсробной речи, исполненной огром¬
ного горя, является известное слово Ф. Энгельса, произне¬
сенное им на английском языке 14 марта 1883 г. на мо¬
гиле Карла Маркса. Текст этой эпитафии хорошо изве¬
81

стен, и все-таки, перечитывая его; каждый раз испыты¬
ваешь волнение.
В чем причина такого воздействия речи, сказанной
девяносто с лишним лет тому назад? Очевидно прежде
всего действие психологического фактора речи. Эпитафия
всегда волнует. Но дело не только в этом. Слово, сказан¬
ное над гробом гениального человека, причем сказанное
его верным другом и соратником,— факт сам по себе
достаточный, чтобы оказать сильное эмоциональное воз¬
действие на его слушателей и даже читателей. Вообще
говоря, нет ораторской речи без ее психологических осо¬
бенностей. Причем сила эмоционального воздействия пуб¬
личного слова нередко определяется как его объектом и
конкретной ситуацией, так и тем, кто и как говорит.
Данная речь Энгельса с особой силой отражает этот закон
красноречия: она не могла не быть психологической по
характеру. Ведь говорилось о той «ощутительной пусто¬
те, которая образовалась после смерти» гениального
человека, идеолога и вождя пролетариата.
Но сила воздействия энгельсовской надгробной речи,
как нам представляется, была достигнута и ее предельной,
конденсированной содержательностью. Не одна идея была
сформулирована в ней и не одно выдающееся научное
открытие было отмечено в течение 10—12-минутного
выступления Энгельса. Эти идеи и отмеченные им откры¬
тия впоследствии легли в основу многих научных иссле¬
дований марксистов. Одна из этих идей — «Наука —
исторически движущаяся, революционная сила» — в наше
время не только общепризнана, но и приобрела силу
объективной закономерности.
Другой пример — речь В. И. Ленина «Памяти
Я. М. Свердлова» на экстренном заседании ВЦИК от
18 марта 1919 г., исполненная великой скорби по ушед¬
шему. Э-та ленинская речь эмоционально насыщена. Образ
выдающегося деятеля пролетарской революции предстает
в ленинской характеристике как цельный, яркий и не¬
повторимый. В этом образе «профессионального револю¬
ционера», «талантливого организатора масс» и «вождя
революции» как бы отражены существо и характер той
революции, которую олицетворял Я. М. Свердлов [4,38,
74-79].
Вообще говоря, история революционного движения
знает много ярчайших надгробных (поминальных) речей,
82

которые звучали и как реквием, и как клятва борцов быть
верными идеалам народа, идеалам коммунизма. В таких
речах сила печали, горечь большой утраты и даже созна¬
ние трагедийного как бы трансформировались в новую
революционную энергию.
БОГОСЛОВСКО-ЦЕРКОВНОЕ КРАСНОРЕЧИЕ - так¬
же одно из древних, имеющее богатый опыт и традиции.
Наиболее распространенным его видом является пропо¬
ведь, читаемая с церковного амвона или в другом месте
для прихожан.
Основа проповедничества — вера в бога, в сверхъесте¬
ственные силы, в сумму определенных, раз навсегда уста¬
новленных «сверху» представлений и понятий, не имею¬
щих реального содержания. Для него характерна под¬
мена знания слепой верой.
Проповедь, неизменно исполненная убеждения в том,
что она воплощает «абсолютную истину», хотя и не исклю¬
чает раздумий слушателей над «смыслом жизни», типич¬
на в своей морально-этической назидательности. Пропо¬
ведь исполнена милосердия и всепрощения, абстрактной
любви и добра, хотя священнослужитель-проповедник не
упустит случая, чтобы не предать «анафеме» вероотступ¬
ника. Такой ритор с амвона или в другом месте не видит
нужды в том, чтобы аргументировать и точно доказывать
свои мысли. Он говорит «словом божиим», а оно, как при¬
нято по церковному катехизису, «не подлежит проверке».
Любое стремление к действительному познанию и даже
«излишнее любопытство» всегда осуждались церковью. Вот
почему всякая церковная проповедь построена прежде
всего на слепой вере в то, что все в мире «в руке божь¬
ей».
Заранее продуманная, рассчитанная на эмоциональное
воздействие на прихожан с целью внушения им нужной
веры, церковная проповедь нередко читается по ходу
богослужения. Прерывается действие, замолкает орган,
прекращается хоровое пение и на авансцену амвона выхо¬
дит батюшка или другое духовное лицо, отправляющее
церковную службу, и начинает «божье слово». Когда же
оно заканчивается, возобновляется церковное действие-
представление, сопровождаемое звуками органа или хо¬
ровым пением. Это — еще одно обстоятельство, при ко¬
тором красноречие сливается с искусством, на этот раз —
церковным.
83

Другой вид богословско-церковного красноречия —
это речь на соборе, всецело адресованная самим служите¬
лям церкви и только им! Есть такие тайны, которые могут
быть известны лишь священнослужителям, и то «избран¬
ным». Предметом такого красноречия обычно являются
внутрицерковные, внутриепархиальные дела или вопросы
(проблемы), касающиеся данной религии, вероисповеда¬
ния. Хотя эти речи как будто и касаются реальных дел,
например состояния веры, выборов нового патриарха (ка¬
толикоса, папы римского и др.), финансовых и других
дел церкви, они, как и выше охарактеризованная пропо¬
ведь, основаны на ложных концепциях, ничего общего не
имеющих с наукой, с общественно-производственной прак¬
тикой.
Таковы основные роды и виды ораторского искусства
современности. Основные потому, что наша классифика¬
ция не охватывает всех видов красноречия. Мы не сочли
нужным останавливаться на всех ныне практикуемых
жанрах ораторского искусства. Не коснулись, например,
особенностей дискуссионной и полемической речей, оди¬
наково распространенных во всех родах ораторского
искусства. Некоторое исключение, и то частичное, быть
может, составляет богословская риторика. Мы не обра¬
тились также к такой старой по традициям, но очень эффек¬
тивной и экспромтной форме ораторского искусства, как
реплика и, пожалуй, справка. Иная реплика звучит как
резкая отповедь оратору, как разоблачение фальши, а
нередко — инсинуации. Не остановились мы также на
форме красноречия, обычно применяемой на пресс-
конференции, практика которой в наше время приобрела
большой размах. В ней особый интерес представляет
импровизационная, или экспромтная, часть — ответы на
разнообразные, часто совершенно неожиданные, а иногда
и провокационные вопросы. Ответы на них требуют широ¬
кой информированности оратора, прочности занимаемых
им позиций и, конечно, большого, причем нередко поле¬
мического, опыта.
Не останавливались мы также на сравнительно мо¬
лодых, но уже завоевавших миллионные аудитории видах
красноречия, применяемых по радио и особенно телеви¬
дению. Все виды устной речи — лекция, беседа, обозре¬
ние, исполняемые по радио и особенно по телевидению,
отличаются некоторыми особенностями, не имеющимися
84

в речи, произносимой в видимой аудитории. В частности,
то живое общение, которое обычно достигается в такой
аудитории, должно компенсироваться иными средствами,
когда оратор выступает по радио и на телеэкране. Нако¬
нец, заслуживает специального внимания искусство слова
«круглого стола», организуемого как на различных сим¬
позиумах, так и на голубом экране. Это очень трудный
жанр красноречия, ибо в еще большей мере, чем на любой
пресс-конференции, требует от его участников повышен¬
ной эрудиции, хорошей ориентированности в обсуждае¬
мых вопросах, ораторской находчивости и оператив¬
ности, отличного владения словом и искусством импро¬
визации.
Видовое многообразие современного ораторского искус¬
ства не поддается строгому, а тем более исчерпывающему
разделению. В нем многое, очень многое — текуче, отно¬
сительно, предельно динамично и порою определяется
самим оратором, его мастерством, дарованием. Но ду¬
мается, что данная выше классификация в общем верно и
достаточно полно представляет роды и виды современного
ораторского искусства, особенно Советского Союза. В по¬
следующих главах мы еще'вернемся к разбору различных
речей, и тогда будет возможность конкретизировать не¬
которые положения, сформулированные в указанной клас¬
сификации. Но для полноты общей родо-видовой характе¬
ристики ораторского искусства стоит коротко остано¬
виться еще на таких понятиях, как агитация и пропаганда.
Это диктуется хотя бы тем, что бытует ошибочное мнение,
будто нет никаких особых родов и видов искусства пуб¬
личного слова — все они не что иное, как агитация или
пропаганда.
4. АГИТАЦИЯ И ПРОПАГАНДА КАК ФУНКЦИИ ОРАТОРСКОГО
ИСКУССТВА
Латинское слово а^НаНоп — агитация, дословно озна¬
чает возбуждение мысли людей, побуждение их к кон¬
кретному действию, свершению. Такое возбуждение и по¬
буждение достигается словом, обращенным к людям,
посредством которого достигается распространение опре¬
деленных идей. Другое латинское слово — ргора^апйа —
пропаганда— означает разъяснение и опять-таки рас¬
пространение определенных взглядов, идей, учений, а
также политических теорий.
85

Но «пропаганда» в современном буржуазно-реакцион¬
ном толковании — синоним дезориентации общественного
мнения, средство преследования корыстных целей и орудие
лжи. Таким орудием обмана народов, диверсий против
государств и нередко организации войн является мощная,
разветвленная и коварная реакционная пропаганда, к
которой мы вернемся в одной из глав нашей работы.
Отметим пока, что ей противостоит вся система прогрессив¬
ной и особенно социалистической, коммунистической
пропаганды и агитации. Возникновение марксизма, как
уже было отмечено, придало пропаганде и агитации тот
характер и то направление, которые только и могут оправ¬
дать агитацию и пропаганду как способы распростране¬
ния идей, теорий и взглядов, выражающих действитель¬
ные интересы народных масс.
Их сущности особенно большое внимание уделял
В. И. Ленин. Составляя определенное единство, писал
Ленин, агитация и пропаганда неразрывны со всей идео¬
логической работой социалистов. Пропаганда и агита¬
ция — составные части деятельности партии рабочего
класса. В брошюре «Задачи русских социал-демократов»
(1897 г.) Ленин писал, что социалистическая работа со¬
стоит прежде всего «в пропаганде учений научного со¬
циализма» и в агитации среди рабочих, откликающихся на
стихийное проявление пролетарской борьбы, сливаю¬
щейся с практической революционной деятельностью.
Ленин подчеркивал «нераздельную близость социалистиче¬
ской и демократической пропаганды и агитации» [4,2,
447, 451].
Ленин неизменно отмечал идейную направленность
пропаганды и агитации как первостепенных средств идео¬
логии и политики. Пропагандировать и агитировать, по
Ленину, значит организовывать людей для определенного
действия, вдохновлять их на большое дело, вооружать
знаниями и уверенностью в успех намечаемой и осуще¬
ствляемой цели. Вот почему Ленин придавал большое
значение тому, какие мысли и идеи агитация и пропаганда
несут в массы. Еще в проекте заявления редакций «Иск¬
ры» и «Зари» (1900 г.) Ленин писал, что без определенных
взглядов по всем животрепещущим вопросам обществен¬
ной жизни «невозможна широкая и планомерная пропа¬
ганда и агитация» [4,4, 339]. «Планомерность» в данном
случае понималась как организованность и систематич¬
86

ность, которые действительно немыслимы без ясности
социальных взглядов у тех, кто ведет такую работу.
В последующие годы Ленин вновь и вновь возвращался
к этим вопросам. Наиболее широко и полно идейную
значимость пропаганды и агитации марксистской партии
Ленин обосновал в статье «С чего начать?», а затем в
работе «Что делать?». Рассматривая ведение пропаганды и
агитации как постоянную первостепенную задачу партии,
Ленин писал о необходимости их принципиальной выдер¬
жанности, направленной на то, чтобы все формы полити¬
ческого просвещения народных масс отвечали духу марк¬
систской идеологии, идеям социализма.
Важно отметить, что Ленин, говоря о пропаганде и аги¬
тации, никогда не отождествлял их, выделял отличающие
их особенности.
Пропаганда есть разъяснение учения марксизма, ре¬
волюционной теории, научного социализма, писал Ленин,
анализируя именно марксистскую пропаганду. Агитация
же в деятельности рабочих, марксистских партий, в двух
ее основных формах — экономической и политической,
неразрывно связана с их практической работой по орга¬
низации и сплочению трудящихся. Пропаганда служит
«дальним», а агитация «ближайшим» нуждам революцион¬
ной борьбы. Политическая агитация в соответствующих
условиях сводится к прямому призыву действовать,
бороться за достижение революционных целей. Не слу¬
чайно Ленин говорил об «агитационном воздействии», о
«тактике агитации», о том, что «агитация должна служить
средством», о связи «политической организации и агита¬
ции». В годы советского строительства Ленин говорил
даже о «митинговой демократии», имея в виду ту огром¬
ную организаторскую роль, которую должны играть
митинги как формы массовой агитации для активизации
общественной деятельности народных масс.
Небезынтересно также, что Ленин различал «идейную
пропаганду», «пропаганду идей социализма», «атеистиче¬
скую пропаганду», «антиимпериалистическую пропаган¬
ду», «производственную пропаганду», «политическое про¬
свещение» и т. д., определяя их формы и средства с уче¬
том реальной обстановки и предмета пропаганды. Такое
различение пропаганды дает основание говорить, что
Ленин представлял ее не только как явление многогран¬
ное, обладающее большими возможностями, но и как
87

живой процесс, отражающий перемены в общественной
жизни. Пропаганда, как, впрочем, и агитация нашей
партии, всегда оплодотворялась ее идеалами, подчиня¬
лась решению очередных задач социалистического и ком¬
мунистического строительства. В этом и выражается
прежде всего идейность, партийность и реальная целе¬
устремленность коммунистической пропаганды и агита¬
ции.
Что же касается различия между агитацией и пропа¬
гандой, то его Ленин не возводил в абсолют. Повторяя
известное толкование Г. В. Плеханова, В. И. Ленин в
книге «Что делать?» писал, что пропагандист по одному
и тому же вопросу дает «много идей», настолько много,
что сразу все эти идеи во всей их совокупности будут
усваиваться лишь немногими (сравнительно) лицами.
Агитатор же, говоря о том же вопросе, возьмет самый
известный всем его слушателям и самый выдающийся
пример... и направит все свои усилия на то, чтобы, поль¬
зуясь этим, всем и каждому знакомым фактом, дать «мас¬
се» «одну идею...». Агитация должна быть индивидуали¬
зирована, писал Ленин, и поэтому агитатор должен иметь
возможность выбирать именно те средства и формы, ко¬
торые наилучшим образом помогут такой индивидуали¬
зации. Ленин говорил и о возможностях пропаганды. Он
писал: «Искусство всякого пропагандиста и всякого аги¬
татора в том и состоит, чтобы наилучшим образом по¬
влиять на данную аудиторию, делая для нее известную
истину возможно... нагляднее и тверже запечатлеваемой»
14,21,21].

Глава
третья
СОДЕРЖАНИЕ И ФОРМА ОРАТОРСКОГО ИСКУССТВА
Что считать содержанием красноречия? Очевидно, все,
что в реальной действительности подвергается сознанию
и может быть выражено посредством речи. Вопрос как
будто ясен. Но вот на одном ученом заседании возник
спор: всякий ли предмет может стать материалом или слу¬
жить хотя бы поводом для публичного слова, следователь¬
но, в какой-то мере определить его содержание? Одни
на этот вопрос отвечали утвердительно, а другие — отри¬
цательно. Мы же стоим на той точке зрения, что в мире
нет ничего, что не могло бы стать предметом красноречия,
что не могло бы лечь в основу темы и проблематики того
или иного устного выступления. Все дело в том, как по¬
нять соотношение материала (предмета) и содержания ора¬
торского искусства.
Говоря вообще, любой вид красноречия — это прежде
всего определенная информация. Даже простое объявле¬
ние или определение темы выступления уже есть инфор¬
мация. Поэтому стоит сперва рассмотреть ее место и зна¬
чение в ораторском искусстве.
1.	ИНФОРМАЦИЯ КАК МАТЕРИАЛ И ОСНОВА ПУБЛИЧНОГО
СЛОВА
Понятие «информация», как известно, весьма много¬
гранно, диалектика общего-особенного-единичного в нем
так же реальна, как во всяком другом понятии. Не углуб¬
ляясь в нее, отметим лишь, что информация в ораторской
практике и теории нам представляется как совокупность
фактов истории и современности, сведения о достижениях
и неудачах социальной практики, даваемые в том или
89

ином конкретном публичном выступлении. К такой же
информации можно отнести ссылки на литературные источ¬
ники, имена людей и т. д. По своему фактическому мате¬
риалу информация бывает объективной по характеру или
ложной, сознательно искаженной, субъективистской, дез¬
информирующей общественность. Методами именно по¬
добной искаженной или же выдуманной информации обыч¬
но пользуется желтая пресса, современная реакционная
пропаганда. Далее. Информация может быть значительной
или малозначащей по своему социальному, познаватель¬
ному и всякому другому смыслу, общезначимой — в мас¬
штабах целой страны или даже всего мира, и местной
(локальной), случайной или непроизвольной и, наоборот,
выборочной, целенаправленной.
Деловой, строго научный и, разумеется, моральный
в своей сути подход к информации в любой сфере общест¬
венной практики не обходится без предварительного,
хотя бы наиболее общего или приблизительного представ¬
ления о ней. Оратору нужно знать, откуда, какую инфор¬
мацию и как выбирать для своей темы. Ему нельзя до¬
вольствоваться второстепенными источниками, брать
сообщения, как говорится, «из вторых рук». Оратор не
может ссылаться на факты, в которых он не уверен, а если
такие факты все-таки представляют известный интерес,
то надобно оговориться относительно своей неуверен¬
ности. Информация, призванная стать своеобразным
строительным материалом публичной речи, должна отве¬
чать по крайней мере следующим требованиям:
быть достаточно добротной и показательной (харак¬
терной, типологической) для раскрытия данной темы и
отвечающей возможным интересам предполагаемой ауди¬
тории;
быть упорядоченной, систематизированной, чтобы
лучше раскрывать и разрабатывать в публичном высту¬
плении намеченную тему;
быть предметной и «работающей» именно на данную
тему, сделаться основой и своеобразной фабулой убеж¬
дающего ораторского выступления.
В публичном слове на одну и ту же тему, но испол¬
ненном в разных аудиториях и при меняющихся ситуа¬
циях одна и та же информация может иметь далеко не
одинаковую ценность, звучать различно, однако никогда
пе может быть исчерпывающей. Здесь неизбежна выбо-
90

рочность, следовательно,-— определенная направленность
информации. Весьма существенна роль отношения ора¬
тора к отобранному им материалу, его аналитический
и творческий подход к нему. Состав и характер фактиче¬
ского материала, а тем более методика его обработки
имеют прямое отношение к аргументации с точки зрения
ее убедительности.
Добротная информация — основа, своеобразный стер¬
жень для содержания публичного слова в любом его виде
или жанре. Вместе с тем информация нередко составляем
важный элемент эмоциональной содержательности пуб¬
личной речи, помогает выявлению и доказательству
единства теории и практики. Существенно то, как пре¬
подносится нужный материал и какими идеями он осве¬
щается.
Вот, например, как Ф. Энгельс в «Эльберфельдской
речи», произнесенной 8 февраля 1845 г. в очень разноли¬
кой аудитории, использовал нужный ему фактический
материал. Оратор хотел сообщить собравшимся о том,
как кипа хлопка, произведенная в Северной Америке,
затем отправляется в Германию. Но как сказать об этом
обыденном явлении, чтобы каждый слушатель реально
представил и понял его? «Кипа переходит из рук планта¬
тора в руки комиссионера на какой-нибудь пристани
на Миссисипи,— рассказывал Энгельс,— она направ¬
ляется вниз по реке до Нового Орлеана. Здесь она про¬
дается,— во второй раз, так как комиссионер уже купил
ее у плантатора,— продается, допустим, спекулянту,
который снова продаст ее экспортеру. Затем кипа отправ¬
ляется, например, в Ливерпуль, где новый спекулянт
жадно тянет к ней руки и хватает ее, чтобы затем снова
продать ее комиссионеру, который ее покупает по пору¬
чению, скажем, какого-нибудь немецкого торгового дома.
Таким образом кипа отправляется в Роттердам, затем
вверх по Рейну, проходя еще через руки десятка экспе¬
диторов, причем ее еще раз десять грузят и выгружают,—
и только тогда она попадает в руки, но не потребителя,
а фабриканта, который сперва приводит хлопок в годное
для использования состояние, затем передает готовую
пряжу ткачу, тот передает ткань печатнику, и лишь
затем она переходит к оптовику, от него к розничному
торговцу, который, наконец, доставляет товар потре¬
бителю» [1,2,536].
91

Так перед слушателями возникала живая, чуть ли
не сюжетная картина, а не просто информация, картина,
дающая наглядное, очень впечатляющее представление
о том, что оратор считал ненормальным и нелепым в обще¬
ственных отношениях по поводу производства. Но это
не просто картина, а целое откровение, по крайней мере
для лавочников, мелких предпринимателей, * сидевших
в зале и, по-видимому, впервые увидевших обнаженные
человеком на трибуне важные части механизма капитали¬
стического производства и связанных с ним рыночных
отношений. Ясно, что такой структурный элемент в речи,
как живописная информация-откровение, должен был
произвести сильное впечатление на слушателей молодого
Фридриха Энгельса. К этому нужно добавить, что описан¬
ный путь кипы — не единственная информация в данной
речи. Свое выступление оратор обогащал новыми фак¬
тами и личными наблюдениями, попутно характеризуя
их и оценивая в связи с необходимостью переустройства
общества. Оратор последовательно держался такой ли¬
нии, поэтому тот фактический материал, которым он
оперировал, явился для него своеобразным стержнем
и канвой для формулирования и утверждения определен¬
ных идей.
Разумеется, во всех случаях как сообщаемые факты,
так и форма их использования — простое перечисление
или упоминание, живоописание или иллюстрация долж¬
ны соответствовать теме и характеру публичного выступ¬
ления, равно как и составу данной аудитории, ее ожида¬
ниям, а может быть, и настроениям. Во всяком случае
бесспорно, что в красноречии, стремящемся к истине,
не может быть своеволия в обращении с фактами, а тем
более в их характеристике и оценке. Сознание ответст¬
венности перед обществом и чувство меры должны стиму¬
лировать необходимую добротность и ценность исполь¬
зуемой информации, ее объективное исследование и осве¬
щение. Именно такое отношение к используемому факти¬
ческому материалу помогает оратору как бы раздвигать,
расширять круг видимых явлений, ярче сопоставлять
разнообразные данные, раскрывая через них закономер¬
ное и отметая второстепенное. Добротность информации
и умелое ее использование одновременно страхуют ора¬
тора от общих слов, от «топтания на месте», помогают
быть «ближе к жизни». Наконец, благодаря именно
92

выборочное™ жизненного материала, правильности его
характеристики и оценки используемая информация вос¬
принимается слушателями как составная часть публич¬
ной речи.
При этом нельзя забывать о том, что оратор одни и те
же вещи (факты, события, явления) нередко воспринимает
и понимает иначе, чем отдельные его слушатели и даже
их группы. Нельзя забывать о том, что лектор, пропаган¬
дист или докладчик систематизируют нужную информа¬
цию с заранее продуманной ими целью. Слушатели же,
будучи пока не в курсе возможной информации, не всегда
бывают одинаково готовы к ее правильному восприятию
и оценке. Следовательно, обязанность оратора не просто
донести до чувств и сознания своей аудитории необходи¬
мые сведения, фактические данные, но и быть уверенным
в том, что они правильно восприняты и поняты. Короче
говоря, оратор отлично понимает, что информация —
основа, своеобразный фундамент, на котором разверты¬
вается содержание публичной речи.
Конечно, информация в разных видах красноречия
бывает далеко не одинаковой как по объему, так и по
характеру, обладает той или иной силой типичности
и убедительности. Одно дело, скажем, лекция по логике,
в которой порою можно обойтись без большого фактиче¬
ского материала и быть предельно отвлеченным от кон¬
кретных явлений, а другое — лекция по эстетике на тему,
например, «Художественный образ». Здесь нужен фак¬
тический материал, интересными будут личные наблю¬
дения и даже сообщение (рассказ) о пережитом оратором
эстетическом явлении: суждение о прослушанной симфо¬
нии или прочитанной поэме. Обильным фактическим
материалом будет отличаться также доклад о результатах
конкретно-социологических исследований по теме куль¬
туры, экономики, свободного времени, общественного
мнения и т. д.
Ясно одно: во всех случаях информация, если она
отобрана правильно, помогает оратору придерживаться
существа избранной темы, увлекать слушателей. Все
дело в том чувстве меры, которое в красноречии не менее
необходимо, чем в художественном творчестве. При этом
оратор должен помнить, что его слушатели во многих
вещах, в частности по теме предстоящего публичного
выступления, могут быть достаточно информированы.
93

Следовательно, он не может не заботиться о наибольшей
новизне информации, о том, чтобы она сама но себе
смогла заинтересовать даже вполне информированных
людей.
Это и понятно. Ведь не информация, если она и очень
интересна, не жизненный материал, тщательно отобран¬
ный оратором и умело им используемый в своем выступ¬
лении, а их характеристика и оценка играют определен¬
ную роль в содержании ораторской речи. Лектор или
докладчик не комментатор, хотя и не отказывается от
комментирования и даже простой констатации (фиксации)
тех или иных фактов. Он и не рассказчик, хотя и не грех
в подходящие моменты своей публичной речи прибегать
к живому рассказу о примечательных вещах, описать их.
Оратор — прежде всего общественный трибун, открыва¬
тель и пропагандист новых знаний, а нередко — и воспи¬
татель, организатор. Ясно, что тема и конкретная цель
ораторского выступления подсказывают метод отбора и
обработку соответствующей информации. Состав же, ха¬
рактер и значение такого материала, в свою очередь,
есть условие предметного и мотивированного публичного
разговора, есть та реальная база, на которой разверты¬
вается содержание ораторской речи, проясняется предмет
лекции, доклада или обозрения.
Рассмотрим элементы ораторского искусства под¬
робнее.
2.	ПРЕДМЕТ И СОДЕРЖАНИЕ КРАСНОРЕЧИЯ
Очевидно, нет сомнения в необходимости ясно разли¬
чать тему (проблематику), материал (информацию) и
конкретное содержание ораторской речи. Предмет любого
вида красноречия — категория более общая и по своему
объему намного шире, чем тема, а тем более материал.
Предмет — это определенная сторона, часть действитель¬
ности, совокупность явлений жизни, к характеристике
и оценке которых обращается лектор, докладчик или
обозреватель. Материал же — это те факты, которые
дают основание более или менее конкретно говорить
об избранном предмете. Материал — это именно то из
истории или современности (или и той и другой), обобще¬
ние которого приводит к определенным, общественно
интересным умозаключениям, к новым мыслям и идеям.
94

Тема, отражая явления известного ряда, формулируется
самим оратором; она как бы организует жизненный
материал, помогая раскрывать его сущность и значение.
Содержание же красноречия составляет существенные,
общественно значимые явления истории, современности
и будущего, воспроизводимые публичной речью в свете
определенного мировоззрения и в связи с конкретными
социально-политическими, научно-теоретическими или су¬
губо практическими и т. д. задачами.
Содержательное ораторское выступление всегда отли¬
чается свежестью и смелостью мысли так же, как талант¬
ливое поэтическое или художественное произведение.
Здесь уместно привести несколько строк из стихотворения
Леонида Мартынова:
О, если бы писали мы
О том лишь, что подлинно известно,—
Подумайте, о трезвые умы,
Как было бы читать неинтересно!
Не думал бы Колумб, что Индии достиг,
И Данте не изобразил бы ада.
И множества других докладов, песен, книг
Была бы недоступна нам услада.
И прав критик Ал. Михайлов, который, цитируя это
стихотворение полнее, пишет, что Мартынов нередко
«обнажает перед читателем свои поиски, раздумья, недо¬
умения, приглашая вместе с ним поразмышлять, пора¬
доваться или огорчиться. С этого начинается взаимное
доверие и понимание» [17, 68].
А разве не этими же свойствами и качествами должно
отличаться и талантливое красноречие, в особенности
такие его виды, как лекция, научный доклад, политиче¬
ская речь? Если гладкопись и верхоглядство противопо¬
казаны поэзии, искусству вообще, равно как и действи¬
тельной науке, то в такой же степени невыносимы и про¬
сто убийственны для ораторского искусства банальность,
начетничество, мышление в раз и навсегда заданных пре¬
делах — «отсюда — досюда». Ораторское искусство долж¬
но быть серьезным знанием, соответствующим требова¬
ниям нашего времени. Оно призвано помогать слушате¬
лям овладевать изучаемым предметом (явлением, зако¬
ном и т. д.). Талантливое красноречие всегда обнаружи¬
вает новизну или если не новаторский подход к известным
явлениям (событиям, фактам), то определенную самостоя¬
95

тельность в этом подходе, а значит,— оригинальность
и смелость мысли, воплощаемой в публичном слове.
Стоит напомнить оценку, которую дал А. С. Пушкин
поэту Е. Баратынскому (1800—1844): «Он у нас оригина¬
лен, ибо мыслит». Сказано метко и прекрасно! Примерно
такую же характеристику дал А. В. Луначарский выдаю¬
щемуся немецкому поэту в статье «Гейне-мыслитель».
Эти суждения вполне применимы и к оратору, ибо красно¬
речие, повторим еще раз,— это прежде всего мышление
вслух, интеллектуальное творчество. Отсюда очевидно,
что чем менее известны мысли и идеи, развиваемые ора¬
тором в речи (лекции, докладе), чем более свежо и ориги¬
нально конкретное выступление, тем интереснее оно для
слушателей.
Публичное слово должно обеспечивать познание су¬
щественных явлений, приводить к их пониманию, давать
определенное знание. При этом различаются «познание»
и «знание». Первое — целенаправленный процесс, в ко¬
тором едины такие моменты, как восприятие и его толко¬
вание, чувственное и рациональное, практическое как
деяние и теоретическое как осмысление. Цель познания и
результат, определенный итог, а нередко — крупное
открытие. В данном случае мы говорим о его этапах или
стадиях, о тех логических операциях, которые обычно
♦приходится совершать, чтобы установить искомое, исходя
из наших практических целей.
Подробный разговор на эту тему увел бы нас в сторону
от основных вопросов, рассматриваемых здесь. К тому же
к нему мы в какой-то мере вернемся в дальнейшем нашем
изложении. А пока важно уяснить связь познания и
знания, так как верное понимание ее дает основание
сказать о развертывающемся содержании краснорег
чия.
При всем том следует всегда иметь в виду, что та
правда жизни (истории), а тем более та истина, которая
вырастает из излагаемого содержания, чаще всего отли¬
чается не только известной новизной, но нередко воспри¬
нимается слушателями как открытие. А истина — это
ядро, квинтэссенция содержания действительного (реали¬
стического) красноречия. Значит, истина должна быть
как можно более убедительной для слушателей и вместе
с тем усвояемой. А помочь такой убедительности может
прежде всего ясная ораторская позиция, научная обосно-
96

ванность и доказательность ораторской мысли, творческое
решение освещаемых вопросов, строгая последователь¬
ность и доступность развиваемых мыслей и, разумеется,
идейная целеустремленность. И чем тверже будет запечат¬
лена в сознании слушателей утверждаемая оратором
истина, тем глубже, прочнее станет ее убедительность,
а значит, как можно предполагать, ее действенность и
практическое значение.
Ленин-оратор следовал такому пониманию обществен¬
ного значения красноречия. Содержание ленинских устно¬
публичных выступлений, как правило, воспроизводит
богатейший жизненный материал, специально отобран¬
ный, обработанный в его исторической значимости и логи¬
ческой сути, глубоко и во всех существенных своих каче¬
ствах осмысленный, освещенный светом гениального ума.
Каждое ленинское выступление по какому-либо важному
вопросу отличалось для своего времени новизной каких-
либо положений или подхода к известным фактам, новым
звучанием* старых идей или, наоборот, совершенной
новизной формулируемых идей и прогнозов. Общая и
главенствующая идея оратора как бы цементирует ис¬
пользуемый материал, яснее раскрывает конкретный
смысл данного публичного выступления.
Какова та главная идея, которую сформулировал
В. И. Ленин, например, в известной лекции «О госу¬
дарстве»? Это идея о том, что Советы, рожденные в огне
первой русской революции, являются основой нового
типа государства, призванного ознаменовать эру высше¬
го типа управления обществом — коммунистического
народовластия. Конечно, еще до этой своей лекции идею
о Советах Ленин выдвинул и обосновал в труде «Госу¬
дарство и революция» в 1917 г., за два с лишним месяца
до победы социалистической революции в России. Но это
обстоятельство не умаляет значения самой идеи о Сове¬
тах, развивавшейся в лекции «О государстве», читанной
в мае 1919 г., ибо эта идея — ленинская, она — открытие
Ленина. Кроме того, сама такая идея, определившая
социальный пафос лекции, утверждалась в новом свете,
на базе уже накопленного опыта советского, социалисти¬
ческого по характеру и целям строительства.
Новизной идей, имевших огромное значение для пра¬
вильного понимания стратегии и тактики Коммунистиче¬
ской партии, отличались такие хорошо известные ленин¬
4 г. 3. Апресян
97

ские выступления, как речи (а также статьи) о заключении
тяжелого и несправедливого для молодой социалистиче¬
ской республики Брестского мира; доклады Ленина на
I и II конгрессах Коммунистического Интернационала,
доклад (и статья) о новой экономической политике
(нэп), речь «Задачи союзов молодежи» и многие др.
В. И. Ленин в данном случае не составлял исключения
в советском ораторском искусстве. Перечитывая публико¬
вавшиеся речи видных деятелей Коммунистической пар¬
тии и Советского государства, мы во многих из них обна¬
руживаем нечто не только важное, но и новое для своего
времени. Как много, например, принципиально нового,
глубоко содержательного, интересного и важного с точ¬
ки зрения государственных интересов было сказано
М. В. Фрунзе в его докладе о советской военной доктрине.
Она затем легла в основу создания Вооруженных Сил
Советского Союза на ряд лет и сыграла первостепенную
роль в укреплении обороноспособности нашей Родины.
Речь в данном случае идет об известном «Докладе и заклю¬
чительном слове на совещании командного и комиссар¬
ского состава войск Украины и Крыма и флота Черного
и Азовского морей» от 1—7 марта 1922 г., основные
положения и идеи которого М. В. Фрунзе затем развил в
ряде своих речей, а также статей (см. М. В. Фрунзе.
Избранные произведения. М., ПартиздАт, 1934).
Сколько новых программных положений формулиро¬
вал и активно утверждал А. В. Луначарский в своих
речах, докладах и лекциях по вопросам искусства! Его
суждения о классическом наследии, о социалистическом
реализме и художественном образе героя советской эпохи
и теперь не потеряли своего новаторского и принципиаль¬
ного значения. Зоркостью наблюдений, меткостью харак¬
теристик явлений советской действительности, свежестью
развиваемых мыслей и смелостью многих обобщений,
своеобразной романтической приподнятостью отличались
многие речи С. М. Кирова. Одна из лучших из них —
выступление на XVII партийном съезде. А сколько житей¬
ской мудрости и добрых советов, всегда отличавшихся
новизной и удивительным чувством современности содер¬
жится во многих речах и беседах М. И. Калинина! Даже
в самом обыденном явлении, в кажущейся мелочи он
умел видеть нечто существенное и раскрыть перед слуша¬
телями его значение.
98

Спрашивается: всякая ли ораторская речь должна
обязательно открывать нечто новое? Очевидно, не всякая.
Не в любом выступлении можно открывать истины. Но
нужно ли, чтобы любая, даже самая «фундаментальная»
лекция непременно явилась открытием новых истин?
Ведь не менее важно бывает повторить и снова разъяснить
старые, может быть, недостаточно глубоко усвоенные
или же забытые истины.
Однако эрудированный и талантливый оратор не ста¬
нет повторять одни и те же мысли и идеи из одного вы¬
ступления в другое, тем более в таких видах красноречия,
как лекция или доклад. Он не может обходиться без глу¬
бокой или во всяком случае ищущей мысли, без интерес¬
ной или просто' любопытной идеи. А это возможно при
наличии своего «угла подхода» к оцениваемым фактам
и событиям, при ясности и твердости собственной точки
зрения на сущность и значение этих фактов. Такое «свое»
отношение к предмету (теме, проблематике, задаче) пуб¬
личного выступления определит и свои, именно свои,
мысли, умело воплощаемые публичной речью. Содержа¬
ние талантливого ораторского выступления всегда отли¬
чается интеллектуальностью, глубиной и остротой мысли,
воплощаемой в яркой форме.
Конечно, содержание любой науки становится пред¬
метом и содержанием соответствующего вида красноре¬
чия. Это положение подтверждается прежде всего опытом
и практикой преподавания и академическим красноре¬
чием вообще. Преподаватель высшей школы в нашей
стране — профессиональный лектор, всегда пропаган¬
дист достижений науки и техники, творений искусства
и литературы, практического опыта в любой области
знания. Пропаганда научных знаний и успехов социаль¬
ной практики — постоянное и первостепенное призвание
основных видов светского (гражданского) ораторского
искусства. Но, разумеется, красноречие не может огра¬
ничиваться пропагандой уже добытых знаний, уста¬
новленных истин или вполне ясно определившихся
социальных, в частности философских, этических и эсте¬
тических, аксиологических и атеистических идей. Оратор
даже в агитаторской речи не может выступать лишь в роли
популяризатора, пусть даже вдохновенного и эффектив¬
ного. Красноречие, как это видно из его многовековой
истории, в лучших своих образцах само есть поиск,
4*
99

своеобразное следопытство, постоянное исследование п
жажда открытий, является сложным и радостным твор¬
чеством.
Идеалом марксистско-ленинского, коммунистического
красноречия должен быть своеобразный сплав, синтез
знаний, полученных оратором в результате личных
поисков, переработки достижений науки и техники,
общественной практики, коммунистического созидания.
Умное и мастерское публичное слово, тем более в акаде¬
мическом красноречии, всегда проникает в суть рас¬
сматриваемых явлений. Но и в социально-политическом
ораторском искусстве публичная речь — продукт напря¬
женной мысли и глубоких чувств.
Какие же вопросы неизменно встают перед лектором
или -докладчиком, обозревателем или политинформато¬
ром, когда он начинает готовиться к своему новому вы¬
ступлению?
В предисловии к уже цитировавшемуся сборнику
«Об ораторском искусстве» А. Толмачев пишет: «... для
всякого оратора чрезвычайно важно уметь облечь свои
мысли в надлежащую форму, т. е. не только знать, что
он должен сказать, но и как он должен говорить» [37,4].
Да, разумеется, любому выступающему с публичной
речью, прежде чем даже импровизировать ее, выступать
экспромтом, например, в развернувшейся дискуссии или
просто в прениях, нужно подумать о том, что и как он
собирается поведать тем, кто его будет слушать. Опытный
пропагандист, собираясь даже повторить уже однажды,
а тем более дважды-трижды прочитанную лекцию, снова
обязательно вернется к тем же «что» и «как» хотя бы по¬
тому, что всякое новое выступление по одной и той же
теме совершается в другой аудитории, перед иным соста¬
вом слушателей, а может быть, также и в иной ситуации.
Следовательно, одно это обстоятельство подскажет ора¬
тору вновь подумать над встающими перед ним вопросами
о существе и форме предстоящего публичного слова.
Кроме того, всякое повторное выступление должно быть
не механическим копированием уже однажды сказанного
им. Лектор (докладчик, обозреватель), в одних и тех же
словах повторяющий то, что уже было им сказано, обна¬
руживает некритическое отношение к собственной ра¬
боте. Между тем выступление по одной и той же теме
всякий раз должно быть все же в чем-то новым или
100

во ^всяком случае свободным от тех недостатков и упуще¬
ний, которые обнаружил самокритично настроенный
оратор после собственного разбора своего первого высту¬
пления по данной теме.
Но какое бы важное методологическое и методическое
(также дидактическое) значение не имела бы успешная
реализация оратором требований «что?» и «как?», они не
обеспечат желаемого для него успеха. Ведь кроме этих
вопросов перед любым публично выступающим ученым
или лектором всегда и неизбежно возникают и такие
вопросы: «Кому?» — перед кем предстоит держать речь
и «Какова цель?» — ближайшая и дальняя — очередного
публичного выступления. Правильные, вполне обдуман¬
ные самоответы на эти же вопросы, как показывает прак¬
тика,— непременное условие успеха подготавливаемой
монологической речи.
Как же добиться желаемой и для лектора (оратора),
и для предполагаемых слушателей удачи? Иначе говоря,
как обеспечить содержательность публичного выступле¬
ния, воплощенного в соответствующей ему форме?
Мы, по понятным причинам, пока акцентировали вни¬
мание на ведущей роли содержания — прежде всего сово¬
купности мыслей и идей — в красноречии. Было под¬
черкнуто значение концептуальности такого содержа¬
ния, его ясности и целенаправленности. А теперь инте¬
ресно рассмотреть форму ораторского искусства. Его
общая форма — слово, публичная речь. Ее мы обстоя¬
тельно рассмотрим отдельно в следующей главе. А пока
обратимся к тем элементами, так сказать, внесловесным
средствам, без которых невозможна никакая форма
красноречия.
3.	ФОРМА КРАСНОРЕЧИЯ
Гегель верно говорил: «... форма обнаружения не¬
коего содержания в области мысли несомненно представ¬
ляет собою наиистиннейшую реальность» [18,9]. Да,
именно форма, обнаруживая и выявляя в мысли опреде¬
ленное содержание, действует и воспринимается как
реальность.
Несомненно, что содержание любого публичного уст¬
ного выступления определяется его темой, конкретным
материалом, видовыми особенностями, а также непосред¬
ственной целью. В этих аспектах или элементах формы
101

можно усмотреть то объективное начало в существе пуб¬
личного слова, которое не может игнорировать лектор
или докладчик.
Далее. Видовые особенности и характер красноре¬
чия, в свою очередь, обусловливают его структуру.
Наиболее распространенной структурой, особенно раз¬
вернутого устного выступления, можно считать трехчаст¬
ную, лежащую в основе формы публичного искусства
слова. Она сложилась еще в античной риторике в виде
неравнозначных элементов или звеньев: вступления,
срединной, или главной, части и заключения. Это — три¬
единство, которое можно было бы назвать классическим,
так как оно верно отражает накопленный опыт красно¬
речия (риторики) и фактически имеет силу закона. Бла¬
годаря такому триединству публичная речь на любую
тему становилась стройной и максимально доступной.
Триединство организовывало красноречие, определяло
его логическую направленность и последовательность,
главную и второстепенные части. Оно же облегчало вос¬
приятие публичного выступления.
По принципу такого триединства построены и произ¬
несены чуть ли не все речи Демосфена и Цицерона.
Разумеется, применение этого принципа варьировалось
в соответствии с характером темы выступления и составом
слушателей. В творческом претворении триединства ска¬
зывались ораторские талант и мастерство.
Со временем в России была обоснована четырехчастная
структура публичной речи: вступление, истолкование,
утверждение и заключение. Такой порядок развертыва¬
ния содержания речи был назван «приличным». Вступле¬
ние характеризовалось как приуготовление —«часть
слова», то есть речи, которой ритор (оратор) предваряет
своих слушателей к восприятию и пониманию слова.
Следующее за вступлением истолкование должно быть
логически последовательным, ясным, не примешивающим
к предмету данного выступления «посторонние материи».
Утверждение — это уже доказательство, достигаемое раз¬
ными способами, в том числе опровержениями, презре¬
нием к противнику, укоризной, показом ошибочности
суждений противника. Утверждению же служат: «вопро¬
шение, отвращение, восклицание и пр.». И, наконец,
последняя, заключительная часть слова может содержать
также советы и указания.
102

Автор этой четырехчастной структуры ораторской
речи — М. В. Ломоносов. Именно он первый в России
своим уже упоминавшимся трудом «Краткое руководство
к красноречию» (1748 г.) не без сопротивления со стороны
академических кругов положил начало русскому ора-
тороведению. Этот труд и теперь имеет познавательное
значение, может быть полезен любому преподавателю
и пропагандисту. Ломоносовская схема помогает более
детально разобраться в единстве содержания и формы
публичной речи. Однако она не отменила античного
«триединства» структуры-формы публичной речи: оно
продолжает действовать и в наше время.
Думается, что это не случайно? трехчастная форма
никем не выдумана и не навязана. Она сложилась истори¬
чески, в самой практике, отражала самое главное в пост¬
роении красноречия, позднее была осознана и уже утвер¬
ждалась во многих трудах по риторике как определенное
правило. То, что М. В. Ломоносов считал «истолкова¬
нием, утверждением», не является двумя самостоятель¬
ными частями, а составляет неразрывную срединную или
вторую, то есть главную, самую существенную часть
публичной речи. В этой части сосредоточено все, что отно¬
сится к суждению и толкованию, аргументации и доказа¬
тельствам, умозаключениям и утверждениям, анализу
и обобщениям и т. д.
Но, разумеется, эта средняя часть структуры публич¬
ной, особенно развернутой речи, какой является, напри-
‘мер, лекция, доклад, политическое обозрение, не огра¬
ничивается этими чисто логическими категориями. От¬
метим прежде всего, что сами эти категории в любом слу¬
чае не только вполне содержательны, но и конкретны.
Далее следует отметить, что названные категории раскры¬
ваются и оказываются плодотворными не сами по себе,
а, во-первых, во взаимосвязи и, во-вторых, в живом
изложении темы публичного слова. Значит, само это
изложение — его широта и глубина, его характер и об¬
стоятельность — выступает как определенная форма того
«обнаружения некоего содержания», о котором говорит
Гегель. Однако уже не «некоего», а вполне определенного
содержания, так как изложение развертывается на основе
жизненного материала, необходимой информации. Необ¬
ходимой потому, что она была добыта и систематизиро¬
вана с определенной целью. Наличие такого фактического
103

материала требует не только анализа — чисто логической
операции, но также известной доли описания, а нередко —
повествования, порою подкрепляемого народными пого¬
ворками, пословицами и даже стихами. Уместны бывают
цитаты не только из теоретических трудов, но и художе¬
ственных произведений, газетные иллюстрации и сооб¬
щения о личных наблюдениях. Следовательно, описание
и повествование также входят в структуру и — шире —
композицию ораторского выступления, составляют важ¬
ные элементы его формы. Но, разумеется, они подчи¬
няются общей логике публичного слова — логике диа¬
лектической, постижению истины, верному пониманию
существенных явлений реальной действительности и
подчиненной ей — формальной логике — совокупности
средств выражения мысли посредством словесного языка.
В этой связи мы можем сказать, что форма в талантливом
публичном выступлении всегда строго логична^ и такая
стройность отражает культуру ораторского мышле¬
ния,
Логика ораторского выступления подчиняется опре¬
деленному методу мышления: дедуктивному или" индук¬
тивному, а нередко — тому и другому в разных частях
речи. Сами дедукции и индукции в ходе своего примене¬
ния могут подкрепляться теми описательными, чувст¬
венно-эмоциональными элементами, о которых только
что было сказано. Наконец, вовсе не обязательно, чтобы
в любой даже лекции применялись все выше перечислен¬
ные логические категории и формы. Да и надобность
в этом, очевидно, не всегда бывает. Точно так же необя¬
зательно, чтобы во всех случаях оратор только в развер¬
нутом виде применял метод аргументаций, суждений и
доказательств. Бывает так, что в одних случаях опреде¬
ленное положение аргументируется обстоятельно, а
в других — бегло, или умозаключение формулируется
со всею полнотою и в завершенной дефиниции, а в дру¬
гой раз оно только намечается — с расчетом на актив¬
ность мышления и сотворчества слушателей.
Однако при всем том логике, а значит, форме и ком¬
позиции публичной речи противопоказаны разрознен¬
ность и несистематизированность используемого в ней
фактического материала, хаотичность структуры (пост¬
роения рёчи), фрагментарность изложения объявленной
темы, несоблюдение намеченного для данного выступле¬
104

ния времени. Совершенно противопоказаны также импро¬
визации, увлечения описаниями, а тем более воспомина¬
ниями, которые могут увести говорящего от главной
линии — «сквозного действия» (К. С. Станиславский),
определяющей целевую направленность ораторского вы¬
ступления.
Таковы элементы формы (структуры и композиции)
основных видов красноречия. Их можно назвать сово¬
купностью тех сторон и, так сказать, «внутренних пру¬
жин», которые определяются самой сущностью оратор¬
ского искусства, то есть объективно. К объективным же
факторам, «формирующим» искусство публичного слова,
можно отнести слушателей: состав аудитории, ее общую
и специальную подготовленность, а также конкретную
настроенность именно к данному выступлению лектора
или политического обозревателя, оратора вообще.
Следовательно, мастер публичного слова, формирую¬
щий свое предстоящее выступление, во-первых, исходит
из намеченной темы и ее предстоящего публичного изло¬
жения (конкретного содержания) и, во-вторых, учитывает
состав, идейно-политический уровень и общую культуру
аудитории. И тогда в продумывании самой формы пуб¬
личного выступления сказывается уже субъективное на¬
чало: роль самого оратора.
Мы далеко не исчерпали рассмотрения формы красно¬
речия, ее видовых особенностей. Сознательно ограничи¬
вая себя с тем, чтобы другие компоненты формы красно¬
речия разобрать в следующих главах, нам хотелось уста¬
новить то главное, без чего невозможно представить вне-
словесную форму ораторского искусства. Но даже из
данной краткой характеристики выясняется, что форма
в красноречии — явление довольно-таки сложное, много¬
структурное, поэтому не так просто бывает совладать
с нею. Любой опытный оратор хорошо знает, как трудно
воплощать форму искусства публичного слова звучащей
речью, способной и увлечь аудиторию, и сделать реальное
содержание речи доступным и понятным для каждого
слушателя.
Есть такие элементы формы красноречия, которые
могут быть выяснены лишь в связи с рассмотрением хотя
бы того же классического триединства в органической
связи с тем, что можно назвать материалом и особенно
содержанием искусства публичного слова. В этой связи
105

и стоит особо рассмотреть диалектику содержания и
формы в красноречии, вновь обращаясь к классическому
триединству.
4.	ЕДИНСТВО СОДЕРЖАНИЯ И ФОРМЫ КРАСНОРЕЧИЯ
Остановимся на первой части публичной речи —
вступлении и в связи с этим вернемся к цицероновской
практике. .Вот, например, начало одной речи оратора,
произнесенной в 63 г. в римском сенате против Луция
Сергия Катилины.
«Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять
нашим терпением? Как долго ты в своем бешенстве бу¬
дешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь
кичиться своей дерзостью, не знающей узды? Неужели
тебя не встревожили ни ночные караулы на Палатине,
ни стража, обходящая город, ни страх, охвативший
народ, ни присутствие всех честных людей, ни выбор этого
столь надежно защищенного места для заседания сената,
ни Лица и взоры всех присутствующих? Неужели ты не
понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь,
что твой заговор уже известен всем присутствующим
и раскрыт? Кто из нас, по твоему мнению, не знает, что
делал ты последней, что предыдущей ночью, где ты был,
кого сзывал, какое решение принял? О, времена! О,
нравы!» [35, 292].
Свою речь Цицерон начал, как говорится, «с места
в карьер». Размахнувшись, сразу же, как будто без
предварительного обдумывания своего выступления, ора¬
тор определил и бурвдй темп речи, ее «атакующую»
интонацию, и пафос, исполненный патетики. Подтекст
уже первых слов ясен вполне: уверенность Цицерона
в том, что если не все почтенные сенаторы, то во всяком
случае большинство иэ них — на его стороне или же
благосклонно настроены к ого грозной речи.
Как нетрудно понять и почувствовать, ораторские воп¬
росы, словесно хлеставшие по лицу привлеченного к суду
«высокого сената», сразу же должны были произвести
сильное психологическое впечатление не только на Кати-
лину-заговорщика, но и на собравшихся. Такое вступ¬
ление к речи, впрочем не лишенное чисто актерских позы
и жеста, мастером которых являлся Цицерон, заострило
значение рассматриваемого дела, наверняка наэлектри¬
106

зовало и без того напряженную атмосферу в сенате и,
очевидно, задало общий тон обсуждения поведения
Катил ины.
Нет сомнения, что такое начало публичной и притом
весьма ответственной, политической по характеру речи
было хорошо продумано, выверено в каждом слове,
в любой интонации и даже в каждом ораторском вдохе
и выдохе. И такой тон, такую внутреннюю напряженность
и эмоциональность Цицерон выдержал на протяжении
всей своей довольно большой речи, одной из лучших
в его ораторском искусстве.
А вот совершенно противоположное не только по со¬
держанию, но и по форме и стилю вступление к вводным
лекциям Гегеля по эстетике. Правда, оно, как и вся
«Эстетика» великого мыслителя, воспроизведено на ос¬
нове конспектов слушателей-почитателей его лекций.
Но, зная гегелевский стиль изложения собственной
мысли, можно вполне довериться приводимым выдержкам.
Свои лекции Гегель начал вполне официально: «Мм.
Гг. Наши чтения посвящаются изложению эстетики:
ее предметом является обширное царство прекрасного;
строго говоря, предметом эстетики является область
искусства и притом не всякого, а именно изящного ис¬
кусства» 118, 10].
Перед нами — строгий стиль и предельный рациона¬
лизм философа. Уже по первым фразам чувствуется вну¬
шительная дистанция, если хотите, высокий барьер,
между профессором на кафедре, известным мужем науки,
и его слушателями. Словно видишь саму массивную ка¬
федру, на которой возвышается в мантии ученый с орли¬
ным взором и суровым выражением лица. Это впечатле¬
ние от первых страниц текста вводной лекции впоследст¬
вии не кажется обманчивым и даже не ослабевает, а на¬
против, усиливается. Гегелевские лекции от первых и до
последних фраз — это строго академическое или тради¬
ционно-университетское красноречие, адресованное по
преимуществу тем, кого неудержимо влекло к любо¬
мудрию, к наукам, кто умеет глубоко и напряженно мыс¬
лить.
Разумеется, и Цицерон, и Гегель могли бы начать свои
речи другими словами и соображениями, в другой форме
и интонации. Вступление к публичному слову — катего¬
рия гибкая, многовариантная. Даже уже прочитанная
107

лекция, но повторяемая в другой аудитории, может и,
очевидно, должна быть начата иначе. И всякий раз —
именно по-другому, неизменно по-новому — с учетом
момента повторения и состава аудитории. Но каким бы
начало ни было, в каждом отдельном случае оно должно
быть особенным, единственным в своем роде, то есть
наиболее правильным вступительным словом к лекции
или докладу, речи или обзору именно для данной аудито¬
рии. Оно всегда должно точно определять тему и характер
публичного выступления, его главные идеи (так было
во вступлении к лекциям Гегеля) или дать почувствовать
ораторское намерение, а может, и душевное состояние
(так было в речи Цицерона).
М. И. Калинин давал пропагандистам и агитаторам
такой совет: «Речь надо начинать прямо с существа дела
или с чего-либо интересного, что привлечет внимание.
Разве "ы не замечали, что если начать трафаретно, то
внимание слушателей не концентрируется, а если начать
с чего-либо необыкновенного, то внимание сразу прико¬
вывается? Надо отучаться от этого трафаретного начала»
[7, 156].
М. И. Калинин сам являл пример такого пропаган¬
диста и агитатора, умевшего с первых же слов заинте¬
ресовать своих слушателей.
Вот, например, как Михаил Иванович начал свое
выступление на одном учительскОхМ совещании.
«Что значит, когда говорят: охватить марксизм-лени¬
низм полностью? Как это понимать? Понимать ли это,
как текстуальное заучивание всей премудрости мар¬
ксизма-ленинизма в виде готовых уже выводов и формул?
Или понимать это, как овладение существом марксизма-
ленинизма и как умение применять эту теорию в качестве
руководства к действию в жизни, в своей общественно-
политической и личной жизни?» [7, 32].
Такое вступление хорошо тем, что сразу заостряет
внимание слушателей на главном вопросе начинаемой
речи, приглашает на активное размышление, направляет
мысль аудитории в нужном направлении. Оно, вместе
с тем, дает возможность слушателям как бы представить
основную мысль оратора и даже конкретное содержание
его речи.
Не преувеличивая можно сказать, что, как правило,
уже по первым фразам оратора можно более или менее
108

верно предугадать, какой будет его речь и даже каков он
как лектор или обозреватель, пропагандист или доклад¬
чик. Спору нет, бывает, когда хорошо, интересно и даже
интригующе начав, скажем, лекцию, говорящий затем
разочаровывает аудиторию бледностью своего выступле¬
ния, его малосодержательностью. Бывает и противо¬
положное, когда оратор^ начав не броско, маловырази¬
тельно, затем раскрывается вовсю, радуя слушателей
глубиной содержания своей речи, свежестью мысли и
яркостью ее воплощения. Но нередки случаи, когда
неудачное начало предваряет неинтересное во всех отно¬
шениях публичное слово и, наоборот, содержательное
и заинтересовывающее вступление к речи затем раскры¬
вается и публичный разговор ведется на высоком уровне
интеллектуальной культуры.
В этой связи стоит привести отрицательный и положи¬
тельный примеры.
Лекцию на серьезную и интересную тему «Ленин¬
ская программа по национальному вопросу» — вузов¬
ский доцент начал так: «Рассматривая тему «Партия
большевиков в годы нового революционного подъема
(1910—1914 гг.)», мы должны остановиться на одном из
важнейших вопросов марксистско-ленинской теории,
имевшем и имеющем огромное значение для практики
революционного движения — на ленинской программе
по национальному вопросу».
Неудачное начало! Почему? Во-первых, потому, что
оно целиком состоит из одной предлинной и струк¬
турно-сложной фразы. Сразу понять ее путем слухового
восприятия не так просто. Во-вторых, в этом коротеньком
вступлении слова: «революционный», «вопрос» и «ленин¬
ский» повторяются по два раза. Да и рядом стоящие
«имевшем» и «имеющем» не особенно удачны. Лектор на¬
чинает свое слово фразой: «Рассматривая тему...». Такое
начало — неправильное хотя бы потому, что приведенные
слова не на месте. Ими можно лишь продолжить разговор,
когда что-то уже разобрано, изложено и объяснено и
остается сказать: «...рассматривая...». Все вступление —
суховатое, если не сказать канцелярское. Ясно, что оно
никак не могло заинтересовать слушателей, настроить их
в пользу лектора.
Эта лекция, грамотная в целом (судим по ее полному
тексту) и не вызывающая принципиальных возражений,
109

не была, однако, интересной но своему конкретному
содержанию и форме, которые соответствовали духу
и стилю вступительной части.
А вот противоположный пример! еще одна доцентская
лекция, предназначенная для вузовской аудитории (также
судим по тексту). Она сформулирована так: «О марксист¬
ском и религиозном понимании смысла жизни». Ее лек¬
тор начал словами: «Вопрос о смысле жизни, о том, для
чего живет человек, что является самцы важным в его
жизни, занимает выдающееся место* в истории челове¬
ческой мысли. Философы, ученые всех времен много ду¬
мали над этой проблемой. Правильное понимание смысла
жизни придает человеку уверенность в себе, делает его
поведение более определенным, ясным, целенаправлен¬
ным, поднимает его оптимизм».
Это удачный «зачин» публичного разговора на
серьезную тему! В нем есть самая необходимая, предва¬
рительная информация о том, что будет сказано. Отме¬
чено значение темы лекции. Есть оценка. Разговор начат
четким и ясным языком. Интонация оратора настраивает
на слушание публичного слова. И хорошо, что сразу
завоеванное доверие аудитории не было обмануто. Лек¬
ция, насыщенная информацией, хорошо скомпонованная
и целеустремленная, отличается содержательностью, яс¬
ной концептуальностью и культурой философского мыш¬
ления.
Конечно, не так-то просто найти нужные слова для
вступления в публичный разговор и начать его удачно.
Вступление в искусстве публичного слова — всегда труд¬
но. Оно — своеобразный камертон, настраивающий ауди¬
торию на слушание того, что затем последует в речи.
Оно — программа, нередко предвещающая нечто инте¬
ресное и весьма важное. Оно — и своеобразная само¬
характеристика говорящего, которая затем выявится
в ходе публичной речи. Короче говоря, хорошо, если
вступление сразу вызывает слушательское доверие, а тем
более благожелательность к взошедшему на трибуну че¬
ловеку. Такое начало оправдано. А оно, это доверие, обе¬
спечивается тем, что в античности называли средней или
главной частью, а в упоминавшемся труде М. В. Ломо¬
носова — как истолкование и утверждение.
Да, именно истолкование и утверждение! Любое пуб¬
личное слово, а тем более такое многообещающее, нам
НО

политическая речь, лекция или доклад, стоит чего-либо
прежде всего потому, что в нем истолковывается смысл
и значение каких-то общественно существенных явлений,
утверждаются определенные идеи или формулируются
важные задачи. Тем самым слушатели подводятся к не¬
которым выводам. Они и становятся тем «заключением»
или обобщением, которое занимает третье место в клас¬
сическом триединстве.
В этой связи вернемся к тем же лекциям, которыми
Гегель начал чтение курса «Эстетика». Попытаемся на
этом произведении академического красноречия уяснить
прежде всего то, что можно назвать истолкованием и
утверждением.
Представим сперва эти вводные лекции к «Эстетике»
(XII, XIII и XIV тома Сочинений Гегеля в первом совет¬
ском издании) в их схеме. Перед нами вступление в пол¬
странички текста из трех разделов. В них в порядке
«предварительных замечаний» рассматриваются такие
вопросы, как понятие прекрасного — предмета эстетики,
как он представлялся Гегелю; понятие «научного рас¬
смотрения искусства» — воплощение прекрасного и фи¬
лософия прекрасного. Каждый из этих разделов Введе¬
ния, в свою очередь, делится на отдельные подтемы.
Гегель, хотя и говорит, что он ограничивается «предвари¬
тельными замечаниями», тем не менее довольно обстоя¬
тельно излагает то, что можно было бы назвать обосно¬
ванием разработанного им курса эстетики и определе¬
нием его предмета, его основной проблематики.
Анализируя сложную структуру Введения, мы убеж¬
даемся в том, что оно содержит большую и разнообраз¬
ную информацию. Правда, словесно она в лекциях зани¬
мает сравнительно небольшое место. Гегель очень скуп
на информацию в этих лекциях. Самые интересные све¬
дения или факты он сообщает в нескольких словах. На¬
пример, с первых же вступительных слов он говорит, что
«эстетика, понимаемая в последнем смысле, зародилась
в вольфовской школе в качестве новой науки», не пояс¬
няя, а кто же был Вольф и что за школу он создал или
возглавлял, и стоит ли всерьез относиться к ней? Далее,
утверждая, что лишь определенный круг явлений и
истины может найти свое воплощение в форме художест¬
венного произведения, Гегель как бы между прочим сооб¬
щает, что «такого рода истиной были, например, грече¬
111

ские боги» [18, 15]. Лектор и здесь не считает нужным
расшифровать информацию. В другом случае Гегель
напоминает о «Поэтике» Аристотеля и некоторых других
теоретических трудах античности и позднейших времен,
посвященных вопросам эстетики. Такая, мы бы сказали
нерасшифрованная, информация, рассчитанная, разу¬
меется, на сведущую аудиторию, прослеживается в лек¬
циях Гегеля. Причем некоторые сообщения носят част¬
ный характер, например сведение о том, что сочинеция
Баттё или Рамлера читались очень усердно. Такие факты,
приводимые в лекции и не содержащие значительной
общественно интересной информации, могли быть или
не быть в публичном выступлении на сугубо теоретиче¬
скую тему.
Но вот лектор по ходу изложения темы заявляет:
«Прошли прекрасные дни греческого искусства, равно
как и золотое время более позднего периода» [18, 19].
Эта информация уже не частного или единичного харак¬
тера, так как отражает большой период истории. И так
как Гегель судит об эволюции искусства, без хотя бы
краткой характеристики этого периода не обойтись.
Таково же значение информации о древнеиндийском
искусстве или о том, как понятие прекрасного рассмат¬
ривалось в прошлые времена. Но Гегель и в таких слу¬
чаях ограничивается собственно информацией, пред¬
полагая, что ее содержание в общем известно слуша¬
телям.
В гегелевских лекциях есть и другого рода информа¬
ция: имена мыслителей, теоретиков и художников, поэ¬
тов и иных лиц. Да, конечно, каждое из этих имен, ска¬
жем, Гомера или Аристотеля, также несет определенную
информацию или во всяком случае дает известное пред¬
ставление о чем-то. В разных местах своих вводных
лекций немецкий мыслитель называет имена Вольфа,
Аристотеля, Горация, Лонгина, Гои, Баттё, Рамлера,
Мейера, Гирта, Гёте, Менге, Винкельмана, Платона, Шил¬
лера, Гомера, М. Мендельсона, Джемса Брюса, Зев¬
ксиса, Резель, Канта, Александра Македонского, Шел¬
линга, бр. Шлегель, Фихте, Катона, Зольгера и Людвига
Така. Одних из-них Гегель только называет — таких
большинство, а на других именах останавливается более
или менее подробно. Значительное место отведено, на¬
пример, Канту и его взглядам на красоту — эти страницы
112

Введения читаются с особым интересом. Гегель задержи¬
вается на личностях Шиллера, Фихте и других мысли¬
телей и не один раз называет Гёте, Шиллера, Шеллинга.
В таких случаях информация не только как бы персони¬
фицируется или олицетворяется. Вместе с тем она стано¬
вится предметом специального истолкования или служит
исходным для того, чтобы развивать какие-то мысли,
попутно высказывая критические замечания.
Разнообразная и далеко не равнозначная в своих фак¬
тических данных информация — это не только определе-
ленная опора для лектора, но и как бы дыхание самой
жизни, ее пульсация и одновременно — ценности, без
которых невозможно достижение истины. К источникам
истины и обращался Гегель, хотя не всегда ее находил,
а найденное не во всех случаях верно истолковывал. Но
это уже другой вопрос, которого мы не касаемся.
История и современность, различные точки зрения
и целые концепции по одному и тому же вопросу, худо¬
жественные произведения и научные трактаты в лекциях
Гегеля приведены не просто как информация, пусть даже
важная, облегчавшая такой ораторский труд, как сло¬
весно-устное научное истолкование и утверждение.
Истолкование и есть тот компонент в лекциях, то чисто
логическое средство, которое придает жизненному мате¬
риалу определенный смысл, делает его значимым. Оно
связывает, сливает воедино разнообразные факты, наб¬
людения, превращая их в стержень интеллектуального
творчества. Наконец, истолкование, в котором индукция
и дедукция непрерывно меняются местами или же высту¬
пают в единстве, являются теми механизмами, которые
как бы двигают авторскую мысль.
Гегелевские лекции — непрерывное истолкование и
вместе с тем — утверждение.
Вот, например, как судит Гегель-лектор о взаимосвязи
прекрасного и искусства. Он говорит: «... прекрасное
и искусство подобно некоему дружественному нам гению
проникают во все жизненные дела и, ярко расцвечивая
все окружающее нас, украшают материальную, равно
как и духовную нашу среду» [18, 3]. Ясно, что здесь тол¬
кование и утверждение неразрывны. Во всяком случае
трудно сказать, что в приведенных словах есть только
истолкование, а что — лишь утверждение. Эту нерасчле-
ненность, эту гармонию двух логических операций мы
ИЗ

видим и в других частях лекций Гегеля. Так, он гово¬
рит, что «истина не существовала бы, если бы она не ста¬
новилась видимой и не являлась бы нам, не существовала
бы для некоего, не существовала бы как для самой себя,
так и для духа вообще» [18, 8]. В другом месте: «Наука
об искусстве является поэтому в наше время еще более
настоятельной потребностью» [18, 12].
Во всех подобных случаях перед нами — то мысли¬
тельное творчество, в котором истолкование определен¬
ного явления и его утверждение едины, неразрывны.
Этим плодотворным. способом и пользовался Гегель в
в своих лекциях. Но он не гнушался и «голым», а местами
«декларативным» утверждением, декларативным в том
смысле, что почему-либо не считал нужным мотивировать,
обосновывать необходимость такого утверждения.
Так, например, «философский метод не допускает
голых предпосылок», утверждал Гегель, не считая нуж¬
ным пояснить, почему же этот метод не допускает голых
предпосылок. Или он говорил: «... литйь философия есть
познание вселенной», разумеется, имея в виду свой
метод [18, 24 и 25]. Это также есть утверждение, достой¬
ное того, чтобы вникать в его смысл и значение. Затем
идет тройное утверждение того, что художественное
произведение — человеческое творение; что оно создается
«для человека»; рожденное в человеческой среде, это
творение обращается к человеческим чувствам и что
произведение искусства «обладает в себе некоей целью»
[18, 27]. Но на этот раз лектор не ограничивается декла¬
рацией, одним только утверждением, а пункт за пунктом
раскрывает конкретное содержание и реальный смысл
каждого своего тезиса, аргументируя и доказывая его
посредством соответствующих логических средств.
Анализируя содержание разбираемых лекций Гегеля,
способ раскрытия этого содержания и его соответствую¬
щего воплощения, мы убеждаемся в том, что чуть ли не
добрая половина фактического материала (информации)
и многие декларативные утверждения рассчитаны на
сообразительность слушателей, на их определенные зна¬
ния и, конечно, способность включиться в сотворчество
с лектором. К этому вопросу мы еще вернемся, но здесь
необходимо специально отметить, что содержание ора¬
торской речи, особенно большой и на значительную тему,
никогда полностью не воплощается и не раскрывается
114

в ней. Чтр-то в ней лишь намечается, что-то предпола¬
гается в подтексте, а что-то подразумевается как само
собою разумеющееся и т. д. Лишь активным и глубоким
слушательским восприятием «расшифровывается» и пра¬
вильно понимается этот ряд моментов или частей оратор¬
ской речи, они излагаются и воспринимаются в единстве
содержания и формы, которое и обеспечивает удачу боль¬
шого публичного выступления.
Так мы и попытались подойти к гегелевским лекциям,
составляющим обширное Введение его эстетического
Монблана. Правда, оно как будто не завершено тради¬
ционным заключением. Свое слово Гегель как бы обры¬
вает упоминанием «Ромео и Джульетты». Но он до того
уже сказал все, чтобы предварять своих «Мм. Гг.» —
милостивых государынь и государей (или господ) к дли¬
тельному слушанию «Эстетики». Поэтому он, по-види-
мому, не счел нужным прибегнуть к «заключению»,
в данном случае, очевидно, ненужному, но которое
будет в самом конце обширного курса эстетики.
В какой же мере сказанное о лекциях облегчает пони¬
мание единства содержания и формы в ораторском ис¬
кусстве? Думается, что даже самая гениальная симфо¬
ния не даст полного представления о музыке вообще,
талантливая кинокартина — о могучем искусстве экрана
или скульптурная композиция — о ваянии. Точно также
и самая талантливая лекция не даст полной картины,
скажем, академического красноречия. Но в то же время
они помогут приблизиться, к пониманию специфики,
а тем более возможностей музыки, кинематографии,
скульптуры и ораторского искусства.
Это же можно сказать о вводных лекциях Гегеля,
подразумевая не только академическое красноречие, но
и ораторское искусство в целом. Не ограничиваясь
краткой характеристикой этих лекций, а читая их тексты,
мы убеждаемся в том, что они помогают понять, каким
может быть содержание словесно-публичного выступле¬
ния, особенно теоретического характера, и какими спосо¬
бами (в какой форме) может быть доведено оно до созна¬
ния слушателей. Нет спору, разобранные лекции —
сложный вид публичной речи. Исключительная услож¬
ненность, многогранность темы, высокая степень науч¬
ности, сила аргументаций, внутренняя и внешняя формы
этих лекций дают возможность судить об ораторском
115

искусстве «по большому счету», без сомнения говорить
о непоколебимом единстве содержания и формы.
Исследователь убеждается в таком выводе, обращаясь
к другим конкретным примерам ораторского искус¬
ства.
Вернемся к названной ленинской лекции — «О госу¬
дарстве», прочитанной 11, июля 1919 г. в только
что организованном Коммунистическом университете
им. Я. М. Свердлова. Она лишь формально может быть
отнесена к строго академическому роду красноречия. В ней
нет того академизма, которым отличаются, например,
лекции Гегеля. Ленинская лекция совершенно иная не
только по теме и конкретному содержанию, но и по форме
и стилю. Тем не менее лекцию «О государстве» также
можно рассматривать по триединой структуре академи¬
ческого или университетского красноречия.
Свою лекцию В. И. Ленин во вступлении к ней скромно
называет «нашей беседой» и точно определяет тему раз¬
говора. Сообщает о трудности предмета исследования
и вместе с тем подчеркивает острую необходимость вер¬
ного и глубокого понимания сущности государства, запу¬
танной многими буржуазными теоретиками. Одновремен¬
но Владимир Ильич внушает слушателям уверенность
в том, что трудности можно преодолевать постепенно.
Назвав свое выступление «нашей беседой», Ленин факти¬
чески дал понять: говорить могут и слушатели, выражая
надежду, что «нам удастся собраться еще раз, и тогда
по всем дополнительным вопросам можно будет обме¬
няться мнениями и проверить, что осталось наиболее
неясного» [4,39, 64]. Он говорит также о необходимости
чтения литературы по теме, дважды (правда, не во вступ¬
лении) называя книгу Ф. Энгельса «Происхождение
семьи, частной собственности и государства». И снова
призывает: «...не следует смущаться, если это произве¬
дение по прочтении не будет понято сразу. Этого никогда
почти не бывает ни с одним человеком» [4,39, 67]. И дает
совет, как нужно работать над интересующей темой.
Краткое вступление завершается словами, раскры¬
вающими коренной смысл и важную цель коммунисти¬
ческого красноречия. Ленин говорит: «И самое главное,
чтобы в результате ваших чтений, бесед и лекций, кото¬
рые вы услышите о государстве, вы вынесли уменье
подходить к этому вопросу самостоятельно... Только
116

тогда... вы можете считать себя достаточно твердыми
в своих убеждениях и достаточно успешно отстаивать
их перед кем угодно и когда угодно» [4, 39,65].
Уже с первых своих слов Владимир Ильич предельно
деликатен, доброжелателен и дружелюбен со своими
слушателями. Он знает, что в первую высшую коммуни¬
стическую школу пришли практики — молодые комму¬
нисты, многие — из частей молодой Красной Армии,
представляющие разные национальности Советской стра¬
ны. Ленин знает также, что большинство из них впервые
приобщается к серьезной теории, и поэтому хотел уже
вступительными словами подбодрить их на серьезные
размышления и учебу. Ленин обращается к слушателям
как равный к равным, как товарищ по революционной
борьбе. Он предельно демократичен и доверителен со
слушателями.
Затем Ленин переходит ко второй, или главной,
части — к изложению конкретного содержания, однако
точно разграничивая его рамки с целью более компакт¬
ного исследования темы. Ее содержание развертывается
в лекции, предельно актуализированной острыми проб¬
лемами современности. Ленинское изложение темы о госу¬
дарстве носит как теоретически-исследовательский, так
и острополитический характер. Темпераментный разго¬
вор ведется на большом фактическом материале. Можно
сказать, что вся лекция хорошо «прослаивается» разнооб¬
разной информацией. Но она преподносится не сразу и
не целиком, а частями и кусочками, наращивается посте¬
пенно и в органической связи с целевым назначением
данного публичного выступления. Его непосредственная
конкретная цель — раскрыть историко-социальную, а
значит и классовую природу государства, показать его
место в общественном прогрессе, его внутренние противо¬
речия и «завтрашний день». Факты, сообщаемые Лени¬
ным, словно кирпичи, один за другим ложатся в основа¬
ние строения лекции. Однако информация в ней — не
только ее фундамент, но и отражение определенной исто¬
рии— живого процесса, распознаванием и объяснением
которого и занимается теория, в данном случае марксизм-
ленинизм. Каждый факт вводится в живое красноречие
не в виде простой иллюстрации, хотя лектор не избегает
и иллюстраций, а как анализируемый и оцениваемый
объект. Вот почему наращиваемая в речи информация
117

врастает в логическую канву лекции, становится ее орга¬
нической частью.
Ленин применяет историко-теоретический метод изло¬
жения, кратко прослеживая и оценивая чуть ли не весь
путь становления и укрепления государства как про¬
дукта классового развития общества, как орудия соци¬
ального насилия в условиях антагонистического об¬
щества. История и теория в лекции «О государстве»
составляют стройное целое в его внутренней логике,
в его развертывающемся содержании. А оно начинается
с вопроса о том, в чем сущность государства. Ленин
дважды — с небольшим интервалом — отмечает, что пра¬
вильное толкование сущности занимающего их явления
имеет большое значение для Коммунистической партии,
борющейся за свержение капитализма. Историю и теорию
государства он связывает с актуальной проблематикой
современности, с политической борьбой рабочего класса
и его авангарда — марксистской партии.
Государство, подчеркивает оратор, в современных
условиях стало своеобразным фокусом, вокруг которого
развертываются чуть ли не все споры по самым актуаль¬
ным проблемам современности, общественной жизни
вообще. И чтобы разобраться в сути этих споров, говорит
Ленин, надо ясно понять, что такое государство. Раскры¬
тие и истолкование сущности этого исторического обра¬
зования и становится главной линией и задачей лекции,
определяет ее направление.
Прошлое, настоящее и будущее в лекции Ленина пред¬
ставлены как живая’и непрерывная действительность.
Историю лектор освещает марксистской мыслью, стано¬
вящейся вместе с тем орудием развития теории о госу¬
дарстве. Оно — сила, могучая сила, поэтому за нее дер¬
жится буржуазия. И никакое сознательное лицемерие,
никакая ложь, распространяемая буржуазными учеными
и попами, никакие их рассуждения о «всеобщем избира¬
тельном праве», «демократии» и «прогрессе», отмечает
Ленин, не должны обмануть пролетариев в их освободи¬
тельной борьбе. Ее возглавляют коммунисты, где бы они
ни боролись. Характеризуя государства различных
социально-экономических антагонистических по своему
характеру формаций, Ленин подводит своих слушателей
к практическим выводам, к верному пониманию сути
современной политической борьбы. А ее суть двояка:
118

свергнуть буржуазию, сломить эксплуататорский строй
и создать государство нового типа, в котором не будет
порабощения. Обосновывая идею слома государства как
аппарата насилия над .трудящимися, Ленин далее аргу¬
ментирует необходимость создания нового государства,
призванного выражать и отстаивать интересы народных
масс. Одной из форм такого строя Ленин и называет
рожденную Октябрьской социалистической революцией
Советскую республику.
В ленинской лекции также, как и в рассмотренных
выше лекциях Гегеля, есть истолкование-утверждение
или просто утверждение. Но ленинские утверждения
более очевидны и определенны как диалектическое отри¬
цание чего-то непригодного для общественного про¬
гресса. Таким отрицанием был капиталистический строй
по отношению к феодализму. Исторически необходимым
отрицанием капиталистического (буржуазного) госу¬
дарства является новое по типу социалистическое госу¬
дарство. В таком же историческом ряду утверждения—
отрицания воспринимается ленинская характеристика
и оценка сути классов, производственных отношений и
других явлений социальной действительности. Иначе
говоря, материалистическая. диалектика в творческом
применении в лекции «О государстве» становится доступ¬
ной даже неподготовленному в теоретическом отношении
слушателю.
Этому способствует сама форма лекции, ее стиль,
живая ораторская речь. Манера, в которой говорит
Владимир Ильич, его предупреждения против возможной
боязни перед трудностями в овладении наукой, а также
дружеские советы, несомненно, должны были создать
в аудитории атмосферу непосредственности, контакта и
откровенности. С первых же фраз лектор заинтересовы¬
вает слушателей, отказывается от поучений и указаний,
избрав метод убеждения и товарищеский тон. Ленин то
и дело в свою речь вставляет слова: «если не ошибаюсь»,
«прошу вас не смущаться», «я надеюсь», как бы вслух
размышляя и советуясь с аудиторией. Ни одной фразой,
тем более никакой интонацией Ленин не отклоняется от
той демократической манеры речи, которую избрал в са¬
мом начале своего выступления.
Не так трудно разобраться и в структуре лекции
«О государстве». Она — трехчастная, составляющая ее
119

внутреннюю форму, в которой историческая последова¬
тельность поступательного движения рассматриваемого
общественного прогресса представляется как диалекти¬
ческая логика, как железная необходимость и естест-
зенноисторическая закономерность.
Восприятие такой формы речи на серьезную тему,
а значит ее конкретного содержания, связанной с ним
проблематики и вытекающих из нее идей облегчается
стилем изложения, характерными компонентами которого
являются обращения оратора к своим слушателям, при¬
глашения: подумать, поразмыслить, понять то, о чем
говорится с трибуны и что, возможно, они встретят в ре¬
комендованной литературе. Лекция читается доступным
языком, без сложных академических .оборотов, дефи¬
ниций, без единого иностранного слова. В тех же слу¬
чаях, когда лектору, по-видимому, кажется, что произне¬
сенное слово может быть непонятным, он сразу же пояс¬
няет его. Например, сказав «клан», Владимир Ильич
сразу же расшифровывает его: «... поколение, род, когда
люди жили родами, поколениями». Говоря «власть
народа», Ленин поясняет: «...демократия буквально в пе¬
реводе с греческого и значит: власть народа» [4,39, 74].
Или характерна такая фраза: крепостное крестьянство
«считалось прикрепленным к земле,— отсюда произошло
и само понятие — крепостное право» [4,39, 76]. Или,
говоря о классах, лектор конкретизирует свою мысль:
классы — это «...такие группы людей, из которых одни
постоянно могут присваивать труд других, где один
эксплуатирует другого» [4,39, 69]. А затем это общее опре¬
деление разъясняется характеристикой эксплуататоров
и эксплуатируемых, рабов и рабовладельцев, крепостных
и крепостников, рабочего класса и буржуазии.
Ленин заботился о том, чтобы не только какое-либо
теоретическое положение, но даже отдельное слово не
осталось для слушателей непонятным. Некоторые сло¬
весные характеристики и оценки Ленин повторяет, но
в новых сочетаниях или прибегая к синонимам.' Так,
государство он называет «аппаратом управления», «аппа¬
ратом принуждения», «особым аппаратом принуждения
людей», «аппаратом физического принуждения» и, нако¬
нец, «аппаратом насилия». Во всех случаях повторяется
лишь «аппарат», но всякий раз сочетаясь с новым словом.
Определение сути государства не только приобретает
120

новый оттенок, но и указывает на различные стороны
или характерные черты государства как исторически
сложившегося социального явления. Даваемые оценки
становятся основой для определенных выводов и даже
теоретических формулировок. Некоторые из них, напри¬
мер положение о том, что государство существовало не
всегда, были повторены трижды, или что государство —
аппарат угнетения и насилия,— пять раз, что оно выра¬
жает классовые интересы,— также три раза. Такие
повторы, характеризующие разные стороны явления,
вместе с тем становятся способами закрепления в памяти
слушателей умозаключений и выводов, а также выдвигае¬
мых идей.
Подводя аудиторию к пониманию того, что «госу¬
дарство не есть нечто божественное, нечто сверхъестест¬
венное», как утверждают буржуазные теоретики, и затем
говоря о том, как оно формировалось и укреплялось,
Ленин дает ему еще одно определение: государство есть
машина. Так, «аппарат», в ленинском толковании, как
бы преобразовывается в «машину». И теперь Владимир
Ильич уже заявляет: государство есть «машина для под¬
держки господства одного класса над другим». Несколько
позднее он говорит о «машине для угнетения» и о «машине,
чтобы держать в повиновении», а затем — о «машине,
которая помогает капиталистам держать в повиновении
беднейшее крестьянство и рабочий класс». В дальнейшем
изложении слово «машина» повторяется в пятый, шестой
и седьмой раз, но в новых сочетаниях, как бы демонстри¬
руя разные свойства или функции «машины»-государства.
Так, «аппарат угнетения» и «машина угнетения», воспри¬
нимаемые как синонимы, а тем более как образы такой
силы, как государство в антагонистическом обществе,
дают наглядное представление о нем, помогают правиль¬
ному пониманию его действительной сущности. Но эти
же характеристики и определения сути государства
лишают его вымышленной буржуазной науки «божест¬
венного начала». Государство в ленинском толковании
предстает в сознании его слушателей явлением вполне
земным.
Образность или метафоричность ленинской лексики
в этой лекции сказывается также в иных формах. Он
говорит, например, что вопрос о государстве является
самым «больным», то есть требующим коренного решения.
121

Ленин вместе с тем отмечает, что этот вопрос стал «фоку¬
сом всех политических вопросов». «Фокус» в данном слу¬
чае означает такую острую социальную проблему, без
решения которой невозможно справиться с’другими важ¬
ными общественными делами. Эту мысль Ленин далее
подкрепляет словами о том, что «почти все политические
споры, расхождения, мнения вертятся сейчас около поня¬
тия о государстве». Метафора «вертятся» в этом контексте
имеет двоякий смысл и означает, что центром споров
является вопрос о государстве. Кроме того, метафора
означает, что споры — пока лишь словопрения, тол¬
котня на месте, а реального дела нет, чтобы вывести сов¬
ременное государство из кризисного состояния. Характе¬
ризуя бесплодность восстаний рабов, Ленин говорит,
что они «всегда оказывались пешками в руках господ¬
ствующих классов», напоминая тем самым шахматную
игру. Наконец, говорится, что «капитал цинично и бес¬
пощадно господствует и в демократических республиках,
как бы ни были они изящно размалеваны...». И дальше:
«Сила капитала — все, биржа — все, а парламент, вы¬
боры — это марионетки, куклы...» [4,39, 83].
Ленин оперировал и другими речевыми средствами.
Так, он говорит, что «вопрос о государстве есть один
из самых сложных, трудных и едва ли не более всего запу¬
танных буржуазными учеными, писателями и филосо¬
фами» [4,39, 64]. Здесь слова «сложный», «трудный» и
«запутанный» дают как бы наглядное представление
о действительной сложности изучения вопроса о госу¬
дарстве, фактически призывают аудиторию вдумчивее
изучать сущность государства. Повторение одной и той
же мысли помогает слушателям лучше понять, каким
образом буржуазная наука запутывала вопрос о госу¬
дарстве. И еще один пример: «Капитал возник в конце
средних веков, когда мировая торговля после открытия
Америки достигла громадного развития, когда увеличи¬
лось количество драгоценных металлов, когда серебро
и золото стали орудием обмена, когда денежный оборот
дал возможность держать громадные богатства в одних
руках» [4,39,78]. Четырежды повторяемое перед каждой
фразой слово «когда» дает реальное представление о вре¬
мени-процессе, а характеристика капитала посредством
слов «серебро — золото», «драгоценные металлы», «гро¬
мадные богатства» как бы воссоздает зримую картину
122

капитала. Такие приемы в ленинском красноре^
очень подвижны и разнообразны, воспринимаются как
формы образного мышления и способ наиболее полного
представления об освещаемом явлении, как средство
повышения слушательского внимания.
В приведенном отрывке из одной только лекции
хорошо видно, как складывается и образуется форма
ораторской речи, воплощающая вполне определенные
мысли и суждения. Эта форма так же, как содержание
красноречия, как бы развертывается, «обрастает» все
новыми частями и сторонами, все полнее выражая мысли,
эмоциональное состояние и намерение оратора. Разу¬
меется, что не в любом выступлении, скажем, в 20-минут¬
ной беседе или информации, агитатора со всею полнотой
развертывается форма публичного выступления. Как
уже говорилось, она диктуется его конкретными содержа¬
нием и ближайшей целью. И если ораторская речь, как
это и доказывается ленинской лекцией «О государстве»,
воплощает единство содержания и формы, она легко
достигает своей цели.
Думается, что нет надобности останавливаться на
других примерах ораторского искусства, ибо и то, что
было изложено в данной главе, дает основание сказать,
что выявленные особенности рассмотренных речей весьма
типичны для искусства публичного слова вообще.
Такое утверждение может показаться сомнительным
или просто бездоказательным. В самом деле, можно ли
представить в одном ряду как явления тождественные
строго академические лекции Гегеля об эстетике и ленин¬
ское боевое слово о государстве? Можно ли привести
к некоему общему знаменателю упоминавшийся доклад
М. В. Фрунзе о советской военной доктрине и ту самую
речь против Катилины, которую произнес Цицерон
в римском сенате? Можно поставить и такой вопрос:
«Что общего между, скажем, докладом, с которым высту¬
пил акад. А. Н. Колмогоров на Международном (москов¬
ском) конгрессе математиков в августе 1966 г., и, пред¬
положим, речью агитатора, выступившего в своем цехе
в обеденный перерыв в связи с новой победой советских
космонавтов?».
Если подойти к этим и аналогичным примерам из ора¬
торской практики, так сказать, походя, то можно заявить:
нельзя их ставить в один ряд, рассматривая в свете важ¬
123

ных особенностей ораторского искусства. А если к этим
же примерам подойти всерьез, то можно сказать: есть все
основания, чтобы их рассматривать в одном ряду как
разные жанры или виды ораторского искусства. В самом
деле, как гегелевская лекция об эстетике, так и ленинское
слово о государстве, как выступление Цицерона, так
и доклад М. В. Фрунзе, как доклад академика Колмого¬
рова о задачах математики, так и агитаторское выступ¬
ление в цехе — публичные устные выступления, несущие
сумму тех или иных идей и знаний. Все они живой про¬
цесс, осуществляемый посредством слова, способ живого
и публичного общения между говорящим и его слушате¬
лями, и все они в той или иной степени являются формой
интеллектуального творчества.
В самом деле, редко, очень редко бывает, чтобы пуб¬
личное устное выступление не отражало определенных
явлений действительности, не содержало хотя бы одного
факта, если не сказать о большей информдции, чтобы
в нем не толковалась и не оценивалась эта информация,
чтобы выступающий ничего не утверждал или не отвер¬
гал, чтобы он не преследовал определенной цели и,
наконец, чтобы такое выступление как бы мысленно не
продолжалось (не дополнялось) самими слушателями.
Ведь и способы раскрытия и развертывания содержания
и формы в любом виде красноречия, за исключением цер¬
ковно-богословского, примерно одни и те же. Таковы,
скажем, группировка и типологизация фактов, сравне¬
ния, аналогии, суждения и доказательства, умозаключе¬
ния и обобщения, отрицания и утверждения, а также
множество других приемов познания. При этом считается
само собою разумеющимся правильное, научно обосно¬
ванное оперирование понятиями и категориями той
науки, орудием которой становится ораторское искусство
в каждом отдельном случае.
Нет спору, всякий способ познания является фактором
внешним по отношению к содержанию того или иного
вида красноречия. Способы постижения искомой истины
в длительном своем развитии как будто сложились прочно
и навсегда. В своей совокупности они составляют метод
познания. Но, разбираясь глубже в их сути, мы приходим
к выводу, что они всякий раз определяют содержатель¬
ность конкретного (данного) красноречия, являются
важными элементами его формы. Да, формы, так как
124

именно посредством типологизации сходных фактов,
благодаря суждению и доказательству, умозаключению,
утверждению и т. д. ораторская мысль становится опре¬
деленной, раскрывается в своей сути и значимости, ста¬
новится воспринимаемой. Разбираясь дальше в этих
способах воплощения мысли, мы приходим к выводу, что
все они в каждом конкретном случае содержательны, на¬
столько содержательны, что порою трудно бывает ска¬
зать, например, что в умозаключении и утверждении
является формой или элементом формы ораторской речи,
а что содержанием.
Короче говоря, очевидна диалектика единства содер¬
жания и формы в красноречии. Однако это не значит,
что мы, идя чисто логическим путем, не можем «вычле¬
нить» из этого единства содержание, да еще подчеркнуть
его ведущую, определяющую роль. Это мы и попытались
сделать в данной главе. Но, разумеется, единство содержа¬
ния и формы красноречия сказанным не исчерпывается.
Оно будет раскрываться полнее в дальнейшем, по мере
исследования других элементов и аспектов ораторского
искусства. И первостепенным из них является устная
речь, которую мы рассматриваем как наиболее общую
форму искусства слова.

Глава четвертая
ЗВУЧАЩЕЕ СЛОВО В ОРАТОРСКОМ ИСКУССТВЕ
1.	ОБЩАЯ ФОРМА И ГЛАВНОЕ ОРУДИЕ КРАСНОРЕЧИЯ
Живое слово — устная речь вообще — наиболее дей¬
ственная, самая сущностная форма ораторского искус¬
ства. Общая в том смысле, что вне звучащей речи невоз¬
можно искусство публичного слова. Она действенная
форма потому, что подвижна, предельно динамична,
как бы творящая мысль и чувства в их единстве. Устная
речь — сущностная форма не только потому, что всегда
содержательна, произносится с определенным смыслом,
но и потому, что в ораторском искусстве помогает как
можно определеннее раскрывать суть рассматриваемых
явлений действительности.
Те же элементы формы красноречия, которые кратко
были рассмотрены в предыдущей главе, а именно логиче¬
ские категории, описательно-повествовательные и другие
моменты, в ораторском искусстве реализуются только
в развертывающейся устной речи. Вот почему можно
утверждать, что слово есть также главное орудие красно¬
речия. Поэтому чем содержательнее и совершеннее зву¬
чащая речь, тем, следовательно, действеннее она как
первостепенное средство ораторского искусства.
Говоря о функциях устной речи в ораторском искус¬
стве, мы исходим из марксистско-ленинского учения
о том, что язык есть орудие мысли: ее носитель, вырази¬
тель и вместе с тем форма. Именно словесно-звуковой
язык делает мысль реальной, действительной, высказана
она вслух или же остается в сознании человека — все
равно.
Марксизм-ленинизм исходит из диалектики единства
сознания и языка. При этом звуковой язык и мышление
не отождествляются: они — относительно самостоятельны,
126

обладают определенной спецификой. Особенно важно
подчеркнуть, что «мышление» как понятие шире понятия
«звуковой язык» хотя бы потому, что человечество выра¬
жает свои мысли и чувства, познает какие-то явления
жизни и, следовательно, общается между собою и помимо
словесно-звукового языка. Таковы, например, такие виды
искусства, как живопись и скульптура, инструментальная
музыка и.хореография, архитектура, прикладное и деко¬
ративное искусство. Таковы естественные науки, опери¬
рующие специальными знаками и формулами. Таковы
разнообразные условные знаки, скажем, уличного движе¬
ния, мореплавания, авиации и т. д.
Марксизм-ленинизм, далее, не отрицает известного
относительного (условного) характера языка, хотя бы
потому, что одни и те же предметы мы часто обозначаем
разными словами. Кроме того, одни и те же слова мы
произносим далеко не в одинаковых интонациях, вклады¬
вая в них различный смысл. Бесспорно также, что инди¬
видуальная речь нередко обнаруживает элементы несовер¬
шенства. Большинству людей присущи языковые погреш¬
ности. Однако эти и другие факты не дают основания
усомниться в том, что живой язык — это ничем не заме¬
нимое средство общения в жизни народа, создавшего и
продолжающего совершенствовать его. Таковы, в част¬
ности, языки более чем ста социалистических наций и
народностей Советского Союза. Причем для них русский
язык исторически, особенно в ходе социалистического
строительства, стал языком межнационального обще¬
ния.
Известно, что национальный язык обычно дифферен¬
цируется на общенациональный и диалектный языки,
на литературный или письменный и разговорный, на языки
науки и художественной литературы. Но благодаря вели¬
кой культурной революции, продолжающейся в нашей
стране, исторически сложившиеся существенные различия
между общенациональным языком и диалектами у боль¬
шинства народов в значительной мере преодолены. В ог¬
ромной мере сблизились также литературный и разговор¬
ный языки. Язык каждого советского народа, за некото¬
рыми исключениями, един. Росту такого единства активно
содействуют советская школа, литература, театр и кине¬
матография, радио и телевидение, устная агитация и
пропаганда — ораторское искусство вообще.
127

Советская языковая культура, ее непрерывное разви¬
тие и совершенствование обеспечивают растущее межна¬
циональное духовное общение. Рост культуры языка —
важнейшее условие дальнейшего развития советского
красноречия. Однако из этого вовсе не следует, что нацио¬
нальный язык сам собою, автоматически становится глав¬
ным орудием каждого оратора и поэтому преподаватель
или ученый-обществовед, пропагандист и агитатор, одним
словом те, кому приходится систематически выступать
с речами, могут проявлять беззаботность относительно
того языка, на котором они публично общаются с наро¬
дом, творят духовные ценности. Неустанный труд над
обогащением своего языка и над его совершенствованием,
труд над непрерывным повышением собственной речевой,
именно речевой, то есть устно-словесной культуры,—
постоянная забота и обязанность каждого, кто стремится
быть действительно красноречивым, кто желает быть
мастером сложного ораторского искусства.
Что же подразумевать под культурой речи?
Очевидно, прежде всего правильность, выразитель¬
ность, понятность и впечатляющую силу языка. В. А. Ар¬
темов под культурой речи подразумевает культуру про¬
изношения, культуру словаря, культуру грамматических
форм и синтаксиса речи, стилистическую культуру речи
и даже культуру жестов и мимики. А. И. Ефимов пишет:
«Культура речи — это область словесного мастерства, ис¬
кусство хорошо говорить и писать, наиболее целесооб-
бразно и эффективно использовать речевые средства»
[26,3]. Д. Э. Розенталь утверждает: «Культурной мы
должны считать речь, которая отличается национальной
самобытностью, смысловой точностью, богатством и разно¬
сторонностью словаря, грамматической правильностью,
логической стройностью, художественной изобразитель¬
ностью» [44,7].
Трудно не согласиться с этими определениями и суж¬
дениями. Но вместе с тем нам кажется, что даже безупреч¬
ная своей грамматикой, синтаксически точная, безупреч¬
ная правильность произношения и фонетически совер¬
шенная речь может оказаться сухой, слушателями плохо
воспринимаемой и поэтому неинтересной. Такая речь,
можно сказать, объективна и менее всего отличается ярко
выраженной индивидуальностью и эмоциональностью.
Между тем ораторская речь должна быть содержательной
128

и по существу своему интересной, что-то проясняющей;
она должна быть индивидуальной и в этом смысле субъек¬
тивной. Именно такая речь, как правило, способна воз¬
буждать и увлекать слушательское внимание, усиливать
массовый интерес к тому, что говорят с трибуны. То есть
ораторская речь должна быть не только правильной,
с точки зрения законов и норм данного языка, но и яркой
по форме, внутренне эмоциональной.
Устная речь, может быть, в большей степени, чем язык
письменный, отличается разнообразием и стилевыми осо¬
бенностями. Пока в общей форме можно отметить, что
такая речь бывает уверенной и страстной, торжественной
и пафосной, деловой и суховатой, теплой и мягкой, грубой
и мрачноватой, крикливой и легкомысленной, меланхоли¬
ческой и монотонной, казенной или канцелярской и т. д.
Какая же из этих форм устной речи хороша? Разумеется,
не всякая, и это вполне очевидно даже из данного про¬
стого перечисления разных по форме и стилю речей.
Слово — носитель информации — коммуникативно по
своим функциям. Поэтому небезразлично, как оно выго¬
варивается, в какой тональности и темпе, в каком духе.
Весьма важно понимать и чувствовать многозначность
слова, знать, что любое словесное выражение, за редким
исключением, содержит не только определенную информа¬
цию, но и выполняет функцию воплощения определенного
смысла. Слово определяет (обозначает) не один предмет,
а класс вещей и явлений. Оно — понятие, отражающее
явление, поэтому имеет категориальное значение.Причем
значение слова в этой категориальной (понятийной)
функции расширяется по мере общественного, научного,
технического и всякого иного прогресса. Вообще говоря,
непрерывно расширяется сфера действия языка, возра¬
стает его влияние на все стороны жизни, что нужно объ¬
яснить общим ростом культуры народных масс, небыва¬
лым ростом печатных изданий, сети библиотек-читален,
прогресса агитации и пропаганды, радио и телевидения,
кинематографии, театра и т. д.
Наконец, произносимое слово есть определенное зву¬
чание. Еще в Древней Греции задумывались йад силой
звучания слова; слова группировались по характеру их
звучания, музыкальности. Ценные- мысли об 0том выска¬
зывал Дионисий Галикарнасский, а позднее — римские
риторы и особенно Цицерон, связывавший характер зву¬
5 Г. 3. Апресян
129

чания целой фразы с ораторским дыханием, о чем еще
будет сказано в дальнейшем нашем изложении.
Слово фиксирует и воплощает мысль посредством
звука, причем не статичного, а подвижного, отличающегося
множеством оттенков. Слово посредством определенного
звучания как бы материализует, опредмечивает мысль.
Звучащее слово богаче писанного, так как выражает не
только мысль, но и настроения, и чувства, порождаемые
мыслью. «Живое слово дороже мертвой буквы»,— гласит
русская народная пословица. «Слово принадлежит напо¬
ловину тому, кто говорит, и наполовину тому, кто слу¬
шает»,— справедливо утверждает другая народная по¬
говорка. Вот почему оратор, который забывает об этих
свойствах произносимого слова, наполовину теряет воз¬
можную впечатляющую силу своего выступления.
Каждый из нас хорошо знает, насколько малоэффек¬
тивна читаемая по тексту лекция или, например, полеми¬
ческая речь. И дело в данном случае не только в том, что
читающий фактически в какой-то мере скован, не может
оторваться от бумаги и не в состоянии установить живой
контакт с аудиторией. Огорчительный момент такой «ора¬
торской» практики состоит и в том, что игнорируется
различие между устной речью и языком письменным.
Лишь в редчайших случаях тот или иной опытный оратор,
составляя текст своего предстоящего выступления, хо¬
рошо учитывает это различие и пишет примерно так, как
он фактически и говорит. В таких текстах будущих речей
фразы и предложения, как и требуется правилами устной
речи, немногословны и хорошо интонированы. В них
верно соблюдены логические и психологические акцен¬
ты и паузы, встречаются диалогические элементы раз¬
вития ораторской мысли, хорошо продумана выразитель¬
ность.
Не так-то просто хорошо произнести речь, пусть даже
превосходно продуманную по ее содержанию и идеям.
Устная речь—творимая речь. Оратор не имеет возможно¬
сти исправлять уже прозвучавшее слово, а тем более целую
фразу. Если же он ее повторяет, то не механически,
а с целью развития высказанной мысли. В устной речи
мысли и слова как бы рождаются и звучат одновременно.
Точнее говоря, возникнув, мысль тотчас же выговари¬
вается во всеуслышание. Думать подолгу, как говорится,
некогда, хотя оратор фактически и размышляет вслух,
130

но уже не для себя, как это было в часы подготовки дан¬
ного выступления, а для других.
Первостепенная особенность речи определяется тем,
что она рассчитана на непосредственное, причем довольно
быстро утомляющее слуховое восприятие. Отсюда — боль¬
шая и актуальная проблема произношения слова, дикции.
Мало сказать, что неприятно, когда лектор или докладчик
шепелявит или хрипит. Недопустимо, когда оратор по¬
чему-то не выговаривает окончания слов, как бы прогла¬
тывает их. Между тем ни одно слово не может быть ущем¬
лено и в совокупности с другими должно составлять це¬
лую и стройную фразу. А она, какой бы длинной, сложно¬
сочиненной ни была, должна выговариваться также
четко, целиком и в полном соответствии с ее смыслом,
конкретным содержанием и характером. Дикция — тот
элемент речи, совершенство которого всегда имеет для
нее решающее значение. К тому же без дикции трудно
представить эстетику ораторского искусства. Хорошая
дикция — всегда элемент красоты индивидуального красно¬
речия, его фонетики, его музыкальности.
Не только для звучности, но прежде всего для точности
выражаемой мысли большое значение имеют правильные
ударения, которые, как известно, в русском языке яв¬
ляются скользящими, переносимыми и ввиду этого не¬
редко «подводят» иного не совсем самоконтрольного ора¬
тора. Неправильное ударение всегда оставляет неприят¬
ное впечатление, настораживает слушателей, а порою
даже вызывает слушательское недоверие к лектору (док¬
ладчику, оратору вообще). Неприятно, когда оратор оши¬
бается в ударениях и, например, вместо «Игольная про¬
мышленность» произносит «угбльная» или, соответст¬
венно: «агент» и «агент», «базйроваться» и «базироваться»,
«агрономия» и «агрономйя», «страд6» и «страда» и т. д.
Достаточно несколько неправильных ударений, чтобы
лектор или докладчик вызвал недовольство аудитории
и даже недоверия к себе.
Иным товарищам кажется, что вопрос о правильности
произношения слов есть лишь «техника речи». Но, во-
первых, это не совсем так, ибо правильное ударение и во¬
обще грамотное, четкое выговаривание слов — это прежде
всего элемент культуры речи, одно иэ условий ее эстети¬
ческого звучания. Во-вторых, «техника речи» — это серь¬
езное дело, к сожалению, порою недооцениваемое впро-
5*
131

пагандистской и агитаторской практике. Не мешает напом¬
нить, что во всех театральных институтах, студиях и
школах нашей страны преподается «техника речи». Бу¬
дущие актеры учатся технике живой речи, учатся пра¬
вильно обращаться с технологией живого языка. Куль¬
турному, ясному и звучному произношению слова уде¬
ляется неослабное внимание в советском театре, в твор¬
честве каждого драматического артиста и артиста-чтеца.
В этой связи полезно напомнить вещие слова К. С. Ста¬
ниславского о законе «действия словом», о том, что «при¬
вычка говорить на тактах сделает вашу речь не только
стройной по форме, понятной по передаче, но и глубокой
по содержанию, так как заставит вас постоянно думать
о сущности того, что вы говорите...» [48, 97].
Таковы некоторые общие соображения о словесном
языке как главном орудии красноречия. В этой связи
уместно напомнить, какое неустанное внимание
В. И. Ленин уделял языку нашей пропаганды и агитации —
устной и письменной, языку нашей журналистики и пуб¬
лицистики, популяризаторской и социально-политической
литературы. Еще до Октябрьской революции в различных
статьях и книгах В. И. Ленин писал о том, как нужно
излагать перед народом революционные мысли и идеи
научного социализма, каким языком надобно вести мас¬
совую пропаганду и агитацию. Ленин выступал против
«тяжелой артиллерии мудреных терминов, иностранных
слов, заученных, готовых, но непонятных еще массе, не¬
знакомых ей лозунгов, определений и заключений»
[4, 14, 92]. Ленин осуждал повторение непродуманных
революционных призывов, влекущее за собою «распростра¬
нение пустой фразы» [4, 35, 343].
В советский период в статьях «О революционной
фразе», «О чесотке», «Об чистке русского языка», в работах
«Великий почин», «Детская болезнь «левизны» в комму¬
низме» и других Ленин развенчивал пустозвонство, выс¬
меивал «чесотку революционной фразы», затуманиваю¬
щей, а тем более извращающей «простые, ясные, понят¬
ные, очевидные истины». Под «революционной фразой»
Ленин подразухмевал повторение революционных лозун¬
гов без учета объективных обстоятельств. Игнорирование
жизненных обстоятельств есть проявление субъективиз¬
ма, может быть, порою неосознанного, непреднамерен¬
ного^ но не менее опасного, чем субъективизм «обосиован-
132

ный», вполне преднамеренный. Осуждая склонность к
«пышным фразам», «словесную игру», «политическую
трескотню», декламации и пустые восклицания, Ленин на¬
стойчиво добивался того, чтобы язык коммунистической
пропаганды и агитации был ясен, деловит, прост, вырази¬
телен и понятен для широких народных масс. Ленин —
оратор и литератор — являл собой образец ясности и про¬
стоты языка. Он был мастером говорить о самых сложных
вопросах общественной жизни просто, вскрывая точный
смысл каждого слова. Вся ораторская, как, впрочем, и
публицистическая, и литературно-теоретическая прак¬
тика Ленина,— прекрасная школа для советского красно¬
речия, для каждого оратора.
После всего сказанного можно обратиться уже к сло¬
воупотреблению, если не сказать — словотворчеству.
Стоит обратить внимание на то, как мы обращаемся со
смыслом слов, произносимых нами. Ибо важно не только
то, как произнести слово, а тем более целую фразу, но и
то, в какой мере именно данное построение предложения
является рациональным для выражения ораторской мыс¬
ли. Выразительность же языка начинается с его чистоты,
к краткому рассмотрению которой мы и переходим.
2.	ЧИСТОТА РЕЧИ КАК ПЕРВЕЙШИЙ ПРИЗНАК ЕЕ
КУЛЬТУРЫ
Вот, например, как начал свою речь вузовский препо¬
даватель, кандидат философских наук, доцент на одном
деловом заседании:
«Свое выступление я хотел бы повести в плане дополне¬
ния предыдущего выступления». Не проще ли было ска¬
зать: «Свое слово я хотел бы начать, дополняя речь...».
А еще лучше было бы так: «Я хотел бы дополнить только
что сказанное». И просто, и без лишних слов. Этот же до¬
цент выразился так: «Порою часто говорят», не отдавая
себе отчета в том, что «порою часто» рядом — нелепица,
так как «порою» означает: «иногда», «временами», «изред¬
ка», а «часто» — слово, выражающее уже противополож¬
ную мысль. Так что же хотел сказать доцент: «порою» или
«часто»?
Заговорив таким языком, он продолжал «дополнять
предыдущее выступление» так: «В нашей практике, не¬
сомненно, имели место определения тем, имели место и
133

другие интересы студентов. Имели место проявления не¬
дисциплинированности, поэтому потребовались необхо¬
димые меры. Имели также место пропуски занятий, и в от¬
дельных случаях имели место торопливость, нетерпимая
в нашей практике. Во всяком случае такого рода факты
имели место, что замалчивать нельзя. Имели место и дру¬
гие недостатки».
Это — не пародия на речь и не отрывок из газетного
фельетона, а кусок нашей записи одного выступления. За¬
писывая эту речь, мы одновременно установили, что при¬
веденный отрывок занял две минуты устного выступле¬
ния. Выходит, что за две минуты фразу «имели место» до¬
цент произнес семь раз. Из 48 слов, составляющих при¬
веденный фрагмент, 14 слов составляют «имели место».
А ведь это словосочетание, ставшее, кстати говоря, тра¬
фаретным и весьма распространенным, по своему смыслу
не такое уж удачное. Правильнее и проще (экономнее)
сказать, что случились или были пропуски лекций, а до¬
цент заявляет: «имели место пропуски». Или вместо того,
чтобы сказать: «нарушается дисциплина или были факты
недисциплинированности», он говорит: «имели место про¬
явления недисциплинированности». Надо как будто выра¬
зиться так: «обнаружены или выявлены факты», а наш
оратор изрекает: «факты имели место».
Но беда не только в таких несуразностях. Вся при¬
веденная цитата — наглядный пример той беспечности,
которую порой проявляют иные даже профессиональные
пропагандисты и вузовские преподаватели. Язык этих
ораторов может быть годным лишь для одной цели: отбить
у людей желание послушать лекцию на таком «тарабарс¬
ком» языке.
Живая речь в ораторской практике портится различно.
В первую очередь мы назвали бы те выражения, в которых
не соблюдается точность смысла употребляемых в них
слов и даже целых фраз. Например, преподаватель гово¬
рит (приводим выдержки из текста лекции) о том, что
«приземленные способы не способны подняться до дости¬
жения «абсолютной» или «потусторонней» идеи». Как спо¬
соб может быть неспособным? Это все равно, если сказать
«масло немасленое» или «сахар несахарный». Ведь слово
«способ» в русском языке как раз и означает прием, меру,
иногда (в обиходе) метод и т.д Производное от него «спо-
собиться» или «способляться», как разъясняет Вл. Даль,
134

означает сладить, устроить, совладать, уладить дело. Ко¬
ренное слово «способ» дало жизнь и таким нормативным
(литературным) выражениям, как «способность», «способ¬
ный» и др. Лектор же, сказав «способ не способен», не по¬
думал о том, что именно такое словосочетание может вы¬
разить. Наконец, он не задумался и над тем, что никакой,
даже самый «способный способ» никак не может подняться
до чего-либо, а тем более до «абсолютной» или «потусто¬
ронней идеи». Словесная неразборчивость явилась причи¬
ной уже смысловой несуразности. Во всяком случае у
иных слушателей такой лекции может создаться впечат¬
ление, что лектор признает реальность «потусторонней
идеи». Так в коротенькой фразе лектор-преподаватель
эстетики в высшей школе допустил несколько смысловых
несуразностей.
Двусмысленно звучит такая фраза в другой лекции:
«вопреки диктату и проявлению неразумного субъективиз¬
ма...». Двусмысленность в данном случае в том, что можно
подумать: значит, есть и разумный субъективизм. А ведь
такое своеволие, в какой бы форме и в каких бы то ни было
делах ни выражалось, по своему существу всегда неразум¬
но. В самом деле, разумно ли поступает человек, а тем
более занимающий видное положение и несущий большую
ответственность перед обществом, игнорируя объективные
обстоятельства жизни?
В тексте лекции «Роль моральных стимулов в развитии
творческой активности трудящихся» говорится о том, что
«совершается постепенный процесс вызревания моральных
стимулов к труду». А ведь слова «процесс» и «вызрева¬
ние» — примерно одно и то же. Почему же не употребить
одно слово: «вызревает». Правда, стимул не может вызре¬
вать — он не яблоко на дереве и не дыня на корню. Зна¬
чит, и слово «вызревание» в приведенном предложении
не «звучит». В целом же эту фразу лучше было бы постро¬
ить так: «Создаются условия, морально содействующие
труду»’.
Тот же лектор говорит: «Этот процесс понимания и
осуществления активного участия в осуществлении общей
задачи строительства коммунизма...». Тяжелая и не дов¬
еем грамотная фраза: «понимания и осуществления... осу¬
ществлении». Плохо также «осуществление задачи» и луч¬
ше: «решение задачи». Всю же фразу можно было бы
построить так: «Активное участие в строительстве комму¬
135

низма...» и т.д. Раз активное участие, значит,— и понима¬
ние; коли строительство коммунизма, то можно понять:
решаются определенные задачи. Зачем же все разъяснять
слушателю, не доверяя его сообразительности? В каждой
лекции, в любом докладе или беседе должен быть «под¬
текст», разумеется, не двусмысленный. Пусть сами слу¬
шатели додумаются, в правильном русле продолжая не¬
которые сами собою разумеющиеся мысли оратора. Надо
бояться многословия, тем более трафаретного,-стандарт¬
ного!
В разбираемой же лекции читаем: «Меры, осуществля¬
емые партией по развитию народного образования, по при¬
ближению школы, сделали возможным, чтобы каждый
четвертый гражданин учился». Нехорошо дважды повто¬
ренное «по». А всю эту труднодоступную фразу можно
было бы построить примерно следующим образом: «Меры,
которые осуществила партия, чтобы сблизить школу с
жизнью, дают возможность каждому четвертому совет¬
скому человеку учиться».
Нелепые словосочетания и бессмысленные выражения
в нашей ораторской, в особенности пропагандистской и
агитационной, практике, к сожалению, встречаются часто.
Вот некоторые из них, записанные нами на разных собра¬
ниях и даже лекциях. Оратор говорит, что «в этом вопросе
у нас имеются большие резервы», не подумав, что никаг
кой, даже самый большой и сложный вопрос не может
содержать каких-либо резервов, тем более материальных.
Или вряд ли можно признать удачным такое выражение,
как «этот вопрос лежит в фундаменте». С большим трудОлМ
воспринимается фраза — «Антикоммунисты стремятся ду¬
ховно размыть коммунистическую идеологию», потому
что «размыть» или «разлить» идеологию никто не может.
Оратор говорит: «Мы видим, какие грандиозные задачи,
к тому же важные задачи, стоят перед нами», также не
подумав над тем, что раз задачи грандиозные, то следова¬
тельно и важные. Если же ему нужно было усилить ха¬
рактеристику или оценку задач, то лучше было бы ска¬
зать: «Мы видим, какие важные, грандиозные задачи стоят
перед нами»,— такое построение даже коротенькой фразы
усилило бы ораторскую мысль. Неудачным нам представ¬
ляется и такое предложение в публичном выступлении,
как «Новые научные проблемы стучатся в двери», ибо
проблемы не могут стучать, а тем более стучаться в двери.
136

Лектор заявляет, что «формалисты вычеркивают мысли¬
тельную способность», хотя хорошо известно, что вычер¬
кивать можно только то, что написано на бумаге. Он же
утверждает: «Проявлением кризиса буржуазной идеоло¬
гии является проявление отсутствия единого и последова¬
тельного философского научного мировоззрения». А ведь
то, что отсутствует, проявляться не может. Мы уже не гово¬
рим о том, что в этой же фразе плохо звучит «проявлени¬
ем... является проявление» — трехкратная тавтология.
Другой лектор говорит: «В процессе развития общества
к коммунизму будут отпадать социальные корни». А ведь
корни никак не могут отпадать — они не листья на дереве
осенней поры и лежат в земле, поэтому могут лишь сгнить.
Но и в такой трактовке метафорическая фраза вышла бы
не совсем удачной. Сказать: «Сгниют социальные корни
общества»,— значит проявить слабое чувство звучащего
слова.
Безграмотно звучат фразы: «играет значение» (вместо
«имеет значение»), «иметь роль» (вместо «играть роль»),
«делает впечатление» (вместо «оставляет впечатление»),
«зачинщик культурных мероприятий» (вместо «застрель¬
щик культурных начинаний») и многие др.
Трафаретность речи многогранна, если такое определе¬
ние уместно к такому отрицательному явлению. С одной
стороны, она бюрократизирует язык, изобилующий мало¬
выразительными словами и грубыми словосочетаниями.
С другой стороны, для трафаретного языка характерна
тяга к «звонкости», рассчитанной на внешний эффект.
Если говорится, например, о массах, то обязательно о «ши¬
рочайших»; если подразумевается идеология, то как «важ¬
нейшая форма классовой борьбы»; если перед обществом
стала задача, то непременно «главнейшая» и даже «вели¬
чайшая»; или же возникла какая-либо опасность, тогда
докладчик не удержится, чтобы не сказать: «серьезней¬
шая опасность»; а если что-то о чем-то свидетельствует, то
будет сказано: «красноречиво свидетельствует». А ведь от
частых выражений в превосходной степени, от искусствен¬
ной рамантизации сущности того или иного, пусть даже
действительно положительного явления или же радостного
события, впечатления от них не усиливаются, а порою на¬
оборот — ослабевают. Простота в характеристике и оценке
тех или иных положительных явлений нередко восприни¬
мается лучше и оставляет более сильное впечатление, чем
137

какая либо превосходная степень или искусственная ро¬
мантизация.
Еще одним недостатком страдают некоторые наши пре¬
подаватели и пропагандисты — декларативностью. Иные
лекции во многих своих частях воспринимаются не как
исследование, анализ определенных явлений, их толкова¬
ние и оценка, а как декларативные заявления или же
само собою разумеющиеся истины, не нуждающиеся в ка¬
ких-либо пояснениях. Так, лекция на тему «Программа
КПСС о создании и развитии материально-технической
базы коммунизма» могла быть не только глубоко содержа¬
тельной, но и впечатляющей по своему стилю, по исполь¬
зованным в ней фактам, по жизненным наблюдениям са¬
мого автора. Но вот каким языком изложил вузовский
преподаватель эту привлекательную и ответственную
тему. Приводим лишь начальные и вполне законченные
фразы нескольких абзацев текста лекции.
«Очень много сделано у нас по повышению материаль¬
ного благосостояния трудящихся за последние годы».
«В Советском Союзе неуклонно растет народное бла¬
госостояние».
«Крупные мероприятия проведены у нас по улучше¬
нию пенсионного обеспечения».
«Невиданный размах приобрело жилищное строитель¬
ство».
«Огромны наши успехи в области образования».
«Советский народ гордится, что по многим показате¬
лям мы добились неоспоримых преимуществ по сравнению
с самыми развитыми капиталистическими странами».
Все эти констатации абсолютно правильны, верно отра¬
жают действительные достижения нашей страны во всех
областях общественной жизни. Но разве такими привыч¬
ными словами нужно говорить в лекции, к тому же адре¬
сованной студенческой молодежи? Разве не должен был
вузовский преподаватель чувствовать, что такими, очень
уж привычными словами нельзя характеризовать явле¬
ния, о которых он говорит своим слушателям? Почему
лектор не позаботился о том, чтобы хорошо известное из¬
ложить впечатляюще? Мы уже не говорим о том, что не¬
которые положения лекции ее автор должен был подкре¬
пить яркими примерами или фактами, сделать запоминаю¬
щимися. Уместны были бы личные наблюдения, свиде¬
тельства зарубежных друзей и даже врагов, невольно
138

признающих успехи советского народа. Правда, в лекции
немало цифр и даже статистических данных, приведен¬
ных, однако, без чувства меры. В самом деле, в тексте
разбираемой лекции приведены 99 цифровых примеров
и 35 цифровых обозначений дат. Итого — 134 цифры в
одной лекции, рассчитанной на двухчасовое академичес¬
кое время. Не много ли?
Еще одним недостатком страдает наша преподаватель¬
ская и пропагандистская практика — предельной специа¬
лизацией терминологии, если не сказать, злоупотребле¬
нием различными терминами и понятиями, не всегда до¬
ступными для слушателей^. Порою такая терминологичес¬
кая перегруженность публичного выступления оставляет
впечатление наукообразности, но не помогает научному
подходу к толкованию рассматриваемых явлений. Ко¬
нечно, всякая наука имеет свою терминологию, свой по¬
нятийный аппарат, следовательно, ее представители не
могут не изъясняться с обществом на языке данной науки.
Невозможно говорить, например, о кибернетике или био¬
нике, обходясь без терминологии своей науки и соответ¬
ствующих формул. Биолог, видимо, не сможет развить
свои мысли без таких понятий, как ДНК, РНК и др.
Но при всем том нельзя забывать, что никакая терминоло¬
гия не должна, словно частокол, препятствовать неспециа¬
листам добраться до искомых учеными истин. И тем, кто
злоупотребляет специальной терминологией, не беспо¬
лезно обращаться к лекторской практике выдающихся
ученых нашей страны.
Так, К. А. Тимирязев (1843—1920) умел говорить и
писать о сугубо сложных явлениях жизни и проблемах
науки ясно, без непонятных слов и с большим увлечением.
Достаточно прочесть его речи и статьи, объединенные в хо¬
рошо известной книге «Наука и демократия», получив¬
шей, кстати говоря, высокую оценку В. И. Ленина, чтобы
убедиться в сказанном. Как из этого труда, так и по рас¬
сказам тех, кому довелось слушать К. А. Тимирязева,
перед нами оживает образ ученого-революционера, ма¬
стерски сочетавшего подлинную научность с доступностью
развиваемых им идей и мыслей. Специфика такой науки,
как физиология растений, например, не только не явля¬
лась барьером для популярности, а наоборот, по-особому
заинтересовывала слушателей, становилась предметом ув¬
лекательного освещения и даже поэтизации темы лекции.
139

Тимирязев-оратор умел вовлекать своих слушателей в со¬
творчество, и чем полнее это ему удавалось, тем вдохно¬
веннее он выступал в разных аудиториях.
Любопытны также знаменитые беседы (по средам)
И. П. Павлова (1841—1936), умевшего говорить о слож¬
ных явлениях и понятно, и, главное, не казенно, а страст¬
но, увлеченно. Кстати говоря, академик Павлов плодот¬
ворно унаследовал литературный стиль великого русского
материалиста-физиолога И. М. Сеченова (1829—1905),
чьи труды, особенно знаменитые «Рефлексы головного
мозга», выросшие из его лекций, написанные великолеп¬
ным стилем, и в наше время читаются не просто интересно,
но и с удовольствием. Причем как И. М. Сеченов, так и
И. П. Павлов и К. А. Тимирязев были видными орато¬
рами, оставившими значительный след в истории русского
академического красноречия.
Говоря вообще, нет темы (предмета, проблематики), о
которой нельзя было бы читать лекцию интересную по
содержанию и форме. Все дело в самом лекторе, пропа¬
гандисте, в том, кто ведет собеседование или обозревает
какие-либо явления. Все дело в том, чтобы уметь пользо¬
ваться всеми богатствами национального языка, в част¬
ности — языком той науки, по проблемам которой прихо¬
дится выступать в разных аудиториях.
3.	КУЛЬТУРА РЕЧИ -- В УМЕЛОМ ИСПОЛЬЗОВАНИИ ВСЕХ ЕЕ
ВОЗМОЖНОСТЕЙ
На одной лекции, посвященной ораторскому искус¬
ству, была подана такая записка: «Скажите, пожалуйста,
сколько (примерно) слов должен знать преподаватель
вуза, чтобы иметь основание сказать: он овладел культу¬
рой речи?».
Что можно было ответить автору записки? Напомнить,
что известный Толковый словарь Вл. Даля насчитывает
200 тысяч, а современный русский язык содержит (по
семнадцатитомному словарю Д. Н. Ушакова) 120 тысяч
слов? А этот язык, как и любой другой национальный
язык, особенно в нашей стране, обогащается и совершен¬
ствуется быстро. Следовательно, непрерывно расширять
запас слов — первостепенная и постоянная обязанность
оратора. Конечно, как установлено, среднекультурный
наш современник обходится запасом слов в несколько ты¬
140

сяч. Но разве советский лектор, пропагандист и любой
причастный к публичной речи может держаться на таком
«среднем» уровне? Его активный словарный запас должен
расти и расти.
Однако сами по себе слова еще не говорят, должным
образом не звучат и нужных мыслей и чувств не выра¬
жают. Необходимо умение отбирать из личного «запасника»
нужные слова и образовывать необходимые фразы, пред¬
ложения, верно выражающие ораторскую мысль. Человек
говорит не отдельными словами, хотя и произносит их в
отдельности, а целыми словосочетаниями — фразами. По¬
этому надо уметь пользоваться всеми богатствами, порою
скрытыми, обеспечивая гибкость, пластичность, живость
языка, его изобразительность и выразительность. Только
при этих условиях язык становится действенным.
Знакомясь со многими текстами лекций и докладов,
читая даже правленные стенограммы произнесенных ре¬
чей, а также слушая выступления многих ораторов, не¬
вольно устанавливаешь одно и то же явление — беззабот¬
ность относительно собственного языка или же, в лучшем
случае,— недостаточное внимание к тому, что можно наз¬
вать точностью и выразительностью языка. Даже такие,
казалось бы простые, но весьма динамичные языковые
средства, как глагол, обозначающий действие или прила¬
гательное, указывающее на качество, свойство или приз¬
нак предмета, не так уж часто используется в ораторской
практике. Надо бы сказать: «Нам нужно выполнить взя¬
тые на себя обязательства», а докладчик говорит: «В деле
выполнения нам нужно...». Лектор объявляет: «Для уяс¬
нения момента не обойтись без рассмотрения всех сторон
этого явления», хотя яснее, экономнее и выразительнее
сказать так: «Чтобы уяснить сложность момента, нам необ¬
ходимо рассмотреть его со всех сторон». Иные ораторы,
облюбовав слова «не», повторяют его чуть ли не перед
каждым новым тезисом и даже простой констатацией ка¬
кого-либо факта: «нельзя не признать», «невозможно не
допускать», «это не могло не иметь серьезного значения»,
«подобная политика не могла не вызвать усиления дви¬
жения протеста» и т.д. в этом роде. А ведь можно было бы
выражаться так: «надо признать» или «это могло иметь
серьезное значение». Конечно, бывают случаи, когда ора¬
тор вынужден с известной осторожностью оценивать тот
или иной факт и. тогда употреблять фразу «нельзя не
141

признать». Но и в таких предложениях должна быть мера.
В противном случае у слушателей лекции или доклада
возникает сомнение относительно характера прочности
знаний оратора, его убежденности в том, что он утверж¬
дает как нечто положительное или же критикует.
Вряд ли есть надобность подробно говорить о том, что
глагольная форма — одно из тех средств, которое при¬
дает речи действенный характер, делает ее в известной
мере динамической. Прилагательные же, как бы характе¬
ризуя явление, событие или определенный факт, обеспе¬
чивают им определенную зримость, нередко вызывая нуж¬
ные оратору ассоциации. Вес дело в том, чтобы прилага¬
тельное было приведено к месту, то есть точно выражало
смысл слов, воспроизводило ораторскую оценку.
Выделим и такое речевое средство, как повторение од¬
ной и той же мысли, причем нередко в одних и тех же или
очень близких по словосочетаниям фразах. Такое сред¬
ство особенно важно в публичной речи, рассчитанной, как
уже отмечалось, на быстро утомляющееся слуховое вос¬
приятие. Повторение усиливает выдвинутую идею, как бы
обнажает перед аудиторией новые и новые стороны анали¬
зируемого явления, раскрывает не всегда легко видимую
сущность предмета, все шире развертывает ораторскую
мысд^,
Образцы именно таких повторов дает любая большая
речь В. И. Ленина. Но мы обратимся лишь к одному его
хорошо известному выступлению на заседании ВЦИК
29 апреля 1918 г.— к «Докладу об очередных задачах Со¬
ветской власти», являющемуся развитием основных поло¬
жений работы «Очередные задачи Советской власти», опуб¬
ликованной за день до этого доклада.
Характеризуя тяжелое положение Советской власти,
Ленин фактически повторяет мысль, выраженную назван¬
ной статьей, и уже в докладе говорит, что для Комму¬
нистической партии, вынужденной действовать при неи¬
моверных трудностях, «требуется во сто тысяч раз больше
осмотрительности, осторожности и выдержки». И, говоря
о враждебном капиталистическом окружении, Владимир
Ильич ту же мысль повторяет новой фразой: «лавировать,
отступать, выжидать», в которой лишь последнее слово —
повторное [4, 36, 252]. Такая тактика во внешней поли¬
тике советского государства, как разъясняет Ленин, не¬
обходима, «чт^обы удержаться на завоеванных позициях».
142

И, напоминая о некоторых уроках прошлых революций,
оратор вновь повторяет: «выжидать, лавировать и отсту¬
пать». А чуть ниже та же мысль повторяется уже более
развернуто: «лучше пережить и перетерпеть, перенести
бесконечно большие национальные и государственные
унижения и тягости, но остаться на своем посту, как со¬
циалистическому отряду...» [4, 36, 253].
Другой пример повторения ораторской мысли в одних
и тех же фразах. В. И. Ленин констатирует: «Действитель¬
ность говорит, что государственный капитализм был бы
для нас шагом вперед». Это тезис, который мотивиру¬
ется таким пояснением: «Если бы мы могли в России через
малое число времени осуществить государственный ка¬
питализм, это было бы победой». Затем, критикуя левых
коммунистов, отвергавших идею государственного капи¬
тализма в Советской России, Ленин ставит вопрос: «Что
такое государственный капитализм при Советской влас¬
ти?» И, ссылаясь на факты истории, Ленин утверждает:
«Государственный капитализм для нас спасение». Почему
же спасение? Потому, отвечает оратор, что «государст¬
венный капитализм есть нечто централизованное, подсчи¬
танное, контролированное и обобществленное, а нам-то и
не хватает как раз этого...» [4, 36, 255]. И снова критикуя
тех, кто отвергает необходимость предлагаемой поли¬
тико-экономической меры, Ленин утверждает, что «госу¬
дарственный капитализм при демократии Керенского был
бы шагом к социализму, а при Советской власти был бы
3/4 социализма...» [4, 36, 257]
Несколько раз Ленин повторяет одну и ту же мысль
о необходимости государственного капитализма для со¬
ветской страны, но по-разному, в различной постановке
и как будто в неодинаковых аспектах. Тезис — мотиви¬
ровка — раскрытие сути явления — объяснение — ут¬
верждение — вот схематическая • направленность ленин¬
ской мысли в повторениях того, что госкапитализм жиз¬
ненно необходим Советской республике. Повторение од¬
ного и того же тезиса на самом деле не повторяет выдвину¬
тое оратором положение, но аргументирует и разъясняет,
а затем и утверждает важную идею политико-экономи¬
ческого характера. Ленин говорит: государственный ка¬
питализм для нас был бы «шагом вперед», затем такое
движение он определяет как «спасение» для молодой Со¬
ветской республики и, наконец, утверждает, что «госкапи¬
143

тализм при Советской власти стал бы три четверти социа¬
лизма».
Так развивается ораторская мысль — от тезиса к пря¬
мому утверждению. Причем развивается не механическим
повторением выдвинутого положения, а разными подхо¬
дами к нему. Мысль (тезис, идея) повторяется с опреде¬
ленными, хорошо рассчитанными интервалами. Такая
«дистанционность» повторов одного и того же положения
хороша тем, что подчинена главной идее ораторской речи.
Такое движение мысли лучше способствует ее восприятию
и усвоению.
В «Докладе об очередных задачах Советской власти»
есть повторения и другого типа, применяемые без интер¬
валов, а только в одной, правда, большой фразе. Приве¬
дем такой пример. Ленин настойчиво доказывает жизнен¬
ную необходимость для Советской республики организо¬
ванности. И эта идея, чтобы она прозвучала как можно
сильнее и впечатляюще, чтобы она хорошо запомнилась
и усвоилась всеми, Лениным утверждается трехкратным
повторением: «Средство одно: организуйтесь до послед¬
него человека, организуйте учет над производством, орга¬
низуйте учет и контроль над потреблением и сделайте
то, чтобы мы не бросали сотни миллионов денег из-под
печатного станка, и ни одна сторублевка, неправильно
попавшая в чьи-либо руки, не миновала бы назад госу¬
дарственной казны» [4, 36, 263].
Не обращаясь к другим аналогичным примерам, кото¬
рыми изобилует не только рассматриваемый ленинский
доклад, уместно поставить такой вопрос: в каких же слу¬
чаях Ленин-оратор повторял одну и ту же мысль? Не оши¬
бемся, если скажем: во всех тех случаях, когда выдвину¬
тый тезис и сформулированное положение ему казались
сложными, нуждающимися в многостороннем разборе, в
обстоятельных мотивировках и суждениях. И так как сама
мысль раскрывалась своими новыми сторонами или гра¬
нями, то ее повторение воспринималось (как можно до¬
пустить) слушателями не как простое повторение, а как
развитие определенной идеи ораторской мысли.
Естественно поэтому, что ленинские повторения не
утомляют, тем более что оратор широко пользовался си¬
нонимами, помогающими лучше и полнее оттенять раз¬
личные стороны характеризуемого явления или события.
Синонимы же оберегают речь от лишних словесных повто¬
144

рений. Наконец, некоторые ленинские повторения даются
по принципу градации, т.е. такой конструкции фразы,
которая, усиливая характеристику явления, вместе с тем
повышает слушательское внимание к произносимой речи
в целом.
К сожалению, ни способ повторов, ни синонимы и
формы градации не пользуются должным вниманием в
практике многих преподавателей и пропагандистов.
Например, на одном собрании вузовских преподава¬
телей докладчик, кандидат наук, сказал так: «Еще одним
важным недостатком в работе ученого совета по важному
вопросу является плохое использование такого важного
средства, как индивидуальная работа со студентами».
Трижды повторенное «важно» никак не усиливает ора¬
торскую мысль, ибо оно — такое повторение, которое по¬
казывает лишь бедность этой мысли и просто невнимание
к смысловой точности произносимых слов. Нельзя ска¬
зать «важный недостаток», а нужно говорить: «большой
недостаток», «существенный», «досадный», «нетерпимый»,
«обидный», «неприятный» и т.д.
Обратимся к другому примеру — тексту лекции с не¬
удачным названием «Закон единства и борьбы противо¬
положностей в свете решений XXII съезда КПСС». Только
на десятой и одиннадцатой страницах текста слово «раз¬
личие» употреблено семь раз, «противоположность» —
также семь раз и «противоречие» — шесть раз. Но в какой
мере эти повторения усиливают ораторскую мысль, по¬
могают наиболее полно раскрывать суть сложного об¬
щественного явления? В том-то и дело, что перед нами —
пример механических повторов одних и тех же терминов.
Конечно, лектор мог прибегнуть к таким понятиям, как
«несоответствие», «несогласие», «разновидный», «несхо¬
жий» и другим, которые как синонимы помогли бы ему
разносторонне характеризовать социальное противоре¬
чие, полнее выразить свои мысли о нем. Но такой возмож¬
ностью лектор не воспользовался, проговаривая философ¬
ские термины и не задумываясь над тем, что повторение
мысли и одних и тех же слов допускается лишь для того,
чтобы лучше развивать ораторскую мысль и углублять ее.
Вызывают досаду примеры неудачных градаций. Так,
лектор говорит, что «марксизм-ленинизм является яркой
звездой, компасом, указывающим путь, это верный ука¬
затель жизненного пути трудового народа», Заговорив
145

о яркой звезде (высокий образ!), лектор затем сошел к
указателю — обыденному предмету. То есть он не посчи¬
тался с правилом градации — смыслового возвышения в
речи, поэтому не мог достигнуть выразительности и нуж¬
ной образности своей верной мысли. Если же лектор по¬
строил бы эту же фразу примерно так: «Марксизм-лени¬
низм есть верный указатель, компас, яркая звезда...»,—
то тогда можно было бы почувствовать возрастающую
силу сравнения или аллегории, следовательно, проник¬
нуться ораторской мыслью, его чувством.
А вот другой, еще более огорчающий пример: «Один
за другим — вереницей, сотнями, потоками вливаются
они в душу читателя, как червь могильный точат ее,
отравляют трупным ядом человеконенавистничества».
Речь идет о вредоносном влиянии зарубежной реакцион¬
ной литературы. Но фраза не обдумана даже по своему эле¬
ментарному смыслу. В самом деле, «сотнями, потоками»
рядом не воспринимается. О чем идет речь — о «сотнях»
или «потоках»? Далее, если потоки могут вливаться во
что-то или куда-то, то сотни вливаться не могут. Наконец,
автор, забыв о «вереницах, сотнях, потоках», говорит уже
только о черве, который чуть ниже (в тексте) становится
«омерзительным типом». Далее, червь точит душу, а ведь
ее «точить» никак нельзя — она не дерево.
Лектор стремился к живописности своей речи, к оп¬
ределенной градации в ней. Заговорив, по-видимому, в по¬
добающей интонации — «вереницей, сотнями, потоками
вливаются...», он настораживает слушателя: что же не¬
сет этот поток, эти вереницы, сотни? Оказывается, что
всего лишь — червя. Следовательно, лекторская града¬
ция и «живописность» оказались словесной мишурой, поэ¬
тому не могли достигнуть преследуемой цели.
В противоположность этим неудачным примерам пов¬
торов и градаций приведем две выдержки, показательные
тем, что в них способ повторения и конструкция градации
действуют слитно и поэтому оставляют сильное впечат¬
ление.
Первый пример — выдержка из воспоминаний
Г. Н. Александрова о Нюрнбергском процессе.
«Мы, конечно, и раньше хорошо знали о звериной не¬
нависти гитлеровцев к Советской стране и советским лю¬
дям. Мы были уже давно знакомы с людоедскими, челове¬
коненавистническими «теориями» немецкого фашизма. Мы
146

знали также о злодеяниях гитлеровце® на оккупированных
ими территориях Советского Союза. Но мы еще не знали,
с какой дьявольской утонченностью эти тягчайшие пре¬
ступления были разработаны и запланированы еще за¬
долго до войны с Советским Союзом» [9, 18].
В приведенных словах вполне уместно четырежды пов¬
торенное «мы», начинающее четыре относительно самостоя¬
тельных предложения. И если в трех первых фразах: «мы
хорошо знали», «мы были уже знакомы» и «мы знали» —
интонация одна и та же, более или менее спокойная, как
бы повествовательная, то в четвертом предложении, да
еще после предполагаемой логической и психологической
паузы, интонация звучит в иной, уже встревоженной,
если не сказать взрывной, форме. «Но мы еще не знали...».
Эта полуфраза как бы ломает плавное течение речи, гото¬
вит некое откровение, делает речь импульсивной, подго¬
тавливает слушателей к восприятию волнующего события
или факта. Этой цели подчинены и такие прилагательные,
выражающие одну и ту же мысль, как: «звериная нена¬
висть гитлеровцев», их «людоедская сущность», их «дья¬
вольская утонченность», их «тягчайшие преступления».
Повторяемые в течение двух-трех минут, эти характери¬
стики, не могут не наэлектризовать аудиторию. Повторы
и принцип градации, умело использованные Александро¬
вым, обеспечивают развитие его мысли, усиливают ее
эмоциональную насыщенность и, конечно, обеспечивают
нарастание впечатляющей силы. Вся фраза построена так,
что у слушателя (читателя) воспоминаний Г. Н. Алек¬
сандрова должны возникнуть определенные образы и
ассоциации.
Второй пример повторов и градаций — это выдержка
из речи французского писателя Андре Моруа, произне¬
сенной на Международном конгрессе врачей в Париже.
«Завтра, как и сегодня, у нас будут больные. Завтра,
как и сегодня, нам будут нужны врачи. Завтра, как и се¬
годня, врач сохранит свое исключительное положение
волшебника, но также и свою тяжкую и со временем все
возрастающую ответственность. Завтра, как и сегодня,
рядом с научной медициной, все более и более точной,
все лучше и лучше вооруженной, будет жить медицина
традиционная, которая благодаря человеческому кон¬
такту врачей с больными сможет облегчать страдание
и смягчать горе. Завтра, как и сегодня, новые чудесапо-
147

родят новые обязанности. Завтра, как и сегодня, врачеб¬
ная мораль должна быть взята на вооружение и свято
соблюдаться врачами всех наций... И, наконец, завтра,
как и сегодня, жизнь врача будет героической, трудной,
тревожной и нередко прекрасной» [10].
Перед нами — кусок очень динамичной, как бы на¬
электризованной речи, к тому же исполненной определен¬
ной романтики. Хорошо в нем рассчитан ритм, тактовое
произношение фраз. Наиболее впечатляющими рефре¬
нами являются полуфразы «завтра, как и сегодня...», ко¬
торые и развивают ораторскую мысль, усиливают слу¬
шательское внимание к ней.
Не приводя других примеров, хочется еще раз ска¬
зать: надо ценить и умело применять такие речевые сред¬
ства, как повторы и градации. А разве не хороши и такие
формы, как гиперболизация — преувеличение или пре¬
уменьшение, как иносказание (аллегория), перифраза,
сопоставление и сравнение, суффикс и всевозможные тро¬
пы? Особенно эффективна в ораторском искусстве форма
диалога, вопросно-ответный прием, к сожалению, также
редко встречающийся в вузовском преподавании, в обще¬
ственной пропаганде и агитации. Чаще всего приходится
слушать речи (лекции и даже «собеседования»), в которых
используется одна форма: монолог. Лектор говорит сам,
в повествовательном стиле, порою назидательно и нередко
в одном тоне, не догадываясь поставить вопросы и на них
же ответить или спросить ответа, особенно на собеседо¬
вании, у слушателей. Между тем эффективность диало¬
гической, полуразговорной формы определяется не только
тем, что она страхует лектора или ведущего беседу от мо¬
нотонности, но и оживляет речь, обусловливает ее инто¬
национное богатство, о чем подробнее будет сказано в
дальнейшем. Эффективность диалогической формы речи
определяется также тем, что активизирует внимание слу¬
шателей, во всяком случае не так быстро их утомляет,
как речь монологически-монотонная.
4.	ХУДОЖЕСТВЕННОСТЬ ОРАТОРСКОЙ РЕЧИ
В главе о родах и видах ораторского искусства уже
было сказано, что сближает красноречие с искусством и
что дает основание утверждать: ораторский труд есть
148

творчество в подлинном смысле этого слова. А теперь,
фактически продолжая этот разговор, особое внимание
обратим на то, что в ораторской речи можно назвать
элементами художественности и впечатляющей образно¬
сти. Иная талантливая речь на волнующую тему может
быть исполнена романтического пафоса, другая — обна¬
ружит некоторые лирические моменты, если, конечно, ее
тема не противоречит им. Впечатляемость публичного
выступления нередко усиливается приемами повествова¬
ния и даже воспоминанием. Но ораторская речь может
быть художественной в целом и восприниматься как
произведение устно-словесного искусства. И тогда такая
речь доставит ее слушателям истинную радость, а нередко
и художественное удовольствие.
Выдающимся мастером такого красноречия, всегда
интересным и неизменно вдохновенным оратором был
А. В. Луначарский. В этом человеке сочетались дарова¬
ние и опыт политического деятеля, оратора, публициста
и художественного критика, драматурга и лингвиста.
И все эти замечательные качества сказывались в публич¬
ных выступлениях Луначарского, первого Народного
Комиссара просвещения нашей страны. Личность большой
культуры, влюбленная в жизнь и впечатлительная, Лу¬
начарский — великолепный оратор — умел говорить в
любой аудитории и на любую тему, увлекаясь и увлекая
своих слушателей.
Непременным и эффективно используемым средством,
усиливавшим впечатляющую силу, истинно творческий
характер и художественность речи были импровизации.
Все, кто когда-либо слушал выступления Луначарского,
свидетельствуют о его поразительном умении не только
быстро сориентироваться в конкретной ситуации, в на¬
строениях многочисленной и нередко смешанной ауди¬
тории, но и взять нужный тон, сказать самые необходимые,
самые подходящие к моменту и наиболее выразительные
слова. Александр Дейч, ряд лет работавший с Луначар¬
ским и близко знавший его, пишет, что Анатолий Ва¬
сильевич «редко составлял подробный конспект, а если
составлял, то далеко отходил от него, перестраиваясь на
аудиторию. Только в очень редких случаях, когда дело
касалось сложной проблемы, Луначарский записывал
план доклада или лекции и даже давал его перепечаты¬
вать на машинке. Но обычно Луначарский не пользовал¬
149

ся никакими «шпаргалками» и в блокнот с беглыми замет¬
ками почти не заглядывал» [24].
Луначарский мог «собраться с мыслями» для пуб¬
личного выступления, предупрежденный об этом лишь
за полчаса. «В 1928 г. А. М. Горький приехал из Сорренто
в Москву,— рассказывает Н. Луначарская-Розенель.—
О том, что приветствовать Горького в Большом театре
правительство поручило Луначарскому, сам он узнал
только за сорок минут до выступления. Несмотря на это,
речь по случаю приезда Горького — один из самых бле¬
стящих образцов ораторского искусства Луначарского,
увлекательная по форме и полная глубокого анализа
личности и творчества Горького» [33,7].
Луначарская-Розенель далее рассказывает, что после
одной экспромтной и блестящей речи Анатолия Василье¬
вича известный кинорежиссер Амаглобели воскликнул:
«Я не могу понять, я просто поражен: весь день я не
отставал от вас ни на шаг. Мне кажется, это чем-то не¬
постижимым, ведь вы же не готовились к этому докладу!».
А Анатолий Васильевич ответил ему очень серьезно:
«К этому докладу я готовился всю жизнь» [33,8].
Это была чистейшая правда. Как у пианиста-виртуо¬
за сложнейший пассаж кажется легким, чем-то само со¬
бою разумеющимся, а на самом деле является резуль¬
татом многолетнего упорного труда, так и ораторские
выступления Луначарского помимо врожденного таланта
требовали огромной предварительной работы, колоссаль¬
ного накопления знаний, умения мобилизовать эти знания.
Из этого рассказа ясно, почему импровизации Лу¬
начарского-оратора воспринимались как вспышки мысли,
как неожиданные проявления чувств и душевных пережи¬
ваний, как мастерское использование всех возможностей
звучащего слова. В этих импровизациях ораторский образ
раскрывался все новыми своими сторонами и гранями.
Особенными художественными достоинствами отлича¬
лись доклады и речи Луначарского по вопросам эстетики.
К таким выступлениям относится даже его поминальное
слово, посвященное внезапно скончавшемуся талантли¬
вому режиссеру Марджанову (Марджанашвили). Как
рассказывает Н. Луначарская-Розенель, привезенный с
заседания в Академии, Анатолий Васильевич был нездо¬
ров и стоял у гроба «изжелта-бледный, осунувшийся, по¬
давленный горем». И тем не менее он произнес надгроб¬
150

ную речь. «Слово Луначарского было посвящено худож¬
нику и человеку — чистому, благородному, порывистому,
требовательному к себе человеку, праздничному, неисся¬
каемо многоцветному, всегда юному художнику... Голос
Луначарского звучал сильно и молодо, и образы рожда¬
лись, увлекая слушателей, и вряд ли кому из присут¬
ствовавших на траурном митинге могло прийти в голову,
что Анатолий Васильевич так ненадолго, всего на восемь
месяцев переживет своего друга, обаятельного, блестя¬
щего Константина Марджанова» [33, 27].
Нет спору, художественность красноречия видней¬
шего марксиста и деятеля социалистической культуры
определялась его предметом — эстетикой, в особенности
искусством и литературой, которыми А. В. Луначарский
занимался всю свою сознательную жизнь. Но, во-первых,
хорошо известно, что художественностью отличались так¬
же полемические речи, с которыми Анатолий Васильевич
выступал в ожесточенных спорах с митрополитом Вве¬
денским, также опытным оратором,— на дискуссиях,
посвященных проблемам религии. Во-вторых, Луначар¬
ский отлично понимал, что об искусстве и вообще о пре¬
красном нельзя говорить сухо, вяло, бесстрастно, а зна¬
чит нехудожественно. Мы глубоко убеждены в том, что
лекция или беседа на эстетические темы, об отдельных
творениях искусства должна отличаться прежде всего
прекрасным стилем, художественностью и по содержа¬
нию, и по форме.
Однако мы также убеждены, в том, что подлинно
ораторская речь, чему бы она ни была посвящена, должна
содержать хотя бы элементы художественности, выявлять
красоту публичного слова. Талантливый оратор нередко
удивляет и поражает своих слушателей находчивостью в
подборе слов и выразительностью своей речи, в точной и
яркой формулировке своих мыслей. Речь такого оратора,
развертывающаяся неудержимо и обнаруживая все новые
краски и интонации, увлекает слушателей, настраивает
их в унисон с оратором.
Ораторская речь всегда выразительна, и прежде всего
этим своим свойством она становится привлекательной,
художественной. А разве бывает невыразительная речь? —
может возникнуть вопрос.— Не парадоксальна, внутрен¬
не не противоречива разве формула «Ораторская речь
всегда выразительна»? Слово, обозначающее определен¬
151

ный предмет, разве не становится тем самым выразитель¬
ным?
Но тем не менее бытуют эпитеты: «тусклая» и «яркая»
речь, «суконный язык», «серый язык» и «живой язык»,
язык «бедный» или «богатый», «бюрократический» и «ве¬
ликолепный» и т. д. Иначе говоря, выразительность язы¬
ка, хотя понятие и относительное, тем не мецее вполне
определенное. Под нею подразумевается смысловая ем-
кость и способность заинтересовать, увлечь слушателей.
Выразительность — это точность словесного обозначения
предмета или явления, представления или понятия,
нередко становящаяся определенной образностью.
Но при всем том есть одно речевое средство, без кото¬
рого трудно представить выразительность речи. Такова
интонация — способ, придающий речи множество смы¬
словых оттенков. Интонация достигается чередованием
повышения и понижения голоса; силой и характером
произношения слова; темпом речи и тембром выговари¬
вания слов; восклицаниями и вопрошениями, а также
множеством других способов. При этом важно точное
соблюдение пунктуации данного языка, без которой
невозможно добиться нужных логических ударений в речи,
ее психологизации и выразительности. Интонация —
это также способ выделения основных мыслей оратора.
Говорить в одном тоне и в одном темпе — значит оставить
для аудитории скрытыми не только ораторские чувства,
но и важность некоторых существенных мыслей и даже
идей.
На Ученом совете выступил профессор с докладом на
тему об антимарксистских концепциях «демократического
социализма». Ни теоретический характер темы, ни даже
критическая направленность самого доклада не нужда¬
лись в чрезмерно «атакующей интонации», превратившей¬
ся в однообразную громкость. Никаких логических и
психологических пауз он не соблюдал. Правда, по су¬
ществу он говорил правильно, доказательно, а некоторые
развивавшиеся им мысли могли показаться даже ориги¬
нальными. Но эти положительные качества доклада явно
ослаблялись тем, что оратор говорил торопливо, без соб¬
людения даже простых правил публичной речи.
Вспоминается другой доклад — по актуальным пробле¬
мам современной философии. Трудно излагать такую тему
спокойно, бесстрастно. Но, как ни странно, докладчик
152

говорил чуть ли не равнодушно. Его монотонную речь
графически можно было бы изобразить как линию лишь
чуточку вибрирующую: без взлетов и падений. Лишенная
интонаций, а значит,— смысловых оттенков и акцентов,
эта речь произносилась фактически безотносительно к ее
конкретному назначению и безразлично даже к самой
аудитории, к ее конкретному настроению. Докладчик
убаюкивал, а не будил мысль своих слушателей.
Эти два доклада: первый — бурно-пламенный и вто¬
рой — монотонный.— представляют две крайности, между
которыми, однако, можно вообразить, обращаясь к про¬
пагандистской практике, немало других лекций, докладов
и речей, не менее малоинтересных и антихудожественных
по своему стилю и форме. И наиболее характерной чертой
таких публичных выступлений является, пожалуй, инто¬
национная бедность, а значит — маловыразительность.
Велика сила интонации! Она не только придает речи
нужный динамизм, нередко драматизируя ее, но и усили¬
вает ее выразительность. Интонация фактически оформ¬
ляет речь, помогает активизации ее коммуникативной
функции, делает ее определенной. Вот почему интонация,
в какой бы форме она ни звучала, обладает существенной
психологической силой и представляет важное средство
усиления впечатляемости публичного слова.
Мастером интонации и выразительной речи является
Ираклий Андроников, любое выступление которого —
в живой ли аудитории, по радио или телевидению —
захватывает слушателя (зрителя) чуть ли не с первых слов.
Мы в данном случае говорим не только о Самобытном
мастере — авторе и исполнителе устных рассказов, но и
об ораторе. Те, кому довелось слушать Ираклия Андро¬
никова, могли убедиться в том, что Андроников не только
мастер рассказывать, но он и интересный оратор, оратор-
художник. Во всех случаях он точен в выражениях, выра¬
зителен в характеристиках и оценках рассматриваемых
явлений, естествен и эмоционален. Поэтому всегда инте¬
ресно слушать Ираклия Андроникова, в каком бы жанре
искусства слова он ни выступал.
Опытным оратором художественного склада представ¬
ляется нам Алексей Сурков, умеющий говорить «к слу¬
чаю» в нужной психологической тональности — то за¬
душевно, то гневно, то сугубо деловито-суховато, то пате-
тическп. Неизменно выступая именно с живой речью —
153

без писаного текста, Алексей Сурков с удивительной
легкостью находит нужные слова и произносит их с чув¬
ством, умело выпячивая их реальный смысл. Особенно
хорошо воспринимается поэт-оратор на торжественных
заседаниях, в таком трудном жанре публичного слова, как
праздничная или юбилейная речь. Легко можно взять
чрезмерную патетическую ноту, без чувства меры «заю-
билеить» выступление или же, наоборот, удариться в дру¬
гую крайность, заговорив вовсе не подходящим к духо¬
подъемной обстановке скучным языком.
Не таков Сурков-оратор. Для него не составляет труд¬
ности в течение даже нескольких минут настроить на
праздничный лад сотни людей, собравшихся, скажем, в
Колонном зале Дома Союзов или в Концертном зале
им. П. И. Чайковского, взбудоражить или воодушевить
их. Трудно сказать, что сильнее в Алексее Суркове —
поэтический дар или же ораторский талант. Впрочем,
ораторская интонация, а с нею пафос гражданственности
сильны в сурковской лирике, а его красноречие нередко
воспринимается как истинная поэзия. Никогда не прибе¬
гая к записям, а тем более к готовым текстам, повторим
еще раз, Сурков-оратор умеет говорить свободно, инте¬
ресно и свежо.
Чтобы ораторская речь была увлекательной, в какой-
то мере художественной, она обязательно должна быть
пластичной, сплошь текучей, а не обрывистой, как бы
клочковатой. Оратор не может в живой аудитории мучи¬
тельно подбирать нужные ему слова, произнести одно
слово, а тем более целую фразу и тут же, как бы спохва¬
тившись, попытаться заменить ее другою. Такая попытка
нужного результата не даст, а лишь продемонстрирует
слабость в ораторском искусстве. Такое своеобразное заи¬
кание, «муки слова», допустимые наедине, но не «на пуб¬
лике», всегда производят плохое впёчатление на слуша¬
телей. Устное выступление — сиюминутное творчество,
поэтому именно в таком его характере — одно из его
привлекательных свойств.
Надо ли удивляться, когда всевозможные междоме¬
тия, то и дело раздающиеся в речи, мешают ее восприятию
и раздражают слушателей? Оратор через каждые два-три
слова произносит о-о-о, -ы-ы-ы, оуы-мы мыо-уы и иные
совершенно непонятные звуки, в явных муках подбирая
нужные выражения. Его речь ежеминутно обрывается та¬
154

кими звуками, лишается необходимой пластичности и
ритма, затрудняя восприятие выражаемых докладчиком
мыслей. Другой оратор говорит, почему-то алогично раз¬
деляя полуфразы и даже отдельные слова многоточиями,
т. е. ничем не вызываемыми паузами. Вот почему и в дан¬
ном случае нарушается естественное течение живого сло¬
ва, доставляя аудитории не удовольствие, а трудно скры¬
ваемое раздражение.
Приведенные примеры взяты из ораторской практики
двух уважаемых товарищей, докторов наук. Не один раз
на протяжении ряда лет приходилось слушать их выступ¬
ления на различных собраниях по научным темам и
каждый раз с досадой отмечать (для себя) недостатки,
недопустимые в ораторском искусстве.
Таким формам публичного слова хочется противопо¬
ставить лекторское и вообще ораторское мастерство боль¬
шой группы товарищей по профессии, из года в год высту¬
пающих не только в вузовских аудиториях, но и на
различных научных конференциях и дискуссионных собра¬
ниях. Таковы, например, С. П. Дудель, Е. М. Модржин-
ская, Г. В. Платонов (Москва), М. Е. Галушко, В. А. Ку¬
дин (Киев), Арто Егиазарян, М. А. Меликян (Ереван),
М. Н. Руткевич (Свердловск), X. Г. Расулев (Ташкент),
В. Е. Давидович (Ростов-на-Дону), выступления которых
всегда содержательны и воплощены в форме, увлекающей
слушателей.
Конечно, эти ученые — разные не только по своим
профессиональным интересам и накопленному ими опыту.
По-разному звучат не только их голоса — далеко не
одинакова также манера каждого держаться на трибуне.
При внимательном отношении к их ораторскому стилю
можно установить, что в выступлениях, скажем, М. Н. Рут-
кевича и В. А. Кудина сильнее сказывается аналитиче¬
ское начало в истолковании разбираемого предмета;
С. П. Дудель и Г. В. Платонов — большие любители
полемики, в которой они чаще всего показывают и опыт,
и знание секретов спора; в речах Е. М. Модржинской и
Арто Егиазаряна ярче сказывается ораторский пафос и
эмоциональность; мастерство юмора чуть ли не в любой
речи демонстрирует X. Г. Расулев и т. д.
Но при всех отмеченных и не отмеченных различиях
ораторское искусство названных товарищей сходно в
одном: в хорошем владении словом. Слушая их, убеж¬
155

даешься в том, как свободно и естественно обращаются они
со словом, как успешно они посредством звучащей речи
выражают свои мысли. Их речь развертывается легко,
в ровном темпе и ритме. В свободном течении их речи мы
видим то первостепенное свойство, без которого трудно
представить художественность ораторской речи.
Такая речь нередко отличается предложениями и обо¬
ротами, дающими слушателям живое представление о
характеризуемом или анализируемом лектором или док¬
ладчиком предмете; порождает ассоциации, возбуждает
чувства и воображение, тем самым помогая аудитории
не только рационально познавать то, о чем говорят с три¬
буны, но и переживать ораторскую речь.
К художественным и эстетическим элементам языка
относятся эпитеты, уже отмеченные различные формы
троп, а также крылатые слова. Иные из них вошли в
культурный обиход, понятны без пояснения и всякий раз
несут и большую информацию и дают наглядное представ¬
ление о чем-то существенном. Вспомним «яблоко раздо¬
ра», «ахиллесова пята», «домоклов меч», «демосфеновские
филиппики», «восхождение на Голгофу», «альфа и омега»
и другие, дошедшие до нашего времени*из глубин веков.
Можно назвать крылатые выражения, порожденные ре¬
волюционной борьбой пролетариата, например, «мир хи¬
жинам, война дворцам», «экспроприация экспроприато¬
ров», «кто не работает — тот не ест».
Эффективными художественными элементами оратор¬
ской речи являются также народные поговорки и посло¬
вицы. К месту и выразительно произнесенная поговорка
или пословица способна выполнить функцию обобщения,
да сверх того дать о предмете, характеризуемом лектором
или докладчиком, более наглядное представление. При¬
ходится лишь сожалеть, что в ораторской практике на¬
родные поговорки и пословицы не всегда пользуются
должным вниманием. В специально просмотренных нами
30 с лишним текстах вузовских лекций по общественным
наукам мы не обнаружили ни одной поговорки или пос¬
ловицы. Между тем среди них были такие лекции, темы
которых, например по атеизму и этике, как будто под¬
сказывали их авторам поиски подходящих поговорок,
изречений или пословиц. Примером такой работы, в ко¬
торой не следовало бы обойтись без фольклора, нам пока¬
залась лекция об этических категориях добра и зла.
156

Веками любой народ задумывался над происхожде¬
нием, сущностью и значением в жизни добра и зла, рас¬
ценивая добродетель как прекрасное, а злодение — как
безобразное. И обратись лектор к народному творчеству,
он наверняка привел бы такие поговорки, как «Час в добре
будешь, все горе забудешь», «В ком добра нет, в том и
правды мало» или: «Сей добро, посыпая добром, жни
добро, оделяй добром». В таком случае опытный лектор
не побоялся бы немного «отклониться» от своей темы и
разъяснить молодым слушателям, что от слова «добро»
в русском языке произошли слова: добродетель, добро¬
вольный, доброхотный, добротный, добролюбивый и де¬
сятки других аналогичных слов, отражающих положи¬
тельные явления. Лектор напомнил бы также, что и от
слова «зло» произошли такие слова, как злонамеренное,
злословие, злопамятный, злопыхатель и другие, отражаю¬
щие или оценивающие отрицательные явления. Значит,
даже одна народная поговорка в лекции о добре и зле не
только окрасила бы ее эмоционально, но вместе с тем в
какой-то мере расширила бы тему данной ораторской
речи, помогая слушателям и шире, и глубже разобраться
в фактах и явлениях, относящихся к добру и злу.
Оратор, очевидно, не может не улыбаться, не пошу¬
тить. Он должен любить иронию, юмор и быть способным
на сарказм. Он знает, конечно, что такие приемы состав¬
ляют совокупность весьма желательных художественных
элементов красноречия, требующих тонкого чувства и
эстетического вкуса. В связи с этим особо хочется ука¬
зать на иронию — форму иносказания, достигшую еще
в античности значительного развития и даже ставшую
одной из эстетических категорий. Толкуя ее довольно
разносторонне, древние греки суть иронии видели в том,
что, говоря «да», оратор порою подразумевал «нет» и
наоборот. По форме нередко являясь шуткой, остроумием
или издевкой, ирония утверждала нечто серьезное. Иро¬
ния — свидетельство изобретательности и остроты мысли,
свободного, можно сказать, изобразительного владения
словом. Общепризнанным мастером иронии считался Со¬
крат, о котором уже говорилось в первой главе данной
работы. Подчеркнем еще, что церковная догматика резко
осуждала иронию, а тем более комедийные формы вообще.
Для церковной риторики ирония совершенно противопо¬
казана. Не случайно термин «риторика» является сино¬
157

нимом скуки, схоластики, заскорузлости, ограниченности
и других подобных явлений, которые фактически всегда
и высмеивала ирония, а тем более ее высшая форма —
сарказм.
Мастерами сарказма были К. Маркс и Ф. Энгельс.
Сколько сарказма, например, в «Немецкой идеологии» и
«Святом семействе»! Образцами политического сарказма
отличаются многие ленинские труды и речи, начиная от
раннего — «Что такое «друзья народа» и как они воюют
против социал-демократов?» и кончая такими поздней¬
шими, как доклад «Очередные задачи Советской власти»
(апрель 1918 г.), «Речь об обмане народа лозунгами сво¬
боды и равенства» (май 1919 г.), «Пролетарская револю¬
ция и ренегат Каутский», «Детская болезнь «левиз¬
ны» в коммунизме», а также статьи, направленные против
Суханова, сменовеховцев, деятелей второго Интернацио¬
нала и многие др. Анализ ленинских трудов, статей и
речей показывает, что разнообразные формы иронии —
от простой шутки до сарказма — усиливали образность
его выступлений, придавали им живость, делали их кри¬
тически направленными и доходчивыми. Ирония в речах
Ленина снимала барьер между трибуной (оратором) и
аудиторией — массой слушателей, отдаляла момент слу¬
шательского утомления, а нередко его совершенно упреж¬
дала. Ирония поднимала настроение сидевших в зале,
повышала их интерес к тому, о чем говорил Владимир
Ильич.
Содержательность и выразительность публичного вы¬
ступления усиливается также цитированием подходящих
к моменту стихов, использованием образов и картин,
созданных художественной прозой и драматургией.
В. И. Ленин и здесь давал немало примеров, поучитель¬
ных не только для всякого литератора-теоретика, но и для
оратора. Свыше четырехсот литературных образов вы¬
явлены в ленинских сочинениях. В одних случаях Влади¬
мир Ильич только напоминал о том или ином образе, а в
других — давал краткую характеристику образу, вводя
его в развитие речи, как бы усиливая им систему аргу¬
ментации и доказательств. Образы гоголевских Манилова
и Петрушки встречаются на страницах книги «Материа¬
лизм и эмпириокритицизм». Охотно Ленин обращался к
образу Обломова. Существо маниловщины в политике
Ленин оценивал как умышленную лакировку всего мер¬
158

зостного в эксплуататорском обществе. Опасность этого
явления, разъяснял Ленин, состоит в том, что любдя
подлость преподносится Маниловым с улыбочкой, в де¬
ликатной, как будто безобидной форме. А существо обло¬
мовщины, проявляющейся, как говорил Ленин, даже в
коммунистах,— это та малоподвижность, безхребетность,
которую нужно беспощадно изобличать и вытравлять из
революционной среды, чтобы легче было созидать новое.
Короче говоря, оратор подобен поэту и художнику
слова. Он должен обладать художественным чутьем и
эстетическим вкусом, развивать их. Думается, что забота
о художественности красноречия, о том, чтобы в нем
обязательно были образность и эстетические элементы,
должна быть постоянной. Но, разумеется, необходимо
чувство меры. Оратор — не чтец-декламатор, он не может
превращать свою лекцию или беседу в художественное
чтение. Очевидно также, что нужно остерегаться обилия
стихотворных цитат, метафор, аллегорий, крылатых слов
и других троп в публичной речи. Практика показывает,
что увлечение образами, декламацией стихов, даже весьма
талантливых, опасно для самого же оратора и может
помешать логическому изложению темы речи, а значит, и
ясному пониманию слушателями ее конкретного смысла
и цели.
Остается сказать несколько слов об ораторском голо¬
се. Для слушателей вовсе не безразлично, как звучит
голос говорящего с трибуны. Сильный, но не резкий и тем
более не зычный, не трескучий или хриплый, а мягкий
и певучий голос, как у Юрия Левитана,— это природный
дар, ничем не заменимое достояние актера и художествен¬
ного чтеца, радио-теледиктора и, конечно, оратора. Обла¬
дающий таким голосом и говорящий содержательно, ора¬
тор всегда увлечет аудиторию. Приятно слушать хорошо
звучащую речь и видеть, как свободно говорящий управ¬
ляет своим голосом.
Как часто, слушая публичную речь, каждый из нас
чувствует, что оратор кричит, а не говорит, форсирует
звук, не считаясь не только с конкретным содержанием
собственного выступления, но и с тем, что людей в не¬
большом зале не так уж много. А как бывает неприятно,
просто неэстетично, когда оратор, то ли заторопив свою
речь, то ли перенажав на эмоциональность, начинает
задыхаться.
159

Спору нет, бывает, когда человек, ставший профессио¬
нальным лектором, не одарен звучным голосом. Но при
этих обстоятельствах, очевидно, не следует отказываться
от бережливого отношения к своему голосу. Напротив,
необходимо всемерно развивать и совершенствовать, ра¬
зумеется, при помощи специалистов-врачей, голосовые
связки и носоглотку, постоянно оберегать их так, как
это делает профессиональный певец. Нельзя забывать
исключительной значимости голоса для оратора. Только
чистый голос обеспечивает звучность ораторской речи,
а звучность — это важный художественный элемент пуб¬
личного слова. Многовековым опытом красноречия мил¬
лионы раз проверено и доказано, что в ораторском искус¬
стве реальный смысл несет не только слово, но и его зву¬
чание, его высота и напряженность, тембр голоса: мягкого,
теплого, ликующего или грубого, мрачного или же про¬
светленного, озабоченного или торжествующего, довери¬
тельного или настороженного.

Глава пятая
ПСИХОЛОГИЯ ОРАТОРСКОГО ТРУДА
Психология в красноречии может быть представлена
двумя разделами: а) вопросами психологии ораторского
творчества и б) особенностями восприятия публичной
речи. Исследование как в первом, так и во втором аспек¬
тах — одна из главных задач оратороведения. В данной
главе нас, однако, занимает первый раздел — изучение и
обоснование психологии труда в красноречии, призван¬
ные содействовать разработке научных основ такого твор¬
чества. Вопросы же второго раздела в данной работе осве¬
щаются лишь мимоходом. Более глубокое их толкование
невозможно без конкретных исследований слушатель¬
ских интересов, без изучения большого числа людей раз¬
ных категорий, заполняющих различные аудитории в
нашей стране.
Главная задача психологии ораторского труда — про¬
буждать и развивать интерес слушателей к произносимо¬
му публичному слову. А ведь именно такое пробуждение,
формирование, а тем более поддержание, если не развитие
внимания аудитории к развертываемой речи — едва ли не
самое трудное дело в ораторском искусстве. Думается,
что прав доцент Е. Андреев, введя в наш обиход такой
термин, как «кризис внимания». В своей небезынтересной
статье, посвященной организации слушательского вни¬
мания, он утверждает, что через определенные промежут¬
ки времени наступают кризисы внимания. Первый, обыч¬
но, бывает на 15—20-й, а второй — на 30—35-й минуте.
К сожалению, не сообщается, какими данными пользовал¬
ся Е. Андреев для таких обобщающих выводов. Но можно
согласиться и с термином «кризис внимания», и с тем, что
такие ситуации обычно возникают в любой аудитории, и
6 г. 3. Апресян
161

об этом хорошо 'знает каждый опытный лектор и про¬
пагандист.
Каким же образом уберечься от такого «кризиса вни¬
мания»? Ни словесные ухищрения, ни звонкость или даже
музыкальность голоса, ни шутки, жестикуляция или
ораторская самоуверенность не в силах предотвратить
наступление такой неприятной ситуации. Да и содержа¬
ние само по себе, изложенное сухо и невнятно, вряд ли
может обеспечить необходимое аудиторное внимание и
нужное восприятие ораторского искусства. Слушатель¬
ский интерес, а еще лучше — заинтересованность именно
в данном конкретном публичном выступлении обеспечи¬
ваются множеством компонентов, воплощающих содержа¬
ние лекции, доклада или какого-либо другого жанра
красноречия.
Вообще говоря, не так просто и легко в наше время
всеобщего роста культуры и общественной сознательно¬
сти быть «интересным» в глубоком смысле этого слова
лектором, а тем более оратором. По данным одного опро¬
са — «Какими качествами должен обладать лектор?» —
выяснилось, что таких качеств, по представлениям опро¬
шенных, 185! О чем же идет речь? Это выясняется резуль¬
татами другого анкетирования, проведенного в Алма-Ате,
Львовской и Смоленской областях. В анкете был сформу¬
лирован такой вопрос: «Чем понравились вам прослушан¬
ные лекции?». Каждый опрашиваемый мог дать по несколь¬
ку ответов. «Около 43% опрошенных отметили актуаль¬
ность тематики; 39% — искренность, правдивость лекто¬
ров, их умение не обходить «острые» вопросы, не скры¬
вать трудностей; 32% — глубину анализа поднятых в
лекциях вопросов; около 32% — деловитость, конкрет¬
ность подхода к рассматриваемым вопросам; 31,5% —
обоснованность, доказательность и убедительность лек¬
ций; около 31% — выразительность речи, остроумие лек¬
торов; 19% — логическую стройность изложения мате¬
риала» («Слово лектора», 1970, № 10, стр. 59).
О чем свидетельствуют эти данные? Прежде всего о том,
насколько выросла общая сознательность и культурность
массовой аудитории в нашей стране, следовательно, ее
понимание функций и качеств публичного слова. Во-
вторых, о том, какие повышенные и вполне обоснованные
требования предъявляются этой аудиторией к любому,
выступающему с лекцией. Слушатели ждут от пришедшего
162

к ним лектора или пропагандиста не просто содержатель¬
ного слова — это само собою, но и настоящего искусства
красноречия, в котором выразительность или остроумие
не может умалить аргументаций и доказательств, а акту¬
альность темы не должна заслонить деловитости и кон¬
кретности публичного слова. И не будет ошибкой ска¬
зать: именно совокупность названных в опросных листках
требований, при их реализации, может давать нужные
результаты. И чтобы быть именно на такой высоте, не¬
обходимо хорошо знать специфику ораторского творче¬
ства и его психологию.
1.	ОСНОВНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПСИХОЛОГИИ
ОРАТОРСКОГО ТРУДА
Первая его особенность определяется разностью двух
постоянных объектов такого труда. Это прежде всего сама
действительность, явления которой в ее прошлом, настоя¬
щем и будущем приходится исследовать и истолковывать
в публичном слове. К этой действительности нужно
отнести и ту науку, которую представляет лектор, про¬
пагандист или преподаватель. Поэтому вооруженность
достижениями этой науки — первейшая обязанность че¬
ловека, регулярно выступающего с публичным словом.
Он не только хорошо ориентирован в ее достижениях и
актуальных проблемах, но и сам активный деятель этой
науки.
В ораторском искусстве не может быть психологии
«потребительского подхода» к науке. Не должно быть и
чисто созерцательного отношения к действительности.
Такая психология, как мы убеждены, противопоказана
коммунистическому красноречию, следовательно,— тру¬
ду оратора, стоящего на позициях марксизма-ленинизма.
Так, оратор, очевидно, не может не быть активным, дея¬
тельным в своем отношении к действительности. Постоянная
активность в жизни определяется самой сущностью красно¬
речия как способа утверждения тех или иных идей, как
формы распространения знаний и сплочения людей на
этой основе. Любой, чьим привычным занятием является
публичное слово, самим занятием проявляет свою обще¬
ственную активность. Но она будет плодотворной лишь
в том случае, если своевременна и определенна, если пред¬
метна в том смысле, что возбуждает и формирует интерес
6*
163

слушателей публичной речи к чему-то определенному.
А интерес — это мотив, который побуждает человека
направлять свое внимание на тот или иной существенный
объект и вызывать соответствующие ему действия.
Другой объект труда любого оратора — это его слу¬
шатели. Кто они и почему приходят слушать именно дан¬
ного лектора? В какой степени они известны тому, кто
обращается к ним со своими мыслями и чувствами? В
редких случаях сам оратор подбирает для себя желатель¬
ный состав аудитории. Но во всех или почти во всех
случаях такие аудитории — тот объект, чьи качества и
намерения не зависят от лектора, докладчика или обозре¬
вателя. Должно пройти много времени, например, в ву¬
зовском обучении, чтобы ораторская личность с ее зна¬
ниями, культурой, талантом и мастерством в какой-то
мере сказалась в объекте красноречия — слушатель¬
ском составе, то есть чтобы объективное и субъективное
в этом искусстве слились воедино, что, конечно, опреде¬
ленным образом влияет опять-таки на психологию ора¬
торского труда. Такое слияние, несомненно, облегчает
труд лектора, делает его привлекательным, радостным,
ибо приумножаются силы, возрастает и крепнет уверен¬
ность лектора в себе.
Конечно, это идеал, достижение которого становится
возможным при том условии, если слушатели публичного
слова воспринимаются и осознаются самим публично гово¬
рящим как определенная общность, которая складывается
объективно, хотя коллективные начала в ней бывают со¬
вершенно разные. Складывается относительно постоян¬
ная общность. Такова, например, студенческая аудито¬
рия. Возникает общность кратковременная, например,
на объявленной публичной лекции, обозрении, сообще¬
нии. Но во всех случаях аудитория, вне связи с ее реаль¬
ным составом, представляет определенную общность в том
смысле, что объединяет на определенное время людей
для достижения желаемой цели или хотя бы удовлетворе¬
ния какого-либо конкретного интереса. Единый интерес
к теме публичного выступления или общее стремление
получить систематизированное образование — вот что со¬
ставляет фактическую основу занимающей нас общности.
В психологическом плане значение такой общности
состоит в облегчении ораторского творчества. Говорящий
с трибуны знает, что объединяет его слушателей хотя бы
164

короткое время, понимает, что общего в их помыслах и
чувствах в данный момент. Такая ориентировка, если она,
конечно, более или менее верная,— важный психологи¬
ческий фактор в том общении посредством живого слова,
которое должно установиться между говорящим и его
слушателями и о чем подробнее еще будет сказано.
Но общность, особенно кратковременная, не должна
пониматься прямолинейно или же идеализироваться и
восприниматься как одно лицо. В том-то и дело, что она
представляется десятками, а нередко сотнями людей,
разных во многих человеческих качествах. Может ли
пропагандист или преподаватель не считаться с этой ре¬
альностью? Одна из психологических трудностей красно¬
речия в том и состоит, что говорящий с трибуны обращается
к некоему целому — аудитории, но на самом деле говорит
каждому в зале, стараясь приобщить его к своим мыслям
и чувствам. Обезличенность ораторского слова всегда обре¬
кает его на неуспех. Такая речь безадресна, обращена в
«никуда». Вот почему точный учет состава слушателей и в
особенности того, с какими настроениями и желаниями
они сегодня собрались,— одно из непременных условий
успеха ораторского мастерства, нужного воздействия на
формирование необходимых индивидуальных и коллектив¬
ных мыслей и чувств, ибо в этом и состоит та ближайшая
цель, которую должен достичь оратор в данной аудитории.
Все это так, и тем не менее занимающая нас временная
общность составляет не только объект и ближайшую цель
ораторского труда. Данная общность действует как опре¬
деленный субъективный фактор ораторского искусства,
проявляясь в двух основных функциях.
Аудитория для красноречия есть микро-социально¬
психологическая среда. Это означает, что состав и на¬
строенность собравшихся людей — это воздух для ора¬
тора, источник вдохновения и реальная возможность
плодотворно трудиться. Аудитория или общность — это
и субъект сотворчества, ибо то, как слушатели относятся
к говорящему, как воспринимают его слово — согла¬
шаются с ним или нет, доверяют или не верят ему, хорошо
понимают его и становятся его единомышленниками или
нет,— в значительной мере определяет успех или неудачу
публичного выступления. Опытный оратор всегда воспри¬
нимает свою аудиторию как соавтора его же слова, стре¬
мится к полному слиянию с ней.
165

Эти две функции аудитории — функции микросреды
и сотворчества — действуют одновременно и неразрывно.
Однако эффективность проявления их в значительной
степени зависит от самого оратора, о чем также будет ска¬
зано в дальнейшем.
Вторая основная особенность ораторского труда, ска¬
зывающаяся в его психологии,— это его индивидуальная
форма. Любой лектор, пропагандист, агитатор действует
самостоятельно, трудится сам по себе. Он один со своим
предметом, в своих поисках, один в размышлениях над
темой очередного выступления, его конкретного содер¬
жания, формы и способов воплощения. Он один даже
тогда, когда с трибуны обращается к тем, кто собрался
послушать его, один в том смысле, что именно он и никто
другой обеспечивает успех своего публичного слова.
Конечно, любой оратор пользуется различными источ¬
никами информации. Вуоовский преподаватель — член
кафедрального коллектива, поэтому имеет возможность
советоваться со своими товарищами, выслушивать заме¬
чания и пожелания о подготовленной лекции или ее пла¬
не. Партийный пропагандист также не действует в одино¬
честве. Агитатор постоянно испытывает поддержку своего
агитколлектива. Научно-методические советы общества
«Знание» в центре и на местах также являются своеобраз¬
ными лабораториями ораторской мысли и опыта и т. д.
Однако успех публичного, всегда индивидуального
слова в любом его жанре обеспечивает в конечном счете
его автор и исполнитель. Но, конечно, первостепенной
особенностью психологии в коммунистическом красно¬
речии является постоянное чувство и сознание индивиду¬
альной ответственности оратора за свое творчество перед
обществом. Такая первостепенность, несомненно, опре^
деляется не только публичным характером красноречия,
но прежде всего его идейностью, целенаправленностью.
Все это так, и тем не менее ни один оратор никогда не
остается наедине с самим собою, не остается даже тогда,
когда сугубо индивидуально вынашивает свою новую лек¬
цию, полемическую речь или научное сообщение. Как
было уже отмечено, ораторское искусство не может быть
безадресным. Оно — целенаправленное творчество. И са¬
мая ближайшая его цель — определенным образом воз¬
действовать на тех людей, к которым оно будет обращаться.
Кроме того, опытный лектор или пропагандист обязатель¬
но

но помнит и учитывает возможность вовлечения своих
слушателей в сотворчество. Следовательно, оратор, гото¬
вясь к публичному выступлению, порою сам не подозревая
того, как бы советуется с будущей своей аудиторией, ви¬
дит и даже чувствует многих слушателей, если их состав
хорошо знаком, или старается представить их, как бы со¬
относя себя — свои чувства и мысли — со своими слуша¬
телями и порою стремясь их глазами смотреть на себя
со стороны и их критериями оценить свои способности, а
тем более нужность нового своего выступления. В этом
важном моменте ораторского творчества поможет интуи¬
ция, особенно воображение, если, разумеется, оно пи¬
тается накопленным индивидуальным и коллективным
опытом красноречия.
Выходит, таким образом, что оратор фактически, по
крайней мере в своих чувствах и мыслях, никогда не
остается наедине. Точнее будет сказать об известной внут¬
ренней противоречивости ораторского труда. С одной
стороны, он сугубо индивидуален, субъективен, а с дру¬
гой — адресуется к определенной общности и через нее
реализуется, поэтому в какой-то мере объективируется
и становится даже полуколлективным творчеством. Эта
диалектика субъективного — объективного, индивидуаль¬
ного — коллективного и есть тот психологический фено¬
мен, знание и умелое использование которого составляет
один из важных элементов и признаков ораторского мас¬
терства.
Третья особенность красноречия, также сказывающая¬
ся в психологии ораторского труда,— это его ситуацион-
ность. Под нею мы подразумеваем то, что всякое новое
публичное выступление совершается в конкретной обста¬
новке, которая никогда не повторяется и все особенности
которой лектор или докладчик, обозреватель или инфор¬
матор заранее и в точности учитывать не может.
Новая ситуация нередко возникает при творческом
отношении к уже читанной лекции. Ее исполнителю не
хочется повторяться, он критически проанализировал
свое последнее выступление по данной теме и понял, что
некоторые его аспекты требуют более глубокого рассмот¬
рения и более четкой характеристики. К тому же добыта
новая информация, появились новые идеи или просто
соображения по этой же теме. Как же не воспользоваться
всем этим в новой ситуации?
167

Другая возможность ситуации. Хорошо отработанную
и уже прочитанную лекцию предстоит изложить в совер¬
шенно незнакомой аудитории. Как же можно механи¬
чески повторить, скажем, лекцию, подготовленную и про¬
читанную для другой аудитории и в другое время? Зна¬
чит, снова ситуация и необходимость дополнительных
размышлений и работы оратора. Выступление в новой
аудитории таит в себе различные неожиданности. Извеч¬
ная и коренная проблема психологии — проблема взаим¬
ного восприятия — говорящего и слушателя — в такой
ситуации возникает остро и нередко грозно. Как полу¬
чится выступление в незнакомой аудитории? Что в нем
понравится слушателям, а что нет? Какие вопросы могут
быть заданы из аудитории? Впрочем от аналогичных воп¬
росов не застрахован никакой лектор, даже в хорошо
изученной, так сказать «своей», аудитории.
Характеризуя ситуационность, обычно возникающую
чуть ли не при каждом публичном слове, можно сказать,
что в ней проявляется диалектика определенного и не¬
определенного в ораторском творчестве. Определенное —
это хорошее знание специфики красноречия и его воз¬
можностей, субъективный опыт оратора, его уверенность
в том, что он справится с очередной работой. Определен¬
ное — это тема конкретного выступления, объем и ха¬
рактер ее разработки и освещения. Что же касается не¬
определенного, то под ним подразумевается та именно
ситуационность, о которой только что было сказано.
И если говорить проще и короче, то нашу мысль можно вы¬
разить так: в искусстве каждого конкретного публичного
выступления всегда неопределенное то, какие импрови¬
зации потребуются, от чего запланированного придется
отказаться и к каким новым «ходам» прибегнуть, чтобы
безусловно обеспечить успех ораторской речи.
В этом своеобразии красноречия, толкуемом нами как
определенное и неопределенное, обнаруживается еще одна
особенность ораторского творчества, в которой также
проявляется его внутренняя противоречивость. В самом
деле, если определенность такого труда всегда придает
уверенность, то неопределенность, напротив, является
причиной каких-то сомнений или по крайней мере — раз¬
думий , которые нередко порождают душевные переживания.
Но надо уметь не поддаваться им, сделать все, чтобы имен¬
но определенность стала превалирующей в нашем труде.
168

Нельзя забывать, что психические факторы человека
любой профессии, в особенности ораторской, никогда не
бывают замкнуты в индивиде, В частности, трудно скры¬
вать от чужих глаз собственное душевное состояние, если
вы, поднявшись на трибуну, предстали взорам десятков,
а то и сотен людей, не овладев собою. И есть только одно
постоянно действующее средство и условие для того, чтобы
оратор больше пребывал в состоянии определенности, а
значит уверенности, чем неопределенности. Таким сред¬
ством и условием является культура труда.
2.	КУЛЬТУРА ОРАТОРСКОГО ТРУДА
Очевидно, нет надобности повторять общеизвестное:
ораторское искусство требует от его творцов много знаний
и высокой культуры. «Знать как можно больше» — такая
формула применительно к современному мастеру пуб¬
личного слова не будет преувеличением или призывом к
дилетантизму. И кажется, что эта истина очевидна для
.большинства тех людей, кто регулярно обращается со
своим словом к собравшимся. Хочется лишь сказать, что
и наши личные знания, и необходимая культура труда —
не только наше сугубо личное дело. Те люди, к которым
мы обращаемся с лекцией или обозрением, весьма сильно
заинтересованы в том, чтобы говорящий с ними был чело¬
веком хорошо эрудированным, обладающим высокой куль¬
турой, чтобы он отличался острым чувством нового, по¬
стоянно размышлял, одним словом, был «личностью, иду¬
щей с веком наравне».
Не распространяясь об этих очевидных вещах, хочет¬
ся обратиться к сторонам ораторского творчества, чаще
всего скрытым от постороннего глаза, но являющимся
важным условием плодотворного труда. И первым таким
условием является регулярность и систематичность рабо¬
ты.
Дело в том, что в профессии, например, вузовского пре¬
подавателя, а тем более общественника-пропагандиста
есть обстоятельство, способное незаметно для них самих
настраивать их на самоуспокоенность. Такое состояние
чаще всего наступает после очередного успешного публич¬
ного выступленйя. Израсходовав значительную энергию,
как бы освободившись от мыслей и чувств, чуть ли не пе¬
реполнявших его существо, почувствовав известную ду¬
169

шевную разрядку, человек способен успокоиться. До
очередного выступления есть еще время — значит можно
выйти из рабочей формы.
Тот факт, что даже вузовскому лектору не приходится
выступать каждый день, как будто свидетельствует о спо¬
радическом характере его труда. Такая прерывность, но
не в ораторском творчестве вообще, а лишь в одной его
части — исполнительстве, в живом общении с аудиторией
и есть тот объективный факт, который способен настраи¬
вать иных товарищей на бессистемность в работе. Между
тем жизненно необходима работа без толчков и рывков,
работа каждодневная и планомерная. Необходимо по¬
стоянное чувство собственной профессии.
Одна из особенностей ораторского творчества состоит в
том, что оно не регламентировано никем и его временные
рамки довольно-таки условны. Алексей Толстой отмечал,
что писатель всегда в труде. А разве не в постоянной же
работе те, кто посвятил свою жизнь увлекательному
искусству живого слова?
Равномерность и систематичность в труде — важные
условия именно творчества, направляемого, в свою оче¬
редь, волей и ясной целью. Волевое начало — это умение
всякий раз настраиваться на новую работу, на нужные
темп и ритм.
Нам представляется, что успех ораторского искусства
в значительной мере обусловливается постоянной заго¬
товочной работой. Пусть никого не смущает такое прозаи¬
ческое слово. В данном случае мы подразумеваем все то,
что накапливается, подготавливается и нередко даже
продумывается впрок. Для такого занятия хороши тема¬
тические папки, куда регулярно собираются относящиеся
к ним газетные вырезки, журнальные статьи или выписки
из них, наименования нужных книг, разнообразные фак¬
ты и цифры, цитаты, собственные записи, сделанные при
чтении, на собраниях или научных конференциях, записи
собственных раздумий, наброски всевозможных конспек¬
тов, народные пословицы и поговорки. Конечно, не все эти
материалы пригодятся при подготовке к очередному вы¬
ступлению, зато все или почти все необходимое по зани¬
мающей лектора или пропагандиста теме (проблематике)
будет под рукою, поэтому готовиться к очередной лек¬
ции, научному докладу или же интересному сообщению
не составит большой трудности.
170

Под заготовительной работой можно подразумевать
также тематическую картотеку, систематически пополняе¬
мую и используемую в личном труде. Неся справочный,
библиографический характер, ведение такой картотеки,
в особенности начинающим преподавателям,— хороший
способ полуисследовательской работы. Он приучает ве¬
дущего картотеку к точности, скрупулезности, постоян¬
ству и систематичности в занятиях, вырабатывает навыки
сосредоточенной умственной деятельности, поддерживает
в человеке дух неустанных поисков и находок, содей¬
ствуя выработке той же культуры труда.
Под заготовочной работой можно подразумевать и те¬
матические тетради (высшим образцом которых являются
«Философские тетради» В. И. Ленина), которые годами
ведут иные преподаватели и лекторы. В таких тетрадях
могут конспектироваться читаемые книги, журнальные и
даже газетные статьи теоретического характера. Ведение
таких записей в несравненно большей мере, чем картотека,
даже аннотированная, не только содействует эффектив¬
ности умственного труда и общекультурному росту,
но и помогает вырабатывать собственный «почерк» —
литературный стиль, необходимый оратору. Польза та¬
ких тетрадей определяется еще и тем, что на основании
иных записей или конспектов нередко вырастает научное
сообщение для собрания или конференции, а порою воз¬
никает статья для теоретического журнала.
Стремление печататься, чтобы не оставаться в преде¬
лах искусства устного, сравнительно ограниченного по
силе своего воздействия на общественное мнение слова,—
это то здоровое желание, которое можно считать вполне
естественным и правомерным для любого пропагандиста
и лектора. Регулярная литературная работа есть школа
активной жизни и творчества, поэтому без нее трудно
представить высокую культуру ораторского труда.
На практике часто случается, что именно из лекции затем
вырастает нужная статья, а из курса лекций — целая
книга. А бывает и наоборот: именно какое-либо научное
сообщение, сделанное на конференции, или даже полеми¬
ческая речь, произнесенная на дискуссии, затем для их
же автора становится поводом или основой для разработ¬
ки и чтения публичной лекции. Вот почему нужно все¬
мерно поощрять такую двуединую деятельность, культи¬
вировать и совершенствовать ее как жизненно необходи¬
171

мую систему непрерывного роста людей искусства пуб¬
личного слова.
Богатейший опыт марксистско-ленинского красноре¬
чия свидетельствует, что оно всегда было, выражаясь
образно, родной сестрой коммунистической же публици¬
стики. И первыми образцами такой родственности двух
видов умственно-духовного труда, как уже было отмече¬
но, являются устно-пропагандистское мастерство и публи¬
цистика Маркса, Энгельса и особенно Ленина. Сколько
речей Владимира Ильича затем «трансформировалось» в
статьи, брошюры, книги, легло в основу его же докладов!
Напомним снова ленинские статью и доклад «Очередные
задачи Советской власти» (Поли. собр. соч., т. 36, стр.
127-164 и 165-208).
Как уже отмечалось, постоянная обязанность людей
ораторского труда — быть широко осведомленными в явле¬
ниях современности. В данном случае имеется в виду не
только научная ориентация и профессионализм в зна¬
ниях, осведомленность в узловых проблемах всенародного
созидания и его успехах, но и в фактах международной
жизни. Нам представляется, что культура лектора и
пропагандиста — это и эстетическая культура, развивае¬
мый индивидуальный (личностный) художественный вкус.
В период всеобщего роста художественной культуры
и массовой тяги к ней, какую бы область знания ни пред¬
ставлял оратор, он не может быть эстетически неподготов¬
ленным. Малограмотность недопустима здесь хотя бы
потому, что в любой аудитории интерес к художественному
творчеству, к сфере прекрасного всегда повышенный, по¬
этому опытный оратор вряд ли не воспользуется этим обсто¬
ятельством, чтобы в своей аргументации и доказатель¬
ствах не пользоваться нужным материалом, образами и
сравнениями. Кроме того, как показывает современная
практика красноречия, эстетически культурному оратору,
свободно оперирующему эстетическими категориями и
примерами художественной культуры, всегда легче доби¬
ваться впечатляющей силы своих публичных выступле¬
ний.
Оратору не обойтись без домашней библиотеки. Не
беремся судить, какая именно литература должна быть в
ней, но думается, что не будет ошибкой сказать, что под
руками всегда должны быть.* а) собрания сочинений клас¬
сиков марксизма-ленинизма; б) книги по той науке (спе¬
172

циальности), в области которой их владелец практикует
свое искусство слова, и различные справочники и слова¬
ри, в том числе орфографические, а также сборники на¬
родных поговорок ц пословиц. Не преувеличивая, можно
утверждать, что постоянное чувство (именно чувство!)
книги, ничем непреодолимая потребность в систематиче¬
ском и серьезном чтении — один из тех признаков куль*
турности, без которого никак не представишь мастера
современного красноречия.
Культура труда, о которой говорится здесь,— это
всегда культура «на выход», ибо ораторские знания рано
или поздно передаются тем, к кому обращается публичное
слово. Но сам такой предусматриваемый «выход» требует
особого способа и навыков напряженной культурной
умственной работы. Таковы подготовка и исполнение
публичной речи, в особенности трудного ее жанра —
лекции.
Ораторский труд «на публику» схематически можно
представить в виде трех стадий.
Первая стадия — время обдумывания темы, пробле¬
матики и главной идеи. Эта стадия — особенно необходи¬
мый период труда «на выход», на видимую и ценностную
результативность. И чем скрупулезнее, -Тщательнее будет
необходимая мыслительная деятельность, чем всесторон¬
нее будет она в своей продумывающей, анализирующей,
оценивающей и обобщающей природе и направленности,
тем лучше. Успех такой стадии будет определяться тем,
в какой мере лектору удалось опереться на постоянно
действующую диалектику красноречия, владение которой
помогает преодолевать заложенные в ее существе противо¬
речия.
Какова суть этих противоречий?
В любой лекции правдиво, предельно объективно
отражается действительность в ее гносеологической, исто¬
рико-конкретной и всякой иной сущности. Опосредуемая
через определенную (пропагандируемую) науку, такая
действительность, однако, не просто отражается, но
воспроизводится в своих существенных моментах и зако¬
номерностях. Поэтому в читаемой лекции выступает
субъективный фактор — роль самого ее автора и исполни¬
теля, его намерения и конкретная цель. Задача лектора и
состоит в том, чтобы его публичное выступление стало
таким творческим актом, в котором объективно данные и
173

утверждаемые идеи воспринимались аудиторией как це¬
лостное явление, как познаваемая и осваиваемая действи¬
тельность.
Всякая лекция всегда в той или иной мере есть отри¬
цание чего-то, публичное слово, в котором переубежде¬
ние, убеждение и утверждение составляют единство. Вовсе
не обязательно, чтобы лекция посвящалась прямой кри¬
тике реакционных течений в современной философии,
антикоммунизму или мальтузианству. Редко бывает, чтобы
в лекции на любую тему что-то не пересматривалось, не
переоценивалось, а порою и не критиковалось, не отвер¬
галось. Но если не бывает нужды в таких операциях,
лектор во всех случаях должен помнить, что в зале могут
быть слушатели, пришедшие со своими сомнениями или
ошибочными мнениями по предмету данной лекции. Сле¬
довательно, задача переубеждения постоянна в любой
лекции. Но первейшая ее задача — утверждение, пози¬
тивное начало. Диалектика такого отрицания и утверж¬
дения и составляет важнейший творческий элемент лек¬
ции.
Стремление к наибольшей полноте содержания лек¬
ции естественно. Но оно ограничено временем, следова¬
тельно, правомерно и другое стремление автора — к само¬
ограничению, к выражению максимума возможного в ми¬
нимуме времени. Отсюда необходимость выделить главное
в теме лекции: умение изложить тему так, чтобы аудито¬
рия почувствовала и поняла сознательное самоограниче¬
ние оратора, его способность и готовность читать не одну
лекцию на ту же тему не повторяясь, а давая новые
знания.
Наконец, в подготовке любого публичного выступления
не может не учитываться необходимость единства рацио¬
нального и эмоционального. Более подробный разговор
об этом пойдет позднее (в главе о методе и стиле), но не¬
обходимо отметить вот что. Оратор допускает психологи¬
ческую и методологическую ошибку, рассчитывая только
на понятливость и рассудительность своих будущих слу¬
шателей и игнорируя их эмоциональность, способность
воображать, переживать и разделять чувства оратора.
И наоборот, аналогичную ошибку совершит лектор, игнори¬
руя понятийно-аналитическую, логическую линию в лек¬
ции, настраиваясь и нацеливаясь чуть ли не всецело на
слутпатольскио эмоции.
174

Таково диалектическое единство противоречивых мо¬
ментов, которые гоодумываются в первой стадии оратор¬
ского творчества. Сама эта стадия, содержанием которой
и является мысленное вынашивание публичного выступ¬
ления, может проходить в разных формах и условиях.
Вторая стадия — это конкретная разработка содержа¬
ния публичного выступления и его формы. Такая работа
многогранна и о ней достаточно подробно было сказано в
главе «Содержание и форма ораторского искусства»,
поэтому не будем повторяться. Добавим только, что такая
работа есть не «оформление лекции», как нередко пишется
в методических пособиях, а напряженное, предысполни-
тельское творчество. Его суть в своих главных элементах
воспроизводится в плане или конспекте, который затем
раскроется уже на третьей стадии, в аудитории. Однако
целесообразно, чтобы лекция для самого ее автора была
вполне готова как мысленно и эмоционально, так и в
соответствующих записях или заметках за два-три дня
до ее чтения. Такое время необходимо для того, чтобы
несколько «поостыть», дать успокоиться взбудораженной
напряженной работой нервной системе. Нужно как бы
позабыть сделанное, постараться активно не думать о
предстоящем выступлении.
Третью стадию можно назвать временем непосредствен¬
ного ораторского творчества — исполнительством. Пусть
это редко употребляемое в практике красноречия слово
никого не смущает. Оно верно воспроизводит суть наибо¬
лее ответственного периода искусства публичного слова.
Живая речь, произносимая с трибуны, речь целенаправ¬
ленная, требующая определенных действий со стороны
ее автора на трибуне, по своему существу и есть исполни¬
тельство. Рассмотрим его подробнее.
3.	ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО КАК ОБЩЕНИЕ
Лектор, обозреватель или докладчик входит в оратор¬
скую роль или по крайней мере в «должность» публично
говорящего еще до того, как он вошел в зал, начал пред¬
ставляться собравшимся. В каком же настроении он
явился людям? Весьма существенно для успеха, чтобы
все, не относящееся к предмету его сегодняшнего вы¬
ступления — мысли, заботы, чувства, он погасил в себе,
оставил за порогом аудитории. Обязательно необходимо
175

психологически и морально переключиться на нужное
настроение. Ни сильная озабоченность, ни показная весе¬
лость, эдакое бодрячество не должны проявляться в чем-
либо. Деловитость, рабочее настроение и приветливость —
вот то душевное состояние, в котором оратор должен выйти
на трибуну. Собранность, сосредоточенность мышления —
именно эти качества должны почувствовать сидящие в
зале.
Немаловажна и внешность того, кто только что пред¬
стал взорам людей. В пяти-десятиминутном выступлении
на собрании, в прениях ораторская наружность не успе¬
вает приковать к себе взоры собравшихся. Но в лекции
или докладе, продолжающемся час и более внешность
говорящего на глазах у всех, поэтому ни одна деталь в
ней не остается вне внимания слушателей. Не станем
описывать желательный общий облик человека на три¬
буне. Но с уверенностью можно сказать: ничто, реши¬
тельно ничто в нем не должно отвлекать внимание собрав¬
шихся от произносимого слова, ничто не должно вызывать
излишнее любопытство, иронию, удивление и тем более
укор.
Психологически существенны те минуты, когда лектор
или докладчик, поднявшись на трибуну, окидывает ауди¬
торию не слишком пристальным взором и пытается как-то
представить настроение собравшихся, тем более, если его
встреча с ними первая. Какие мысли будут занимать лек¬
тора в эти мгновения? Трудно сказать, но об одной опас¬
ности ни один, даже очень эрудированный, высоко талант¬
ливый и опытный лектор не может забыть, игнорировать
ее. Никто из тех, кто вот-вот обратится к собравшимся с
обстоятельной монологической речью, по-видимому, не
может тешить себя мыслью, что лишь он разбирается
в предмете сегодняшнего разговора. Вряд ли можно пред¬
положить, что к трибуне обратили свои взоры лишь «жаж¬
дущие знаний» или «новостей», «любопытных фактов»
или «открытий». Взошедшего на трибуну или кафедру
с любопытством будут мысленно проверять и хорошо
знающие, осведомленные в теме объявленной лекции
люди, да сверх того сами не рае публично выступавшие по
серьезным темам. И, разумеется, среди присутствующих
в зале, наверняка, будут и такие, которые захотели просто
приобщиться к живому и умному слову, а может быть,
«послушать еще одного лектора» — благо была на улице
176

красочная афиша с интригующим названием темы и пере¬
числением ученой степени, звания и должности лектора.
Ясно, что чем более дифференцированно оратор воспри¬
мет представшую ему общность, тем лучше для него, тем
вернее и легче он установит с нею нужное взаимопонима¬
ние.
Начав слово спокойно и выразительно, опытный лектор
знает, что он обязан соблюдать жесткие рамки регламента,
что отпущенные минуты он должен использовать так, что¬
бы сказать слушателям все необходимое по данной теме.
Заранее продуманный план речи с ее паузами, логическими
и психологическими акцентами, фактическим материалом
должен уложиться в это время. И разумеется, нужно
хорошо рассчитать свои голосовые возможности, чтобы не
засипеть, не охрипнуть, чтобы голос звучал хотя бы
вполне удовлетворительно, без видимого утомления. Опыт¬
ный оратор через 10—15 минут уловит настроение слуша¬
телей и сделает все, чтобы завоеванное внимание не осла¬
бевало, не угасало, а хотя бы держалось на должном уров¬
не, чтобы аудитория была вовлечена в коллективные раз¬
мышления, в сотворчество.
Немаловажной особенностью ораторского искусства
является то, что труд и реализация его результатов —
единый процесс. В красноречии не бывает так, чтобы
сперва создать что-то реальное, например духовные цен¬
ности, а затем уже реализовать их. Конечно, вынашива¬
ние идеи, темы и конкретного содержания, повторим еще
раз, труд конкретный и определенный. Но даже подробный
конспект лекции еще не есть живое ораторское творчество,
точно так же, как музыкальные ноты — не звучащая музы¬
ка. Публичное слово — не просто продолжение той не¬
видимой напряженной работы, о которой уже говорилось,
а сама суть ораторского творчества, действительное про¬
изводство идей, знаний, духовных ценностей. Слушателям,
собравшимся в зале, нет никакого дела до того, как лек¬
тор или обозреватель готовился’ к сегодняшнему выступ¬
лению. Им нужно самое звучащее слово — содержатель¬
ное, интересное своей хотя бы частичной новизной и
увлекательное по форме. Аудитория заинтересована в том,
чтобы ораторская речь развертывалась непринужденно.
Речь должна обеспечивать рост контактов между слушате¬
лями и говорящим. Сиюминутность, текучесть и непо¬
средственность (на виду у всех) творчества — живое
177

воплощение мысли и чувств — вот та важнейшая особен¬
ность красноречия, которая требует от любого говорящего
с трибуны знаний, опыта и мастерства, отличного владе¬
ния языком и, конечно, психологии восприятия живого
слова. И здесь вырастает серьезная проблема контактов —
взаимопонимания и общения.
Ораторское творчество есть живое общение — такова
еще одна его особенность, реальность и эффективность кото¬
рой определяются главным образом самим говорящим.
Лектор, как и любой профессионал и любитель красноре¬
чия, может быть эрудитом, всегда добросовестно готовя¬
щимся к каждому своему очередному выступлению, и
тем не менее не пользоваться необходимым успехом. Он
может оказаться малодоступным, официальным, порою
«барственным», книжником или обнаружить иные каче¬
ства или черты, никак не способствующие взаимопонима¬
нию говорящего с его слушателями.
Не преувеличивая, можно сказать, что общение — тот
компонент, то звено в ораторском творчестве, которое в
значительной мере обеспечивает успех автора и испол¬
нителя публичного слова.
Что же подразумевать под общением в ораторском
творчестве?
Ответы на этот вопрос мы находим во многих советах
М. И. Калинина, данных нашим преподавателям, пропа¬
гандистам и агитаторам. Вот, например, одно из его суж¬
дений: «С массой можно говорить только тогда, когда
говоришь открыто, прямо, подразумевая, что это оди¬
наково с вами здравомыслящие люди, могущие так же
умно решать вопрос, как сам докладчик и автор» [6,33].
Или: «Вам многое могут простить, но зазнайства ни¬
когда не простят, а главное — умным считать не будут»
[7,169].
Нет сомнения, что в этих высказываниях, как и во
многих других мыслях М. И. Калинина о специфике ора¬
торского труда, обобщен опыт трибунов Коммунистической
партии, ее собственной многолетней и разнообразной
идеологической, идейно-воспитательной и организаторской
деятельности. В приведенных словах хорошо сказано о
сути общения между оратором и аудиторией, хотя самого
этого термина в них нет. В калининском толковании обще¬
ние — это не просто взаимосвязь говорящего с его слуша¬
телями, а явление более сложное и содержательное.
178

Живым воплощением такого поведения, ораторского
стиля был сам М. И. Калинин. Кто имел возможность
видеть его на трибуне и слушать его речи, очевидно, смо¬
жет отметить прежде всего его демократизм и благород¬
ную простоту, дружеский тон в обращении с собравшими¬
ся. Он был откровенен в своих суждениях и оценках, видел
в каждом своем слушателе здравомыслящего, хорошо
понимающего сложные вопросы современности, говорил
с ними как с людьми, с которыми вместе надлежит решать
очередные задачи социалистического строительства, сов¬
местно преодолевать возникающие трудности.
Наконец, Михаил Иванович не выступал с заранее
готовыми текстами,— мы говорим о речах, на которых нам
посчастливилось присутствовать,излагал свои мысли живо,
лишь изредка перебирая перед собою какие-то листочки
или же мельком заглядывая в записную книжечку.
Все это и располагало любую аудиторию к Калинину-
оратору, обеспечивая то очень доверительное, истинно
душевное общение, которое всегда является огромным,
ничем не заменимым моральным фактором в искусстве
публичного слова. Конечно, в этой доверительности ска¬
зывалась популярность всесоюзного старосты, высочай¬
шее уважение и горячая любовь к нему. Но ведь эта на¬
родность известной личности, в прошлом путиловского
токаря и тверского крестьянина, пришла не сама собою и
не во всем предопределялась занимаемым им высоким
положением в Советском государстве. Должность, пусть
даже ответственная, автоматически не создает популяр¬
ности человеку, занимающему ее! То единство, которое
обычно возникало между Калининым на трибуне и его
аудиторией, являлось следствием также его мастерского
умения установить контакты со своими слушателями,
находиться в неослабевающем общении со слушателями.
Вообще говоря, общение говорящего с аудиторией осо¬
бенно легко дается ораторам, известным слушателям свои¬
ми удавшимися предыдущими выступлениями. Хорошо,
когда лектор или преподаватель известен своей делови¬
тостью, качеством, весьма существенным для ораторского
искусства. Иначе складываются эти отношения между
советским докладчиком или лектором, выступающим перед
слушателями в какой-либо буржуазной стране. Этот воп¬
рос мы оставляем в стороне. Что же касается советского
общества, отличающегося морально-политическим един¬
179

ством, то общение оратора и его слушателей — не тага я
уж трудно достигаемая вещь. Однако и она требует усилий,
поэтому ошибаются те, кто не задумывается над этим,
полагая, что требуемое и весьма желательное прежде
всего для него самого общение с массой или хотя бы с
группой людей возникнет и плодотворно скажется само
собою.
Когда же начинается духовная взаимосвязь в виде
интеллектуально-духовных контактов между оратором и
его слушателями? Думается, не будет преувеличением
сказать, что желательное общение начинается до того,
как лектор или обозреватель взошел на трибуну. Сознание
такого единения возникает и начинает оформляться уже
в период подготовки к новому публичному выступлению.
Нередко оратор раскрывается в своей естественности
именно в ответах, так как они всегда бывают его импрови¬
зацией, сиюминутным творчеством в полном смысле этого
слова. А оно требует не только дополнительной вдумчи¬
вости и собранности, но, что особенно существенно, боль¬
шого такта даже к тем, кто прислал щекотливые записки
или, встав с места, задает такие вопросы, которые в иных
случаях расцениваются как «каверзные». Бывают ведь и
колкие реплики с мест от невидимого слушателя, могущие
«вывести из себя» иного нервного или просто самолюби¬
вого оратора. Как быть в таких случаях?
На одном собрании докладчику, выступавшему по
весьма актуальным вопросам идеологии, были заданы
вопросы, требовавшие особенно спокойных, хорошо аргу¬
ментированных и подробных разъяснений. Но ответы
оказались скороговорочными, поэтому последовали до¬
полнительные, притом настоятельные вопросы и даже реп¬
лики. И тогда докладчик, фактически потеряв самоконт¬
роль, сойдя с трибуны, раздраженно бросил: читайте мои
книги — там все сказано. Аудитория, естественно, воз¬
роптала, тогда оратору пришлось вновь подняться на
трибуну, даже извиниться и уже в спокойном тоне ска¬
зать примерно то, что фактически и требовалось от
него.
Конечно, бывают такие вопросы, на которые лектор
или докладчик не может ответить экспромтом или дать
исчерпывающее разъяснение. В таком случае нет ничего
зазорного, когда он говорит* «Я не готов сейчас сказать
что-нибудь определенное по атому вопросу, извините»,
180

или: «Я пока затрудняюсь ответить на такой вопрос.
Автора записки прошу дать мне свой адрес — постараюсь
ответить ему письменно».
Каждый опытный оратор по-своему обеспечивает вза¬
имопонимание со своими слушателями, и способов для
достижения таких контактов, очевидно, столько же, сколь¬
ко ораторов, если не больше. Например, есть тип оратора,
который заинтересовывает своих слушателей, во всяком
случае большинство из них, уже первыми вступительными
словами к начинаемой лекции или докладу. Он очень
точно формулирует тему выступления и с особой силой
подчеркивает значение ее правильного толкования. За¬
тем приглашает «вместе подумать» или «сообща пораз¬
мышлять» над этой темой. Он не забывает с большой силой
подчеркнуть тесную связь темы доклада (лекции, сообще¬
ния)'с актуальными проблемами современности, а по¬
рою — ис идеологической борьбой. Это свое вступление
к большому разговору такой оратор исполняет негром¬
ким голосом, раздумчиво, вглядываясь прямо в аудито¬
рию, как бы ища в ней единомышленников. Заинтересо¬
вав, а порою заинтриговав таким образом слушателей,
оратор затем начинает раскрывать свою тему, исследо¬
вать ее по возможности глубже и обстоятельнее, не меняя
раздумчивости тона, местами подкрепляемого очень ску¬
пым жестом, лишь иногда становящегося размашистым,
как бы рассекающим воздух. На виду аудитории меняется
выражение глаз оратора, лицо отражает внутреннее на¬
пряженное состояние. Оно то озаряется улыбкой, то суро¬
веет, и тогда произносимая фраза как будто взлетает
вверх, выражая нечто патетическое. Слова: «товарищи»,
«друзья», «коллеги», произносимые искренне и с интер¬
валами, как бы поддерживают контакт между говорящим
и его слушателями. И так как оратор достаточно откро¬
венен в своих рассуждениях, порою освещает не всем
хорошо известные или понятные явления (факты, собы¬
тия), то и интерес аудитории к тому, что и как говорится
с трибуны, не ослабевает, возникшее общение между
трибуной и собравшимися в зале действует плодотворно.
Но в искусстве общения между трибуной и аудиторией с
еще большей силой выступает единство психологии твор¬
чества и психологии его восприятия. Все дело в том, чтобы
суть общения правильно понималась и умело использо¬
валась каждым оратором. Нельзя игнорировать фактор
181

контактов, взаимопонимания говорящего и его слушате¬
лей. Но недопустимо также, чтобы, всецело думая об
общении «любым способом», забывать о том, что оно лишь
условие, правда, важное условие публичной речи, при¬
званной нести людям знания, направлять их мысли в
интересах общества.
Как уже было отмечено, общение в красноречии начи¬
нается содержательным словом, воплощенным в нужной
форме. Но успех необходимого взаимопонимания оратора
и его аудитории достигается также другими, мы бы ска¬
зали, внесловесными средствами. Они также имеют нема¬
ловажное психологическое значение. Мы подразумеваем
то, что можно было бы назвать «физическим действием»,
совершаемым оратором. В чем оно выражается и каковы
его действительные функции в красноречии?
4.	ПОЗА, ЖЕСТ И МИМИКА ОРАТОРА
«Как вести себя на трибуне?» Это вопрос непраздный,
а профессиональный. То, как оратор взошел на трибуну
и как на ней держится на виду у десятков и сотен людей,
составляет часть его мастерства, совокупность физических
действий.
Под «физическими действиями» К. С. Станиславский
подразумевал сценическое поведение актера (ансамбля),
порождаемое или обусловливаемое выражаемыми им сло¬
вами. В роли слово — действие всегда едины, причем под
действием подразумеваются также душевные переживания.
Спору нет, ораторское действие — это по преимуществу
именно то, как оратор излагает свои мысли и выражает
свои чувства. Но естественно, что, развертывая свою речь,
он и действует соответствующим образом, если даже не
выходит за кафедру, чтобы на доске записывать что-то
или демонстрационным аппаратом иллюстрировать не¬
которые положения своей лекции. Оратор ограничен пло¬
щадкой трибуны (кафедры), но тем не менее действует
физически, и это выражается в том, как он держится перед
аудиторией.	*
Речь идет прежде всего об ораторской позе, не всегда
учитываемой в искусстве публичного слова. Иной оратор
встает полубоком к залу, и так остается в этой позе до кон¬
ца своей пятнадцатиминутной речи. Не взглянув в зал,
он вперит глаза в одну точку перед собою и говорит еле
слышно, не меняя ни темпа, ни интонации речи. Он даже
182

не откликнется на голоса из зала: «Громче!». Другой,
взойдя на трибуну невероятно озабоченный, исподлобья
взглянет в зал, затем, облокотившись, начнет говорить,
все время потирая правой рукой нижнюю челюсть, или
проверяя, чисто ли он сегодня побрился, или ощупывая
заболевший зуб.
Не приводя других примеров, хочется сказать: пренеб¬
режение казалось бы таким простым моментом, как ора¬
торская поза, нередко мешает собравшимся нормально
сосредоточиться на том, что говорит этот оратор, и хорошо
воспринимать его речь. Но еще больше мешает позиро¬
вание с трибуны, самолюбование.
К так называемым физическим действиям в красноре¬
чии относится также жест, нередко сопровождаемый ми¬
микой. Прав был один из старейших и видных марксистов-
пропагандистов Е. М. Ярославский: «Жест оратора есте¬
ственно дополняет его мысль, чувство, переживание»
[50, 203]-А народный артист СССР Ваграм Папазян писал,
что «и сам по себе язык рук почти также красноречив, как
и текст, особенно тогда, когда слов меньше, чем мыслей,
когда за двумя-тремя фразами целая философия. Язык
не только подчеркивает и комментирует текст, но и крас¬
норечиво говорит то, чего не хватает в словах. Речь без
жеста так же нелепа, как текст без знаков препинания,
но если сами точки и запятые не могут заменить слова, то
жест и, в частности, язык рук может обойтись без слова»
[40, 365].
Некоторые исследователи красноречия считают, что
40% информации в ораторском искусстве несут жест и
мимика. Так или иначе, жест и мимика — не просто «фи¬
гуры красноречия», а тем более — не «техника» или
«внешнее оформление». Жест и мимика оживляют речь,
делают ее как бы зримой, психологичной. Жест, будучи
эмоционально смысловым движением рук (руки), должен
«звучать» именно в те мгновения, когда произносимая
фраза нуждается в усилении своей выразительности, а тем
более в эмоциональной впечатляемости ораторской мысли.
Поэтому можно сказать, что жестикуляция относится к
специфике ораторского искусства.
Жест в красноречии многогранен в своих функциях и
разнообразен в своей пространственно-временной выра¬
зительности у разных людей. Жест, как и мимика, не
может быть формальным и показным,— он определенно
183

содержателен и эмоционален. Жест и мимика особенны
и всегда определенны. Не должно быть двусмысленности
жеста и мимики, расхождения их с тем, что говорит
оратор. И применяя тот или иной жест, оратор в одном
случае подчеркивает важность выражаемой им мысли,
в другом — как бы наглядно представляет ее, в третьем —
стремится глубже раскрыть реальное содержание мысли,
в четвертом — подразумевает подтекст только что вы¬
сказанного предложения и т. д.
Конечно, язык жеста и мимики условен и отличается
некоторыми национальными особенностями, например,
сдержанностью и скупостью у одних, темпераментностью
и даже экзальтированностью у других, особенно у кав-
казцевк Национальность языка жестов можно «уловить»
даже в характере «выкидывания» руки, в прижимании
ладони к груди.
Отсюда следует, что жестом и мимикой нужно уметь
пользоваться, не заслонять ими словесно-звуковую речь,
а напротив, усиливать ее смысловую емкость и вырази¬
тельность, ее эмоциональную содержательность. Прав был
один из мастеров советского художественного чтения
Всеволод Аксенов, утверждая: «...всякие жесты, так же
как и все движения во время чтения с эстрады, тем убеди¬
тельней, чем скупее. И не только потому, что всякое искус¬
ство требует лаконичности выразительных средств, но
прежде всего в силу того, что, во-первых, жесты, как вся¬
кое зрительное впечатление, теряют свою выразитель¬
ность при частом их повторении; во-вторых, каждый чело¬
век имеет в своем арсенале весьма ограниченное количе¬
ство органически свойственных ему движений; в-третьих,
язык жестов не может, следовательно, и не должен подме¬
нять или даже дублировать язык слов» [12, 132].
Пишущий эти строки не один раз видел и слушал испол¬
нение Маяковским собственных произведений. Восхищало
не только чтение, удивляло также богатство и вырази¬
тельность его жестов, мимики, прекрасно гармонировав¬
ших с тем, как и кому поэт читал свои творения. Неизмен¬
но доставляет наслаждение искусство Сурена Кочаряна,
чья мимика всегда отражает гамму разнообразных чувств.
Вспоминается стиль Владимира Яхонтова, того же Все¬
волода Аксенова, Игоря Ильинского, Ираклия Андро¬
никова и других наших мастеров художественного чте-
тя к жмого рассказа.
184

Жест и мимику вряд ли можно повторять в красноре¬
чии. Почему? Хотя бы потому, что художественный чтец,
как и драматический актер, обязан воссоздать образ, дать
конкретное представление о каком-либо явлении. Изоб¬
разительность — важный компонент художественного чте¬
ния и актерского исполнения. Эмоциональное начало в
таком исполнении имеет первостепенное и решающее
значение. Жест и мимика в таком исполнении предельно
конкретизированы, как бы опредмечены. Виктор Шклов¬
ский однажды назвал Ираклия Андроникова говорящим
мимом. Это звучит парадоксально, но верно по своему
смыслу. Шкловский хотел сказать, что в исполнении
Андроникова звучащее слово как бы развертывается
через выразительные жесты, в конкретных образах.
Всего этого нет и не должно быть в ораторском искус¬
стве, в мимике оратора, в его жестах. В красноречии жесты
сдержаннее и не так часты, как в художественном чтении
или у драматического актера. Ораторский жест более усло¬
вен и призван прежде всего акцентировать выражаемую
мысль или оттенить ее, утвердить вывод или умозаключе¬
ние.
Ораторская жестикуляция — это взмах руки или рук:
вытянутая ладонь или прижатая к сердцу, рука, сжатая в
кулак. Отрицательный знак — линия, образованная дви¬
жением руки по горизонтали. Утвердительный знак вы¬
ражается взмахом руки сверху вниз. Руки со сплетен¬
ными пальцами и выставленные вперед как бы выражают
единство и т. д. Разумеется, трудно сказать, какой из
жестов лучше, выразительнее, следовательно, эстетичнее,
какой из них и по какому случаю нужно применять. Жест,
поза, движение головы, корпуса и плеч, мимика, равно
ораторская манера говорить — вещи сугубо индивиду¬
альные. Но есть некоторые общие правила, которые
должны соблюдаться. О позе уже было сказано. Что же
касается жеста, то выработались некоторые правила,
которые нужно соблюдать.
Первое — не злоупотреблять жестом и помнить, что
чрезмерная жестикуляция не помогает, а мешает оратору.
Не должно быть так, чтобы слушатели, увлекшись ора¬
торской жестикуляцией, фактически забавлялись ею, не
слушая самой речи, не вникая в ее конкретное содержа¬
ние. Не следует забывать, что в красноречии именно сло¬
во — носитель и выразитель мысли и чувства.
183

Второе. Жест должен быть сдержанным, но вырази¬
тельным. Не следует увлекаться «фигурностью» взмахов
рук, не нужно добиваться «эффектности» жестикуляции.
Третье. Жест должен быть мотивированным, естествен¬
но порождаться излагаемой мыслью, выражаемыми чув¬
ствами. Рисунок и размах жестов, ораторская поза и дру¬
гие физические усилия говорящего с трибуны должны
соответствовать смыслу и значению произносимых фраз.
И здесь существенна психологическая роль мимики.
Она также должна быть не деланной, нарочитой, а есте¬
ственной, выражающей действительное душевное состоя¬
ние оратора. У людей, держащихся на трибуне просто,
без искусственности, и мимика бывает такой же, отражая
действительное состояние оратора. Не надо нарочито
хмурить брови, полуприкрывать или широко раскрывать
глаза, не следует вперивать взор в одно лицо из аудито¬
рии, как бы гипнотизируя его, не нужно гримасничать и
прибегать к другим нарочитым средствам: все в облике
оратора должно быть естественным.
Как же добиться того, чтобы поза, жесты и мимика,
как и вообще поведение оратора на трибуне, воспринима¬
лись аудиторией как сами по себе разумеющиеся, есте¬
ственные?
Не думаем, что «физические действия» нужно заранее
готовить, а тем более репетировать перед зеркалом, как
это рекомендуют (и даже практикуют) иные товарищи.
Кстати говоря, в одном из московских вузов есть кабинет
ораторского мастерства с огромными зеркалами напротив
трибуны: говорящий может «любоваться» собой, по зер¬
калу выверять чуть ли не каждый свой жест, не каждый
штрих на собственном лице. Но мы убеждены в нецелесо¬
образности таких зеркал, да еще в аудитории, предназна¬
ченной для лекции. Зеркала могут только отвлекать вни¬
мание оратора, если вообще не смущать его.
Думается также, что и так называемая репетиция соб¬
ственного поведения не может принести нужной пользы
хотя бы потому, что нельзя априорно, заранее, то есть
вне живой аудитории «вырабатывать» жесты или мимику.
Ведь они определяются не только развиваемой оратором
мыслью, но и тем, в какой именно конкретной обстановке
эта речь развертывается, каковы настроения слушателей
и самого говорящего, какими чувствами он охвачен.
А разве можно задолго до живой встречи со своей ауди¬
186

торией знать, как будет развертываться ораторское твор¬
чество? Как уже отмечалось, оно всегда в значительной
мере обусловливается сложившейся именно к данному
выступлению ситуацией.
Известно, что жест и мимика имеют рефлекторный ха¬
рактер. Трудно бывает сказать, почему оратор, произнеся
такие-то фразы, совершил руками такие, а не иные дви¬
жения. Одни и те же мысли и чувства у разных людей
выявляются далеко не сходными жестами, мимикой и
позой. Будучи эмоциональными по своему существу, они
в известной мере психологичны, поэтому выразительны
и активно дополняют звучащую речь, делая ее содержание
более понятным и более впечатляющим.
Поза, жест и мимика есть в какой-то мере наглядное
выявление мысли. Вот почему чувственное проникнове¬
ние в тему и пафос предстоящего публичного выступления,
более или менее ясное представление о форме выступления,
несомненно, интуитивно подготовят и определят их логи¬
ческую мотивировку. Так называемые физические дей¬
ствия оратора на трибуне — явления чаще всего сиюми¬
нутные. В этом их свойстве, в этом их временном, дви¬
жущемся характере, как нам кажется, и содержится их
естественность и сила как своеобразного языка чувств.
Надо дорожить таким языком и умело пользоваться им!
5.	ТЕХНИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА КРАСНОРЕЧИЯ
Все, что говорилось об искусстве публичного слова,
как будто дает основание утверждать, что в своем деле
любой оратор выступает сам по себе. И если содержатель¬
ность и идейная направленность его выступления опреде¬
ляются его же мировоззрением, эрудицией и жизненным
опытом, то их увлекательность детерминируется оратор¬
ским мастерством.
Да, конечно, так на самом деле и есть. Хорошее зна¬
ние психологии людей, слушающих речь с трибуны, опыт
и искусность в публичном слове — одни из решающих
условий успеха всякого красноречия. Каждый, кому
приходится регулярно выступать перед даже небольшой
группой слушателей, как правило, полагается на себя:
на собственные знания, ораторские способности и в
известной мере на свои же физические силы.
Однако мы исказили бы действительность, не дали бы
более или менее определенного представления о психоло¬
187

гии ораторского труда, если ограничились бы сказанным.
Ведь не только ораторское слово, жест и мимика обеспе¬
чивают красноречию ту доходчивость и силу воздействия
на слушателей, о которых идет речь в данной главе. Издав¬
на такое академическое красноречие, как вузовское пре¬
подавание, пользуется средствами наглядности. Трудно
представить, например, профессора физики или химии,
который говорил бы со своими студентами без демонстра¬
ции соответствующих случаю опытов. Ботаник обязательно
покажет студентам образцы растений, обратится к раз¬
личным схемам и таблицам. Географические, политические
и всякие иные карты, а также диаграммы и фоторепро¬
дукции давно стали подспорьем вузовского преподавания.
Мы уж не говорим о таких простейших средствах для
создания наглядности, как мел и доска.
Преподаватели эстетики, не обходящиеся в своих
лекциях без произведений искусства, значительно облег¬
чают свою работу и пользуются успехом. Музыковед-
преподаватель нередко сам садится за рояль, чтобы испол¬
нением какого-либо опуса или фрагмента из него сделать
свое слово и убедительным, и прочувствованным. В Архи¬
тектурном институте лекции по истории и теории зодче¬
ства усиливаются множеством фотографий, образцами
проектов и даже макетов будущих архитектурных соору¬
жений. И нечего говорить о том, как важно, чтобы такие
испытанные средства совершенствовались и дальше, все
смелее применялись не только в вузовской практике, но и в
массовой пропаганде.
Впрочем, самое молодое и вместе с тем оперативное син¬
тетическое искусство — кинематография — уже в первые
дни Советской власти стало боевым оружием коммунисти¬
ческой пропаганды и агитации. Стоит напомнить, что «за
16 месяцев — с 1 апреля 1918 г. по июль 1919 г.— было
показано 2005 кинокартин, сопровождавшихся лекциями,
на которых присутствовало 867 050 человек. Кроме того,
для детей было проведено 783 киносеанса с лекциями. Посе¬
тило их 321 829 человек». Небезынтересно отметить, что
лекции в сопровождении кинокартин или перед киносе¬
ансами читал А. В. Луначарский, читали другие извест¬
ные деятели нашей партии [46].
В последнее время в преподавательскую и пропаган¬
дистскую практику кроме широко применяемого кино¬
аппарата, плаката, фоторепродукции, красочной диаграм¬
188-

мы, а также всевозможных карт властно вторглась совре¬
менная техника, особенно радио, телевидение, диапроектор
и магнитофон. Техника становится неотъемлемым эле¬
ментом не только вузовского преподавания, но и красноре¬
чия вообще. Лектор уже не может полагаться на одно
лишь слово, пусть даже очень выразительное и емкое по
смыслу, к тому же сопровождаемое жестом и мимикой.
Говорящий с трибуны стремится к синтезу смыслового и
зрительного восприятия слушателями произносимой речи.
Он заинтересован в том, чтобы слуховое восприятие речи,
сочетаясь со зрительным, порождало живые ассоциации,
усиливающие эмоциональный строй ораторского слова и,
следовательно, делало его более впечатляющим.
Теперь никого не удивляет, скажем, такая формулиров¬
ка или фраза: «Кино и философское образование». Кино¬
фильмы все чаще становятся компонентами вузовской лек¬
ции. Интересный опыт накопила кафедра философии Все¬
союзного института кинематографии (зав. кафедрой
Н. Я. Парсаданов). В лекциях, посвященных категориям
материалистической диалектики, кафедра использовала
выпущенный в 1964 г. Ленинградской студией научно-
популярных фильмов картину «Читая книгу природы».
В ней хорошо показывается взаимосвязь различных
явлений природы. Как говорили Н. Я. Парсаданов и
Е. М. Вейцман, этот фильм дает больше, чем подробный
«перечень примеров в лекции». Другой пример: исполь¬
зование созданной Московской студией научно-популяр¬
ных фильмов картины «Секреты живой природы» в лек¬
ции о материи и сознании.
В Институте повышения квалификации преподавате¬
лей общественных наук при Московском университете
Парсаданов и Вейцман, делясь опытом ВГИК, справедли¬
во говорили, что в вузовском преподавании не следует
ограничиваться специальными кинофильмами. Конечно,
прежде всего научно-популярные фильмы и очерковые
кинокартины, фильмы — конкретно социологические
исследования должны помогать преподаванию в высшей
школе и пропагандисту. Именно такие кинофильмы, по¬
добранные к теме лекции или собеседования, семинару или
научной конференции, могут усилить ораторское слово,
сделать его «видимым» и, конечно, эмоционально более
содержательным. Но названные товарищи из Института
кинематографии с полным основанием говорили и о том,
189

что не следует ограничиваться научно-популярными филь¬
мами. Полнометражные и художественные кинокартины
также могут и должны использоваться. В одних случаях
они могут демонстрироваться без лекции или беседы, пред¬
варяемые коротким словом, а в других — могут демон¬
стрироваться в ходе живого слова отрывками.
Ценный опыт накопила кафедра марксизма-ленинизма
одного из советских мореходных училищ. Ее руководи¬
тель, В. Ситников, в том же Институте повышения
квалификации рассказывал об этом. Граммофонные пла¬
стинки, магнитофон, диафильмы, фоторепродукции, кино¬
фильмы — вот те средства, которые взяты в этом училище
на вооружение преподавателями обществоведения. Учи¬
лище располагает двумя оборудованными и кинофици¬
рованными аудиториями. Поэтому для лектора не состав¬
ляет трудности по ходу изложения своей темы показывать
нужные кинокадры или диафильмы.
Но такая лекция, как рассказывал В. Ситников, тре¬
бует специального конспекта-сценария, в котором заранее
намечены все перерывы в речи и включения техники, обо¬
значены нужные кинокадры или иные иллюстрации.
Читая лекцию «Материя и сознание», в училище демон¬
стрировали фрагменты из таких фильмов, как: «Далекие
миры — галактика», «Мир звезд», «Из чего состоит мир».
К лекциям по истории философии показывались портреты
Гераклита, Демокрита, Платона, Вольтера, Дидро, Ге¬
геля... Философская мысль разных времен и народов в
таких лекциях как бы олицетворялась в образах выдаю¬
щихся мыслителей прошлого, внося в речь лектора опре¬
деленные элементы наглядности, а значит, и чувственно¬
сти. В лекциях по марксистско-ленинской эстетике в этом
училище использовались кинофильмы, фильмы-оперы.
На таких занятиях звучала также музыка из кинофиль¬
мов.
В Петрозаводском государственном университете (зав.
кафедрой философии М. А. Славина) кинофильмы хорошо
использовались в преподавании курса научного атеизма.
Его читал А. Я. Степанов, опытный лектор, преподаватель
пединститута. В специально оборудованной аудитории
в течение часа лектор излагал тему своего очередного вы¬
ступления, а во второй час демонстрировал подобранную
к теме короткометражную картину. В одних случаях
она иллюстриронала лекцию, точнее, те или иные ее по¬
190

ложения, а в других — дополняла ее. Так были показаны
студентам кинофильмы: «Правда о святых», «Не бог, а
человек», «Под сенью креста», «Украденное детство»,
«Прозрение», «От тьмы к свету» и др. Но, как рассказы¬
вала М. А. Славина, не все эти картины удачны, а не¬
которые и вовсе примитивны, не отвечают высоким тре¬
бованиям студентов.
В Петрозаводском же университете хорошо исполь¬
зуется эпидиаскоп, особенно в лекциях по эстетике. «Ведь
нередко, усердствуя в критике модернизма,— говорила
Славина,— мы лишь разжигаем у студентов любопыт¬
ство. Когда же мы тут же на лекции показываем, напри¬
мер, «шедевры» абстрактной живописи, критика наша
становится доказательной. Здесь принцип «Лучше один раз
увидеть, чем сто раз услышать» работает хорошо».
Отмечая целесообразность применения эпидиаскопа,
М. А. Славина говорила о некоторых его преимуществах
перед киноаппаратом. «Лектор, работая с эпидиаскопом,
более свободен в подборе иллюстраций, в определении
момента и продолжительности их демонстрации, он не
связан замыслом режиссера. Иллюстрация органически
вплетается в содержание лекции». Некоторые оправдав¬
шие себя попытки в том же университете сделаны в отно¬
шении использования музыки в курсе эстетики, правда,
читавшемся музыковедом, а не философом.
Положительный опыт сочетания технических средств
и живого слова накоплен также в Алма-Атинской ВПШ
и в Политехническом институте, в Киевском инженерно¬
строительном институте и в других вузах страны. Инте¬
ресные соображения высказывал доцент А. Г. Шевелев
о том, как нужно пользоваться киноаппаратом. Делясь
опытом, накопленным в Киевском инженерно-строитель¬
ном институте, он говорил, что одни кинофильмы могут
только иллюстрировать читаемую лекцию, другие — уси¬
лить аргументы преподавателя, третьи — подтвердить вер¬
ность наиболее важных положений, развиваемых в лек¬
ции, четвертые — закрепить в слушательской памяти
некоторые интересные сведения и т. д. Все дело в том,
чтобы в распоряжении вузовского преподавателя были
интересные фильмы. А их не так уже много.
А. Г. Шевелев, между прочим, высказывал такую ре¬
зонную мысль. Пятиминутные перерывы в лекции —
для показа кинофильма — это и небольшой отдых сту-
191

дейтам и, добавим от себя, своеобразная разрядка для
того, чтобы затем вновь «подогреть» интерес слушателей
к тому, что будет говорить лектор, возобновляя прер¬
ванное слово. Он рассказывал также, что в их институте
были проверены две группы студентов. В одной из них
лекции не сопровождались демонстрацией кинокартин
или какими-либо другими вспомогательными средствами,
а в другой, наоборот, не обходились без них. Проверка
показала, что во второй группе эффективность препода¬
вания, например, истории КПСС выше, чем в первой груп¬
пе. М. А. Славина также подтверждала, что студенты с
интересом смотрят кинофильмы, демонстрируемые в ходе
изложения преподавателем очередной темы своего курса.
Но этот интерес, отмечала Славина, нужно объяснить в
первую очередь тем, что кинокадры требуют меньшего
напряжения внимания, чем слушание и конспектирование
лекции. Следовательно, студенческий интерес к вспомо¬
гательным средствам, применяемым в преподавательской
практике, должен всерьез изучаться, чтобы не было про¬
махов в нужном деле.
Итак, «язык» современной техники становится вторым
или третьим языком публичной речи. Он усиливает выра¬
зительность ораторского слова, придает ему чорты и при¬
знаки изобразительности, повышает его эмоциональный
строй. Ораторская речь в ряде случаев становится синте¬
тической. Звучащее слово, кинокадр, музыка, фоторе¬
продукция и диафильм воспринимаются слушателями и
зрителями как бы синхронно, если, разумеется, все в
данной лекции продумано и исполнено как единое целое.
В этих случаях красноречие приобретает новое качество,
в котором ораторское искусство выступает в форме выра¬
зительно-изобразительного.
Конечно, в интересном и нужном начинании имеются
лишь крупицы опыта. В одних вузах проявляется робость
или нежелание «ломать» привычные формы красноречия,
а в других — просто не хватает нужных средств. Но наб¬
людается и другая тенденция: преувеличение значения
технических и других вспомогательных средств в препо¬
давательской и пропагандистской практике. Нужно прео¬
долевать робость, а тем более нигилизм в новом деле, одно-,
временно удерживая иных товарищей от увлечения «техни¬
зацией» преподавательской и пропагандистской практики.

Глава шестая
МЕТОД И СТИЛЬ ОРАТОРСКОГО ИСКУССТВА
1. МЕТОД КРАСНОРЕЧИЯ
Обладает ли искусство публичного слова каким-либо
методом?
Нет ни одной специальной работы, посвященной этому
вопросу. Существует мнение, что так как ораторское
искусство имеет прикладное значение, обслуживает все
формы общественного сознания, то вряд ли будет право¬
мерно говорить о каком-то особом методе красноречия.
Спору нет, ораторское искусство — социальная прак¬
тика, обслуживающая все сферы духовной жизни обще¬
ства. Можно сказать так: сколько наук и искусств —
столько же предметов красноречия, если не обращаться
к обширной области собственно практической деятельно¬
сти людей, к которой также, а может быть, чаще всего
адресуется оратор, в особенности — пропагандист. Сле¬
довательно, любая тематика (проблематика) красноречия
возникает, осознается, так или иначе разрабатывается и до¬
водится до общественного сознания в пределах (и на
основе) той или иной науки или же содружества наук, а
также в порядке осмысления практической деятельности
людей.
Несомненно, например, что лекция или беседа на
общественную тему обязательно будет развертываться на
основе исторического материализма, следовательно, бу¬
дет оперировать его методом, его категориями и поня¬
тиями. Лектор-биолог будет опираться на диалектический
метод, одновременно пользуясь методикой самой биоло¬
гии и оперируя ее научным аппаратом. Адвокатская речь
будет руководствоваться основными положениями юрис¬
пруденции, равно как и соответствующими законами,
соблюдая все процедуры судопроизводства,
7 г. 3. Апресян	ЮЗ

Общефилософский метод, помогающий познавать общие
закономерности истории и открывать какие-либо истины,
лежит в основе ораторского искусства в целом, как и
каждого его рода и вида. Для красноречия также обяза¬
тельны диалектический подход и историзм в освещении
любого явления, единство теории и практики, понимание
познания как определенного процесса, единство объектив¬
ного и субъективного, точное применение категорий и
т. д. В принципе любой оратор, выступающий в области
определенной науки, пользуется ее методом и приемами.
Таковы, например, выборочность (отбор) фактического
материала, его типологизация и систематизация, анализ
и обобщение, характеристика и оценка, разумеется, в
свете определенной идеологии и в связи с конкретными
задачами.
В советской философской литературе стало общепри¬
знанным, что предмет и метод его исследования нераз¬
рывны. Разумеется, в пределах общей методологии фило¬
софский подход к явлениям позволяет заранее, еще до
изучения данного конкретного предмета определить спо¬
соб его исследования. Правомерно общефилософское или
частнотеоретическое решение интересующего нас вопроса.
Марксистская идеология отвергает позитивистское по¬
ложение о том, что философия не играет самостоятельной
роли в познании, что действительное познание достигает¬
ся лишь конкретными (специальными) науками. Поэтому
эти науки якобы не нуждаются в помощи философии, в
том, чтобы именно философский подход облегчал решение.
Не признавая самостоятельного значения философии,
современный позитивизм тем самым стремится «освободить»
процесс познания от его идеологических аспектов.
Исторически выработка того или иного метода, как
правило, предваряла самое исследование и познание
определенных явлений действительности, разумеется, уточ¬
няясь и совершенствуясь в самом таком исследовании.
Но выработка способа познания предмета становится пло¬
дотворной лишь при условии, когда сам этот способ ста¬
новится средством раскрытия внутренней сущности пред¬
мета, раскрытия и познания его законов. Действительный
научный метод и призван отразить их.
Так обстоит дело и в ораторском искусстве. Вся сово¬
купность принципов и приемов логического мышления
и его словесного выражения действительна в красноречии.
194

Следовательно, способ суждений, доказательств, умозак¬
лючений и т. д. в любом публичном выступлении опреде¬
ляется категориями той области знания, к которой обра¬
щена, ораторская речь. В этой связи мы вполне солидарны
с проф. А. Спиркиным в том, что «научное мировоззрение
пропагандируется только научными методами» [49, 32].
Но только ли научное мировоззрение? Ясно, что ораторское
искусство, основывающееся на марксистско-ленинском
мировоззрении, освещает ли положительное или отрица¬
тельное в социальной практике,пропагандирует ли знания,
обращается ли к широкой сфере культуры или же утверж¬
дает определенные идеи, действует как орудие точного
знания, следовательно, в своей основе имеет научный
метод.
Говоря о таком методе, А. Спиркин справедливо выде¬
ляет такие элементы научности, как системность даваемых
оратором знаний, раскрытие и объяснение сути освещае¬
мых явлений, доказательность суждений, в которых логи¬
ка действует во всеоружии. Об этих моментах в красноре¬
чии мы уже говорили в третьей главе данной работы,
а теперь лишь повторяем их, чтобы яснее стало толкование
метода в публичном слове. Но вместе с тем к сказанному
хочется добавить, что к понятию метода ораторского твор¬
чества вполне применимы такие категории, как реализм
и правдивость. В самом деле, если мы признаем, что кра¬
сноречие есть определенное искусство, отражающее дейст¬
вительность, то, видимо, должны придти к мысли, что оно
призвано быть реалистическим в своем методе, поэтому
оно ничем фактически не отличается, говоря в принципе,
от реалистического искусства.
Конечно, романтика никогда не была чужда ораторскому
искусству. Причем особенно в переломные периоды истории
красноречие, отражавшее их тенденции, было исполненно
романтики. Революционной романтикой отличалась
большевистская агитация и пропаганда как в условиях
царской России, так особенно в годы развертывавшейся
социалистической революции в нашей стране. Большой
силой обладала романтика революционного деяния, идеи
и цели которого излагали: Георгий Димитров, Пальмиро
Тольятти, Клемент Готвальд и другие видные деятели ком¬
мунистического движения. Говоря о реализме в красно¬
речии, мы имеем в виду верное воспроизведение в нем суще¬
ственных явлений реальной действительности, правди¬
7*
195

вость, о чем подробнее будет сказано в следующей главе.
Вместе с тем учитывается, что реализм сам по себе еще
не есть признак прогрессивности красноречия, как и
любого творчества. Решающим является направленность
и цель такого метода.
Итак, нет принципиального различия между методом
науки и ораторского искусства, как и публицистики, и кра¬
сноречия. Все то, что можно отнести к элементам и приз¬
накам метода, а именно: совокупность исторически обуслов¬
ленных принципов отбора, систематизации, обобщения,
характеристики и оценки жизненных явлений — фактичес¬
ки вырабатывалось научным и художественным познанием
и освоением мира. Их достижениями и пользуется оратор¬
ское искусство. Этим, как нам кажется, и нужно объяс¬
нить то, что в работах о пропаганде и агитации встречаются
суждения об ораторском стиле, но не о методе. В некото¬
рых случаях сам стиль сводится к речевому стилю: к пост¬
роению фразы, к лексике, к особенностям индивидуаль¬
ной ораторской речи. В этой связи говорится о стилистике
и соответствующих нормах устного публичного слова. Но
в таком случае само понятие «ораторский стиль» явно
суживается, и к этому вопросу мы еще вернемся. Наконец,
можно встретить и такой термин: «ораторская манера», со¬
ставляющая опять-таки лишь часть более широкой кате¬
гории — стиля, но не исчерпывающая его.
Не возражая против этих терминов самих по себе,
считаем необходимым сказать, что ораторское искусство
также обладает своим методом, опирающимся на марксист¬
ско-ленинскую диалектическую методологию. Специфика
ораторского метода определяется тем, что красноречие
есть живое общение. Оно выражается во взаимодействии
между говорящими и слушающими. Это общение, как уже
было отмечено, достигается посредством публичной речи,
подкрепляемой необходимыми физическими действиями.
Рационально-эмоциональное в таком творчестве обладает
некоторыми свойствами наглядности. Начинаясь как твор¬
чество индивидуальное, красноречие в каждом конкрет¬
ном выступлении становится индивидуально-коллектив¬
ным. И чем явственнее и сильнее синхронность выражения-
переживания на трибуне и восприятия-переживания в ау¬
дитории, тем выше и полнее та эффективность, которой
добивается и не может не добиваться любой лектор, доклад-
так, обозреватель^
196

В таком методе есть способы и средства, идущие от
науки, научного познания, есть элементы, схожие с прие¬
мами публицистики. Но есть еще и нечто, что сближает ора¬
торский метод с методом актерского творчества. Короче
говоря, метод красноречия — явление довольно-таки слож¬
ное. В этой связи нужно говорить о методике красноречия,
действующей на базе и в пределах самого метода. Методика,
посредством которой только и претворяется в жизнь сам
метод ораторского искусства, нами понимается как сово¬
купность определенных приемов познания и достижения
истины. В этой связи можно сказать об общей методике
красноречия, отражающей особенности пропаганды и во¬
обще распространения знаний посредством устной публич¬
ной речи, ио методике частной, обусловливаемой специ¬
фикой каждого вида и жанра ораторского искусства.
Очевидна взаимосвязь методики и педагогики особенно
в системе вузовского преподавания, основного вида ака¬
демического красноречия. Не останавливаясь на детализа¬
ции нашей мысли о методиках, освещенных и разработан¬
ных во многих специальных работах \ считаем необходи¬
мым остановиться на том, что выработано ораторской прак¬
тикой. Мы имеем в виду ораторский стиль в его широком
понимании.
Но прежде чем рассмотреть понятие ораторского стиля,
необходимо разобрать еще две взаимосвязанные категории:
талант и вдохновение. Это нужно хотя бы потому, что сам
стиль, как увидим дальше, в значительной спепени есть вы¬
ражение именно ораторского дарования, высоких специфи¬
ческих способностей и вдохновения. Но дело не только в
этом. Наука, занимающаяся сферой сложного творчества,
каковым является ораторское искусство, не может быть
равнодушной к только что названным двум категориям,
отражающим важные особенности личности.
1	Для примера можно назвать следующие работы: «Вопросы мето¬
дики преподавания марксистско-ленинской философии в вузах,
Изд-во МГУ, 1963; «Вопросы методики преподавания марксистбйо-
ленинской философии в вузах». Изд-во МГУ, 1967; «Основы методики
преподавания общественных наук в высшей школе». Изд-во МГУ,
1971.
197

2.	ТАЛАНТ И ВДОХНОВЕНИЕ
Дарование и талант! Эти понятия вспоминаются в ред¬
ких, очень редких случаях, когда оценивают труд вузов¬
ского преподавателя, пропагандиста-общественника, ад¬
вокатскую или прокурорскую речь, научный доклад на
симпозиуме и т. д. Обычно говорят об эрудиции ученого,
о мастерстве агитатора или пропагандиста, об опытно¬
сти доцента, иной раз — о хорошем языке. Но, как прави¬
ло, замалчивается то, что можно и должно называть оратор¬
ским даром, талантом общественного трибуна.
Чем это объяснить? Может быть, такие понятия, как
«дар красноречия» или «ораторский талант» не существуют?
Или, быть может, эти категории неправомерны в препода¬
вательской профессии, в агитаторско-пропагандистской
практике?
Еще со времен Цицерона принято говорить: «Поэтами
рождаются, а ораторами делаются». Это изречение вели¬
кого ритора древности нередко повторяется и в наше время,
утверждается устно и печатно. Смысл цицероновского
изречения толкуется в том плане, что содержательно мо¬
жет говорить каждый образованный, овладевший культу¬
рой речи человек. Главное — уметь вслух формулиро¬
вать собственные мысли, удачно сочетать «авторство»
с исполнением — удачным построением речи. Именно это
утверждает, например, А. И. Ефимов [26, 11].
Аналогичные мысли повторяются другими авторами.
Так, например, в «Литературной газете» (№ 38 за 1967 г.)
под огромным заголовком «Ораторами становятся...» напе¬
чатана статья А. Толмачева, утверждающая, что красно¬
речие под силу каждому, нужны лишь усилия, овладение
основами ораторского искусства, повышение собственной
культуры речи. Под тем же заголовком в «Слове лектора»
(№ 2 за 1970 г.) напечатан «урок» первого занятия
А. Н. Куницына «Школа основ ораторского мастерства», в
котором утверждается та же мысль: оратором может стать
каждый, и совершенно обходится вопрос о том, нужно ли
оратору хотя бы некоторое дарование.
Действительно ли достаточно быть вполне образован¬
ным человеком и знать основы красноречия, чтобы стать
оратором? Можно было бы привести множество фактов,
особенно из истории пролетарской пропаганды и агита¬
198

ции, дающих основание говорить, что в минувшие времена
пламенными ораторами становились даже отнюдь не бле¬
стяще образованные люди, не овладевшие принципами
и нормами красноречия. Такие ораторы, истинные вожаки
масс, хорошо знали народную жизнь, боролись за идеалы
трудящихся, и, наделенные даром простой речи, могли
зажигать людей своими идеями, чувствами. Вместе с тем
можно назвать высокообразованных людей, великолепно
знающих историю и теорию риторики, однако всякий раз
наводящих скуку на слушателей, как только начинают
говорить с трибуны. Иной ученый куда интереснее в своих
печатных трудах, чем в устных выступлениях!
Конечно, и в красноречии, как и во всяком труде, есть
профессионализация и даже специализация. Она, как
и любое мастерство, безгранична и непрерывна. Вполне
правомерно говорить о действительно профессиональных
ораторах, вне связи с тем, являются ли они вузовскими
преподавателями или штатными пропагандистами. Но есть
ли основание утверждать, что все выступающие публично
ничем не отличаются от оратора-мастера, а тем более от
талантливого оратора? Можно ли, далее, говорить, что
само совершенствование в красноречии не нуждается ни
в каких природных задатках или способностях — все-де
в знаниях?
Дар собеседника, агитатора в М. И. Калинине обнару¬
жился очень рано, еще в то время, когда он токарил на
Путиловском заводе. Это особое, осознававшееся им же
дарование он развивал в революционной деятельности,
в личном духовном росте и по мере накопления опыта
в устной агитации и пропаганде. Со временем М. И. Кали¬
нин стал одним из талантливых и видных пропагандистов
Советской страны. Стоит вспомнить также ораторский об¬
раз В. И. Чапаева, вырисованный Дмитрием Фурмановым
в повести «Чапаев». Читая страницы, в которых рассказы¬
вается о зажигательных, всегда увлекавших массы речах
легендарного начдива, веришь, что если бы он не погиб,
получил бы нужное образование, освоил бы правила
и формы красноречия, то стал бы выдающимся оратором.
Конечно, чапаевское слово обладало магической силой
потому, что само революционное время нуждалось в нем,
а массы — герои великих свершений — еще не обладали
большой культурой. К тому же слишком популярной была
личность народного героя, чтобы его даже не всегда содер¬
199

жательная и грамотная речь не пользовалась огромным
успехом. И тем не менее В. И. Чапаев обладал ораторским
даром, красочно воспроизведенным Фурмановым.
Мы убеждены в том, далее, что С. М. Киров и А. В. Лу¬
начарский стали выдающимися ораторами пролетарской
революции не только потому, что были эрудированными
людьми, овладевшими культурой речи, постигшими все
тайны ее магического воздействия на людей, но кроме
всего этого Киров и Луначарский обладали ораторским
талантом. Это подтверждается, во-первых, многочислен-
выми воспоминаниями тех, кто их слушал; во-вторых,
анализом текстов их речей. Этот же факт косвенно подтвер¬
ждается, как нам кажется, тем, что не все видные деятели
нашей партии, обладавшие такими же знаниями и жизнен¬
ным опытом, как Киров и Луначарский, были известными
ораторами.
Короче говоря, невозможно отрицать, что такие поня¬
тия, как дарование и талант, вполне применимы к искус¬
ству красноречия. Ораторские способности, как и любые
творческие данные, развиваются образованием и самовос¬
питанием, идейным и культурным ростом, упорным тру¬
дом. Непременным условием роста ораторского мастерства
является учеба на лучших образцах красноречия (рито¬
рики), знание истории и теории красноречия, знание обще¬
ственных подвигов знаменитых ораторов, иные из которых
были убиты именно потому, что они были любимыми три¬
бунами народа.
Стоит напомнить, чтоМ. В. Ломоносов, один из первых
русских теоретиков красноречия, писал, что оратор обя¬
зан упражняться в сочинениях речи, подражать другим
ораторам. Но Ломоносов вместе с тем говорил о необхо¬
димости таланта в красноречии. И любопытно, что об
этом напоминает сам А. Н. Куницын. В другом своем
«уроке» по названной школе основ ораторского мастер¬
ства, обращаясь к «Истокам русского витийства», он
пишет: «Пять качеств, по мнению Ломоносова, необхо¬
димы оратору: «Природные дарования, которые делятся
на душевные и телесные». И дальше поясняется, какие
это качества [46, 77].
Значит, такое качество, как особое дарование для
оратора, все-таки признает А. Н. Куницын, за несколько
месяцев до этого утверждавший: «ораторами становятся».
Ораторша ала умоющшк говорить публично? Ведь это
200

не одно и то же. Публично поделиться своими мыслями,
выступать о речью или даже сделать доклад в нашей
стране умеют миллионы. Но можно ли сказать, что все
они — ораторы?
В ораторском искусстве талант нужен такой, как во
всяком другом творчестве. Вообще говоря, талант есть
оригинальность и самобытность личности, полная проти¬
воположность стандартности. Талант — яркая индиви¬
дуальность, проявляющаяся в образе мышления и опре¬
деленной области творчества.
Можно ли сказать, что красноречие — это та сфера,
в которой не проявляется самобытность и яркая индиви¬
дуальность говорящего не имеет никакого значения?
Вряд ли стоит сомневаться в том, что и в искусстве пуб¬
личного слова бывают стандарты, ничем не примечатель¬
ные личности и, наоборот,— яркие индивидуальности,
достойные ораторского призвания. Поэтому правомерно
говорить об ораторском таланте, и об этом с полным осно¬
ванием говорится в ряде статей и брошюр.
Автор очень содержательной и хорошо написанной
брошюры «Проблемы эффективности устной пропаганды»
Е. Н. Раховская с полным основанием утверждает: «Лек¬
тор, осуществляющий действенную пропаганду, обладает
целым комплексом способностей, а в том случае, если
перед нами выдающийся пропагандист — талантом. С од¬
ной стороны, это ученый, специалист, исследователь в опре¬
деленной области знаний, с другой стороны — оратор,
педагог, психолог, никогда не замыкающийся в узких
пределах границ «своего предмета» [43, 17]. Правда,
Раховская компактно не излагает, какие специфические
качества или свойства образуют ораторскую талантли¬
вость. Но она ясно разделяет стиль оратора и просто
«чтеца актера, а то и запросто «дьячка», бубнящего иногда
свои, а иной раз и чьи-то писания». По мнению автора бро¬
шюры, ораторы «наделены остроумием и чувством юмора»,
способностью импровизации.
Некоторые авторы признаками ораторского таланта
считают умение говорить ярко и красиво, правда, не
конкретизируя сами эти понятия. Другие авторы первей¬
шим признаком ораторского таланта считают умение изла¬
гать свои мысли всецело устно, без каких-либо бумаг или
«шпаргалок», умение говорить эмоционально, увлека¬
тельно.
201

Спору нет, все эти признаки составляют важные особен¬
ности ораторского таланта, но фактически обходят некото¬
рые весьма существенные признаки одаренности и талант¬
ливости в красноречии. Мы убеждены в том, прежде всего,
что невозможен действительно талантливый оратор, если
он не обладает врожденной острой впечатлительностью,
широкой и вместе с тем тонкой наблюдательностью, повы¬
шенной эмоциональностью. Другим показателем ораторс¬
кого таланта можно считать способность самостоятельного
и творческого мышления, аналитический дар и умение
сравнительно легко выражать свои мысли и чувства в един¬
ственно нужных словах. Ораторская талантливость — это
и естественное влечение к живому публичному общению
с людьми, непреодолимое желание делиться с ними своими
мыслями и чувствами. Если верны слова о том, что писа¬
тель — человек, не могущий не писать об увиденном и пе¬
режитом, о том, что его волнует, то, очевидно, будет не
менее верно утверждение, что оратор — тот, кто не может
не говорить публично, чтобы увлекать людей своими мыс¬
лями и чувствами, чтобы активизировать их творчески.
Ораторский талант — это и тонкое чувство живого звуча¬
щего слова, дар восприятия выразительной речи и речет-
ворчества, доставляющего ему эстетическое удовольствие.
Счастливым даром нужно признать и голос, благозвучный
голос. Наконец, талантливость в красноречии — это свое¬
образный артистизм, чувство гармонии звучащего и содер¬
жательного слова, естественной позы оратора на трибуне,
его жестов и мимики, умение быть «самим собой» и вместе
с тем чувствовать себя как бы слитным с аудиторией.
Очевидно, можно указать еще какие-либо качества, не¬
обходимые оратору, например, внешние данные, которым
М. В. Ломоносов придавал существенное значение. И есте¬
ственно, что все они должны развиваться и совершенство¬
ваться. Непрерывно наращиваемая на основе марксистско-
ленинского мировоззрения эрудиция, общая и вполне
современная культура, широкая ориентация прежде всего
в той сфере знания, в которой трудится данный препода¬
ватель, пропагандист, обозреватель,— все это само собою
разумеющиеся качества для личности, профессией которой
является монологическая публичная речь. Овладевать ма¬
стерством в ораторском искусстве и непрерывно развивать
его — значит углублять само ораторское дарование. Из¬
вестное изречение «Талант — это труд» адресовано и любо¬
202

му лектору. Причем никакая природная одаренность не
освобождает ее обладателя от той культуры труда, о кото¬
рой говорилось в предыдущей главе. Не менее существен¬
ным условием углубления таланта и совершенствования
мастерства нужно признать неусыпный самоконтроль,
самокритичность и требовательность к самому себе. Чувст¬
во постоянного поиска и сознание того, что «лучшее впере¬
ди» — не менее важные условия роста таланта и совершен¬
ствования в труде.
Непереоценимым фактором плодородного творчества
является вдохновение, то есть такое внутреннее состоя¬
ние, которое можно назвать духовным подъемом, стиму¬
лирующим высокую трудовую активность и результа¬
тивность совершаемого. Вдохновение мы понимаем как
полное сосредоточение внимания и творческих сил на пред¬
мете собственного конкретного труда. Это — состояние
вполне определенной увлеченности и даже своеобразного
забвения. Это такое состояние активности, в котором
сказывается чувственная и интеллектуальная интуиция,
проявляющаяся в сравнительно легком, как бы непроиз¬
вольном движении мысли и проявлении чувств, стимули¬
рующих интеллектуальный труд. Активность интуиции бы¬
вает тем явственнее и плодотворнее, чем полнее личность
отдается своему труду, чем вернее она готовит себя к новой
работе, обусловливаемой точной целью и одухотворяемой
творческим воображением. Ценность интуиции в том, между
прочим, что она порою приводит к озарению, к неожидан¬
ным открытиям или просто удачному решению вопросов,
над которыми приходилось думать особенно упорно.
Интуиция — характернейшее проявление вдохновения.
Вдохновение — не всегда легко объяснимое психи¬
ческое состояние, порою возникающее весьма сложными
путями. Очевидно, нельзя пассивно ждать возникновения
высокой активности и радостного чувства необходимости
труда. Вдохновение само есть результат целенаправлен¬
ного труда. И та культура труда, та его привычность,
о которой уже говорилось в предыдущей главе,— первое
и непременное условие неизбежного прихода вдохновения.
Но после того как такое состояние возникло, надо уметь
управлять им, проявляя волю, не давая страстям овла¬
девать собою.
Что же вдохновляет советского пропагандиста, агита¬
тора, лектора, как и любого другого советского человека,
203

чьей профессией (или второй специальностью) является
публичное слово?
Постоянным источником такого вдохновения является
революционное преобразование действительности, возмож¬
ность достижения для человека лучшего будущего. Глав¬
ным же источником этого вдохновения является Советская
страна, ее великие свершения, всенародное созидание, по¬
степенно воплощающее вековые чаяния человечества.
Вдохновение для ежедневного труда возникает, разумеется,
не само собою, без каких-либо волевых усилий с нашей
стороны, без нашего отчетливого желания и целеполага¬
ния. Оно всегда рождается, формируется и конкретно ска¬
зывается в нашем же активном отношении к миру, в ясном
стремлении быть максимально полезным общему делу,
жить интересами и идеалами народа. Оптимизм, вера в пра¬
воту нашего коммунистического дела, гордость за то, что
наша советская родина — могучая сила мирового прог¬
ресса,— вот важнейшие факторы вдохновения советского
оратора.
Красноречие — не должность и даже не просто профес¬
сия. Ораторство — призвание, притом ответственное и вы¬
сокое. И уже одно это обстоятельство, как правило, являет¬
ся источником вдохновенного отношения к тем обязаннос¬
тям, которые возлагает на людей такое призвание. Всякий
человек, постоянно пользующийся общественной трибуной,
вдохновляется ясным сознанием нужности своего публич¬
ного слова. Он одухотворяется темой и конкретной целью
предстоящей лекции, беседы, доклада или просто сообще¬
ния людям. Советский оратор одухотворяется возможно¬
стью нового открытия или нового подхода к хорошо
известным явлениям. В творческой духоподъемности,
нередко сопряженной с переживаниями радости, зало¬
жено эстетическое начало. Сама одухотворенность твор¬
чеством уже обнаруживает определенное эстетическое каче¬
ство и связана с переживаниями духовной удовлетворен¬
ности, с чувством радости свершения, ясного сознания кра¬
соты общественно полезного деяния. Таким эстетическим
началом в ораторском труде нужно дорожить! Больше того,
надо уметь добиваться такого начала и развивать его.
Если подготовка к предстоящему публичному выступ¬
лению шла в нужном темпе, велась с большим желанием
и целеустремленно, то преподаватель или пропагандист,
агитатор пли обозреватель выйдет к людям в хорошем наст¬
204

роении. Не секрет, что первые минуты выхода к собравшим¬
ся всегда волнуют, волнуют даже многоопытных лекторов.
«Уже скоро тридцать пять лет из года в год поднимаюсь
я на кафедру,— пишет проф. А. Архангельский.— И вся¬
кий раз волнуюсь. Передо мной — новые мои студенты.
Какие у нас установятся отношения? Сумею ли я стать для
них учителем? А вдруг превращусь в информатора по
программе? И придется жаловаться, что студенты не по¬
сещают лекций, что молодежь пошла не та, и пусть декан
снимает со стипендии или еще что-нибудь сделает, его же
это в конце концов дело» [14].
Да, волнуется любой оратор, поднимающийся даже
на «хорошо освоенную» кафедру. Это волнение — естест¬
венное, оно порождается сознанием высокого призвания
ораторского искусства в нашей стране. И напрасно иные
не слишком опытные преподаватели чуть ли не кичатся
тем, что выходят на публику не только без чувства страха,
но даже без малейшего волнения. Это говорит не в их поль¬
зу. Пропагандист, как и любой артист, который перед выхо¬
дом к собравшимся людям не испытывает внутреннего горе¬
ния, если хотите, не совсем осознанных томящих сомнений,
вряд ли будет расти в своем искусстве и добиваться все
новых и новых успехов.
Итак, определенная одаренность или талант, наращи¬
ваемое мастерство и вдохновение — вот те факторы,
которые жизненно необходимы оратору так же, как и любо¬
му творческому работнику: ученому, художнику, изобре¬
тателю, инженеру. И такое триединство: талант — вдохно¬
вение — мастерство — воплощается в стиле красноречия,
который представляет особый исследовательский интерес.
3.	ОРАТОРСКИЙ СТИЛЬ
В широком понимании такой стиль можно рассматри¬
вать как исторически сложившуюся совокупность речевой
выразительности, а также внесловесных приемов, обуслов¬
ленных идейно-тематическим содержанием публичного
устного выступления. В этой связи можно сказать, что
своеобразие ораторского искусства, а именно оригиналь¬
ность мышления и высказывания, манера изложения и
поведения на трибуне сказываются в стиле устного выступ¬
ления, Стиль организует ораторскую речь в единстве ее
205

содержания и формы, придает публичному выступлению
силу, крепкость и неповторимость. Он демонстрирует как
остроту, глубину и направленность мысли, так и богатст¬
во, выразительность, гибкость и блеск красноречия.
Стиль — это орудие, которым оратор достигает большой
впечатляющей силы.
Однако нет единого ораторского стиля. В пределах од¬
ного метода, о котором уже говорилось, действуют разные
стили. Стилевое многообразие красноречия определяется
объективными факторами, а именно наличием родов и ви¬
дов ораторского искусства. Правомерно говорить, напри¬
мер, о стиле академического (научного) доклада и лекции
в студенческой аудитории, о стиле митинговой речи и вы¬
ступлении адвоката на судебном процессе, о стиле юбилей¬
ной и поминальной речей и т. д. По мере развития того или
иного вида красноречия вырабатывался и совершенствовал¬
ся также тот или иной его стиль.
Стилевое многообразие красноречия, однако, опреде¬
ляется и субъективными факторами. В пределах одного
и того же вида ораторского искусства легко устанавливает¬
ся разнообразие стилей. Лекцию на одну и ту же тему два
профессора будут читать по-разному; десять агитаторов,
разъясняющих собравшимся в десяти местах одно и то же
важное газетное сообщение,также будут говорить отнюдь не
одинаково. Ораторский стиль — явление сугубо индивиду¬
альное. Благодаря именно такой индивидуальности твор¬
ческий по характеру стиль становится средством, обеспе¬
чивающим его привлекательность и успех. Говоря о таком
стиле, мы имеем в виду речь, заражающую, одухотворя¬
ющую слушателей новыми идеями, обеспечивающую
единство мыслей и чувств оратора и аудитории.
В стиле красноречия с особой очевидностью сказывает¬
ся оригинальность оратора.Однако, каким бы индивидуаль¬
ным многообразием не отличался стиль, его можно клас¬
сифицировать (группировать) по определенным видам.
Так в древности поступал, например, Цицерон, а в новое
время — Ломоносов, отличая высокий и низкий «штиль»
красноречия. Так фактически поступает в наше время акад.
С. Л. Семенов, классифицируя разные ораторские стили.
Он говорит: «Один лектор увлекает темпераментом, эмоци¬
ональностью. Другой, наоборот, строгостью, логичностью.
И это неизбежно. Преподавание — творческий процесс.
Майеры преподавания стричь под одну гребенку столь же
206

вредно, как в искусстве стричь под одну гребенку манеры
художника».
Под «манерой» акад. Семенов, по-видимому, подразу¬
мевает не что иное, как стиль, характеризуемый им в орга¬
нической связи с творчеством, проводя параллель между
преподавательским трудом и художественным творчест¬
вом. Да, стиль — это творчество, индивидуальное сози¬
дание. Во всяком случае он возникает, формируется и ста¬
новится действенным именно в направленном труде, в твор¬
ческом процессе на основе определенного метода.
Имея в виду опыт советского ораторского искусства,
можно выделить по крайней мере три более или менее
определившихся вида стиля красноречия.
Первый из них строго рациональный, внешне спокой¬
ный. Сила и пафос его — в предельной аргументированно¬
сти и доказательности основных положений, развивае¬
мых в относительно ровной по темпу речи, активизирую¬
щей мысль самих слушателей. Информация, а тем более
иллюстративный материал в таком выступлении нередко
сведены к минимуму, к тому же лишенному каких бы
то ни было элементов описательности. В такой речи пре¬
валирует анализ, строгость и последовательность сужде¬
ний. Мысль в таком стиле предельно объективирована,
очищена от субъективности, ораторское личностное отно¬
шение к предмету выступления как бы скрыто от «посто¬
роннего» глаза. Приверженцы и творцы такого стиля, как
правило, обращаются к рассудительности аудитории, к
ее понятливости и способности как бы домысливать за
оратора некоторые важные положения. В таком публич¬
ном выступлении в редчайших случаях принимаются во
внимание эмоционально-чувственные возможности и спо¬
собности аудитории.
Второй вид ораторского стиля можно классифициро¬
вать как эмоционально-насыщенный, темпераментный,
порою романтически окрашенный. В нем ораторская
субъективность выявляется во всем, что можно отнести
к компонентам красноречия. Оратор такого стиля также
обращается к понятливости своих слушателей, оперируя
логическими категориями. Но понятийно-познавательную
линию своего выступления он усиливает всеми средст¬
вами чувственно-эмоционального воздействия на слуша¬
телей. Он заботится о том, чтобы в речи были элементы
изобразительности и даже занимательности. Он никогда
207

не забывает о необходимости всячески возбуждать вообра¬
жение аудитории, вызывать нужные ассоциации и даже
лирические переживания. Яркая выразительность, метафо¬
ричность, доступность, темпераментность, жестикуляция и
выразительная мимика — характерные черты такого стиля.
Третий стиль мы назвали бы средним или же, говоря
точнее, синтетическим. В нем естественно сливаются харак¬
терные свойства, черты и признаки только что охаракте¬
ризованных двух стилей. Мастер красноречия одинако¬
во силен как в рассудительности, анализе и строгой
логичности, так и в живописании, в яркой выразитель¬
ности и образности слова. В таком стиле чувство соразмер¬
ности двух стилей, их гармонии, способность и к теорети¬
ческому, и к художественному мышлению особенно необхо¬
димы. В такомсинтезе двух стилей, замечательные образцы
которого давал В. И. Ленин, с особой очевидностью ска¬
зывается ораторский талант.
Конечно, грани между тремя стилями относительны,
временами довольно трудно различимы в своем публично¬
речевом воплощении. Очевидно также, что первый стиль
наиболее характерен или типичен в академическом роде
красноречия, а второй—для большинства видов социально-
политического ораторского искусства.
Какой же из отмеченных стилей предпочтительнее?
Ответить на такой вопрос — значило бы стать на путь
метафизики, догматизации понятий, так как даже в инди¬
видуальной ораторской практике можно обнаружить вое
три стиля. И это объясняется тем, что стиль, будучи своеоб¬
разным воплощением творческой натуры ораторской лич¬
ности, тем не менее определяется прежде всего объектив¬
ными факторами. Таковы, например, тема и характер пуб¬
личного выступления, конкретная ситуация при его испол¬
нении, состав аудитории: ее качество и те настроения, с
которыми вошли слушатели в зал. Но при всем том именно
ораторская субъективность формирует, а в конечном счете
и делает действенным тот или иной стиль.
Прав Я. Сегель, когда, характеризуя творческую лич¬
ность видного советского режиссера С. А. Герасимова,
подчеркивает его партийную субъективность. «Что мне
симпатично в творчестве Сергея Аполлинаровича?» — спра¬
шивает заслуженный деятель искусств. И отвечает: «Субъ¬
ективность, партийная субъективность. Это плохой ора¬
тор говорит; «Постараюсь быть объективным». Он забыва¬
208

ет, что это невозможно. А в настоящем искусстве тем более.
Только пропущенное через собственную индивидуаль¬
ность, обогащенное ею, глубоко субъективное интересно
нам, интересно зрителям» [47].
Думается, что такое понимание творческой субъектив¬
ности всецело распространяется и на ораторский стиль.
Субъективность (но не субъективизм) — свойство многог¬
ранное, оригинальное и потому интересное. В ее природе
заложены некоторые весьма важные предпосылки того, что¬
бы оратор умел увлекать, если всецело не захватить,
своих слушателей.
Ораторский стиль формируется и проявляется в сово¬
купности тех словесных, психологических и физических
(внешних) средств, которыми оперирует публично гово¬
рящий, чтобы развиваемые им в речи мысли доходили до
сознания и чувств слушателей. Стиль включает в себя все
элементы формы публичной речи. И так как основным
«строительным материалом» ораторского искусства являет¬
ся язык, произносимое слово, то очевидно, что стиль ора¬
тора — это и мастерское владение словом, умелое построе¬
ние выразительной фразы. Стиль есть творчество, свежесть
и живость речи, не засоренной штампами. Стиль — своеоб¬
разие авторской индивидуальности, выражение его талан¬
тливости. Ораторский стиль — это язык чувств, манера
говорить, чуткость к сиюминутным настроениям аудито¬
рии и умение, при необходимости, перестроиться,
пользуясь импровизациями. Стиль — это вместе с тем
внутренняя ритмика красноречия, его темп — быстрый
и замедленный, раздумчивый, сдержанно-страстный, тем¬
пераментный или, наоборот, бесстрастный. При этом
нельзя забывать, что сдержанная и медленно текущая речь
всегда непривлекательна и плоха, а темпераментная и
быстрая, напротив, неизменно хороша и вдохновенна.
Известно изречение: «Стиль — это сам человек». Оно
как будто рождалось и осознавалось в ораторской прак¬
тике. В самом деле, трудно писать о стиле в красноречии,
не касаясь личности самого публично говорящего. Маркс
и Энгельс, судя о качестве ораторской речи, редко обходи¬
ли особенности самой личности говорящего. От них не
ускользали некоторые внешние приметы того, кто говорил
с трибуны. В этой связи примечательна характеристика,
данная Энгельсом ораторскому стилю Филиппа Маргенейке.
Приведем отрывок;
209

«Плотная, крепкая фигура, серьезный решительный
лик мыслителя, высокое чело, обрамленное волосами, по¬
седевшими в тяжелой мыслительной работе; в манере изло¬
жения — благородная сдержанность, ни следа ученого
педанта, уткнувшего нос в тетрадку, по которой читает, ни
следа искусственно-театральной жестикуляции; юноше¬
ски прямая осанка, взор, внимательно устремленный
на аудиторию; само изложение спокойное, полное дос¬
тоинства, медленное, но неизъяснимо плавное, безыску-
ственное, но неисчерпаемое, в глубоких мыслях, которые
спешат одна за другой и все усиливаются. По убедитель¬
ности Маргенейке импонирует на кафедре своей уверен¬
ностью, непоколебимой твердостью и достоинством, но
в то же время и свободомыслием, которое светится из
всего его существа» [3, 230].
Лаконичная, художественно яркая и точная характе¬
ристика одного из хорошо известных ораторов Х1Хв.!
Энгельс воссоздал тип оратора. И не случайно, что свое
описание он начал с внешности Маргенейке. Ведь во все
времена, а значит, и в наши дни и в любой аудитории, как
уже отмечено, первое знакомство оратора со своими слу¬
шателями или первое впечатление от него в аудитории
начинается с его же внешности. Не только в первые минуты
публичной речи, но и во все последующее время исполни¬
тельства внешность оратора — его облик, поза, жесты
и мимика и даже костюм — остается в центре внимания
собравшихся, как правило, обнаруживая все новые
детали. И если она, эта внешность, не обманчива, не про¬
сто импозантна или «артистична», но отражает обаяние
личности, постепенно раскрывающейся в интересных мыс¬
лях и волнующих чувствах, в простоте и естественности
поведения оратора, то перед нами будет то искусство жи¬
вого слова и его исполнения, силе которых подвластны все
люди.
Разумеется, что характеристика, данная Энгельсом
ораторскому стилю Маргенейке, для нас не эталон, не
образец на все случаи и времена. Ее мы привели, чтобы
лишь подкрепить высказанную мысль о том, что стиль
в красноречии и личность оратора составляют гармонию.
Истинную гармонию всегда воплощал стиль Калинина-
пропагандиста. Его спокойная манера говорить, всегда как
бы раздумчивая речь, нерезкий голос, простота в обраще¬
нии с аудиторией, не подкреплявшаяся выразительными
210

жестами, составляли единство, нечто само собою разумею¬
щееся. М. И. Калинин — тип оратора, для которого не
темпераментность, а спокойный, рационально-убеждаю-
щий тон был характерен и постоянен в любом его выступ¬
лении.
Темпераментным и страстным оратором был Серго Орд¬
жоникидзе. Те, кому довелось слушать его речи, хорошо
помнят этого человека, как будто родившегося оратором.
Орджоникидзе говорил горячо, пламенно, будто рвался
в жаркий бой. Он всегда говорил как бы на одном дыха¬
нии, взволнованно и вдохновенно. Его выразительная
мимика, темные горящие глаза, размашистые жесты, его
пружинившая, удивительно динамичная фигура естествен¬
но гармонировались со страстностью речи, являя нечто
цельное, подлинно артистическое. Вот почему эмоциональ¬
но яркое, исполненное больших идей и чувств слово Серго
Орджоникидзе производило сильное впечатление на его
слушателей. Внимая его словам, нельзя было оставаться
равнодушным к тому, что он говорит. Страстный и откро¬
венный в своих выступлениях, Орджоникидзе заражал
своим настроением массу людей, увлекал и вдохновлял
их на большие дела, на подвиг. Во всяком случае, трудно
было слушать его спокойно. Образ пламенного оратора
запечатлевался в душах слушателей надолго как образ
воплощенной человеческой красоты.
Что «стиль — это сама личность» — наглядно проде¬
монстрировало^ в Коммунистической аудитории Москов¬
ского университета выступлениями двух докторов наук.
Свыше двухсот представителей общественных наук —
слушателей Института повышения квалификации препо¬
давателей — проявили большой интерес к работе Междуна¬
родного психологического конгресса в Москве, о которой
и рассказывали названные ученые. Первый из них, под¬
нявшись на трибуну, начал слово энергично, живо, мы
сказали бы, даже весело, так, словно он хорошо знал каж¬
дого из сидевших в зале и рад был долгожданной встрече.
Коротко очертив круг вопросов, с которыми он желал
познакомить своих слушателей, доктор наук добавил:
«Можете задавать вопросы, постараюсь ответить, а теперь...»
И начал быстро развертываться живой рассказ о конгрессе:
об истории его созыва, о его участниках и большой прог¬
рамме, об основных докладах и симпозиумах, о роли совет¬
ских ученых на этом большом форуме, о дискуссиях и раз¬
211

личных концепциях в области психологии и о ее актуаль¬
ной проблематике.
Ученый говорил без записей, хотя он вышел на трибуну
с листами бумаги. Он вскоре обратился к классной доске
и стал чертить различные схемы, объясняя их, сопровож¬
дая собственные пояснения шутками и ироническими заме¬
чаниями, весьма уместными. Он вновь поднимался на три¬
буну, временами выходил на авансцену, то и дело спраши¬
вая: «Меня хорошо слышно?», «Я понятно говорю?», «Что
для вас не ясно, спрашивайте — отвечу, время у нас будет».
И снова чертил на доске, затем вновь — на трибуну, не
сбавляя взятого в самом начале темпа речи, живой, содер¬
жательной и удивительно увлекательной. Профессор не
только говорил, но и действовал, пользуясь всеми сред¬
ствами ораторского искусства.
Мы сказали} перед слушателями развертывался рас¬
сказ о психологическом конгрессе. А теперь добавим, что
такое повествование не было лишено определенной сюжет¬
ности и живых образов. Но живое ораторское слово вместе
с тем было докладом о научном конгрессе, а в отдельных
частях — и лекцией на серьезную и сложную тему совре¬
менной науки. Яркость речи, воспроизводящей любопыт¬
ные наблюдения активного участника международного
конгресса, отражала впечатлительность ученого, его худо¬
жественную натуру. В самом деле, только в синтезе стро¬
гой научности и художественности воспроизведения суще¬
ственных фактов можно было дать ясное и запоминающееся
представление о пути, пройденном психофизиологией пос¬
ле И. П. Павлова. Эта речь была строго теоретической
и научной по своему существу, и ее философская куль¬
тура отнюдь не умалялась тем, что оратор мыслил и выра¬
жался также художественными образами или категориями.
В этом выступлении философия и естествознание воплоти¬
лись в органическом единстве и без каких-либо видимых
усилий со стороны оратора. Да, перед большой и квали¬
фицированной аудиторией выступал именно оратор — не
просто высококвалифицированный и опытный докладчик,
первоклассный ученый, пропагандист-мастер, а именно
оратор, поэт истинного красноречия.
Надо ли удивляться, что его выступление, продолжав¬
шееся час двадцать минут, было воспринято с огромным
вниманием, с возраставшим интересом, вызывая живую
реакцию ксаго аала, Вромя, когда, по-ьидишму, напря¬
212

женно думалось всем, прошло быстро, и сидевшие в зале
как бы опомнились, когда в нем загрохотало аплодисмен¬
тами. Ученый, сразу ставший хорошо знакомым для всех,
сошел с трибуны, а затем так же живо и остроумно отве¬
чал на многочисленные записки, поддерживая в аудитории
ту высокую заинтересованность в освещавшихся вопро¬
сах, которая была возбуждена и сформирована оратором,
вновь заслужив одобрительные аплодисменты.
После перерыва на трибуну взошел второй докладчик —
участник того же конгресса. Как вполне определилось
через несколько минут, перед нами выступал уже не оратор
и не живой собеседник или интересный обозреватель, а
именно докладчик. Он перечислил некоторые вопросы
конгресса, коротко пояснил их значение, как будто тща¬
тельно стараясь не выражать каких-либо чувств, не
выказать собственного, субъективного отношения к тому,
что происходило в спорах и дискуссиях на большом
форуме. С самого начала приняв одну позу, облоко¬
тись на трибуну, он не менял своего положения, не по¬
вышал и не понижал голоса, не ускорял и не замед¬
лял темпа выступления: говорил медленно, бесстрастно,
минута за минутой погашая в аудитории тот огонь, кото¬
рый был зажжен предыдущим оратором,— огонь активной
мысли, освещавший некоторые закоулки научных поис¬
ков. Образ международного форума психологов, воплощен¬
ный живым рассказом и глубоким анализом первого ора¬
тора, начал заметно тускнеть. Сотни людей, перед тем
живо реагировавшие на течение ораторской мысли, раз¬
делявшие чувства и переживания человека на трибуне,
присмирели, заскучали...
Слушая двух людей по одной и той же теме и в течение
примерно трех часов, сотни слушателей могли, по-видимо-
му, не первый раз убедиться в том, какой большой силой
является личность говорящего с трибуны и каким важным
элементом в связи с этим может быть эмоциональность в
ораторском стиле. Стоит поэтому рассмотреть эту категорию
специально.
4.	ЭМОЦИОНАЛЬНОСТЬ В КРАСНОРЕЧИИ
Думается, что она — в специфике ораторского искус¬
ства как сиюминутного творчества, живого й разнообраз¬
ного общения публично выступающего и его слушателей.
213

Конечно, не всякий жизненный материал, легший в
основу ораторского выступления, дает возможность сде¬
лать речь эмоционально содержательной, вызывая живей¬
шую реакцию аудитории. Но опыт показывает, что оратор¬
ская убежденность в верности того, что он говорит, его
увлеченность темой своего выступления, взволнованность
новой встречей с массой людей, пришедших послушать его,
обычно повышает ораторскую эмоциональность. Во вся¬
ком случае, оратор должен уметь каждый раз настроить¬
ся, помня, что сама эмоциональная окрашенность — важ¬
ный элемент формы красноречия, о котором стоит позабо¬
титься так же, как о любом другом компоненте красноре¬
чия.
Чем же определяется эмоциональность красноречия?
Очевидно, в первую очередь его идейностью, содержа¬
тельностью, а также значимостью тех идей и мыслей, кото¬
рые развивает оратор. Но, конечно, эмоциональность искус¬
ства публичного слова определяется также той конкретной
формой, в которую оно воплощается. Наконец, эмоцио¬
нальность обеспечивается также языком, точнее, его вы¬
разительностью и общим строем, стилем живой речи.
Но при всем том правомерно говорить о диалектике
объективного и субъективного в эмоциональности красно¬
речия. В этой связи представим вузовскую аудиторию, в
которую вошел знакомый доцент, обязанный прочесть
по официально положенному курсу очередную лекцию.
Ему хорошо знакома каждая деталь в зале: портреты уче¬
ных на стенах, старинный плафон на потолке и орнаменталь¬
ная лепка вокруг окон. Доценту давно стал привычным
и наскучившим кусок городского пейзажа: два старинных
дома с деревцами и угол улицы, что видны из окна, когда
лектор стоит на трибуне, то и дело всматриваясь через ле¬
вое от кафедры окно. И разумеется, лектор в общем непло¬
хо знает своих слушателей — студентов: в минувшем учеб¬
ном году он читал им лекции, а с двумя группами вел семи¬
нары.
Ясно, что сама привычная ситуация и состав аудито¬
рии хорошо известных студентов объективно не только
не стимулируют эмоциональность очередной лекции, но,
быть может, именно своей привычностью способны поме¬
шать ей. Вдохновляться в такой обыденной обстановке,
говорить увлеченно, по-видимому, не так уж просто, во
ВСЯКОМ Случае^ не ДЛЯ каждого легко. Конечно, и в та¬
214

кой давно «освоенной» среде ораторская эмоциональность
должна естественно порождаться самим содержанием речи,
ее идейным пафосом, воплощаемым в отличной форме.
Но ив этом случае от этого доцента требуются дополнитель¬
ные усилия, чтобы его очередное слово не прозвучало
прозаически, бесстрастно. Старые вузовские преподава¬
тели хорошо знают, что нести чувственный заряд в каж¬
дом своем выступлении в повседневную обстановку —
труд, требующий дополнительной энергии и особенно на¬
ходчивости. Вот почему, готовясь к новой лекции, опыт¬
ный преподаватель или пропагандист особенно заботится
не только о содержании и форме своего выступления, но
и об общем эмоциональном строе подготавливаемой речи.
А теперь вообразим другую, вовсе не привычную,
скажем, тревожную или волнующую ситуацию. Психологи¬
чески тревожной ситуацией можно называть обстановку,
например, на митинге, посвященном какому-либо неожи¬
данно совершившемуся драматическому по характеру
событию. Волнующей, праздничной по характеру ситуа¬
цией обычно отличается, например, митинг, организован¬
ный в честь знаменательной победы, скажем, действий
«Лунохода-1». Ясно, что сама конкретная ситуация в таких
случаях объективно эмоционально настраивает не только
ораторов, но и слушателей. Эта ситуация как бы диктует
оратору не только определенную эмоциональность и ярко
выраженную страстность. Речи, произносимые в такой тре¬
вожной или праздничной обстановке, нередко отличаются
патетикой и высоким гражданским пафосом. И опромет¬
чиво поступит тот оратор, который не учтет конкретной
ситуации, эмоциональной настроенности собравшихся и
будет говорить в спокойных тонах, без внутреннего вол¬
нения и обыденным языком.
Конечно, эмоции, которые выражаются на митинге
протеста или на траурном собрании, и чувства, выражае¬
мые на праздничном мининге или на торжественно-юби¬
лейном заседании,— разные по своему характеру, конк¬
ретному содержанию. Они различны по своей психологи¬
ческой сущности и во внешних своих проявлениях. Эмоцио¬
нальность ораторской речи, повторяем, объективна, потому
что порождается и предметом речи, и той конкретной
ситуацией, в которой она произносится.
Но при всем том личность самого оратора играет пер¬
востепенную роль, ибо даже при отсутствии нужной, эмо¬
215

ционально заряженной ситуации оратор может не только
должным образом настроить своих слушателей, но и взвол¬
новать всех, заставить искренне переживать чувства
и зарядиться бодрым настроением, желанием совершить
что-то хорошее. Так обычно бывает, когда мы слушаем
интересную, а тем более популярную личность, будь то
писатель, ученый, политический деятель, полководец —все
равно.
Думается, что многочисленные ученики и просто слу¬
шатели акад. И. П. Павлова никогда не могли быть
спокойными в ожидании его очередного выступления.
Личность известного советского ученого и беспокойного
по натуре человека сама по себе должна была соответствен¬
но настроить его слушателей. Они не могли не волноваться
и потому, что наверняка знали: ученый непременно сооб¬
щит нечто новое о своих опытах. Да и сам академик, как
известно из литературы о нем, не умел говорить спокойно,
в традиционном «академическом стиле». Всегда ищущий,
уверенный в своей правоте, непримиримый к компромис¬
сам, темпераментный и порывистый, И. П. Павлов гово¬
рил горячо, страстно, неизменно заражая собственным
настроением своих слушателей. Рассказывают, что однаж¬
ды в Лондоне он читал лекцию с переводчиком, но, увлек¬
шись, забыл о нем, продолжая говорить страстно и, как
обычно, сопровождая свою речь характерными для него
жестами. Говорил он минут 10—15 по-русски в аудитории
английской. Но когда спохватился — вдруг зал разра¬
зился аплодисментами — все или почти все было понято
и без переводчика!
История ораторского искусства знает факты (их не так,
правда, много), когда объективная, эмоционально заря¬
женная ситуация и значительность самой личности орато¬
ра как бы сливались, отражая огромные события времени
и открывая новую веху в общественной жизни. Они же ста¬
новились источником эмоционального волнения не только
тех, кто непосредственно слушал речь выдающегося ора¬
тора, но и тех, кто имел возможность лишь впоследствии
читать в газетах эту речь или же узнавал о ней только в
пересказах.
В этой связи и хочется вернуться к уже упоминавшей¬
ся ранее заключительной речи Георгия Димитрова на лейп¬
цигском фашистском суде.
216

Чтобы по достоинству оценить это выступление, нужно
напомнить, что выдающегося ленинца судили в гитлеров¬
ской Германии, судили как иностранца, да еще славянина
и коммуниста. Судили, исходя из соображений идеологи¬
ческих, шовинистических, расовых. Судили по спровоци¬
рованному и грубо инсценированному делу. Пять месяцев
держали узника в кандалах, и три месяца тянулись кош¬
марные дни грязного судилища, взбудоражившего многие
страны, приковавшего к себе внимание миллионов людей.
Обвиняемого суд обрывал на каждом слове, часто ли¬
шал законного права задавать вопросы или отвечать так,
как он считал нужным. Димитрова то и дело удаляли из
зала суда и угрожали всеми карами. Кульминационной
сценой судилища стал поединок между премьер-минист¬
ром, министром внутренних дели председателем рейхстага
Германом Герингом, вторым после Гитлера лицом в фаши¬
стской Германии, вызванным в качестве свидетеля обвине¬
ния, и подсудимым. Геринг изворачивался под градом
вопросов Димитрова, грубил и хамил, поносил его, угро¬
жал, с трудом скрывая страх перед великим революцио¬
нером.
Пройдя многие испытания, выдержав физические и ду¬
ховные страдания, изолированный от внешнего мира, Дими¬
тров предстал в своей заключительной речи бесстрашным
и великим борцом. Начал он так: «На основании парагра¬
фа 258 процессуального кодекса я имею' право говорить
как защитник и как обвиняемый». На реплику председа¬
теля суда — «Вы имеете право на последнее слово» — Ди¬
митров, вновь ссылаясь на процессуальный кодекс, отве¬
тил: «Я имею право полемизировать с прокуратурой,
а потом уже приступить к последнему слову» [23, 332].
Так он определил характер своей речи. Затем Димитров
напомнил о тех процедурных нарушениях, которые совер¬
шили его следователи, судьи и прокуроры, чтобы затруд¬
нить ему собственную защиту. Он подверг критике подоб¬
ную практику и на предупреждение председательствую¬
щего не заниматься критикой Димитров ответил:
«Я допускаю, что я говорю языком резким и суровым.
Моя борьба и моя жизнь тоже были резкими и суровыми.
Но мой язык — язык откровенный п искренний. Я имею
обыкновение называть вещи своими именами. Я не адвокат,
который по обязанности защищает здесь своего подзащит¬
ного.
217

Я защищаю себя самого как обвиняемый коммунист.
Я защищаю свою собственную коммунистическую
революционную честь.
Я защищаю свои идеи, свои коммунистические убежде¬
ния.
Я защищаю смысл и содержание своей жизни.
Потому каждое произнесенное мною перед судом
слово — это, так сказать, кровь от крови и плоть от пло¬
ти моей. Каждое слово — выражение моего глубочайшего
возмущения против несправедливого обвинения, против
того факта, что такое актикоммунистическое преступле¬
ние приписывается коммунистам» [23, 334].
Димитров говорил о коммунистах вообще, о коммуни¬
стических партиях Болгарии, Германии, Советского Сою¬
за, о Коммунистическом Интернационале, о растущем ми¬
ровом движении, об их стратегии и тактике, об исторической
миссии этого революционного движения. По мере раз¬
вертывания речи, она становилась одновременно характе¬
ристикой растущего революционного движения и его анти¬
пода — фашизма.
Речь Димитрова то и дело перебивалась председателем
суда. Он требовал от обвиняемого придерживаться «ра¬
мок» судебного процесса, не заниматься «коммунистиче¬
ской пропагандой», пытался сбивать революционера с
общего тона речи, мешал ему своими репликами, снова и
снова угрожая ему запретами и грубо административными,
точнее, полицейскими карами. Но подсудимый, то пари¬
руя угрозы и нападки, то возражая суду или прокурору,
а то и оставляя судейские замечания без внимания, раз¬
вертывал защитительную речь, аргументируя каждое
произносимое слово, насыщая свою речь все новыми фак¬
тами, усиливая ее эмоционально. Речь с самого начала
превратилась в обвинение, продолжая лучшие традиции
подсудимых революционеров — традиции, истоки кото¬
рых в судебных речах К. Маркса и Ф. Энгельса. Речь
Димитрова стала поединком во вражеском стане, поедин¬
ком, в котором два лица представляли две идеологии,
олицетворяли два противоположных мира. В этом по¬
единке на одной стороне бился в сражении политический
узник, мужественный человек, отстаивавший собствен¬
ные убеждения и идеалы, а с другой — Геринг и предсе¬
датель фашистского суда, олицетворявшие реакционней¬
шее государство, самые темные силы человечества. Они
218

хотели раздавить не только узника, но и раз и навсегда
покончить с силами, от имени которых он высту¬
пал.
Великого коммуниста судили в Лейпциге, при закры¬
тых дверях и при строжайшем режиме. Но чуть ли не весь
мир не только знал о каждом заседании и поединках
подсудимого и его врага. Мир переживал это судилище.
Мировая пресса и радио изо дня в день на протяжении
трех месяцев писали и говорили о процессе во всех его
существенных подробностях. Ни одно произнесенное Ди¬
митровым слово и ни один его вопрос, заданный на суде,
не оставались не услышанными. Даже идейные противники
подсудимого были изумлены его бесстрашием, неотрази¬
мостью его доводов. Честные же люди, а тем более соб¬
ратья по революционной борьбе восторгались Димитро¬
вым.
Таким образом, сама обстановка фашистского суда,
мировой резонанс, вызванный им, в особенности лично¬
стью Георгия Димитрова, его поведением, содержание и
пафос его защитительной речи определили ее же напря¬
женную эмоциональность, революционную страстность.
Перечитывая эту речь-поединок, исполненную гнева,
высокого сарказма и пафоса революционной борьбы,
продемонстрировавшую бесстрашие во враждебном стане,
чувствуешь и сознаешь предельный накал страстей, ре¬
ально переживаешь напряженность ситуации, всколых¬
нувшей широчайшие слои общества в различных частях
света. В этой речи нет лишних или украшательских
фраз, в ней мысль предельно конденсирована и глубока
по своему историческому смыслу, драматична и заряжена
огромной революционной энергией.
Правда, фашистский суд, охваченный страхом и пи¬
тая предельную ненависть к подсудимому, так и не дал
ему закончить свое слово. В стенограмме судебного за¬
седания запротоколировано следующее: «Полицейские
хватают Димитрова и силой усаживают его на скамью
подсудимых. Председатель и суд удаляются для совеща¬
ния по вопросу, может ли Димитров продолжать речь и
объявляют, что он окончательно лишен слова». Но пла¬
менный революционер и без того уже сказал все, что
считал необходимым, чтобы разоблачить фашистское су¬
дилище, нацистскую идеологию и отстоять великую прав¬
ду марксизма-ленинизма. Эта речь Георгия Димитро¬
219

ва — образец революционного ораторского искусства пе¬
ред лицом коварного врага, яркая страница истории
марксистского красноречия. Она вновь показала, каким
разящим идейным оружием и революционно-эмоциональ¬
ным зарядом становится слово, одухотворенное идеями
эпохи и воплощенное в блистательной форме устного
выступления.
Конечно, димитровская речь необычна во всем, пожа¬
луй, единственная в своем роде во многовековой истории
ораторского искусства, в особенности судопроизводства.
Но мы сочли необходимым остановиться на этом слове-
поединке, чтобы показать проявление единства объектив¬
ных условий и субъективных факторов, в характере пуб¬
личной речи, в особенности в ее эмоциональности. Она —
очень убедительное свидетельство того огромного значе¬
ния, которое приобретает ораторский стиль, а тем более
такой его элемент, как эмоциональность.
Не лишне заметить, что именно яркая эмоциональ¬
ность публичной речи нередко обнаруживает некоторые
ее национальные особенности. Думается, например, что
уже отмеченная эмоциональность, а порою страстность
речей Долорес Ибаррури и Фиделя Кастро определяются
не только их индивидуальными характерами, но и темпе¬
раментом, присущим их народам — южанам вообще.
В этом мы убеждаемся, обращаясь к ораторской практике
другого выдающегося деятеля коммунистического дви¬
жения — Пальмиро Тольятти, мастерски владевшего сло¬
вом и одинаково свободно говорившего как на родном,
итальянском, так и на русском языках. Видный теоретик
марксизма, опытный практик-революционер и лидер,
он умел говорить глубоко содержательно, всякий раз
выдвигая новые идеи и аргументируя их. Но он умел
говорить и увлекательно, интересно, заражая своим на¬
строением слушателей.. Яркая эмоциональность речей
Тольятти не только не мешала глубине ораторской мысли,
а, напротив, делала ее доходчивой, впечатляющей.
Но, конечно, эмоциональность присуща красноречию
не только южан или многих ораторов восточных народов.
Яркий пример — В. И. Ленин, чьи публичные выступле¬
ния в сравнительно редких случаях бывали спокойными.
Эмоциональность остро критическая, а нередко взволно¬
ванная интонация были характерны для многих речей и
ДДЖЗ лекцийа также рефератов Ленина. Увлеченность
220

темой устного творчества и ораторская страсть — не¬
отъемлемые свойства ораторского искусства Владимира
Ильича.
Не обращаясь к другим примерам, можно повторить
уже высказанную мысль: красноречие диалектично по
своему существу. И одна из особенностей его диалектики
выражена в единстве рационального (разумного) и эмо¬
ционального. Но нередко, особенно в академической среде,
гипертрофируя рациональное и сугубо логическое, не¬
дооценивают второй элемент диалектики ораторского
искусства. Вот почему приходится вновь сказать: эмоцио¬
нальность — в специфике самого красноречия, как пуб¬
личного звучащего слова, обращенного непосредственно
к людям. Именно поэтому игнорирование и даже недо¬
оценка этой важной особенности ораторского слова, как
правило, сказывается отрицательно, ослабляя его слуша¬
тельское восприятие. И, наоборот, умение добиваться
единства рационального и эмоционального в красноре¬
чии, единства, воплощающего глубокое содержание в
яркой форме, обеспечивает нужный ораторский успех.

Глава седьмая
ЭТИКА В ОРАТОРСКОМ ИСКУССТВЕ
1.	МОРАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ КРАСНОРЕЧИЯ
Во введении к данной книге уже было сказано о зада¬
чах науки этики в оратороведении, в красноречии. И те
стороны искусства публичного слова, которые в разной
степени рассматривались в предыдущих главах, факти¬
чески проясняют многие этические и моральные проблемы
оратороведения. В самом деле, трудно говорить о крас¬
норечии как социальном явлении, не подразумевая его
нравственной сущности, или, толкуя о его идеологических
основах, забывать о моральных принципах, содержащих¬
ся в них. При этом учитывается, что мораль как «общее»
в ораторском искусстве проявляется специфически, по¬
этому можно сказать о нравственно-особенном в этой
сфере духовной деятельности.
Ораторское искусство многофункционально. Но в лю¬
бом своем виде красноречие неизменно действует и в
определенном этическом аспекте, определенным образом
выявляет свою нравственную сущность. Не бывает пуб¬
личного выступления, особенно по социально-политиче¬
ским проблемам, тем более в судебном красноречии,
в котором не подразумевались бы моральные принципы
и нормы, не утверждались те или иные нравственные идеи.
Этическая сущность красноречия заложена в его чело-
вековедческой природе. Обращаясь к людям, к их мыслям
и чувствам, убеждая их в чем-то и стремясь направить
коллективные усилия на конкретные общественные дей¬
ствия, любой говорящий публично выступает и как носи¬
тель той или иной морали. Даже лишь ясная граждан¬
ская позиция лектора, докладчика или обозревателя уже
есть и моральная позиция. Идеологическая же направ¬
ленность красноречия тем более отражает его этические
пртацтаы, выражает его моральную сущность,
222

Мораль в ораторском искусстве необходимо рассмот¬
реть в двух планах: широком и узком.
В первом отношении она может характеризоваться и
оцениваться как совокупность утверждаемых нравствен¬
ных идей, принципов и норм, как активная морально¬
воспитательная роль. Следовательно, говоря о многофунк¬
циональности советского красноречия, нужно подразу¬
мевать и ту большую миссию, которую выполняет оно в
пропаганде и утверждении коммунистической морали.
В этом своем призвании наше ораторское искусство ничем
принципиально не отличается от художественной литера¬
туры и любого другого вида искусства.
Во втором, сравнительно узком аспекте, мораль в крас¬
норечии можно рассматривать как, во-первых, совокуп¬
ность нравственных стимулов и, во-вторых, как принци¬
пы и нормы ораторского творчества. Определяемая эти¬
ческой сущностью красноречия, ораторская мысль выра¬
жает субъективное отношение к высокому призванию, а
значит, и к собственному труду — духовному и интел¬
лектуальному по характеру.
Нет надобности подробно говорить об известной услов¬
ности различных аспектов морали в ораторском искусстве.
Они взаимосвязаны, если не сказать, едины. Но мы идем
на известную дифференциацию, чтобы сосредоточить свое
внимание на вопросах этики ораторского творчества. Ду¬
маем, что такая конкретизация вопроса будет естествен¬
ным развитием мыслей, высказанных в пятой и шестой
главах данной книги о психологии и методе труда в
искусстве публичного слова.
На Всесоюзной конференции «В. И. Ленин — выдаю¬
щийся мастер революционной пропаганды» 1 была выпу¬
щена анкета, в которой,.в числе других вопросов, был и
такой: «Каковы побудительные мотивы вашей пропаган¬
дистской работы?». Большинство ответило примерно так:
«Осознание нужности обществу». В речах, произносив¬
шихся с трибуны большого зала Политехнического музея,
ленинское ораторское искусство анализировалось и тол¬
ковалось как неустанная и активная борьба посредством
слова за коммунизм. И было очевидно, что именно в этой
1 Конференция была созвана правлением Всесоюзного общества
«Знание», ЦК ВЛКСМ, АН СССР и состоялась в марте 1969 г. в
Москве.
223

ясной целеустремленности, ее осознанности и проявляют¬
ся идейность и партийность советского красноречия, а
значит, и его этико-моральные начала и нормы, определяю¬
щие этику каждого нашего лектора, пропагандиста и
агитатора, обозревателя и политинформатора.
Конечно, хорошо, что именно понимание жизненной
важности ораторского искусства в коммунистическом
строительстве руководит теми, кто отдает свои знания и
силы сложному духовному и интеллектуальному творче¬
ству. Но можно ли утверждать, что этико-нравственные
аспекты советского и вообще коммунистического красно¬
речия исчерпываются тем, что его смысл и социально-
организующие, идеологические, а также культурно-про¬
светительские функции хорошо и всесторонне осознаны
теми, кто регулярно и охотно выступает в роли пропаган¬
диста и агитатора? Или: дает ли сам факт серьезного отно¬
шения к публичному слову моральное право каждому вы¬
ступать в роли лектора, политического обозревателя или
информатора?
Несомненно, что само по себе «осознание нужности
обществу» — явление положительное, оно обязывает ко
многому, и об этом достаточно подробно говорилось в
третьей — шестой главах данной книги. Но рассматри¬
ваемые в них вопросы теперь нужно выделить специально,
чтобы прояснить некоторые еще не освещенные этические
и моральные аспекты ораторского творчества. И будет
правильно, если начать с главного, определяемого идеоло¬
гической сущностью красноречия вообще. Этим главным,
мы убеждены, является вопрос о правде и правди¬
вости в ораторском искусстве. Не будет преувеличением
сказать, что эти категории — пробные камни для любого
публично выступающего. Решение вопроса о правде
и правдивости с особой силой выявляет классовую при¬
роду ораторского искусства, наличие в нем противопо¬
ложных направлений и целей, а значит, и совершенно
разных способов использования возможностей красно*
речия.
2.	ПРАВДА И ПРАВДИВОСТЬ В ОРАТОРСКОМ ИСКУССТВЕ
На собрании генеральных инспекторов министерства
просвещения французский министр Эдгар Фор говорил:
КС хочет улучшать положение трудящихся? Этого
224

хотят все, и в особенности хозяева...». На пресс-конфе¬
ренции в Сайгоне американский генерал Адамс назвал
«просто беспокойной ночью» успешные и устрашающие
налеты, совершенные 12 мая 1969 г. южновьетнамскими
патриотами на 159 оккупированных американской воен¬
щиной городов, разгромившими много военных баз и
штабов армии США. 19 мая в английском парламенте вы¬
ступил один из наиболее оголтелых реваншистов, тогдаш¬
ний министр финансов ФРГ, Франц Иозеф Штраус, пред¬
лагая создать новый западноевропейский военный блок,
назвав его, однако, «оборонительной группировкой» в це¬
лях, как он утверждал, спасения Европы от «угрозы со
стороны Советского Союза».
Три факта, вернее, три неправды из политической
жизни капиталистического мира, приведенные и соответ¬
ственно прокомментированные журналом «Новое время»
(1969, № 22). Но мало сказать: «три неправды»,— надо
еще выявить конкретный смысл каждой из них. Француз¬
ский министр убаюкивал бдительность доверчивых людей,
уверяя их, что об улучшении тяжелого положения тру¬
дящихся капиталистического мира заботятся «в особен¬
ности хозяева», т. е. эксплуататоры трудового народа.
Американский генерал просто лгал и разыгрывал спо¬
койствие, чтобы скрыть от мировой общественности скан¬
дальные провалы возглавлявшейся им оккупационной
армии, а реваншист Штраус, претендующий на пост
канцлера ФРГ, прямо клеветал на Советский Союз.
Перед нами три неправды дезинформации и наглой
лжи современной буржуазной пропаганды. Это — тоже
мораль, определяемая существом, духом и направлен¬
ностью современного буржуазного красноречия, публици¬
стики и любой формы массовой информации.
Профессор социологии и руководитель кафедры со¬
циологии и антропологии Дортмундского колледжа М. Чу-
кис с полным знанием дела в своей книге «Пропаганда
становится зрелой» утверждает, что пропаганда (буржуаз¬
ная.— Г. А.) — «орудие манипулирования обществен¬
ным мнением и социального контроля». Профессор утвер¬
ждает, что пропаганда должна быть неуловимой и при¬
звана «научно обосновать» любой факт, быть «способной
вводить в заблуждение людей», усыплять их и так далее
в этом роде. Дезинформация и дезориентация обществен¬
ного мнения — одна из давнишних идеологических уста-
8 г. 3. Апресян
225

новой и моральных принципов тех институтов «мозговых
центров», которым приходится обрабатывать и соответ¬
ственно формировать общественное мнение.
В английском журнале «Лиснер» было приведено ин¬
тервью, данное «лейб-переводчиком» Гитлера Шмидтом.
На вопрос, какими средствами нацистский фюрер воздей¬
ствовал на массы, Шмидт ответил: «Гитлер выдумывал
факты и на них обычно строил свои прогнозы и теории».
А, ваковский, приводя этот пример в статье «В погоне за
мифами», пишет: «Лично я не думаю, что все факты, кото¬
рые Гитлер использовал в своих пропагандистских речах,
были сплошь выдуманными. На практике все обстояло
сложнее. Нередко Гитлер прибегал к полуправде. В этих
случаях точнее было бы говорить не об «изобретении»
фактов, а об их насквозь лживой интерпретации» [28].
Конечно, и полуправда широко применялась фашист¬
ской пропагандой, как это делается и в наше время всеми
буржуазными формами обработки мозгов. Причем, как это
подтверждено практикой, полуправда нередко произво¬
дит более сильное впечатление на значительные слои
общества, чем выдуманные факты. Секрет такого психоло¬
гического эффекта — в наличии хотя бы приблизитель¬
ной достоверности или полуправды, которой обычно поль¬
зуются исполнители искусства лжи, не останавливающиеся
ни перед какими инсинуациями. Где-где, но именно в
буржуазной практике идеологического и политического
воздействия на массы прагматизм действует во всех своих
возможностях. Во всяком случае, и дельцы такого ремесла
хорошо знают, когда надо просто сфантазировать жела¬
тельные для «очередного дела» факты, а когда — прибе¬
гать к полуправде. Тем более что не всегда в удобный
момент обнаруживается до зарезу необходимая реакцион¬
ным силам полуправда.
Так, например, американскому империализму нужен
был повод для артиллерийских обстрелов территории де¬
мократического Вьетнама, а затем бомбардировок с аме¬
риканских самолетов. И тогда была выдумана «угроза
нападения северо-вьетнамцев на флот США в Тонкинском
заливе». Циничный вымысел и был использован Линдоном
Джонсоном, тогдашним президентом США, чтобы раздуть
пожар войны в Индокитае. Дипломатические заявления,
пресс-конференции, провокационные разглагольствования
сенаторов и конгрессменов об угрозе жизненным интере¬
223

сам Америки, радио- и телепередачи, не говоря уже о
«большой прессе»,— вся сложная машина устной и печат¬
ной пропаганды была пущена на полную мощность, чтобы
оправдать грязную войну против народа, желающего
жить в мире и дружбе со всеми. Весь свет знает, что ника¬
кой угрозы со стороны небольшой страны колоссу импе¬
риализма не было й не могло быть. Но лживая пропаганда
свое дело сделала, и варварства над героическим народом
не прекращаются ни днем ни ночью.
Известно, что большая ложь Джонсона была повто¬
рена на этот раз в отношении нейтральной Камбоджи;
сначала выдумана «угроза» со стороны этого неболь¬
шого государства американским армиям, орудующим
в Индокитае, а затем организовано их вторжение в
нейтральную страну. Как обычно в подобных ситуациях,
и на этот раз в набат ударили мастера большой лжи,
Она усилилась еще больше, когда некоторые руководители
США на своих пресс-конференциях и по телевидению
уверяли общественность, что вторжение американских
войск в Камбоджу якобы увеличивает шансы на установ¬
ление прочного мира в Индокитае. Тем самым пропаган¬
дистская клевета подкреплялась софистикой, столь часто
сливающейся с отвратительной демагогией. Впрочем,
ложь и демагогия, софистика и политиканство — давние
и хорошо испытанные средства идеологической деятель¬
ности паразитических классов. Не случайно, что термин
«пропаганда» в практике многих буржуазных публицистов
и оракулов капиталистического мира — синоним де¬
зинформации, обмана народа, шантажа идейных против¬
ников.
Все это тоже мораль. Но какая и чьи ближайшие и
дальныё цели она преследует? Она определяется суще¬
ством, природой и современной империалистической идео¬
логической стратегией, в особенности антикоммунизмом,
В основе такой морали — прагматическая философия,
оправдывающая любое средство для достижения пресле¬
дуемой цели. Эта мораль обнаруживается и в своей клас¬
совой сущности, так как обеспечивает интересы наиболее
оголтелых кругов современной империалистической бур¬
жуазии, ее расистской и человеконенавистнической поли¬
тики, тактики и стратегии. Наконец, мораль, лежащая в
основе реакционно-буржуазной пропаганды, выступает как
«антимораль», антигуманизм. Ясно, что требование прав¬
8*
227

ды и правдивости для такой пропаганды и вообще
ораторского искусства, находящегося на службе империа¬
лизма,— химера, политическая наивность, провинциа¬
лизм, догматизм, романтика и все, что угодно, но не реа¬
лизм, не «гибкость мышления: и не деловитость.
Полной противоположностью этому краснобайству и
словесному лицемерию является социалистическое, ком¬
мунистическое красноречие. Возникшее вместе с теорией
и практикой научного коммунизма и действующее как
орудие пролетарской революционной борьбы, искусство
публичного слова, как было сказано, явилось новым эта¬
пом многовековой истории риторики. Выражая коренные
интересы трудящихся, оно не могло быть чем-то ложным,
сознательно искажающим действительность, неправдивым
или даже полуправдой. Полная откровенность, стремле¬
ние выявить истину и как можно полнее разъяснить ее
слушателям, освещать явления жизни такими, какие
они есть, и добиваться правды во всем — вот чем отлича¬
лась ораторская практика К. Маркса и Ф. Энгельса,
а также их ближайших соратников и многих единомыш¬
ленников. Причем эти черты не просто отражали принци¬
пиальность, высокую нравственность, личную честность
вождей пролетариата во всем, хотя, разумеется, и эти
качества их личного характера и повседневного поведе¬
ния имели первостепенное значение. Все, кто лично и
хорошо знал их, отмечают такое свойство натуры Маркса
и Энгельса, как правдивость, следовательно, их враждеб¬
ность ко всему, что мешало правде.
Например, Франциска Кугельман писал, что К. Марксу
«были противны всякая ложь, пустословие, хвастовство и
лицемерие». Вильгельм Либкнехт отмечал, что Маркс был
«неспособен носить маску и притворяться... был исключи¬
тельно правдивым человеком, это была воплощенная
правда...». П. Анненков рассказывает, что Маркс разгне¬
вался, когда узнал, что Вильгельм Вейтлинг, отличав¬
шийся ораторским даром и увлекающейся натурой, часто
злоупотреблял «красным словцом», в публичном выступ¬
лении мог пофантазировать так, что невольно вводил на¬
селение в заблуждение. Возбуждать население, говорил
Маркс, «не давая ему никаких твердых, продуманных
оснований для деятельности, значило просто обманывать
его» [5, 281]. Таким же непримиримым к неправде был
Энгельс. Давая высокие образцы правдивости, основопо¬
228

ложники научного коммунизма вместе с тем беспощадно
изобличали лживость и демагогичность буржуазно-парла¬
ментарного и всякого иного антинародного красноречия,
В частности, не одна речь Гладстона и Дизраели была
высмеяна Марксом как пример лицемерного краснобай¬
ства.
Было бы, однако, ошибкой правдивость публичного
слова Маркса и Энгельса, вообще коммунистического ора¬
торского искусства объяснять только свойствами их
высоко нравственной натуры. Поиски правды для марк¬
систского красноречия в любом его виде — явление миро¬
воззренческого, идеологического порядка. Такие поиски
диктуются диалектико-материалистическим пониманием
действительности, познание и толкование которой должны
быть истинными, то есть соответствовать ей и быть дока¬
зуемы. Что же касается правды, то она — в существе
истинного познания, к которому стремится марксизм.
Истина и правда — явления и категории однопорядковые,
всегда соотносимые с теми или иными сторонами действи¬
тельности, хотя и не адекватные. Они различаются по
характеру и глубине отражения действительности и по
степени познавательной силы. Истинное познание нахо¬
дится на уровне общественного сознания и теоретического
познания, поэтому рассматривается как философская ка¬
тегория. Правда же может находиться и на уровне обы¬
денного сознания. Правда, как правило, более предметна,
единична, тогда как истина выступает как обобщенное
знание.
Искание истины и ее утверждение — требования нау¬
ки, но они вместе с тем являются условиями нравствен¬
ности, составляют-этический аспект таких поисков. Точ¬
но так же правда и правдивость нравственны по своему
существу, добродетельны. Больше того, как свидетель¬
ствует история марксистско-ленинского красноречия, пра¬
вдивость — один из главных идейных мотивов и этических
принципов коммунистического ораторского искусства.
Определяемая сущностью и духом марксистско-ленин¬
ского мировоззрения и его методологией, правдивость
публичного слова иридает ему силу и убедительность.
Правдивость — это соответствие сообщаемого, рассказы¬
ваемого, описываемого, анализируемого, излагаемого, ха¬
рактеризуемого и оцениваемого тому, о чем думает, а тем
более говорит оратор.
229

Но как всякая истина и правда конкретны, точно так же
нравственная сущность их поисков и утверждение исто¬
рически определенны. Как нет морали вообще, так нет и не
может быть отвлеченных этических принципов истинного
познания или моральной нормы правдивости. И то извест¬
ное толкование нравственности, которое дал В. И. Ленин
в своей речи «Задачи союзов молодежи», целиком рас¬
пространяется и на понимание взаимосвязи истины и нрав¬
ственности, правдивости и нравственности. Поиски истины
и правды всецело подчинены интересам революционного
преобразования мира, коммунистическому строительству.
Так раскрывается и доказывается классовая сущность
той истинности познания и правды, к которой стремится
марксизм-ленинизм и чему служит, в частности, наше ора¬
торское искусство.
В. И. Ленин писал; «Нельзя делать иллюзий, создавать
себе мифы — материалистическое понимание истории и
классовая точка зрения безусловно враждебны этому»
[4Д0, 220]. В другом месте он говорил; «...пролетариат
нуждается в правде, и нет ничего вреднее для его дела,
как благовидная, благоприличная, обывательская ложь»
14, 39,97]. Об этом Ленин говорил много раз и по различ¬
ным поводам, бичуя публично распространяемую ложь,
резко критикуя, в особенности, приукрашивание совет¬
ской действительности, очковтирательство, нередко воп¬
лощавшееся во фразеологии, в политической трескотне.
Ленин не только не терпел пропагандистского и агита¬
ционного обмана, но и полуправды в любом деле, а тем
более в публичных выступлениях. Он настойчиво повто¬
рял, что с народом нужно говорить правдиво, и не только
потому, что правдивость вытекает из нашей диалектико¬
материалистической идеологии, но и потому, что. надо ве¬
рить в разум народа, в то, что трудящиеся поймут любую
правду, какой бы горькой или суровой она ни была.
В. И. Ленин сам в своей разнообразной ораторской
практике неизменно давал высочайшие образцы правди¬
вости, искренности и откровенности.
В феврале — марте 1918 г., когда кайзеровские войска
угрожали вторжением в пределы нашей страны и захватом
огромных территорий, грабежами, контрибуциями, наси¬
лием и массовыми убийствами, для молодой Советской
республики создалась смертельная опасность. Нужно было
предотвратить эту угрозу, не ввязываться в новую войну,
230

да еще с сильным и коварным врагом. Ослабленная годами
первой мировой войны, разоренная и голодная, остро
нуждавшаяся в прочном и длительном мире, Советская
Россия никак не могла противостоять империалистиче¬
скому нажиму! В такой тяжелой обстановке йе было
альтернативы и оставалась только одна мера Идти на
заведомо невыгодный мир с кайзеровской Германи¬
ей.
Это была суровая, ничем не смягчаемая тящелая прав¬
да, которую не хотели ни признавать, ни тем более пони¬
мать многие даже в составе ЦК нашей партии. Неудиви¬
тельно, что развернулась борьба «за» и «против» соответ¬
ствующего мирного договора с империалистической
Германией. Троцкий произносил речи «ни мира, ни войны»,
поддерживаемый другими, а Ленин, непримиримый враг
всякой фразеологии, половинчатости и особенно промед¬
ления там, где требовались быстрые действия, настаивал
на незамедлительном заключении договора,
В своих речах Ленин не скрывал и даже отнюдь не
смягчал всей тяжести требований, предъявленных в Бре¬
сте противником. Ленин открыто и прямо, но, разумеется,
не без глубоких переживаний, говорил об «архитяжком»
характере и даже позорности для советской социалистиче¬
ской республики испрашиваемого мира. Но та суровая
правда, с которой выступал Ленин, в его толковании не
была безысходной. В правильном, исторически перспек¬
тивном понимании правды и соответствующих действий
Ленин видел также единственный выход из трагического
положения. Из этой правды Ленин извлекал необходимый
урок для партии, советского государства, народа в целом.
Об этом Владимир Ильич писал уже после заключения
Брестского договора в статье «Тяжелый, но необходимый
урок», в которой добытый мир оценивался как «горький,
обидный, тяжелый, необходимый, полезный, благодетель¬
ный урок» [4, 35, 394]. А этот урок состоял в том, чтобы
в труднейших условиях уметь, как писал Ленин, обеспе¬
чить экономический подъем страны, налаживать железные
дороги, обеспечить всюду и везде строжайшую револю¬
ционную дисциплину и самодисциплину. Урой состоял
также в том, чтобы учиться и готовиться к длительной ре¬
волюционной войне с сильным врагом — капитализмом,
уметь защищать социалистическую советскую республи¬
ку [4, 35, 395 и 396].
231

Перечитывая речь «Об очередных задачах Советской
власти», речь «Об обмане народа лозунгами свободы и
равенства», а также тексты других устных выступлений
Ленина, вновь и вновь убеждаешься в том, что именно
суровая правда пролетарского революционера, глубокая
убежденность в необходимости такой правды способны
поднять людей на подвиг. Главное в таком превращении —
ясная и твердая позиция оратора, его вера в разум народа,
его способность понимать и осознавать самые сложные
явления и действовать в духе исторической необходимости.
Конечно, ни истина, ни даже иная простая правда не
открываются сами собою, не лежат, так сказать, на по¬
верхности объективной действительности. Истина и прав¬
да не конструируются, но добываются в самой жизни. Их
нужно искать, к ним надо пробиваться, узнавать, понять,
охарактеризовать и верно оценить. И здесь уместно на¬
помнить о роли субъективного фактора — им в красноре¬
чии является оратор: его эрудиция, мировоззрение и метод,
талант и мастерство, а сверх того нередко и смелость, му¬
жество. В самом деле, можно хорошо знать свой предмет,
обладать опытом, хорошо подготовиться к очередному
выступлению, но иной раз смутиться чем-то уже «на
публике», невольно прибегнув к неправде.
Вспоминается давний случай. На одном заводе в Рос-
тове-на-Дону после рабочего дня перед работницами вы¬
ступал пропагандист о текущем моменте. Говорил до¬
вольно уверенно и как будто убежденно. Увлеченный
собственной речью, он, видимо, не замечал какой-то насто¬
роженности в аудитории. Его красноречие разворачива¬
лось энергично, пока из зала громко не прозвучал вопрос:
«А за границу советские продукты вывозят?». Время было
трудное — тридцатые годы, многого не хватало, поэтому
можно было ожидать такого вопроса. Но докладчик, по
всей вероятности, не предполагал такого вопроса и, не
задумавшись, ответил: «Нет, не вывозят». И в то же мгно¬
вение зал будто взорвался: работницы повскакивали с мест,
раздались сердитые реплики и поднялся шум. Они сами,
как можно было понять из выкриков, видели погрузку
на суда — неподалеку от своего же завода, на Дону —
остродефицитных продуктов для экспорта — для покупки
нужных нашей стране машин. Докладчик растерялся от
поднявшегося шума и продолжать свою реПь фактически
не мог, хотя что-то еще говорил.
232

Знал ли пропагандист о том, что было хорошо ведомо
работницам? Как выяснилось — знал. Но почему не за¬
хотел сказать правду? Испугался ответственности за
правдивость в ответ на законный вопрос или же не дове¬
рился «понятливости» собравшихся? А может быть, ясно
не представлял своей конкретной цели? Так или иначе,
оратор оказался неправдивым, обрекая свое выступление
на неудачу.
Хорошая осведомленность в том, о чем говорит высту¬
пающий, безбоязненность и убежденность — качества мно¬
гих мастеров советского искусства публичного слова. И
они хорошо знают, какое огромное идейно-политическое и
этико-моральное значение имеет их правдивость. Все
дело в том, как обращаться с тем, что можно назвать
«правдой», и как ее выразить в публичной речи для дости¬
жения ораторской цели. Есть «правда факта», «правда
единичного события» и «правда века». Несомненно, что
любой факт безотносительно к другим данным есть ре¬
альность. Приводя его без далеко идущих обобщений,
оратор будет прав. В таком случае факт может представ¬
лять интерес сам по себе как частная иллюстрация, как
штрих к чему-то, но не больше. Но этот же факт, исполь¬
зованный в определенном контексте для доказательства
какого-либо явления, может оказаться ложным основа¬
нием или посылкой больших обобщений. Ясно, что лек¬
тор, как и публицист, исследователь, не может забывать
о том, что правдивость в устном выступлении — это не
только и даже не столько элементарное описание, Умелое
изображение добытых в жизни сведений или собственных
наблюдений. Правдивость в ораторском искусстве, опи¬
рающемся на научную методологию, достигается верным
отбором «типических» или «характерных» фактов, их
анализом, правильной квалификацией и оценкой.
В главе «Содержание и форма ораторского искусства»
уже отмечалось, что всякая публичная речь информатив¬
на, она — определенная информация. Добротная инфор¬
мация — основа содержательного и интересного публич¬
ного выступления. А теперь можно добавить, что правди¬
вость и истинность любой публичной речи начинается с
достоверности информации. Строго считаться с фактами,
не извращать их, объективно представлять и оценивать
любое используемое сведение — это не только требование
действительного научного познания, но и этический прин¬
233

цип, моральная норма. На основе ложных, не соответ¬
ствующих действительности данных нельзя говорить,
цретендуя на верные, а тем более обобщающие выводы.
Недопустимо извращать факты, приукрашивать добытую
информацию, выдавать желаемое за действительное. В от¬
боре и верной характеристике нужной информации нау¬
ка и нравственность неразрывны. Поэтому требование
точности используемых в красноречии фактов — логично
как с точки зрения научного познания, так и этических
принципов. Не просто утверждать что-то, а доказывать это
на основе верно отобранной, анализируемой и оцениваемой
информации — это метод науки и вместе с тем норма
нравственности.
На упоминавшейся Всесоюзной конференции цо воп¬
росам пропаганды один докладчик, характеризуя ора¬
торский стиль Ленина, оперировал «фактами», которые,
как выяснилось на следующий день, не соответствовали
действительности. В частности, была сделана попытка
даже изобразить, как Владимир Ильич вел себя на трибу¬
не. Но и такое «изображение» было отвергнуто человеком,
который слушал Ленина и теперь вынужден был высту¬
пить, чтобы «поправить» молодого оратора. Другой участ¬
ник данной конференции, обратившись к известной ле¬
нинской речи «Задачи союзов молодежи», стал рассказы¬
вать о таких фактах, которые также не соответствовали
действительности. Он же пытался охарактеризовать не¬
которых делегатов Третьего съезда Российского союза
молодежи, но опять-таки допустил весьма серьезные фак¬
тические неточности. Ясно, что оба выступления на боль¬
шой конференции не только произвели отрицательное
впечатление на ее участников, но и вызвали их нарекания
в адрес этих ораторов.
Бывает и так, что использованные лектором факты
соответствуют действительности. Однако сама методология
или методика типологизации информации бывает ложной,
не научной, и тогда характеристика и оценка этого мате¬
риала оказываются несостоятельными, следовательно,
выводы — также ложными. Так, например, в одной ате¬
истической лекции живо рассказывалось о том, как зару¬
бежные церковники пользуются телевидением, радио,
магнитофоном, автомашинами и другими средствами со¬
временной техники для богослужения. И затем делался
вывод о резком и все убыстряющемся ослаблении влияния
234

религии на массы. Но участники обсуждения текста лек¬
ции легко, также на основе фактов, доказали, что про¬
никновение достижений науки и техники в церковный
обиход кое-где не подрывает, а, напротив, укрепляет
власть духовенства среди известной части населения.
Критики этой лекции справедливо говорили о том, что
рост безбожья, а тем более атеизма — процесс более
сложный, противоречивый, чем это представляется лек¬
тору.
В другом публичном выступлении вузовский препода¬
ватель на основе односторонне подобранных фактов «дока¬
зывал», что научно-технический прогресс в капитали¬
стических странах лишь ухудшает положение трудящихся,
а в советском обществе он совершается без особых труд¬
ностей и противоречий, давая во всех случаях быстрые и
желательные результаты.
Надо ли говорить, что эти примеры ложной информа¬
ции, неправильного или одностороннего толкования тен¬
денциозно подобранных фактов ничего общего не имеют
ни с поисками действительной истины, ни с тем, что можно
охарактеризовать как правду и правдивость. И нет на¬
добности говорить о том, что такое поверхностное или
одностороннее отношение к толкуемым в публичном вы¬
ступлении фактам обусловлено неправильной методологи¬
ей или хотя бы методикой. Не будет преувеличением ска¬
зать и о том, что верхоглядство в любом деле нередко
«оборачивается» и своей формальной стороной, так как
фактически выражает безответственность или во всяком
случае недобросовестное отношение к делу.
Лектору, выступавшему по теме об особенностях ора¬
торского искусства, была подана такая записка: «Прав¬
дивость — важнейший принцип нашей пропаганды. Но не
затрудняем ли мы свою работу, когда открыто не говорим
народу о многих фактах нашей жизни?». К сожалению,
в записке не отмечалось, какие «многие факты» имеет в
виду ее автор. Но отвечавший был прав, говоря: «Да,
есть такие вещи, о которых нельзя распространяться в лю¬
бом месте, не считаясь со временем и тем, как сами эти
факты могут быть истолкованы. Быть правдивым, вовсе
не означает обязательно разглашать любые сведения,
относящиеся к теме данного публичного выступления».
Существует принцип критического отбора и систематиза¬
ции информации, могущей стать основой лекции, научного
235

сообщения, доклада. Но бывают и такие материалы, кото¬
рые, ориентируя пропагандиста, обозревателя или аги¬
татора, как бы направляя их главную мысль в предстоя¬
щих выступлениях, не могут, однако, пока что обнародо¬
ваться. Может ли это означать, что выступающий в той
или иной аудитории и не сообщающий ей все ему по данной
теме известное тем самым становится неправдивым? Такое
умозаключение, конечно, было бы ошибочным. Не разгла¬
шать доверенные лишь данному оратору (или группе
пропагандистов) научно-технические секреты, политиче¬
ские или дипломатические новости и говорить заведомую
неправду — далеко не одно и то же. Это принципиально
разные вещи. Тем более не имеет ничего общего с марк¬
систско-ленинской правдивостью, а значит, принципами
и нормами ораторского искусства, эдакая бравада «соб¬
ственной осведомленностью» лектором, докладчиком или
обозревателем. Такая бравада — худший вид игры на
трибуне, поступок, противоречащий этическим принци¬
пам и нормам коммунистического красноречия.
Итак, быть правдивым — первейшая обязанность и
долг советского оратора. Но прежде чем говорить о том,
что конкретно означают сами эти обязанности и долг как
моральные принципы и нормы, необходимо сперва рас¬
смотреть такое понятие, как право в красноречии.
3.	ПРАВО ГОВОРИТЬ И ПРАВО УЧИТЬ
В одной нашей газете была напечатана заметка, пове¬
давшая о том, что коммунист-инженер не хотел взять на
себя обязанности пропагандиста. О мотивах такого неже¬
лания не сообщалось, но вместе с тем говорилось о том,
что он был подвергнут критике своих же товарищей за
«отказ от выполнения партийного поручения».
Кто же был прав в этой маленькой истории? Мы допу¬
скаем, что, ясно сознавая серьезность и личную ответ¬
ственность за такую деятельность, инженер вынужден был
просить не . выдвигать его пропагандистом. Можно пред¬
положить также, что такая работа пугала его, что он
испытывал страх перед публичным выступлением, страх,
хорошо знакомый даже опытным ораторам. Бледнел перед
очередной речью Цицерон, как признавался сам. Не один
раз испытывала чувство боязни Клара Цеткин — пла¬
менный трибун пролетарской революции. Почему же не
236

допустить, что коммунист-инженер, к тому же не обла¬
давший даром речи, а тем более навыками публичных
выступлений, не мог одолеть в себе чувства определенного
опасения? Наконец, можно ведь предположить и другое:
он не был склонен к искусству публичного слова, оно
было ему «не по душе».
Наверное, могут быть и другие соображения, чтобы
попытаться хотя бы психологически понять коммуниста,
не захотевшего стать пропагандистом. Конечно, член
партии обязан выполнять любое задание своей органи¬
зации. Но ведь и те, кто дают ему конкретное поручение,
очевидно, не должны игнорировать его способности для
такого дела и даже личное желание, если, конечно, такая
работа дается не в исключительных случаях.
Отнюдь не желая в какой-то мере оправдывать поведе¬
ние коммуниста-инженера, нам хочется лишь повторить
хорошо известное: искусство публичного слова — такое
дело, на которое вряд ли нужно выделять любого члена
партии, если он даже обладает высшим образованием.
Вот здесь и возникает вопрос: каждый ли советский чело¬
век может быть лектором или пропагандистом.
Любой советский гражданин имеет право и возможность
выступать публично, поделиться своими мыслями и со¬
ображениями, посоветовать и предлагать что-то. Десятки
и сотни тысяч общественников несут живое слово марк¬
сизма-ленинизма народным массам, делятся своим опытом
в различных областях и тем активно — помимо своей
обычной производственной работы — содействуют все¬
народному созиданию. Советский Союз — страна массо¬
вого ораторского искусства, и это — одно из больших
завоеваний социализма, неоспоримое достижение великой
культурной революции в нашей стране. Однако вряд ли
такой неоспоримый факт позволяет смешивать юридиче¬
ское право на свободу слова’ с правом учить других,
которое можно назвать моральным правом.
Чтобы этот вопрос стал ясным, уместно поставить
другой вопрос: какие слагаемые входят в такое моральное
право или, точнее, предполагаются им?
Многим, очевидно, приходилось слышать с трибуны
собрания такое начало речи: «Товарищи, я — не оратор,
но скажу...» или: «Извините, товарищи, говорить я не
умею, но расскажу о том, что меня волнует». В таком
вступлении к публичному слову вряд ли можно усмотреть
237

что-либо предосудительное. Говорящий — не вузовский
преподаватель, не лектор, не пропагайдист-общеСтвенник.
Хотя он и излагает свои мысли не совсем гладко, но гово¬
рит дельно, по существу содержательно. Но допустим
невероятное? такое вступление к лекции* Конечно, оно
прозвучит странно и вряд ли аудитория Настроится в поль¬
зу говорящего.
Ведь говорить о чем-то существенном, общественном,
интересном — значит, ориентировать своих слушателей
в определенных проблемах или волнующих событиях, но
так, чтобы они сами взволновались, заинтересовались,
прониклись мыслями и чувствами лектора или обозре¬
вателя. Не так просто это достигается, далеко не легко
заранее, еще до встречи с массой (или группой) людей
самому лектору, докладчику, автору научного сообще¬
ния или политическому обозревателю ответить на не¬
избежные «что» и «как», ясно определив линию своего
поведения на трибуне.
Как уже отмечалось, требуется эрудиция, большая
культура и знания по кругу тех вопросов теорий и прак¬
тики, по которым приходится публично выступать. А если
обратиться к такому очень емкому и сложному виду ора¬
торского искусства, каким с полным основанием считается
лекция на любую тему, то можно сказать:- она всецело
направлена на то, чтобы учить, именно учить ее слушате¬
лей, порою переубеждать в чем-то, а нередко и воспитывать.
Вот почему естественно, что те этико-моральные требова¬
ния, которые предъявляются к человеку, причастному
к творчеству публичного устного слова, в особенности к
лекторскому, преподавательскому, пропагандистскому
труду, возрастают вдвойне и более.
В этой связи небезынтересно, что девяносто два выпу¬
скника ленинградских вузов на вопрос! «Какие типы препо¬
давателей существуют?» ответили так? «... хороший лек¬
тор, но плохой ученый; большой ученый, но плохой лек¬
тор; большой ученый и хороший лектор; плохой лектор,
но хороший человек; человек так себе, но преподаватель
хороший; настоящий человек, большой ученый и хоро¬
ший преподаватель» [16].
Не ясно ли, что именно в подчеркнутых нами словах
с наибольшей полнотой выражены те критерии, без кото¬
рых вряд ли можно представить этику в советском оратор¬
ском труде, особенно в академическом красноречии.
238

Образцовый тип преподавателя пашей студенческой моло-
дежи представляется в трех неразрывных между собою
качествах: настоящего человека, большого - ученого и
хорошего преподавателя. Но думается, что такие высокие
требования к преподавателям и пропагандистам предъяв¬
ляют все советские люди, каждодневно заполняющие
многочисленные аудитории в нашей стране.
В «Правде» (от 18 марта 1970 г,) была напечатана статья
проф. В. Френкель под характерным названием! «Лектор:
профессионал или любитель?». Не давая прямого ответа на
этот вопрос, автор статьи, однако, с полным основанием
говорит, что «хороший преподаватель (и общественник-
лектор.— Г. А.) создает безмерные человеческие ценно¬
сти и, следовательно, материальные ценности, в то время
как посредственный не в состоянии разбудить ум и сердце».
Вот именно: «разбудить ум и сердце!». А это по силам
только эрудированному, высоко культурному и опытному
трибуну, исполненному высокого гуманизма. При этом
нам думается, что «профессионал» и «любитель» в оратор¬
ском искусстве не исключают друг друга, если под «люби¬
телем» подразумевать человека, действительно влюб¬
ленного в искусство публичного слова, относящегося к
нему с творческим волнением, с неизмененным вдохнове¬
нием. Красноречие может быть второй профессией обще¬
ственников-пропагандистов. В таком случае оно — их кров¬
ное дело, их постоянное творчество. Но еще лучше, когда
искусство публичного слова становится призванием, ко¬
торое чаще всего и обнаруживается в творчестве того
«хорошего преподавателя», о котором говорится в статье
проф. Френкель. Но вне связи с тем, выполняет ли лек¬
тор определенные обязанности или вдохновенно творит —
он непременно выступает и как носитель определенной
морали, без которой невозможно представить «безмерные
человеческие ценности». Эта постоянная нравственная
линия — в существе, в ближайших и дальних целях со¬
ветского красноречия в любом его виде.
Поэтому следует сказать, что та культура труда, о
которой говорилось раньше, культура, не остающаяся су¬
губо индивидуальной, а в известной мере становящаяся
достоянием других, со всею очевидностью выступает и в
своем нравственном аспекте. В самом деле, внутренняя
собранность и организованность, привычка трудиться с
определенным постоянством, всегда имея в виду интересы
239

тех, к кому обращается публичное слово,— это тоже опре¬
деленная мораль, в известной мере — кодекс морали.
Высоконравственный смысл и значение имеет и то,
каковы убеждения человека, выступающего с трибуны.
Конечно, проблема убеждения — идеологическая по сво¬
ему существу; она занимает важное место также в пси¬
хологии любого творчества. Но убеждение—это и фактор
моральный. Говорит ли оратор с убеждением или пред¬
ставляется «убежденным», верит ли он в жизненность
провозглашаемых им лозунгов, положений или нет —
это вопрос принципиальный как с точки зрения идеологи¬
ческой, так и в аспекте этико-моральном. Политиканство
и неправдивость, неискренность и разглагольствования
одинаково противопоказаны коммунистическому красно¬
речию. Это было установлено еще К. Марксом и Ф. Эн¬
гельсом и неукоснительно претворялось ими же в их
собственной ораторской практике и той большой пропа¬
гандистской работе, которая велась под их руководством
в разных странах мира. Эта же истина подтверждается
ленинским пониманием социалистической пропаганды и ее
практического ведения.
Революционный оратор, не раз писал В. И. Ленин,
не может допускать разрыва между словом и делом.
Единство слова и дела — вот то, без чего невозможно
претендовать на моральное право быть преподавателем
или пропагандистом, а значит, учить, выполнять роль
общественного воспитателя. Речь идет о том, чтобы, на¬
пример, лектор вне аудитории в своих убеждениях, на¬
мерениях, моральных принципах и нормах был таким же,
каким он представляется с трибуны, в своих обращениях
к аудитории, что-то отвергая и вместе с тем утверждая
нечто другое, позитивное. Неразрывность между словом и
делом — это и принцип и норма для марксистско-ленин¬
ского красноречия. Очевидно, не будет преувеличением
говорить о цельности ораторской личности, для которой
публичное слово есть серьезное дело, которое нужно
совершать не просто добросовестно, но и с полной отдачей
всех своих сил и всегда с высоким чувством и сознанием
совершаемого.
Понятие «учить» в красноречии требует небольшого
разъяснения, которое будет дано несколько позднее. Что
же касается морального права выступать, например, в
роли лектора, то оно неразрывно с юридическим правом.
240

Но, в отличие от него, такое моральное право не столько
предоставляется по закону, сколько приобретается опре¬
деленным призванием, личными качествами и способно¬
стями, отвечающими тем особенностям ораторского
искусства, о которых говорилось в данной книге. Но
как и всякое право, моральное право быть лектором,
пропагандистом или агитатором предусматривает или обу¬
словливает определенный долг.
4.	МОРАЛЬНЫЙ ДОЛГ В КРАСНОРЕЧИИ
Этическая категория долга есть чувствуемая и осозна¬
ваемая личностью нравственная необходимость выпол¬
нения своих человеческих, гражданских, общественных,
патриотических и всяких иных обязанностей. Здесь под¬
разумевается понимание и выполнение долга в социали¬
стическом обществе. При этом да до подчеркнуть, что
чем шире связи личности с обществом, чем деятельнее
проявляется ее натура, тем содержательнее сам ее долг и
тем полнее то удовлетворение, которое личность получает
от его выполнения.
Очевидно, нет нужды подробно говорить о том, что
ораторское искусство и есть та форма общественной дея¬
тельности, в которой чувство и сознание долга перед обще¬
ством должны стоять на очень высоком уровне. Даже
простая информация, передаваемая публично одним чело¬
веком группе людей, обязывает ко многому. А ведь крас¬
норечие, как отмечалось, это не только информация, даже
если она хорошо составлена, верно освещена и оценена.
И чтобы отчетливее представить моральный долг, который
берет на себя любой советский человек, регулярно высту¬
пая публично, стоит вернуться к некоторым особенностям
разных видов ораторского искусства.
Какие конкретные обязанности берет на себя, напри¬
мер, международный обозреватель? Во-первых, сообщить
о самых интересных событиях (новостях, фактах) послед¬
него времени, но так, чтобы они были достоверными. Во-
вторых, по меньшей мере прокомментировать подаваемую
информацию, а еще лучше — в должной мере оценить ее.
В-третьих, высказать (если это возможно) мнение о воз¬
можном развитии наиболее значительных событий, осве¬
щенных в обзоре. В прокурорской и адвокатской речах —
241

первейшая обязанность быть объективным, справедли¬
вым и всеми силами стремиться к истине, чтобы помочь
суду вынести верное решение. Ученый, представляющий
научный доклад, обязан как минимум сообщить слуша¬
телям нечто новое, существенное. Это может быть откры¬
тием в науке или технике, очень нужным обобщением иссле¬
довательских усилий и их первоначальных результатов
или же интересной гипотезой.
А что же сказать о вузовском лекторе, о партийном
пропагандисте? Тот вид красноречия, в котором они тво¬
рят, а именно лекция, призван выполнять ту самую
функцию, которую можно назвать: учить. Не повторяя
уже сказанного о лекции, сложнейшем виде ораторского
искусства, и ее прямом назначении, хотим сказать только^
долг любого лектора особенно высок, особенно значите¬
лен и ответствен.
Успех публичного слова, а тем более сложных его ви¬
дов, обеспечивается рядом слагаемых. И такие весьма
емкие понятия, как «чувство ответственности» и «добросо¬
вестность», среди них — первостепенные, ибо отражают
множество качественных показателей отношения лектора
или пропагандиста к своему труду. И в данном случае
несущественно, кто выступает с трибуны — профессио¬
нал-лектор или любитель-пропагандист. Во всех случаях
требования коммунистической морали, высокой ответ¬
ственности перед советским обществом одинаково важны.
Иначе говоря, основное условие того, чтобы советскому
человеку стать общественным трибуном публично да¬
вать людям знания — проявляется не только как требо¬
вание непрерывной профессионализации. Оно действует
и как первостепенный этический принцип, как морально-
нравственный фактор.
Тщательная подготовка к каждому новому, пусть даже
небольшому выступлению, пусть даже неоднократно про¬
читанной лекции или обозрению — таково одно из глав¬
ных требований и норм этики коммунистической пропа¬
ганды и агитации. Н. К. Крупская свидетельствует, что
В. И. Ленин «всегда очень тщательно готовился к выступ¬
лениям, но готовил не фразы, а план речи, обдумывал
содержание, мысли обдумывал» [38]. Н. К. Крупская
рассказывала, что особо ответственные места в предстоя¬
щем выступлении Владимир Ильич «порою формулировал
вслух, повторял их, расхаживая по комнате, как бы
242

вслушиваясь в смысл и доходчивость формы собственных
определений и обобщений» [38].
Обратим внимание на подчеркнутые нами слова. Ленин
готовился к своим публичным выступлениям тщатель¬
но, готовил не фразы, а план речи, обдумывал содержа¬
ние и мысли, которые он собирался развивать перед своими
слушателями. Хорошо продуманный план или конспект
в ленинских речах, как это видно из их анализа, стреми¬
тельно раскрывался глубокими идеями и свежими мысля¬
ми, в нескрываемых чувствах, реализовывался в живом и
сиюминутном словеснОхМ творчестве. Заранее продуманное
становилось ясным, исчерпывающе изложенным и дове¬
денным до чувств и сознания собравшихся.
О том, как В. И. Ленин, при всей своей энциклопедич¬
ное™, гениальной прозорливости и мастерском умении
импровизировать в устной речи всякий раз готовился к
своему очередному выступлению, поведали обществен¬
ности своими воспоминаниями М. И. Ульянова, А. В. Лу¬
начарский, А. А. Андреев и другие, близко знавшие
Владимира Ильича. О том же свидетельствуют многочис¬
ленные планы и конспекты докладов, рефератов и речей,
а также записные тетради, включенные в Полное собрание
сочинений В. И. Ленина.
Эти ленинские традиции развиваются в нашей пропа¬
гандистской и преподавательской практике. Можно при¬
вести немало примеров, чтобы подтвердить это положение.
Запомнилась любопытная сценка. Заведующий кафедрой
философии института предлагал своему коллеге выступить
с лекцией на серьезную тему, а тот не хотел «рисковать»,
он не был готов для выступления. Руководитель кафедры
был удивлен, так как речь шла о повторении уже прочи¬
танной лекции, а ее автор не хотел копировать собствен¬
ную же лекцию. Он намеревался готовиться к лекции, как
бы продумывая все ее элементы заново и особенно тща¬
тельно, давая выход чувствам собственной неудовлетво¬
ренности тем, что однажды, если не дважды уже было
представлено квалифицированной аудитории. Лектор счи¬
тал своим принципом и моральной нормой: любое, даже
повторное выступление должно содержать и более свежую
информацию, и новые размышления, суждения и, конеч¬
но, новые оценки, а может быть, и рекомендации.
Это — хороший пример этики в ораторском труде,
И с удовлетворением можно отметить, что он — не едини¬
243

чен, а типичен. Приведем лишь некоторые факты. Профес¬
сора В. С. Готт, Л. С. Дубинский, Ю. А. Красин, С. Т. Ме-
люхин, Г. М. Штракс — разные по специальности и кру¬
гу научных интересов, общей культуре, опыту преподава¬
тельской и пропагандистской деятельности. Они неодина¬
ковы и по своему ораторскому стилю. Но то общее, что
дает основание представить их вместе,— это истинно
творческое и ответственное отношение к нелегкому лек¬
торскому труду. Ни один из них никогда не полагается
на свои знания и опыт, но непременно предварительно и
обстоятельно готовится к очередному выступлению. Они
не позволяют себе просто повторить однажды ими же
сказанное, а тем более — хорошо известное. Каждая их
новая лекция — новая ступень в их творчестве. Неуди¬
вительно, что лекции этих товарищей пользуются успехом.
Интересно бывает слушать лекции, научные доклады
или сообщения члена-корреспондента АН СССР Т. И. Ой-
зермана, ибо он даже по хорошо знакомой теме скажет
нечто новое, поделится своими оригинальными сообра¬
жениями и обратит внимание своих слушателей на не
всегда легко замечаемые явления. Слушая проф. Ойзер-
мана, понимаешь, что он взошел на трибуну вполне гото¬
вым для серьезного разговора и не забыл о высоком мо¬
ральном долге хотя бы перед теми, кто будет слушать его.
Весьма мобильный по натуре и опытный оратор, Ойзер-
ман являет пример того отношения к искусству публич¬
ного слова, в котором партийность и знание своего пред¬
мета, чувство ответственности и строгая деловитость
едины и составляют идейно-моральное кредо его лектор¬
ского и вообще ораторского творчества, как и научно-
исследовательской работы.
В связи со всем сказанным логично коротко рассмот¬
реть некоторые понятия морального порядка.
5.	ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ, НО НЕ ИНДИВИДУАЛИЗМ
В КРАСНОРЕЧИИ
Под «индивидуальностью» обычно подразумевается со¬
вокупность свойств и черт, присущих именно данной
личности и отличающей ее от других лиц. Мы же в дан¬
ном случае, говоря об ораторской индивидуальности,
имеем в виду те неповторимые свойства и черты характера,
которые сказываются в ее творчестве, в стиле ее красно¬
244

речия, в определенной оригинальности. Ораторская инди¬
видуальность отражает специфическое дарование и эру¬
дицию, являясь первостепенным условием успеха в искус¬
стве публичного слова.
Как и всякая индивидуальность, такое свойство в
красноречии стимулируется условиями реальной дей¬
ствительности. Хорошо известно то огромное внимание,
которое оказывается системе пропаганды и агитации в
Советском Союзе. Выражаясь метафорически, ораторская
деятельность весьма почетна в социалистическом обще¬
стве.
Но такое положение таит в себе определенную опас¬
ность — возможность возникновения и роста индивидуа¬
лизма и субъективизма, если, конечно, нет самоконтроля,
самокритичности. Не будет ошибкой сказать: индивиду¬
альность, выделяющаяся в коллективе, в массе людей,
тем богаче и ярче, чем теснее, органичнее ее связи и отно¬
шения с этой массой. Не случайно индивидуальность
не только отражает характер коллектива, формирующего
ее, но ив известной мере отражает его интересы. Иначе
обстоит с индивидуализмом, как правило, отражающим
психологическую обособленность личности от коллекти¬
ва, нередко противоречащую общественным интересам.
При этом стоит повторить уже сказанное об индивидуаль¬
ном характере ораторского труда. Несомненно, что эта
его специфика может стать причиной индивидуализма,
нередко развивающегося в сторону эгоизма, ячества и
высокомерия, если это свойство личности не встречает
препятствия, отпора. Причем бывает так, что эгоизм и
ячество, резко противоречащие коммунистической мора¬
ли, порою возникают у тех, кто преуспевает в ораторском
искусстве, пользуется вниманием любителей публичного
слова и охотно приглашается в различные аудитории.
Со временем свойства и черты индивидуализма и ячества
мешают даже талантливому лектору или обозревателю
правильно оценивать свое призвание в красноречии, верно
соотнося свои профессиональные интересы и возможности
с интересами и требованиями советского общества. И тогда
в отношении такого лектора или обозревателя к собствен¬
ному труду возникают элементы гастролерства и страсть
славолюбия.
К. С. Станиславский всегда говорил, что настоящий
артист должен любить не себя в искусстве, а искусство
245

в себе. Думается, что эти замечательные слова целиком
можно отнести к любому лектору и пропагандисту. Вог
почему уместно утверждать, что бескорыстие — одна из
тех моральных норм, которая должна считаться само
собою разумеющейся в коммунистическом красноречии.
Правомерно говорить также об обостренной совести,
которой должна отличаться ораторская личность. Со¬
весть, не мистифицируемая, не фатализи'руемая, а по¬
нимаемая в связи с долгом, с моральной ответственностью
перед обществом, не допустит ничего такого, что могло
быть хоть в малейшей мере свидетельствовать о карьериз¬
ме, о страсти славолюбия.
Простота и естественность во всем, скромность и общи¬
тельность — вот те свойства или качества, которые всегда
проявлялись в ораторской индивидуальности выдающихся
деятелей нашей партии, пропагандистов и агитаторов
ленинской школы. Эти свойства проявлялись по-разному,
индивидуально, но во всех случаях отражали демокра¬
тизм и народность, вне которых невозможно представить
этику и моральные принципы коммунистического ора¬
торского искусства. Именно простота и естественность,
обусловливаемые правдивостью и реализмом этого красно¬
речия, неизменно и довольно легко преодолевают тот
психологический барьер, который обычно бывает в начале
публичного выступления между незнакомым или мало¬
знакомым человеком на трибуне и людьми, сидящими в
зале. Таким барьером мы считаем ту известную застен¬
чивость или чувство волнения, которые испытывает под¬
нявшийся на трибуну человек, а также ту насторожен¬
ность или же ожидание, которыми обычно бывает испол¬
нена аудитория. Простота и естественность, о которых
говорится здесь, и могут быть отнесены к тем элементам
ораторского стиля, которые помогают быстрому устра¬
нению психологического барьера и установлению общ¬
ности, даже духовного единения говорящего и его слуша¬
телей. Такое единение можно рассматривать и как один из
принципов этики советского красноречия и как необхо¬
димый и непосредствен гый идейный и нравственный ре¬
зультат публичного выступления.
Простота и естественность — нормы советского крас¬
норечия, в частности, одного из наиболее внушительных
видов академического ораторского искусства — вузов¬
ской лекции. Нет какого-либо барьера, который обычно
246

чувствуется и сознается между профессором и студентами
буржуазных университетов. В том единении, которое
существует в советской высшей школе между обучающим
и обучаемым, сказываются традиции прогрессивного рус¬
ского университетского красноречия, традиции, зало¬
женные М. В. Ломоносовым, развитые Т. Н. Грановским,
И. М. Сеченовым и другими выдающимися учеными. Эти
традиции в советском вузе обег?лцлтттт принципами и нор¬
мами, а также опытом революционного, особенно марк¬
систско-ленинского ораторского искусства. Но при всем
том решающее значение имеет сам советский строй — его
народность, достигнутое в нем морально-политическое
единство.
Особенно недопустимыми нужно признать такие явле¬
ния в характере и поведении того или иного признанного
лектора, пропагандиста или обозревателя, как ячество,
зазнайство, неуважительное отношение к слушателям.
Неуважение может выражаться в разных формах, на¬
пример, в опоздании к началу публичного выступления,
в нарушении установленного регламента, кичливости и
амбициозности в поведении на трибуне, в скороговорочных
или формальных ответах на вопросы аудитории и т* д.
Но самое большое неуважение в данном случае может
выражаться в неподготовленности к очередному публич¬
ному. выступлению. Не «собравшись с мыслями», лектор
или обозреватель занимается экспромтом, неуместными
импровизациями, разглагольствуя о разных разностях.
И самое досадное в таком отношении к труду сказывается
в том, что «импровизатор» не чувствует угрызения совести.
В таких ситуациях излишне говорить о бескорыстии,
о деле чести, о сознательном выполнении морального дол¬
га, доставляющем радость, а нередко — и счастье. Между
тем чувство и сознание определенного счастья — такие
индивидуальные морально-психологические состояния,
которыми надо дорожить. Дорожить потому, что счастье
как прекрасное переживание в ораторском искусстве
дается не каждому и не само собою. Оно требует постоян¬
ного, напряженного и целеустремленного, честного во
всех отношениях труда. Дорожить и вместе с тем вдохно¬
вляться возможностью и сознанием такого счастья необ¬
ходимо и потому, что оно — большой и особенно ценный
моральный стимул труда в коммунистическом созида¬
нии.

Вместо заключения
Красноречие или ораторское искусство — продукт
исторического развития, первостепенное орудие обще¬
ственного прогресса, особенно идеологии и политики.
Этим и объясняется то, что оно всегда носило и носит в
наше время мировоззренческий и классовый характер.
Красноречие во всех случаях действует как орудие исто¬
рического прогресса, если отражает правду реальной дей¬
ствительности, поступательного общественного движения,
следовательно, отвечает народным интересам. Будучи
правдивым, стремящимся к истине, оно стало могучим
орудием познания и просвещения, развития духовной
культуры, укрепления общественной нравственности, вос¬
питания людей в духе гуманизма и добра. Отсюда сле¬
дует, что всегда и во всех социально-экономических фор¬
мациях именно общественная направленность, мировоз¬
зренческий характер, реальное содержание и отстаиваемые
идеалы были решающими для ораторского искусства.
В наше время лишь истинно демократическое, социалисти¬
ческое в своей содержательности, идейной направленности
и коммунистической партийности красноречие действует
как орудие социального прогресса.
Что же касается советского ораторского искусства в его
многонациональной форме, прошедшего ряд этапов раз¬
вития, то оно может быть охарактеризовано некоторыми
общими особенностями. Это прежде всего то, что на каж¬
дом этапе, верно отражая коренные преобразования в
пашей стране, на первый план выдвигались разные идеи
и задачи, определявшиеся генеральной линией Комму¬
нистической партии.
Так, например, в начальный период советского строя
именно политическая агитация и пропаганда как бы зада¬
248

вали тон в общеидеологической работе, занимали доми¬
нирующее место в советском красноречии. В последующие
годы вопросы хозяйственного строительства, а значит,
экономической политики нашей партии и советского го¬
сударства, начали занимать особенно важное место в про¬
паганде. В годы Великой Отечественной войны идеи пат¬
риотизма и их неукоснительного претворения в суровой
действительности, вопросы, связанные с войной, стали гла¬
венствующими в нашей массовой пропаганде и особенно
агитации в тылу и на фронтах войны. Новые задачи встали
перед многонациональным советским ораторским искус¬
ством в период развернутого коммунистического строи¬
тельства, в котором неуклонно возрастает роль научно-
технической революции как первостепенного фактора
общественного прогресса.
Разумеется, нельзя схематизировать этапы истории
социалистического красноречия в Советском Союзе. Оно
никогда не было односторонним, ограниченным в сферах
своего действия. Разнообразие и многогранность тематики,
многовидовость и многожанровость всегда отличали и
отличают советское ораторское искусство, верно отражаю¬
щее великие свершения нашей страны. Поэтому законо¬
мерно, что на всех этапах советского ораторского искус¬
ства именно идеология занимала ведущее и определяющее
положение. Советское красноречие никогда не было и не
могло быть чисто культурническим или просветитель¬
ским, хотя оно пропагандировало и культуру, выполняло
и продолжает выполнять также просветительские функ¬
ции. Коммунистическая партийность и идейность всегда
определяли дух и направление нашего красноречия. Они
являются определяющими и теперь, и в будущем.
Успехи советской пропаганды и агитации неоспоримы,
их заслуги перед социалистическим строительством в на¬
шей стране хорошо известны. Но нам приходится гово¬
рить не столько об этих фактах, сколько о том, что вместе
с культурным ростом советского народа возрастают тре¬
бования, предъявляемые к ораторскому искусству, услож¬
няются его задачи. Решению этих задач и дальнейшему
росту искусства красноречия и призвано активно содей¬
ствовать оратороведение, проблематика которого и разра¬
батывается в данной книге.
Завершая ее, мы не думаем, что нам удалось исчерпы¬
вающе рассмотреть даже круг вопросов, которые были
249

намечены нами. Не думаем также, что в нашей книге нет
спорных положений и суждений. Кроме того, за пределами
данной работы остались некоторые интересные вопросы,
заслуживающие обстоятельного изучения и освещения.
Таковы, например, психология слушательского восприя¬
тия, теория аргументации, ее система и методика, виды и
приемы, проблемы эффективности различных видов крас¬
норечия, особенности ораторского искусства в естествоз¬
нании и др.
Настала пора организации конкретно-социологиче-
ческих исследований эффективности искусства публич¬
ного слова* Необходимо более широко и мотивированно
изучать реальные результаты нашей пропагандистской,
научно-популяризаторской и культурно-просветительской
работы, осуществляемой различными видами красноре¬
чия в нашей стране. Только хорошо зная о степени дей¬
ственности публичного слова, можно более организованно
и целеустремленно добиваться дальнейшего развития и со¬
вершенствования ораторского искусства.
Его жизненность — в постоянных поисках, в повыше¬
нии мастерства. Его сила — в крепнущих связях с наро¬
дом, в стремлении быть максимально полезным для ком¬
мунистического строительства, для достижения идеалов
коммунизма,

УКАЗАТЕЛЬ ЛИТЕРАТУРЫ
1.	Маркс К. и Энгельс Ф. Соч.
2.	Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений
М., Госполитиздат, 1956.
3.	Энгельс Ф. Филипп Маргенейке. В со.: «Об оратор¬
ском искусстве». М., Госполитиздат, 1958.
4.	Л е н и н В. И. Поли. собр. соч.
5.	Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., Госполит¬
издат, 1956.
6.	К а л и н и н М. И. Избранные произведения, т. 2. М.,
Госполитиздат, 1960.
7.	Калинин М. И. О коммунистическом воспитании. М.,
«Молодая гвардия», 1947.
8.	Адамов Е. А. Выдающиеся ораторы древнего мира и
средних веков. М., «Знание», 1961.
9.	Александров Г. Н. Из истории Нюрнбергского
процесса. «Новое время», 1966, № 4.
10.	А н д р е М о р у а. Жизнь тревожная и прекрасная.
«Литературная газета», 30 июня 1966 г.
11.	Античные теории языка и стиля. М., Соцэкгиз, 1936.
12.	Аксенов В. Искусство художественного слова. М.,
«Искусство», 1954.
13.	Аристотель. Поэтика. Об искусстве поэзии. Перевод
с древнегреческого В. Г. Аппельрота, редакция перевода и коммен¬
тарии Ф. А. Петровского. М., ГИХЛ, 1957.
14.	Архангельский А. «Известия», 14 октября 1965 г.
15.	Б е л и н с к и й В. Г. Общая риторика Н. Кошанского.
Поли. собр. соч., т. 8.
16.	Березовская С. С. Как мы выглядим со стороны.
«Литературная газета», 5 августа 1970 г.
17.	«Вопросы литературы», 1966, Хз 6.
18.	Гегель. Сочинения, т. XII. М., Соцэкгиз, 1935.
19.	Гроссман Л. П. Об искусстве лектора (в Библиотеке
«Искусство лектора»). М., «Знание», 1970.
20.	Давид Анахт (Непобедимый). Определения фи¬
лософии. Сводный критический текст. Перевод с древнеармянского,
предисловие и комментарии С. С. Аревшатяна. Ереван, 1960.
21.	Демокрит в его фрагментах и свидетельствах древности.
Под редакцией и с комментариями Г. Н. Бамеля. М., ОГИз, 1935.
22.	Д е м о с ф е п. Речи. Перевод с греческого. Вступительная
251

статья и примечания проф. С. И. Радциг. М., Изд-во АН СССР,
1954.
23.	Димитров Георгий. Статьи и речи, т. 1. М., Госпо¬
литиздат, 1957.
24.	Дейч Александр. Встречи с Луначарским. «Литературная
Россия», 19 сентября 1965 г.
25.	Е г и ш е. История Вартана и Армянской войны. Ереван,
1946 (на армянском языке).
26.	Ефимов А. И. О культуре речи. М., «Знание», 1956.
27.	«Звучащее слово». «Известия», 14 января 1966 г.
28.	«Коммунист», 1970, № 11.
29.	К о н и Н. Ф. Избранные произведения, т. 1. М., Госюр-
издат, 1959.
30.	«Литературная Россия», 1966, № 33 (189). Перевод К. Си¬
монова.
31.	Ломоносов М. В. Поли. собр. соч., т. VII. М., Изд-во
АН СССР, 1952.
32.	«Совместная деятельность, а не единоборство». «Литера¬
турная газета», 8 апреля 1970 г.
33.	Луначарская -Розе нель Н, Память сердца.
М., «Искусство», 1965.
34.	Л о с е в А. Ф., Шестаков В. П. История эстетиче¬
ских категорий. М., «Искусство», 1965.
35.	Марк Тулий Цицерон. Речи. М., Изд-во АН
СССР, 1962.
36.	О возвышенном. Перевод статьи и примечания Н. А. Чис¬
тякова. М., «Наука», 1966.
37.	Об ораторском искусстве. Составил А. Толмачев. М.,
Госполитиздат, 1958.
38.	Ответы Н. К. Крупской на анкету Института мозга. «Лите¬
ратурная газета», 1969, № 20 (подчеркнуто нами.-* Г. А.).
39.	П а н ц х а в а И. Д. Колхидская риторическая школа и
ее значение в развитии общественной мысли Грузии. «Уч. зап. Мо¬
сковского областного пединститута», т. XXXVII. Труды кафедры
истории древнего мира. Выпуск второй. М., Изд-во МОИП, 1953.
40.	Папазян Ваграм. Жизнь артиста. Л., «Искусство», 1965.
41.	«Политическое самообразование», 1970, № 2.
42.	Платон Теэтет. Перевод с греческого. Примечания
В. Сережникова. М., Соцэкгиз, 1936.
43.	Р а х о в с к а я Е. Н. Проблемы эффективности устной
пропаганды (в Библиотеке «Искусство лектора»). М., «Знание»,
1970.
44.	Р о з е н т а л ь Д. Э. Культура речи, изд. 3-е. Изд-во
МГУ, 1964.
45.	Семенов С. А. Не теряйте времени. «Правда», 1 сен¬
тября 1966 г.
46.	«Слово лектора», 1970, № 7, 9.
47.	«Советская культура», 19 мая 1966 г.
48.	С т а н и с л а в с к и й К. С. Сочинения, т. 3. М., «Искус¬
ство», 1955.
49.	С п и р к и н А. Философские основы методики лекционной
пропаганды. «Знание — народу», 1969, № 2.
50.	Ярославский Е. М. О стиле, форме и языке агита¬
ции. В сб.: «Об ораторском искусстве». М., Госполитиздат, 1958.

ЛИТЕРАТУРА
Маркс К. Морализующая критика и критизиругощая мораль.
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4.
ДО ар кс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 6, Приложения.
Маркс К. Лорд Джон Рассел. К. Маркс и Ф. Энгельс.
Соч., т. И.
Маркс К. и Энгельс Ф. Об ораторах. В сб.: «Об ораторском
искусстве», изд. 2-е. Составил А. Толмачев. М., Госполитиздат,
1959.
Энгельс Ф. Эльберфельдские речи. К. Маркс и
Ф. Энгельс. Соч., т. 2.
Ленин В. И. Очередные задачи Советской власти. Поли. собр.
соч., т. 36.
Л е н и н В. И. Речь об обмане народа лозунгами свободы и ра¬
венства 19 мая. Поли. собр. соч., т. 38.
Ленин В. И. Задачи союзов молодежи. Поли. собр. соч., т. 41.
Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., Госполитиздат,
1956.
Ленин о пропаганде и агитации, изд. 2. М., Госполитиздат, 1962.
Ленин мастер революционной пропаганды. М., «Знание», 1971.
Из истории ораторского искусства
Античные теории языка и стиля. М., Соцэкгиз, 1936.
Аристотель. Поэтика. Об искусстве поэзии. М., ГИХЛ, 1957.
Адамов Е. А. Выдающиеся ораторы древнего мира и средних
веков. М., «Знание», 1961.
Адамов Е. А. Выдающиеся русские ораторы. М., «Знание»,
1962.
Демосфен. Речи. М., Изд-во АН СССР, 1954.
Ломоносов М. В. Риторика, или правила красноречия. Поли.
собр. соч., т. VII.
Кони Н. Ф. Избранные произведения. М., Госюриздат, 1960.
Сергеич П. Искусство речи на суде. М., Госюриздат, 1960.
О возвышенном. М.—Л., «Наука», 1966.
Ц и ц е р он Марк Тулий. Речи, в двух томах. М., Изд-во АН СССР,
1962.
253

Советское красноречие
К а л пнинМ. И. О коммунистическом воспитании. М., «Молодая
гвардия», 1958, стр. 385—437 и 447—455.
Калинин М. И. Беседы с народом. М., «Советская Россия»,
1960.
Апресян Г. 3. Ораторское искусство В. И. Ленина. Изд-во
МГУ, 1971.
Ефимов А. Г.* Поздняков П. В. Научные основы пар¬
тийной пропаганды. М., «Мысль», 1966.
Зиновьев С. М. Лекция в советской высшей школе. М.,
«Высшая школа», 1964.
Толмачев А. Полководец человеческой силы. Беседы об ора¬
торском искусстве. М., «Молодая гвардия», 1960.
Пропагандистам о пропагандистском мастерстве. Сборник. М.,
Госполитиздат, 1965.
О мастерстве агитатора. Сборник. М., Госполитиздат, 1960.
Фалькович Э. М. Искусство лектора. М., Госполитиздат,
1960.
Библиотечка «О лекторском мастерстве». М., «Знание», 1966.
Библиотечка «О лекторском мастерстве». М., «Знание», 1970.
О культуре речи
Аксенов В. Искусство художественного слова. М., «Искус¬
ство», 1954.
Ащукин Н. С., А щуки на М. Г. Крылатое слово, изд. 3-е.
М., ГИХЛ, 1966.
Беляев В. П. О культуре устной речи. Пермь, 1963.
Овчинников Н. Е. Сила живого слова. Петрозаводск, 1964.
Розенталь Д. Э. Культура речи, изд. 2-е. Изд-во МГУ, 1960.
Успенский Л. Слово о словах. М., «Молодая гвардия», 1957.
Чуковский К. И. Живой как жизнь. Разговор о русском
языке. М., «Молодая гвардия», 1962.

Оглавление
Предисловие ко второму изданию	 3
Введение	 5
Глава первая. Ораторское искусство как общественное
явление	 10
1.	Античная риторика и ее теории	 10
2.	Расширение сферы ораторского искусства и рост
его социальных функций	 29
3,	Марксизм и новый этап красноречия	 39
Глава вторая. Роды и виды ораторского искусства . .	46
1.	Основные особенности красноречия	 46
2.	Ранние классификации красноречия	 54
3.	Современная классификация красноречия		60
4.	Агитация и пропаганда как функции ораторского
искусства . 		 85
Глава третья. Содержание и форма ораторского искус*
ства 		 89
1.	Информация как материал и основа публичного
слова		 		 89
2.	Предмет и содержание	красноречия	 94
3.	Форма красноречия	 101
4.	Единство содержания	и	формы	красноречия ...	106
Глава четвертая. Звучащее слово в ораторском искус¬
стве 	 126
1.	Общая форма и главное орудие красноречия	.	.	.	126
2.	Чистота речи как первейший признак ее	культуры	.	133
3.	Культура речи — в умелом использовании всех ее
возможностей	 140
4.	Художественность ораторской речи	 148
Глава пятая. Психология ораторского труда ....	161
1.	Основные особенности психологии ораторского тру¬
да 	 163
2.	Культура ораторского труда	 169
3.	Ораторское искусство как общение	 175
4.	Поза, жест и мимика оратора	 182
5.	Технические средства красноречия	 187
255

Глава шестая. Метод и стиль ораторского искусства 193
1.	Метод красноречия	 193
2.	Талант и вдохновение	 198
3.	Ораторский стиль	 205
4.	Эмоциональность в	красноречии	 213
Глава седьмая. Этика в ораторском искусстве . . .	222
1.	Моральные функции красноречия	 222
2.	Правда и правдивость в ораторском искусстве . .	224
3.	Право говорить и право учить	 236
4.	Моральный долг в красноречии	 241
5.	Индивидуальность, но не индивидуализм в красно¬
речии 	 244
Вместо заключения	 248
Указатель литературы	 251
Литература 	 253
Грант Захарович Апресян
ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО
Издание второе, переработанное и дополненное
Тематический план 1972 г. № 4
Редактор
А. Н. ВОЙЦЕХОВСКИЙ
Редактор Издательства В. В. АНТОНОВА
Переплет художника и. с. клейнарда
Технический редактор е. д. Захарова
Корректоры т. м. ИЛЬЕНКО, н. в. ТЮТИНА
Сдано в набор З/ТУ 1972 г. Подписано к печати
19/УП 1972 г. Л-109576. Формат 84Х1О81/32.
Бум. тип. № 3. Физ. печ. л. 8,0. Усл. печ. л. 13,44.
Уч.-изд. л. 14,12. Изд. № 1578. Тираж 100000 экз.
Заказ № 2855. Цена 85 к.
ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
МОСКВА, К-9, ул. ГЕРЦЕНА, 5/7
Ордена Трудового Красного Знамени
Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова
ГлавполйГрафпрфма Комитета по печати
при Совете Министров СССР. Москва, М-54, Валовая, 28