\

\

■'Л I \ й
л

I

I

I

ВАЛЕР1Й БРЮСОВЪ­

л
ВАЛЕРІИ БРЮСОВЪ.
Стихи, ïîâ?ñòè, éçñë?äîâàí³ÿ.
Пути и перепутья. Собраніе стиховъ. ,
Томъ I. Стихи 1892—1901 г. ЮношеЬкія стихотворенія.
(Chefs d'CEuvre, изд. 3­е).— Это — я (Me eum esse,
изд. 2­е).—Третья стража. (Tertia vigilia, изд. 2­е) , Ц. 2 p. — к.
Томъ II. Стихи 1901 — 1905 г. Граду и міру (Urbi et orbi,
изд. 2­е)— Â?íîêü. (Stephanos, изд. 2­е) ....... Ц. i р, — к.
Томъ III. Стихи 1906 — 1909 г. Âã.? íàï?âû ...... Ц, гр,^­к.
Земная Ось. Разсказы и драматическія сцены. ■ Изд. 2­е.
дополненное, съ у рис. А. Мартини (фототипіи) . . Ц. 2 р. 20 к. '
Огненный Ангел ъ. Ïîâ?ñòü XVI â?êà. Изд. 2­е, допол­
ненное ïðèì?÷àí³ÿìè. Украшенія по гравюрамъ XVI в. Ц. 2 р. 50 к.
Путникъ. Психодрама въ і ä?éñòâ³è ........... Ц. — р. 25 к.
Испепеленный. Къ характеристике Гоголя. Изд. 2­е. . . П. — р. 40 к.
Письма Пушкина и къ Пушкину. Матеріалы ... II. і p. 50 к.
Лицейскіе стихи Пушкина. Èçñë?äîâàí³å ..... Ц. і p. — к.
Далекіе и близкіе. Статьи и çàì?òêè о русскихъ поэтахъ.
Томъ I ................ • . с . . . Ц 2 р. — к.
Aurea Roma. Очерки жизни и литературы IV â?êà по Р. X. Печатается.
Переводы.
Эмиль Верхарнъ. Собраніе стиховъ ........ Готовится 2 изд.
Эмиль Верхарнъ. Елена Спартанская. Трагедія. Съ
портретомъ Э. Верхарна ... • .......... Ц. — р. 8о к.
Поль Верлэнъ. Собраніе стиховъ. Съ 6. портретами . . . Ц. 2 р. — к.
М. Мэтерлинкъ. Стихи. Пеллеасъ и Мелизанда. Съ з
портретами .................... Ц. і р. — к.
Французскіе лирики XIX â?êà. Съ ю портретами . Ц. 2 р. — к.
Оскаръ Уайльдъ. Герцогиня Шдуанская. Драма. . . . Ц. — р. юк.
Г. д'А н н у н ц і о. Франческа да Римини. Трагедія. (Въ сотруд­
íè÷åñòâ? съ Вячеславомъ Ивановымъ.) Изд. 2­е. . . Ц. і p. 2J к.

:■­>:•'. " :?³" ³'.?.:,.;-?

~ : І2­^

.­Л­.. .■■'•­

­­,. •>■

­■■;..'■•*­■■:?■**

О ­ / О, J.

'/vi
'/vi

\j

ВАЛЕР1Й БРЮСОВЪ

ДАЛЕКІЕ ИБЛИЗКІЕ
г \

СТАТЬИ И ЗАМ­ЬТКИ
О РУССКИХЪ ПОЭТАХЪ
ОТЪ ТЮТЧЕВА ДО НАШИХЪ ДНЕЙ.

МОСКВА
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «СКОРШОНЪ»
1912

2010512678

Типографія В. И. Воронова. ?-'
Москва, Моховая, домъ князя Гагарина.

ПРЕДИСЛОВІЕ.
Предлагаемая книга образуетъ первый томъ,—изъ предположен­
ныхъ четырехъ,—собранія моихъ статей. Въ ней соединено все, что
приходилось ìí? писать о русскихъ поэтахъ, какъ прошлаго вре­
мени, такъ и нашихъ дней, за исключеніемъ 1) èçñë?äîâàí³é чисто­
біографическихъ (о Òþò÷åâ?, Баратынскомъ, гр. А. К. Толстомъ,
Êàðîëèí? Павловой и др.) и 2) статей о жизни и òâîð÷åñòâ?
Пушкина, которыя составятъ îòä?ëüíûé томъ.
Не безъ колебанія ð?øèëñÿ я издать эту книгу. Ее образуютъ
статьи и çàì?òêè, которыя я ïîì?ùàëú за ïîñë?äí³å 10 — 12 ë?òú
въ различныхъ журналахъ и газетахъ и которыя были написаны
по самымъ разнообразнымъ поводамъ. Çä?ñü и статьи „юбилейныя",
и разборы îòä?ëüíûõú, частныхъ вопросовъ, и некрологи, и простыя
рецензіи. Это одно уже отниметъ у книги ö?ëüíîñòü, необходи­
мое единство плана. Притомъ, если въ статьяхъ, посвященныхъ поэ­
тамъ прошлаго (Тютчеву, Фету, даже В. Соловьеву и К. Случевскому),
я могъ стремиться дать обшую характеристику ихъ поэзіи, то это явно
было невозможно, когда ìí? приходилось говорить объ îòä?ëüíûõú
книгахъ поэтовъ новыхъ, моихъ современникахъ, часто дебютантахъ.
Ктому же условія журнальной и газетной работы îïðåä?ëÿëè са­
мый ðàçì?ðú статей, и иногда я èì?ëú возможность áîë?å подробно
остановиться на êíèã? того поэта, котораго самъ ö?íèëú не высоко,
а другой разъ долженъ былъ ограничиться í?ñêîëüêèìè словами
говоря о явленіи, казавшемся ìí? значительными Такъ, напр., я
считаю себя обязаннымъ çä?ñü же оговориться, что очень æàë?þ
объ отсутствіи въ êíèã? сколько­нибудь подробныхъ характеристикъ
А. Блока, М. Кузмина, М. Лохвицкой и мн. др.

VI

Ò?ìú не ìåí?å ìí? казалось, что соединеніе âñ?õú этихъ á?ãлыхъ çàì?òîêú въ одной êíèã? не лишено своего интереса. Прежде
всего у нихъ есть свое единство — единство той точки çð?í³ÿ, съ
которой я всегда разсматривалъ произведенія поэзіи и которую,
если и приходилось ìí? èçì?íÿòü въ' теченіе ë?òú, подъ вліяніемъ
опыта и размышленій, то лишь несущественно. Во­вторыхъ за âñ?ìè
этими суждеьіями остается преимущество îö? нки современника.
Ïîñë?äí³é окончательный судъ надъ поэтами нашихъ дней будетъ
произнесенъ ñë?äóþùèìè ïîêîë?í³ÿìè; но первый — принадлежать
намъ. Критики которые будутъ îö?íèâàòü ä?ÿòåëüíîñòü современ­
ныхъ поэтовъ тогда, когда она завершится, будутъ èì?òü много
преимуществъ передъ нами. Но у насъ есть то преимущество, что
мы живемъ въ одно время съ ними, ðàçä?ëÿåìú многія изъ ихъ
óá?æäåí³é, стремимся къ ò?ìú же ö?ëÿìú, ищемъ ð?øåí³ÿ ò?õú же
задачъ. Мои îö?íêè — это îö?íêè нашего времени (ðàçä?ëÿåìûÿ, —■
столько я знаю, — îïðåë?ëåííûìú кругомъ читателей), и хотя бы
будущая критика (говорю о êðèòèê? эстетической), èì?ëà возмож­
ность быть áîë?å осведомленной и áîë?å объективной, нашла нуж­
нымъ во многомъ èçì?íèòü ихъ или вовсе ихъ отвергнуть, —все же
за этими сужденіями останется ихъ значеніе: голоса современика о
поэтахъ его дней.
191 1 .

Валерій Брюсовъ.

P. S. Ìí? остается гобавить что большинство статей и ãàì?ãîêú
перепечатано въ êíèã? безо всякихъ èçì?íåí³é, если не считать мел­
кихъ, чисто редакціонныхъ èçì?íåí³é. Чтобы превратить этотъ рядъ
статей въ связный обзоръ современной поэзіи ñë?äîâàëî произвести
совершенно новую работу. Êðîì? того, îí? могли бы потерять тогда
ту единственную ö?íó, которую я самъ признаю за ними: ценность
непосредственнаго âïå÷àòë?í³ÿ.

ДАЛЕКІЕ И БЛИЗК1Е

Ч»

p.

?. И. ТЮТЧЕВЪ.
СМЫСЛЪ ЕГО ТВОРЧЕСТВА. :'

I,
Книжка въ триста небольшихъ стихотвореній, изъ которыхъ около
трети переводныхъ, четыре статьи да рядъ писемъ,—вотъ все лите­
ратурное íàñë?ä³å Тютчева. Но Фетъ, въ своей надписи на ñáîðíèê?
стиховъ Тютчева, справедливо сказалъ столько разъ ïîñë? повто­
ренный слова:
Муза, правду соблюдая,
Глядитъ, и на è?ñàõú у ней
Вотъ эта книжка небольшая
•Тоыовъ преыногихъ òÿæåë?é.

Поэзія Тютчева принадлежитъ къ самымъ значительнымъ, самымъ
çàì?÷àòåëüíûìú созданіямъ русскаго духа.
Къ поэзіи Тютчева можно подходить съ трехъ разныхъ точекъ
çð?í³ÿ: можно обратить вниманіе на выраженныя въ ней мысли,
можно постараться выявить ея философское содержаніе, можно, на­
конецъ, остановиться на ея чисто ­ художественныхъ достоинствахъ.
Со âñ?õú трехъ точекъ çð?í³ÿ, поэзія Тютчева заслуживаетъ вели­
чайшаго вниманія.
Для Тютчева, какъ сказалъ еще И. С. Аксаковъ, „жить— значило
мыслить". Неудивительно поэтому, что его стихи всегда полны мысли.
Въ каждомъ его стихотвореній чувствуется не только острый глазъ
и чуткій слухъ художника, но и умъ мыслителя.
* Глава изъ вступительнаго очерка къ Полному Собранію Сочиненій
?. И. Тютчева, подъ ред. П. В. Быкова (Изд. А. Ф. Маркса, Спб. 191 1).
БІ

2

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ

Въ ö?ëîìú ðÿä? стихотвореній Тютчева мысль даже стоить на
первомъ ì?ñò?. Это ò? его стихи, въ которыхъ онъ излагаетъ свои
г излюбленные политическіе взгляды. Параллельно онъ развивалъ ихъ
въ своихъ статьяхъ. Эти взгляды образуютъ стройную систему óá?* жденій о провиденціальной роли славянства и Россіи въ судьбахъ
міра и приближаются къ ученію славянофиловъ 40­хъ и 50­хъ го­
довъ. Áîë?å или ìåí?å исчерпываются эти взгляды Тютчева óâ?ренностью, что Россіи предстоитъ собрать воедино „славянъ родныя
у ïîêîë?íüÿ" и образовать великое православное государство, спаянное
единой â?ðîé и „любовью". Исполненіе этого ожиданія связано съ
темнымъ „пророчествомъ" о томъ, что столицей славянскаго міра
должна стать „возобновленная Византія", а ея святыней— христіан­
скій алтарь, вновь поставленный въ святой Софіи.
Пади предъ нимъ, о царь Россіи,
И встань какъ всеславянскій царь!

восклицалъ Тютчевъ въ 1850 году, незадолго до Крымской войны.
Иногда у Тютчева мысль просто изложена въ стихотворной ôîðì?,
и это, безспорно, самыя слабыя изъ его созданій („Тогда лишь въ
èîëíîìúòîðæåñòâ?", „Ватиканская годовщина", „Хотя бъ она сошла
съ лица земного", „Славянамъ"). Чаще у Тютчева мысль облекается
въ образъ, становится символомъ („Смотри, какъ западъ çàãîð?ëñÿ",
„Море и утесъ", „Ðàçñâ?òú", „Ужасный сонъ îòÿãîò?ëú надъ нами").
Í?êîòîðûÿ изъ такихъ стихотвореній говорятъ даже больше, ÷?ìú
õîò?ëú сказать самъ поэтъ. Такъ, íàïðèì?ðú, въ образахъ „моря"
и „утеса" Тютчевъ думалъ представить безсиліе революціонныхъ
силъ передъ мощью русскаго міра. Но мы âïðàâ? подставить подъ
это стихотвореніе иное, áîë?å широкое содержаніе, и стихи не утра­
тятъ для насъ своего очарованія.
Îòä?ëüíî стоять стихотворныя раздумія Тютчева, не связанныя
съ какими­либо политическими событіями. Это, по большей части,
размышленія по поводу â?êîâ?÷íûõú загадокъ міра и ÷åëîâ?÷åñêîé
жизни („Черезъ Ливонскія я ïðî?çæàëú поля", „Близнецы", „Два
голоса", „Äâ? силы есть, äâ? роковыя силы", „Природа—Сфинксъ",
„По äîðîã? во Вщижъ"). Ихъ строфы, двустишія и îòä?ëüíûå стихи
образуютъ блестящіе афоризмы, давно вошедшіе въ обиходъ рус­
ской ð?÷è. Кто, напр., не знаетъ такихъ выраженій, какъ: „Мысль
"èçð?÷åííàÿ есть ложь", „Въ Россію можно только â?ðèòü", ^„День

?. И. ­ТЮТЧЕВЪ.

3

пережить, и слава Богу", любовь — „поединокъ роковой", природа
„о дняхъ былыхъ молчитъ" и т. д. Такіе же афоризмы порой вкра^
■ плены у Тютчева и въ ò? стихи, въ которыхъ въ ö?ëîìú надъ
мыслью преобладаетъ чувство.
Есть у Тютчева и два­три стихотворенія, который, — какъ это
обычно у французскихъ поэтовъ XVIII â?êà, — держатся исключи­
тельно на остроуміи, и среди нихъ такое значительное, какъ „Я
лютеранъ люблю богослуженье"...
Однако, какъ ни интересны, какъ ни çàì?÷àòåëüíû ò? мысли, ко­»
торыя Тютчевъ прямо высказываетъ въ своихъ стихахъ, мысли, про­ •
думанныя имъ, осознанныя, —гораздо çàì?÷àòåëüí?å то сокровенное .
содержаніе его поэзіи, которое вложено имъ въ стихи „безсозна­
тельно", т.­е. въ силу тайной творческой интуиціи. Это, такъ ска­ ■
зать, ò? подземные ключи, которыми питается его поэзія, которые ;
ей даютъ ея несокрушимую силу и ея несравненную красоту. Тют­ '
чевъ въ своихъ статьяхъ, въ своихъ разсудочныхъ стихотвореніяхъ— ч '
остроумный, хотя немного парадоксальный діалектикъ; въ метафизи­ ■
ческой îñíîâ? своей поэзіи Тютчевъ — глубокій мыслитель, само­ '
стоятельно, подъ своимъ угломъ çð?í³ÿ, îñâ?ùàþù³é тайны міра. ­

П.
Исходную точку ì³ðîâîççð?í³ÿ Тютчева, кажется намъ, можно
найти въ его знаменательныхъ стихахъ, написанныхъ „По äîðîã?
во Вщижъ":
Природа знать не знаетъ о быломъ,
Ей чужды наши призрачные годы,
И передъ ней мы смутно сознаемъ
Себя самихъ—лишь грезою природы.
Поочередно âñ?õú своихъ ä?òåé,
Свершающихъ свой подвигъ безполезный,
Она равно ïðèâ?òñòâóåòú . своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.

Подлинное бытіе èì?åòú лишь природа въ ея ö?ëîìú. Чело і
â?êú— лишь „греза природы". Его жизнь, его ä?ÿòåëüíîñòü- лишьі
„подвигъ безполезный". Вотъ философія Тютчева, его сокровенное

4

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

міросозерцаніе. Этимъ широкимъ пантеизмомъ объясняется едва ли>
не вся его поэзія.
Âïîëí? понятно, что такое міросозерцаніе прежде всего приво­
| дитъ къ áëàãîãîâ?éíîìó преклоненію иередъ жизнью природы.
Въ ней есть душа, въ ней есть свобода,
Въ ней есть любовь, въ ней есть языкъ!

говоритъ Тютчевъ о ïðèðîä?. Эту душу природы, этотъ языкъ и,
эту ея свободу Тютчевъ стремится уловить, понять и объяснить
во âñ?õú ея проявленіяхъ. Съ поразительнымъ проникновеніемъ въ
тайны стихійной жизни изображаетъ Тютчевъ и „Первую âñòð?÷ó
весны", и „Весеннія воды", и „Ë?òí³é вечеръ", и „Кротость осен­
нихъ вечеровъ" и „×àðîä?éêîþ зимою околдованный ë?ñú", и
„Утро въ горахъ", и „Полдень мглистый", и „Ночные голоса 4 , и
„Ñâ?òîçàðíûé ì?ñÿöú", и „Первую грозу", и „Грохотъ. ë?òíèõú
бурь", и „Радугу", и „Дождь", и „Зарницы"... Все въ ïðèðîä? для:
Тютчева живо, все говоритъ съ нимъ „понятнымъ сердцу языкомъ",
и онъ æàë?åòú ò?õú, при комъ ë?ñà молчатъ, предъ ê?ìú ночь.
í?ìà, съ ê?ìú въ дружеской áåñ?ä? не совещается гроза.
Стихи Тютчева о ïðèðîä? — почти всегда страстное признаніе­
въ любви. Тютчеву представляется высшимъ блаженствомъ, доступ­
нымъ ÷åëîâ?êó, — любоваться многообразными проявленіями жизни
природы. Его çàâ?òíîå желаніе — „въ áåçä?éñòâ³è глубокомъ", весь­
день „пить весенній теплый воздухъ" да „ñë?äèòü на высокомъ íåá?
Облака". Онъ утверждаетъ что передъ „öâ?òóùèìú блаженствомъ
\мая" ничто самыя óò?õè рая. Онъ говоритъ объ „умильной пре­
лести" осеннихъ вечеровъ, объ „обаятельной òàéí?" іюньской ночи,,
объ „îñë?ïèòåëüíîé êðàñ?" îñí?æåííàãî ë?ñà. О âåñí? восклицаетъ
онъ: „что устоитъ передъ дыханьемъ и первой âñòð?÷åþ весны!",
о ðàäóã?— „какая í?ãà.äëÿ очей!", о ãðîç?—„люблю грозу въ на­
÷àë? мая!", о ìîð?— „какъ хорошо ты, о море ночное!" Наконецъ,
онъ и прямо èñïîâ?äóåòú свою любовь къ ïðèðîä?, въ восторжен­
ныхъ стихахъ:
.

Í?òú, моего къ òåá? пристрастья
Я скрыть не въ силахъ, мать­земля!

И не только „блаженство", „прелесть", „обаяніе" видитъ Тют­
| чевъ въ явленіяхъ природы, но и í?÷òî высшее, ÷?ìú ÷åëîâ?÷åñêàÿ

?. И. ТЮТЧЕВЪ.

5

­жизнь, í?÷òî божественное, святое. Весну онъ прямо называетъ
„божествомъ" („Какъ ни гнететь рука судьбины"). Такъ же „бо­
жествами родными" называетъ онъ горныя вершины. Монбланъ ка­
жется ему „откровеньемъ неземнымъ"; во вспышкахъ зарницъ уга­
дываетъ онъ ð?øåí³å какого­то „таинственнаго ä?ëà"; даже осенняя
дремота засыпающаго передъ зимой ë?ñà представляется ему „â?щей". Вотъ почему „непорочные лучи" çâ?çäú противоставляетъ онъ
„смертнымъ взглядамъ" людскихъ безумныхъ толпъ; вотъ почему
высоты, на которыхъ „смертной жизни ì?ñòà í?òú" и ãä? „слышна
лишь жизнь природы", считаетъ онъ странами áîë?å „чистыми",
нежели нашъ міръ,—странами, ãä? витаютъ „ангелы" („Надъ вино­
градными холмами", „Хоть я и свилъ ãí?çäî въ äîëèí?"). Вотъ
почему, также, странникъ, который отдался міру природы, стано­
вится лицомъ священнымъ, „гостемъ благихъ боговъ".
Напротивъ, въ жизни ÷åëîâ?÷åñêîé все кажется Тютчеву ничто­ |
жествомъ, безсиліемъ, рабствомъ. Для него ÷åëîâ?êú передъ при­ .
родой — это „сирота бездомный", „немощный" и „голый". Только
■съ горькой íàñì?øêîé называетъ Тютчевъ ÷åëîâ?êà „царемъ земли"
•(„Съ поляны коршунъ поднялся"). Ñêîð?å онъ склоненъ âèä?òü въ
÷åëîâ?ê? случайное порожденіе природы, íè÷?ìú не отличающееся
отъ существъ, сознаніемъ не одаренныхъ. „Мыслящій тростникъ" —
вотъ какъ îïðåä?ëÿåòú ÷åëîâ?êà Тютчевъ въ одномъ стихотвореніи.
Въ другомъ, какъ бы развивая эту мысль, онъ спрашиваетъ: „Что жъ ■•
.негодуете, ÷åëîâ?êú, сей злакъ земной?" О ïðèðîä?, въ ея è?-_ä
ломъ, Тютчевъ говоритъ îïðåä?ëåííî: „въ ней есть свобода", въ
¦÷åëîâ?÷åñêîé жизни видитъ онъ лишь „призрачную свободу". Въ
âåñí?, въ горныхъ вершинахъ, въ лучахъ çâ?çäú Тютчевъ âèä?ëú
•божества, напротивъ, о ÷åëîâ?ê? говоритъ онъ:
. ..не дано ничтожной пыли
Дышать божественыымъ оінемъ.

Но ÷åëîâ?êú не только — ничтожество, малая капля въ îêåàí?
природы, —онъ еще въ ней начало дисгармонирующее. ×åëîâ?êú стре­
мится утвердить свою обособленность, свою îòä?ëüíîñòü отъ общей
міровой жизни, и этимъ вноситъ въ нее разладъ. Сказавъ о той
ÿ?âó÷åñòè, какая „есть въ морскихъ волнахъ", о „стройномъ муси­

6

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

кійскомъ øîðîõ?", струящемся въ камышахъ, о „полномъ созвучіи"'
по всей ïðèðîä?, Тютчевъ продолжаетъ:
Лишь въ нашей призрачной ñâîáîä?
Разладъ мы съ нею сознаеыъ . . .

Въ другомъ, не ìåí?å характерномъ, стихотвореніи Тютчевъ
изображаетъ старую „Итальянскую виллу", покинутую много â?êîâú
назадъ и слившуюся âïîëí? съ жизнью природы. Она кажется ему
„блаженной ò?íüþ, ò?íüþ елисейской"...­ Но едва вступилъ въ нее
вновь ÷åëîâ?êú, какъ сразу „все смутилось", по кипарисамъ ïðîá?жалъ „судорожный трепетъ", замолкъ фонтанъ, послышался í?ê³é
невнятный лепетъ... Тютчевъ объясняетъ это ò?ìú, что —
злая жизнь, съ ея ыятежныыъ жароыъ,
Черезъ порога, çàâ?òíûé перешла.

I

Чтобы ïîá?äèòü въ ñåá? „злую жизнь", чтобы не вносить въ
міръ природы „разлада", надо съ нею слиться, раствориться въ ней.
Объ этомъ îïðåä?ëåííî говоритъ Тютчевъ въ своемъ славословіи
âåñí?:
Игра и жертва жизни частной,
Приди жъ, отвергни чувствъ обманъ,
И ринься, бодрый, самовластный,
Въ сей животворный океанъ!..
И жизни божески­всемірной
Хотя на мигъ причастенъ будь!

Въ другомъ стихотвореніи („Когда что звали мы своимъ") онъ го­
ворить о ïîñë?äíåìú óò?øåí³è—исчезнутъ въ великомъ „все" міра,
подобно тому, какъ исчезаютъ îòä?ëüíûÿ ð?êè въ ìîð?. И самъ
Г Тютчевъ то восклицаетъ, обращаясь къ сумраку: „Дай вкусить уни­
чтоженья, съ міромъ дремлющимъ ñì?øàé!", то высказываетъ же­
ланіе „всю потопить свою душу" въ обаяніи ночного моря, то, на­
конецъ, съ великой простотой признается: „Áåçñë?äíî все, и такъ
[_легко не быть!"
Тютчевъ спрашиваетъ себя:
Г

\­

Откуда, какъ разладъ возникъ?
И отчего же въ общемъ õîð?
Луша не то поетъ, что море,
И ропщетъ мысляшій тростникъ!

?.

И. ТЮТЧЕВЪ.

7

Онъ могъ бы и дать îòâ?òú на свой вопросъ: оттого, что чело­
( â?êú не ищетъ сліянія съ природой, не хочетъ „отвергнуть чувствъ
обманъ", т.­е. â?ðó въ обособленность своей личности. Предугады­
вая ученіе индійской мудрости,— въ ò? годы еще мало распростра­|
ненное въ Åâðîï?, — Тютчевъ признавалъ истинное бытіе лишь у|
міровой души и отрицалъ его у индивидуальныхъ „я". Онъ â?ðèëú,
что бытіе индивидуальное есть призракъ, заблужденіе, отъ котораго
освобождаетъ смерть, возвращая насъ въ великое „все". Âïîëí?
îïðåä?ëåííî говоритъ объ этомъ одно стихотвореніе („Смотри, какъ
на ð?÷íîìú ïðîñòîð?"), въ которомъ жизнь людей сравнивается съ
ð?÷íûìè льдинами, уносимыми потокомъ „во всеобъемлющее море".
Îí? âñ? тамъ,­ большія и малыя, „утративъ прежній образъ свой",
сливаются „съ роковой бездной". Тютчевъ самъ и объясняетъ свое
иносказаніе:
О, нашей мысли обольщенье,
Ты—÷åëîâ?÷åñêîå я:
Не таково ль твое значенье,
Не такова ль судьба твоя!

Истинное безсмертіе принадлежитъ лишь ïðèðîä?, въ ея ö?ëîìú,|
той ïðèðîä?, которой „чужды наши призрачные годы". Когда „раз­"^
рушится составъ частей земныхъ", все зримое будетъ покрыто во­
дами, —
И Божій ликъ изобразится въ нихъ.

Даже любимыя ä?òè природы, не знающія съ ней разлада: ë?ñú,
ð?êà. поля. — приближаются къ этому безсмертію. Имъ дана жизнь
многихъ ñòîë?ò³é. Они, словно „съ бреговъ иного ñâ?òà" доходятъ
до насъ изъ прошлыхъ â?êîâú („Черезъ Ливонскія я ïðî?çæàëú
поля"). Въ далекомъ будущемъ они останутся такими же, каковы
они сегодня:
Пройдутъ â?êà,
Такъ же будегъ въ â?÷íîìú ñòðî?...
Ò?÷ü и искриться ð?êà,
И поля дышать на çíî?...

Между ò?ìú человека ждетъ полное исчезновеніе. „Всепогло­ J
щающей и миротворной бездной" ïðèâ?òñòâóåòú природа „безпо­
лезный подвигъ" людей. „Áåçñë?äíî все", говоритъ Тютчевъ о ñóäüá?
людей, и добавляетъ съ безнадежностью:

8

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

то уйдетъ всецгъло,
×?ìú ты дышишь и живешь...

Çàì?÷àòåëüíî, что въ пантеистическомъ фбожествленіи природы
Тютчевъ­поэтъ какъ бы теряетъ ту свою â?ðó въ ­личное Божество,
которую со страстностью отстаивалъ онъ, какъ мыслитель. Такъ, въ
ясный день при îáðÿä? погребенія, ïðîïîâ?äü ученаго, сановитаго
пастора о крови Христовой уже кажется Тютчеву только „умной
пристойной ð?÷üþ", и онъ противополагаетъ ей „íåòë?ííî-÷èñòîå"
небо и „голосисто ð?þùèõú въ воздушной áåçäí?" птицъ. Въ дру­
гую минуту, „ë?íèâî дышащимъ полднемъ", Тютчеву сказывается
и самое имя того божества, которому ä?éñòâèòåëüíî служитъ его
поэзія, — имя „великаго Пана", дремлющаго въ ïåùåð? нимфъ... И
кто знаетъ, не къ кругу ли этихъ мыслей относится странное вос­
клицаніе, вырвавшееся у Тютчева въ какой­то тяжелый мигъ:
Мужайся, сердце, до конца:
И í?òú въ твореніи Творца,
4 И смысла í?òú въ ûîëüá?!

III.
Изъ противоположенія безсилія личности и всемогущества при­
роды возникаетъ страстное желаніе хотя на краткое мгновеніе за­
глянуть въ тайныя глубины космической жизни, въ ту. ея душу, для
которой все ÷åëîâ?÷åñòâî—лишь минутная греза. Тютчевъ это же­
ланіе называетъ жаждою „слиться съ áåçïðåä?ëüíûìú" („О чемъ
ты воешь, â?òðú ночной"). Ему кажется, что ÷åëîâ?÷åñêàÿ душа — ­
/ „въ узахъ заключенный духъ", который „на волю просится и рвется"
(„Ю. ?. Àáàç?").
\
Отсюда ■— òÿãîò?í³å Тютчева къ „древнему родимому хаосу".
Этотъ хаосъ представляется ему исконнымъ началомъ .всякаго бытія,
изъ котораго вырастаетъ и сама природа. Хаосъ — сущность, при­
рода—его проявленіе. Âñ? ò? минуты въ жизни природы, когда „за
оболочкой зримой" можно óçð?òü „ее самое", ея темную сущность,
Тютчеву дороги и желанны.
\
Такія минуты чаще всего наступаютъ въ òåìíîò? ночи. Днемъ
стихія хаоса незрима, такъ какъ между ÷åëîâ?êîìú и ею наброшенъ

?. И. ТЮТЧЕВЪ.

9

„покровъ златотканный", „золотой коверъ",—âñ? проявленія жизни
природы. Ночью этотъ коверъ падаетъ, и ÷åëîâ?êú стоить —
Лицомъ къ лицу предъ пропастію темной.

Тютчевъ добавляетъ: „Вотъ отчего намъ ночь страшна". Но для
него самого ночь была ñêîð?å соблазнительна. Онъ былъ óâ?ðåíú,
что ночью, „въ тиши всемірнаго молчанья",
Живая колесница мірозданья
Открыто катится въ ñâÿòèëèù? небесъ.

Ночью можно ïîäãëÿä?òü таинственную жизнь хаоса, потому что
ночью въ пристани оживаетъ „волшебный челнъ" грезы, ñíîâèä?í³ÿ
и уноситъ насъ —
Въ íåèçì?ðèìîñòü темныхъ волнъ.

Не ìåí?å дороги Тютчеву ò? явленія природы, въ которыхъ .
„хаотическое" выступаетъ наружу, — и прежде всего гроза. Гро­
ç? посвящено í?ñêîëüêî лучшихъ стихотвореній Тютчева. Въ á?ãлыхъ зарницахъ, загорающихся надъ землею, усматривалъ онъ
взоръ какихъ­то „грозныхъ ç?íèöú". Другой разъ казалось ему, что
этими зарницами ведутъ между собою áåñ?äó какіе­то „ãëóõîí?ìûå
демоны", ð?øàþù³å í?êîå „таинственное ä?ëî". Или, наконецъ, уга­
дывалъ онъ гигантскую незримую пяту, подъ которой гнулись, въ
минуты ë?òíèõú бурь, ë?ñíûå исполины. И, прислушиваясь къ ñ?òîваніямъ ночного â?òðà, къ его ï?ñíÿìú „про древній хаосъ про |
родимый", сознавался Тютчевъ, что его ночная душа .жадно
Внимаетъ ïîâ?ñòè любимой...

Но не только во âí?øíåé ïðèðîä? можно ïîäñìîòð?òü хаосъ:
таится онъ въ самомъ ÷åëîâ?ê?. Подобно тому, какъ ночь, какъ
гроза, какъ "буря, какъ ночной â?òåðú, влекло къ ñåá? Тют­
чева все хаотическое, что порою вскрывается въ нашихъ душахъ, I
въ нашей жизни. Во âñ?õú основныхъ проявленіяхъ нашей жизни,
въ любви и въ смерти, во ñí? и въ безуміи, открывалъ Тютчевъ
священное для него начало хаоса.
Любовь для Тютчева не ñâ?òëîå, спасающее чувство, не „союзъ /
души с'ъ душой родной", какъ „гласить преданье", но „поединокъ
роковой", въ которомъ —

•10

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Мы то всего â?ðí?å губимъ,
Что сердцу нашему ìèë?é.

Любовь для Тютчева всегда страсть, такъ какъ именно страсть
близитъ насъ къ хаосу. „Пламенно ­чудесной èãð?" глазъ Тютчевъ
предпочиталъ „угрюмый, тусклый огнь желанья"; въ немъ нахо­
дилъ онъ „очарованіе ñèëüí?é". Соблазнъ тайной, запретной любви
онъ ставилъ выше, ÷?ìú „невозвратный румянецъ стыдливости"г
т.­е. любовь „ãð?õîâíóþ" выше „невинной", и оправдывалъ свой
[ выборъ ò?ìú, что, полныя, какъ бы кровью, своимъ сокомъ, вино­
градныя ягоды ïðåêðàñí?å, ÷?ìú чистыя, ароматныя розы... Самую
страсть Тютчевъ называлъ „буйной ñë?ïîòîé" и ò?ìú какъ бы
отожествляетъ ее съ ночью. Какъ ñë?ïíåòú ÷åëîâ?êú во ìðàê? ночи,
такъ ñë?ïíåòú онъ и во ìðàê? страсти, потому что и тутъ и тамъ
онъ вступаетъ въ область хаоса.
/
Въ то же время смерть для Тютчева, хотя онъ склоненъ былъ
âèä?òü въ ней полное и безнадежное исчезновеніе, исполнена была
тайнаго соблазна. Въ çàì?÷àòåëüíîìú стихотвореніи „Близнецы",
онъ ставитъ на одинъ уровень смерть и любовь, говоря, что îá?
îí? „обворожаютъ сердца своей íåðàçð?øèìîé тайной".
И въ ì³ð? í?òú четы ïðåêðàñí?é,
И обаянья í?òú óæàñí?é
Ей прелающаго сердца.

Можетъ быть, этотъ соблазнъ смерти заставлялъ Тютчева нахо­
ходить красоту во всякомъ умираніи. Онъ âèä?ëú „таинственную
прелесть" въ ñâ?òëîñòè осеннихъ вечеровъ, ему нравился „ущербъ",
J „изнеможенье", „кроткая улыбка увяданья". „Какъ увядающее
; мило!" ■— воскликнулъ онъ однажды. Но онъ и прямо говорилъ о
êðàñîò? смерти. Въ стихотвореніи „МаГагіа", любовно изобразивъ
„высокую безоблачную твердь", „теплый â?òðú, колышащій верхи,
деревъ", „запахъ розъ", онъ добавляетъ:
... и это все есть смерть!

И тутъ же восклицаетъ восторженно:
j Люблю сей Божій ãí?âú, люблю сіе незримо
Во всемъ разлитое, таинственное зло...

?. И. ТЮТЧЕВЪ.

II

Âì?ñò? со смертью влекло къ ñåá? Тютчева все роковое, все
сулящее гибель. Съ í?æíîñòûî говорить онъ о „ñåðäö?, жажду­
щемъ бурь". Съ такой же í?æíîñòûî изображаетъ душу, которая
„при роковомъ сознаніи своихъ правъ", сама идетъ íàâñòð?÷ó ги­
бели („Äâ? силы есть, äâ? роковыя силы"). Въ исторіи привлекаютъ
его „минуты роковыя" ( „Цицеро нъ"). Въ ãëóáèí? самаго í?æíàãî
чувства усматриваетъ онъ губительную, роковую силу. Любовь поэта
должна погубить äîâ?ðèâøóþñÿ ему „ä?âó" („Не â?ðü, не â?ðü
поэту, ä?âà"); птичка должна погибнуть отъ руки той ä?âóøêè,
которая вскормила ее „отъ первыхъ перушекъ" („Не даромъ мило­
сердымъ Богомъ"), при чемъ поэтъ добавляетъ:
Настанетъ день, день непреложный,
Питомецъ твой неосторожный
Погибнегь отъ руки твоей.

И почти тономъ гимна, столь для него необычнымъ, Тютчевъ
славитъ безнадежную борьбу съ Рокомъ ÷åëîâ?êà, çàðàí?å осуж­
деннаго на пораженіе:

у
j

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно.
Хоть бой и неравенъ, борьба безнадежна!
Пускай Олшшійцы завистливымъ окомъ
Глядятъ на борьбу непреклоиныхъ сердецъ!

Въ этомъ постоянномъ влеченіи къ хаосу, къ роковому для че­
ëîâ?êà, Тютчевъ чувствовалъ свою душу „жилицею двухъ міровъ".
Она всегда стремилась переступить порогъ „второго" бытія. И Тют­
чевъ не могъ не задавать ñôá? вопроса, возможно ли переступить
этотъ порогъ, доступно ли ÷åëîâ?êó „слиться съ áåçïðåä?ëüíûìú".
Уже въ одномъ юношескомъ стихотвореніи („Проблескъ") Тют­
чевъ далъ отрицательный îòâ?òú на этотъ вопросъ. Заглянуть въ
хаосъ можно лишь на краткое мгновеніе:
Мы^въ íåá? скоро устаемъ
И не дано ничтожной пыли
Дышать божественнымъ огнеігъ.

­1

Развивая эту мысль, Тютчевъ приходитъ къ выводу, что всякое че­
ëîâ?÷åñêîå знаніе обречено на íåäîñòîâ?ðíîñòü. Сущность бытія — /
хаосъ, тайна; ÷åëîâ?êó хаосъ недоступенъ; ñë?äîâàòåëüíî, міръ для ,
÷åëîâ?êà непостижимъ. Поэтическое выраженіе этой мысли Тютчевъ
нашелъ въ сравненіи „смертной мысли" съ фонтаномъ. Струя водо­

12

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

мета можетъ достигнуть лишь îïðåä?ëåííîé, „çàâ?òíîé" высоты,
ïîñë? чего осуждена „пылью îãíåöâ?òíîé ниспасть на землю". То же
.и ÷åëîâ?÷åñêàÿ мысль:
Какъ жадно къ небу рвешься ты,
Но длань незримо­роковая
Твой лучъ упорный, преломляя,
Свергаетъ въ брызгахъ съ высоты.

Отсюда былъ уже одинъ шагъ до ïîñë?äíÿãî вывода: „Мысль из­
ð?÷åííàÿ есть ложь!" И Тютчевъ этотъ выеодъ ñä?ëàëú...
Но если „мысль", т. ­е. всякое разсудочное познаніе есть ложь,
то приходится ö?íèòü и ëåë?ÿòü âñ? не­разсудочныя формы пости­
женія міра. И, ä?éñòâèòåëüíî, Тютчевъ съ исключительнымъ при­
•страстіемъ относился къ ìå÷ò?, къ фантазіи, ко сну. Онъ говоритъ,
что поэтъ въ ì³ð? живетъ „какъ въ öàðñòâ? сновъ" („На камень
жизни роковой"). Онъ клянетъ „разсудокъ", который „все опусто­
I шилъ" („А. Н. М."). Въ стихотвореніи „Какъ океанъ объемлетъ
шаръ земной" сны названы особой „стихіей", неодолимо влекущей
къ ñåá? ÷åëîâ?êà. Въ çàì?÷àòåëüíîìú стихотвореніи „Сонъ на ìîð?",
Тютчевъ рисуетъ новый міръ, открывающійся въ ñíîâèä?í³ÿõú: сады,
лабиринты, чертоги, столпы, íåâ?äîìûÿ лица, волшебный твари,
таинственный птицы... Въ посланіи „Е. Н. Анненковой" Тютчевъ
прямо прославляетъ міръ фантазіи, въ которомъ „другую видимъ
мы природу", говоря
Все, лучше тамъ, ñâ?òë?å, шире,
Такъ отъ земного далеко,
Такъ розно съ ò?ìú, что въ нашемъ ì³ð?...

Наконецъ, въ стихахъ о „Безуміи" есть темное влеченіе къ этому
состоянію души, которое хотя и названо „жалкимъ", но при кото­
ромъ все же возможно „мнить", что слышишь, угадываешь тайную
жизнь природы...
Изъ сознанія непостижимости міра вытекаетъ другое—невозмож­
ность выразить свою душу, разсказать свои мысли другому.
Какъ сердцу высказать себя?
Другому какъ понять тебя?
Пойметъ ли онъ, ÷?ìú ты живешь?

Какъ безсильна ÷åëîâ?÷åñêàÿ мысль, такъ безсильно и ÷åëîâ?÷åское слово. Передъ прелестью природы Тютчевъ живо ощущалъ это

е. и. тютчевъ.

13­

безсиліе и сравнивалъ свою мысль съ „ïîäñòð?ëåííîé птицей". Не­
удивительно поэтому, что въ одномъ изъ самыхъ своихъ задушев­
ныхъ стихотвореній онъ оставилъ намъ такіе суровые ñîâ?òû:
Молчи, скрывайся и таи
И думы и мечты свои!
Лишь жить въ самомъ ñåá? óì?é...

Въ полномъ согласіи съ этимъ своимъ ученіемъ, Тютчевъ говорилъ
о ñåá?:
Душа моя, элизіумъ ò?íåé!
Что общаго межъ жизнью и тобою!

Это —второй полюсь міросозерцанія Тютчева. Отправляясь отъ
принятія âñ?õú проявленій жизни, отъ восторженнаго „пристрастья"
къ ìàòåðè-çåìë?, Тютчевъ кончаетъ какъ бы полнымъ отрицаніемъ
жизни. Прекрасенъ міръ, но истинная сущность его красоты недо­
ступна ÷åëîâ?êó, который лишь напрасно порывается къ ней. Такъ,
„ива", своими „дрожащими листами", „словно жадными устами"1 ,
ловитъ á?ãëóþ струю, которая безнадежно óá?ãàåòú мимо и „ñì?åòñÿ"
надъ ней...
„Міръ дневной, въ полномъ áëåñê? проявленій" и „хаосъ ноч­ ,
ной", „древній", „родимый",—вотъ ò? два міра, жилицею которыхъ I
одновременно была душа Тютчева. Поэтому и лиры у Тютчева было
äâ?, впрочемъ, дивно согласованныхъ между собою. Первая была.
посвящена поэзіи, âîñï?âàþùåé „блескъ проявленій" дневного міра,
поэзіи умиротворяющей, явной. Это о ней сказалъ Тютчевъ:
Она съ небесъ слетаетъ къ намъ,
Небесная — къ земнымъ сынамъ,
Съ лазурной ясностью во âçîð?,
И на бунтующее море
Льетъ примирительный елей.

Другая была посвящена хаосу и стремилась повторить „страш­
ный ï?ñíè", взрывающія въ ñåðäö? „порой неистовые звуки". Эта
поэзія õîò?ëà говорить о роковомъ, о тайномъ, и ей, чтобы пробу­
диться, нуженъ былъ „оный часъ âèä?í³é и чудесъ", когда душа
теряетъ память о своемъ дневномъ существованьи. О ÷àñ? та­­
кихъ вдохновеній говоритъ Тютчевъ:

­J 4

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Тогда ãóñò?åòú ночь, какъ хаосъ на водахъ,
Безпамятство. какъ Атласъ, давить сушу,
Лишь Музы ä?âñòâåííóþ душу
' Въ пророческихъ тревожатъ боги снахъ...

Таковы, въ самыхъ общихъ чертахъ, предпосылки поэзіи Тют­
чева, частью несознанныя имъ самимъ; таковы берега и подводныя
теченія его творчества.

IV. ' •
Что касается того âí?øíÿãî выраженія, какое нашла эта поэзія
въ стихахъ Тютчева, то прежде всего надо принять во вниманіе, что
•онъ воспитался на образцахъ í?ìåöêîé поэзіи. Гейне, Ленау, Эйхен­
I дорфъ, отчасти Шиллеръ, и, въ очень сильной степени, царь и богъ
í?ìåöêîé поэзіи Гете, — вотъ его главные учители. Тютчевъ ö?íèëú
Гюго, Ламартина, кое­кого еще изъ французовъ, но духъ ихъ поэзіи,
ихъ „манера" были ­ему чужды. Поэзія Тютчева, въ лучшихъ сво­/
ихъ созданіяхъ, жива не метафорами и антитезами, какъ поэзія фран­І
цузская, но ö?ëîñòíîñòüþ замысла и ï?âó÷åñòüþ строфы, какъ по­|
t, эзія í?ìåöêàÿ...
У своихъ русскихъ предшественниковъ Тютчевъ почти ничему
не учился. Въ раннихъ его стихахъ есть вліяніе Жуковскаго и, от­ |
' части, Державина; ïîçäí?å Тютчевъ кое­что воспринялъ у Пуш­
кина. Но въ ö?ëîìú его стихъ крайне самостоятеленъ, своеобыченъ.
У7 Тютчева совершенно свои пріемы творчества и пріемы стиха, ко­ \
торые въ его время, въ íà÷àë? XIX â?êà, стояли âïîëí? особнякомъ.
Въ этомъ, можетъ­быть, кроется и причина того, что такъ долго не
óì?ëè îö?íèòü поэзію Тютчева.
■
Самый любимый и âì?ñò? съ ò?ìú совершенно самостоятель­
I ный пріемъ творчества Тютчева состоитъ въ проведеніи полной па­
раллели между явленіями природы и состояніями души. Въ стихахъ
Тютчева граница между ò?ìú и другимъ какъ бы стирается, исче­
? /заетъ, одно íåïðèì?òíî переходитъ въ другое. Íèãä? не сказалось
это такъ ясно, какъ въ стихотвореніи „Въ душномъ âîçäóõ? мол­
чанье", ãä? предчувствіе грозы, томленіе природы, насыщенной элек­
тричествомъ, такъ странно гармонируетъ съ непонятнымъ волне­

?. И. ТЮТЧЕВЪ.

15

ніемъ ä?âû, у которой „мутится и тоскуетъ" влажный блескъ очей.
Столь же çàì?÷àòåëüíû въ этомъ отношеніи стихи „Слезы людскія,
о слезы людскія" и „Дума за думой, волна за ^волной". Можетъ I
быть, ìåí?å тонко, ð?ç÷å, проведено сравненіІРвъ стихотвореніи
„Фонтанъ". Íåð?äêî второй членъ сравненія у Тютчева опущенъ,
и передъ нами только символъ, только образъ изъ міра природы,
а то, что ему ñîîòâ?òñòâóåòú въ ì³ð? души, предоставляется уга­
дать. Таковы стихи „Что ты клонишь надъ водами".
На этомъ совпаденіи явленій âí?øíÿãî міра и міра внутренняго
основана особенность эпитетовъ Тютчева. Пушкинъ óì?ëú опре­ (
ä?ëÿòü предметы по ихъ существу; Тютчевъ стремился ихъ îïðåä?лять по âïå÷àòë?í³þ, какое они производятъ въ данный мигъ. '
у
Именно этотъ пріемъ, который теперь назвали бы „импрессіонисти­
ческимъ", и придаетъ стихамъ Тютчева ихъ своеобразное очарова­
ніе, ихъ магичность.
Сливая âí?øíåå и внутреннее, Тютчевъ можетъ говорить о „все­
мірномъ áëàãîâ?ñò? солнечныхъ лучей", о „румяномъ, громкомъ у
восклицаньи" утренняго луча, о томъ, какъ „небо протекло по жи­
ламъ ý?èðíîþ струею", какъ çâ?çäû „небесный сводъ приподняли
своими влажными главами", какъ „живыя благовонья бродятъ въ
сумрачной ò?íè", какъ „море баюкаетъ сны тихо­струйною волною".
Этимъ объясняется, почему у Тютчева çâ?çäû — „чуткія", луна— „ма­
гическая", мгла — „очарованная", день — „какъ бы хрустальный",
тьма — „гремящая", станъ— „оправленъ въ магнить", голосъ жаво­
ронка— „гибкій, ð?çâûé", сонъ — „âîëøåáíî-í?ìîé", часъ­ „мертвый";
почему у него деревья „поютъ", воздухъ „растворенъ любовью",
вершины (деревъ) „бредятъ", лазурь „льется" (на отдыхающее поле,,
луна „очаровываетъ мглу". Этимъ объясняются и странныя îïðåä?ленія Тютчева въ íàð?÷³ÿõú: край неба „дымно гаснетъ", что­то
порхнуло въ окно „дымно­ легко, мглисто­лилейно", долина „вьется
росисто", дубрава „дрожитъ широколиственно", фонтаны „брызжутъ
òèõîâ?éíî", золотой ì?ñÿöú „ñâ?òèòú сладко", птицы „ð?þòú го­
лосисто" и т. п.
Другой любимый пріемъ Тютчева, которымъ, впрочемъ, онъ поль­ ,
зовался ð?æå, состоитъ въ сопоставленіи предметовъ, повидимому,
совершенно разнородныхъ, и въ стремленіи найти между ними со­
кровенную связь. Характерно въ этомъ отношеніи его стихотворе­
ніе „Такъ çä?ñü-òî. суждено намъ было". Тютчевъ изображаетъ всю

16

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

роскошь южной страны, „ãä? â?÷íûé блескъ и раннній öâ?òú", и
ãä? „позднихъ, áë?äíûõú розъ дыханьемъ декабрьскій воздухъ
ðàçîãð?òú", — и въ этомъ краю, который онъ самъ въ другомъ
ì?ñò? назвалъ „раемъ", изображаетъ ïîñë?äíåå прощаніе двухъ лю­
бящихъ... Тотъ жепріемъ находимъ мы въ стихотвореніяхъ „МаГагіа"
и „Пламя ðä?åòú, пламя пышетъ". Âñòð?÷àåìú мы его и въ îòä?ëüныхъ выраженіяхъ, ãä? это приводитъ къ такъ называемой „оксю­
'морности". Такъ, Тютчевъ говоритъ, что „въ волшебномъ ñí? онъ
(__узналъ" много „íåâ?äîìûõú лицъ", что â?òåðú „понятньшъ" язы­
комъ твердитъ о „непонятной" ìóê? и т. д.
Самая форма стиха у Тютчева, при первомъ âçãëÿä?, кажется
небрежной. Но это âïå÷àòë?í³å ошибочное. За исключеніемъ не­
многихъ (преимущественно написанныхъ на политическія злобы дня),
большинство стихотвореній Тютчева облечено въ очень изысканные
метры. Напомнимъ, íàïðèì?ðú, стихи „Грустный видъ и грустный
÷àñ?.Ïðè á?ãëîìú чтеніи не çàì?÷àåøü въ ихъ построеніи ничего
особеннаго. Лишь потомъ открываешь тайну прелести ихъ формы.
Въ нихъ средніе два стиха первой строфы (3­й и 4­й) ðè?ìóþòñÿ
со средними стихами второй строфы (9­мъ и 10­мъ). Притомъ, что­
бы ухо уловило это созвучіе, ðàçä?ëåííîå четырьмя стихами, Тют­
чевъ выбралъ ðè?ìû особенно полныя, въ которыхъ согласованы
не только буквы ïîñë? ударяемой гласной, но и предыдущая со­
гласная (которую французы называютъ consonne d'appui): „гробо­
вой— живой", „тумана—Лемана". Ïðèì?ðàìè не ìåí?å утонченнаго
\ построенія могутъ служить стихотворенія: „Поэзія", „Вдали отъ
1 солнца и природы", „Слезы людскія, о слезы людскія", „Двумъ се­
страмъ", „Венеція", „Первый листъ", „Конченъ пиръ, умолкли хоры".
Не меньше изысканности у Тютчева и въ самомъ строеніи стиха.
Онъ съ величайшей заботливостью ïðèì?íÿëú къ своей поэзіи âñ?
ò? вторичныя средства изобразительности, которыя были хорошо
знакомы поэтамъ античнымъ, но которыми пренебрегаютъ многіе
изъ выдающихся современныхъ поэтовъ. Такъ, онъ охотно употре­
блялъ внутреннія ðè?ìû и ассонасы, íàïðèì?ðú: „Въ какой­то òúã?
оадолмгнья", „И â?òðû свжтіъли и піъли валы", „Кто скрылся
зарылся въ öâ?òàõú?", „И безъ вою и безъ бою", „Подъ вами ніъ­
мые, глухіе гроба", „Неодолимъ, неудержи мъ" , „Неистощимый,
неисчислимый" и т. п. Понималъ Тютчевъ и то значеніе, какое
èì?þòú въ стихахъ аллитераціи. Вотъ í?ñêîëüêî áîë?å яркихъ при­

?. И. ТЮТЧЕВЪ.

17

ì?ðîâú: „Какъ пляшутъ пылинки въ иолдневныхъ лучахъ", ²Ç?òрило весело звучало", „Объятый í?ãîé кочи", „Сладкій сумракъ
полусонья", „Тпхій, томный, благовонный", „Земля çåëåí?ëà"...
Эта заботливость приводила Тютчева иногда къ настоящимъ звуко­
подражаніямъ, какъ, íàïðèì?ðú, въ стихахъ: „йругомъ какъ ким­
валы, звучали, скалы", „Хлегцегъ, свищетъ и реветь", „Блескъ и
движеніе, г2^охотъ и громъ" ...
Все это ä?ëàåòú Тютчева однимъ изъ величайшихъ мастеровъ
русскаго стиха, „учителемъ поэзіи для поэтовъ", какъ выразился
А. Горнфельдъ. Въ поэзіи Тютчева русскій стихъ достигъ той утон­
ченности, той „ý?èðíîé высоты" (слова Фета), которая до него не
была èçâ?ñòíà. Рядомъ съ Пушкинымъ, создателемъ у насъ истинно
классической поэзіи, Тютчевъ стоить какъ великій мастеръ и родо­
начальникъ поэзіи намековъ. У Тютчева не было настоящихъ пре­
емниковъ, можно назвать лишь одного Фета, который, впрочемъ,
развился безъ его непосредственнаго вліянія. Только въ êîíö? XIX
â?êà нашлись у Тютчева истинные ïîñë?äîâàòåëè, которые воспри­
няли его çàâ?òû и попытались приблизиться къ совершенству имъ
созданныхъ образцовъ.
IQIO.

А. А. ФЕТЪ.
ИСКУССТВО или жизнь. *
Стану буйства я жизни живымъ отголоскомъ.

А. Фетъ.

1.
Въ 1842 году, среди áë?äíûõú и подражательныхъ стихотво­
реній, нисколько не ãòðåäâ?ùàâøèõú будущаго творца „Вечернихъ
Огней", Фетъ писалъ:
Стихомъ моимъ, незвучныыъ и упорнымъ,
Напрасно я высказывать хочу
Порывъ души. . ...

Вся ïîçäí?éøàÿ творческая ä?ÿòåëüíîñòü Фета и была мучитель­
ной борьбой съ незвучнымъ и упорнымъ стихомъ, безсильнымъ пе­
редать порывъ души. Фетъ не удовлетворялся жизнью въ ì³ð?
„таинственно волшебныхъ думъ". Наслажденіе мечтой было для него
неразрывно слито съ жаждой ея воплощенія.
Повидимому, онъ достигъ многаго. Самыя ñì?ëûÿ славословія
искусству и его мощи принадлежать въ русской ëèòåðàòóð? Фету.
То съ упорствомъ, съ упрямствомъ, то съ величавой гордостью, повто­
рялъ онъ, что созданія искусства на â?÷íîñòü, что они—aere perennius.
Этотъ листокъ, что изсохъ и свалился,
Золотомъ â?÷íûìú горитъ въ ï?ñûîï?íüè.
Лишь у тебя, поэтъ, крылатый слова звукъ
Хватает* на лету и çàêð?ïëÿåòú .вдругъ
И темный бредъ души, и травъ неясный запахъ.

I

—
Публичная лекція, прочитанная по л поводу äåñÿòèë?ò³ÿ со дня смерти
А. Фета (1892— 1902), и тогда же впервые напечатанная.

19

А. А. ФЕТЪ.

Шепнуть о томъ, о чемъ языкъ í?ì?åòú,
Усилить бой безтрепетныхъ сердецъ,
Вотъ ÷?ìú поэтъ лишь, избранный, âëàä?åòú,
Вотъ въ чемъ его и прнзнакъ и â?íåöú.
Какъ богатъ я въ безумныхъ стихахъ!..
Звуки есть, дорогія есть краски!..

Но тотчасъ, ïîñë? этихъ самохваленій, голосъ Фета
•.срывался:

словно

Какъ трудно повторять живую красоту
Твоихъ воздушныхъ очертаній!
Ãä? силы у меня схватить ихъ на лету
Средь непрестанныхъ колебаній?...
.... сердца á?äíàãî кончается полетъ
Одной безсйлы­юю истомой.
Не нами
. Безсилье èçâ?äàíî словъ къ выраженью желаній,
Безмолвныя муки сказалйся людямъ â?êàìè.
Кому â?íåöú, áîãèí? красоты
Иль въ çåðêàë? ея изображенью?..
Не я, мой другъ, а Божій міръ богатъ...
И что одинъ твой выражаетъ взглядъ,
Того поэтъ пересказать не можетъ.

Это ïðîòèâîð?÷³å осталось до сихъ поръ неодолимымъ для кри­
тиковъ Фета. Б. В. Никольский, редакторъ ïîñë?äíÿãî изданія его
стиховъ, говорить въ своемъ предисловіи: „Äîâ?ðÿÿñü минутпымъ
преувеличеніямъ своего восторга, Фетъ íåð?äêî бывалъ готовъ по­
забыть великое значеніе ÷åëîâ?÷åñêàãî духа, его равноправность
міру, бывалъ готовъ унижать свое вдохновеніе предъ пышною пол­
нотой земного бытія... Но проходила минута артистического вос­
хищенгя, поэтъ углублялся­ въ себя, и вдохновеніе торжественно
вступало въ свои права."
Ссылка на минуту, т.­е. на случайность, — пріемъ, недостой­
.ный критики; имъ она сама признаетъ свое безсиліе. Критика должна

20

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

объяснить изъ основъ міросозерцанія Фета, какъ возникло это про­
òèâîð?÷³å. Какимъ путемъ, ïîñë? óâ?ðåííàãî восклицанія „Звуки есть,
дорогія есть краски", онъ доходилъ­ до жалобы на безсиліе словъ?
Какъ искусство, которое способно „усилить бой безтрепетныхъ сер­
децъ", становилось для него лишь „изображеніемъ въ çåðêàë?"? Кри­
тика должна уяснить, чтб­же ставилъ онъ выше: міръ, ãä? все въ­
непрестанномъ колебаніи, ãä? розы îòöâ?òàþòú и мгновенія исче­
заютъ, или .искусство, ãä? мимолетныя грезы — „старыми въ душу
глядятся друзьями", ãä? засохшій листокъ— „золотомъ â?÷íûìú го­
ритъ въ ï?ñíîï?íüè"; какъ ð?øàëñÿ для него самого вопросъ:
Кому â?íåöú, áîãèí? красоты
Иль въ çåðêàë? ея изображенью?

2.

? Мысль Фета, воспитанная критической философіей, различала
міръ явленій и міръ сущностей. О первомъ говорилъ онъ, что это
„только сонъ, только сонъ мимолетный", что это „ледъ мгновен­
ный", подъ которымъ „бездонный океанъ" смерти. Второй олице­
творялъ онъ въ îáðàç? „солнца міра". Ту ÷åëîâ?÷åñêóþ жизнь, ко­
торая âñåö?ëî погружена въ „мимолетный сонъ" и не ищетъ иного,
клеймилъ онъ названіемъ „рынка", „базара".
Ñë?ïöû напрасно ищутъ, ãä? дорога,
Äîâ?ðÿñü чувствъ ñë?ïûûú поводырямъ.
Но если жизнь— базаръ крикливый Бога,
То только смерть Его безсмертный храыъ.
На рынокъ! таыъ кричитъ желудокъ,
Тамъ для стоокаіо ñë?ïöà
Ö?íí?é грошевый твои разсудокъ
Безумной прихоти ï?âöà.

Но Фетъ
ній, въ этой
â?ðèëú, что
которые мы
t первообразы

не считалъ насъ замкнутыми безнадежно въ ì³ð? явле­
„голубой òþðüì?", какъ сказалъ онъ однажды. Онъ
для насъ есть выходы на волю, есть ïðîñâ?òû, сквозь
можемъ заглянуть „въ то сокровенное горнило, ãä?
кипятъ". Такіе ïðîñâ?òû находилъ онъ въ ýêñòàç?, въ

А. А. ФЕТЪ.

21

сверхчувственной интуиціи, во вдохновении. Онъ самъ говорить о
мгновеніяхъ, когда „какъ­то странно ïðîçð?âàåòú".
И такъ доступна вся бездна ý?èðà,
Что прямо смотрю я изъ времени въ вкчность
И пламя твое узнаю, солнце міра!
,­•■—­­­­­­­­­^­^
За рубежемъ вседневнаго óä?ëà
Хотя на мигъ отрадно и ñâ?òëî.
Не говори о ñ÷àñòü?, о ñâîáîä?
Тамъ, ãä? царитъ æåë?çíàÿ судьба.
Сюда! Сюда! не рабство çä?ñü ïðèðîä?,
Она сама çä?ñü â?ðíàÿ раба!

Могутъ быть разныя формы экстаза и интуиціи. Îí? различа­
ются по причинамъ, вызываюшимъ ихъ въ ÷åëîâ?ê?. Есть экстазъ
религіозный, экстазъ героя, художника („Въ Элизіи цари, герои и
поэты"). Но между âñ?ìè этими формами — сходство по существу.
Экстазъ, интуиція, вдохновеніе даютъ я странное ïðîçð?í³å", увле­
каютъ за рубежъ „вседневнаго óä?ëà", освобождаютъ отъ ïîñë?äнихъ оковъ, отъ которыхъ не властенъ освободить никакой другой
владыка: отъ „рабства ïðèðîä?", отъ „æåë?çíîé судьбы", отъ усло­
вий нашего обычнаго познанія и бытія. Съ этихъ „неза'пятнанныхъ
высотъ", изъ этой „ñâ?æ?þùåé мглы" (какъ пытался Фетъ опре­
ä?ëèòü области вдохновенія) даже ðàçä?ëåí³å добра и зла отпадаетъ, '
„какъ прахъ могильный". Çä?ñü та абсолютная свобода, которую
èì?ëú въ виду Фетъ, когда говорилъ „псевдо­поэту" (т.­е. Н. А. Нек­
расову):
Ты слова гордаго — свобода
Ни разу сердцемъ не постигъ!

и когда о ñåá? и о художникахъ, подобныхъ ñåá?, восклицалъ:
Кляните насъ: намъ дорога свобода .1

Въ обычной жизни такія „мгновенія ïðîçð?í³ÿ" чаще всего да­
ются любовью. Любовь по самой своей сущности мистична. Любовь
âñ?ìú, даже чуждымъ героическаго, религіознаго, художническаго
одушевленія, позволяетъ хоть разъ вдохнуть истинно свободнымъ
воздухомъ, „ñâ?æ?þùåé мглой" экстаза, заставляетъ óâèä?òü бездны

22

ВАЛЕР1Й БРЮСОВЪ.

у своихъ ноль. Вотъ почему поэзія Фета съ особой радостью сла­
вила любовь... „И прославлять мы будемъ â?êú любовь", говорилъ
онъ самъ. Фетъ былъ óâ?ðåíú, что сами небожители, еслибы они
вздумали раскрыть âñ? тайны, èçâ?ñòíûÿ на небесахъ, т.­е. все о
сущности міра—
Больше страстного признанья
Не ïîâ?äàëè бъ çåûë?.

Въ ì³ð? явленій, въ „голубой òþðüì?", все совершается по опре­
ä?ëåííûìú правиламъ. Даже çâ?çäû движутся по установленнымъ
путямъ— „рабы, какъ я, ìí? прирожденныхъ числъ". Въ „мгновенія;
ïðîçð?í³ÿ" весь міръ открывается инымъ, безъ этой разсудочной
правильности, и постигается по инымъ законамъ, которые для мысли­
кажутся беззаконіемъ. Противополагая эти мгновенія „вседневному
óä?ëó", ãä? господствуетъ „умъ" и трезвая логика, Фетъ любилъ
называть ихъ „безуміемъ" или „опьяненіемъ", а самого себя, какъ
, поэта, „безумцемъ" и „опьяненнымъ". Онъ говорилъ о томъ, какъ
онъ „богатъ въ безумныхъ стихахъ", говорилъ о „безумной прихоти
ï?âöà", и, наконецъ, давалъ ñåá? оправданіе:
Моего тотъ безумства желалъ, кто смежалъ
Этой розы завой, и блестки, и росы.
Можно ли трезвой то высказать силой ума,
Что опьяненному муза прошепчетъ сама?

На этой противоположности двухъ міровъ— одного, ãä? царить
умъ и трезвость, и другого, ãä? властвуетъ безуміе и опьяненіе—
основывалъ Фетъ торжество искусства. Изученіе міра явленій со­
ставляетъ науку. Но весь умопостигаемый міръ „только сонъ, только
сонъ мимолетный". Что­же такое ïîñë? этого вся наука? Не áîë?å,.
какъ изученіе сновъ. Напротивъ, задача искусства —çàïå÷àòë?òü „мгно­
венія ïðîçð?í³ÿ", т. е. подлиннаго познанія вещей. Объекты науки —
? явленія или условія явленій. Объекты искусства— сущности. Искусство­
только тамъ, ãä? художникъ „дерзаетъ на запретный путь", пытается
зачерпнуть хоть каплю „стихіи чуждой, çàïðåä?ëüíîé". Искусство
только тамъ, ãä? безуміе, ãä? ïðîñâ?òú къ „солнцу міра". Выводы
науки ì?íÿþòñÿ или могутъ èçì?íèòüñÿ. („И клонитъ голову масти­
тую мудрецъ предъ этой ложью роковою"). Созданія искусства â?÷íû.
Çä?ñü вершина, çä?ñü ïîñë?äí³é ïðåä?ëú, котораго достигалъ
Фетъ въ своемъ славословіи искусства.

А. А. ФЕТЪ.

23

3.

Но тотчасъ за этимъ горнымъ гребнемъ начинался для него стре­
мительный спускъ въ другую сторону, обрывъ, бездна.
Ãä? у искусства средства, чтобы выполнить свое назначеніе?
Есть ли у художника возможность зафиксировать îñë?ïèòåëüíîå
явленіе „солнца міра", если ему и явитъ его вдохновеніе? Что въ
распоряженіи художника? Слова, краски, мраморъ, звуки — косный
и чуждый матеріалъ! Какъ во временномъ воплотить â?÷íîå, въ
явленіи выразить сущность, словомъ передать несказанное? И рядомъ
съ Тютчевскимъ îïðåä?ëåí³åìú, èì?þùèìú всю глубину и все­
объемлемость формулы: „мысль изреченная есть ложь", должно быть
поставлено равносильное, но исполненное жизни, восклицаніе Фета:
О, еслибъ безъ слова
Сказаться душой было можно!

Фетъ въ одномъ стихотвореніи уподоблялъ созданія искусства
туманностямъ, чуть виднымъ среди çâ?çäú:
Стыдно и больно, что такъ непонятно
Ñâ?òÿòñÿ эти туманныя пятна,
Словно неясно дошедшая â?ñòü!

Въ другомъ ì?ñò? онъ сравнивалъ воплощенную мечту съ за­
ревомъ пожара:
Когда читала ты мучительныя строки,

спрашивалъ онъ,
Ужель ничто òåá? въ то время не шепнуло:
Тамъ ÷åëîâ?êú ñãîð?ëú!

Предъ астрономомъ—только легкія облачки и спирали слабаго
ñâ?òà. А въ действительности это — ö?ëûå міры, тысячи солнцъ и
планетг, милліоны ë?òú âñ?õú формъ бытія, борьбы, исканій, осу­
ществленій! Передъ читателемъ только красивое çð?ëèùå: зарево на
ночномъ íåá?, только ï?âó÷³å стихи, ñì?ëûå образы, неожиданныя
ðè?ìû. Какъ легко ïðîá?æàòü глазами стихотвореніе и почтить его
„?äêèìú осужденьемъ" или „небрежной похвалой''. Но за этими

24

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

äâ?íàäöàòüþ строчками ö?ëûé ужасъ— „Тамъ ÷åëîâ?êú ñãîð?ëú!"
Кто же пойметъ его, если даже для самого художника, когда онъ
отдаляется отъ своихъ созданій, они — „только неясно дошедшая
â?ñòü"!
Поэтъ, стремясь въ словахъ, которыя ежедневно влекутся по „тор­
жищамъ" и „рынкамъ", воплотить „живую тайну вдохновенья"
подобенъ младенцу, который думаетъ, что можетъ рукой поймать,
въ волнахъ ручья отражающуюся въ немъ луну...
Луна плыветъ и ñâ?òèòñÿ высоко,
Она не àä?ñü, а тамъ!

И вотъ, не подъ вліяніемъ „минутнаго артистическаго восхищенія",
а съ горькимъ сознаніемъ Фетъ унижалъ свое вдохновеніе предъ
полнотою бытія. Въ èñêóññòâ?, которое казалось единственно под­
линнымъ, единственно стойкимъ въ мятущемся ïîòîê? явленій, онъ
óâèä?ëú тотъ же ядъ лжи, искажающій, обезображивающій ïðîçð?ніе художника. Въ безднахъ ища опоры, „чтобъ руку къ ней про­
стреть", онъ ухватился за искусство. Но оно подалось, оно не вы­
держало его тяжести. И вновь онъ остался одинъ,
И немощенъ, и годъ,
Лицомъ къ лицу предъ пропастію темной.

Тогда въ этомъ обширномъ ì³ð?, въ этомъ „міровомъ дунове­
ніи грезъ", не осталось для него ничего, что èì?ëî бы ñàìîäîâë?ющее значеніе, êðîì? собственнаго я. Въ öåíòð? міра оказалась не
мертвая статуя, не „искусство для искусства", а живой ÷åëîâ?êú.
Такъ, куда бы мы ни шли по çåìë?, мы всегда увидимъ самихъ
себя въ самой ñåðåäèí? горизонта, и âñ? радіусы небеснаго свода
сойдутся въ нашемъ ñåðäö?. Фетъ отказался отъ своего первона­
чальнаго поклоненія искусству не по тому, чтобы забылъ „о вели­
комъ назначеніи ÷åëîâ?÷åñêàãî духа", а по тому, что поставилъ его
слишкомъ высоко. „Буду буйства я жизни эісивымъ отголоскомъ"—
вотъ, какъ примирилъ онъ притязанія жизни и искусства.
×åëîâ?êú, для ÷åëîâ?êà, есть ïîñë?äíÿÿ „ì?ðà вещей". /Въ чело­
â?ê? — все, и вся жизнь, и вся красота, и весь смыслъ искусства.
Какія бы великія притязанія ни высказывала поэзія, она не могла
бы ñä?ëàòü ббльшаго, какъ выразить ÷åëîâ?÷åñêóþ душу. Понимая
это, Фетъ слагалъ восторженные гимны личности:

25

А. А. ФЕТЪ.

Два міра властвуютъ отъ â?êà,
Два равноправныхъ бытія:
Одинъ объемлетъ ÷åëîâ?êà,
Другой—душа и мысль моя.
...я самъ, безсильный и мгновенный,
Ношу въ груди, какъ оный серафимъ,
Огонь, ñèëüí?é и ярче всей вселенной.

И, обращаясь къ смерти, поэтъ говорилъ ей:
Покуда я дышу,— ты мысль моя, не áîë?...
Мы—силы равныя, и торжествую я!

Умудренный опытомъ ë?òú, онъ не находилъ другого назначенія
поэзіи, какъ служеніе жизни, но только въ ò? мгновенія, когда, про­
ñâ?òëåííàÿ, она становится окномъ въ â?÷íîñòü, окномъ, сквозь
которое струится ñâ?òú „солнца міра".
Сегодня день твой ïðîñâ?òë?íüÿ,
И на âåðøèí? красоты
Живую тайну вдохновенья
Âñ?ìú существомъ â?ùàåøü ты!

писалъ онъ кому­то,—не все ли равно, кому? „Я лучъ твой, летя­
щій далеко", могъ бы онъ сказать êðàñîò?, âñë?äú за однимъ изъ
своихъ героевъ. „Юности ласкающей и â?÷íîé" õîò?ëú Фетъ молиться
въ своихъ стихахъ. Но, стремясь и самъ къ тому, чтобы былъ ему
внятенъ „весь трепетъ жизни молодой" до ïîñë?äíÿãî дня, покуда
„хоть и съ трудомъ" будетъ онъ „дышать на груди земной",—подъ
„юностью" ðàçóì?ëú онъ ни что другое, какъ истинную жизнь, дни
и мгновенія „ïðîñâ?òë?íüÿ". Люди едва çàì?÷àþòú эти мгновенія,
чуждается, даже страшатся ихъ, но
душа поэта—
Ихъ â?÷íî празднующі й храмъ.
4.

•

На поставленный ñåá? вопросъ:
Кому â?íåöú, áîãèí? красоты
Иль въ çåðêàë? ея изображенью?

Фетъ могъ бы дать намъ окончательный îòâ?òú: Áîãèí?! ×åëîâ?êó!
Жизни! Но не той жизни, которая шумитъ на рынкахъ и крикли­

26

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

выхъ базарахъ. Не тому ÷åëîâ?êó, которому ö?íí?å грошевый раз­
судокъ, ÷?ìú безумная прихоть ï?âöà. Этому „стоокому ñë?ïöó" Фетъ
всегда указывалъ на искусство, какъ на сокровищницу недосягаемыхъ
для него идеаловъ. Но въ то же время искусство —только скудель­
ный сосудъ для äðàãîö?íí?éøåé влаги. Истинный смыслъ поэзіи
Фета—призывъ къ настоящей жизни, къ великому опьяненію мгно­
веніемъ, которое вдругь, за красками и звуками, открываетъ про­
ñâ?òú къ „солнцу міра"—изъ времени въ â?÷íîñòü.
Въ предисловіи къ III выпуску „Вечернихъ огней" Фетъ гово­
рить, что „жизненныя тяготы" заставляли его „по временамъ отво­
рачиваться отъ нихъ и пробивать будничный ледъ, чтобы хотя на
мгновеніе вздохнуть чистымъ и свободнымъ воздухомъ поэзіи". —
„Однако,—продолжаетъ Фетъ, — мы очень хорошо понимали, что, во­
первыхъ, нельзя постоянно жить въ такой возбудительной àòìîñôåð?,
а, во­вторыхъ, что навязчиво призывать въ нее âñ?õú и каждаго и
неблагоразумно, и ñì?øíî".
Не èçì?íèëà ли çä?ñü ñì?ëîñòü мысли Фету, какъ и всегда,
когда онъ пытался быть только мыслителемъ, а не позтомъ? Мы,
напротивъ, полагаемъ, что вся ö?ëü земного развитія ÷åëîâ?÷åñòâà
въ томъ и должна состоять, чтобы âñ? и постоянно могли жить
„въ такой возбудительной àòìîñôåð?", чтобы она стала для чело­
â?÷åñòâà привычнымъ воздухомъ.
ідсз.

¥

ВЛАДИМІРЪ СОЛОВЬЕВЪ.
СМЫСЛЪ ЕГО ПОЭЗІИ.

/'"""Стихи — всегда èñïîâ?äü. Поэтъ творить прежде всего çàò?ìú,
чтобы самому ñåá? уяснить свои думы и волненія. Такъ первобыт­^
/ ный ÷åëîâ?êú, когда еще живо было творчество языка, создавалъ
\лово, чтобы осмыслить новый предметъ. Потому­то истинная поэзія
не можетъ не быть искренней. Въ немногихъ, избранныхъ словахъ
стиха (иногда безсознательно для поэта) затаены самыя откровенныя
признанія, раскрыты тайники души. Если берутся угадывать харак­
теръ по почерку, то насколько же ïîëí?å, хотя бы чисто­разсудоч­
нымъ путемъ, можно óðàçóì?òü душевный строй того, кто написалъ
стихи, нашелъ въ ñåá? ихъ содержаніе, предпочелъ эти образы и
выраженія другимъ,. — насколько ïîëí?å, даже еслибъ онъ õîò?ëú
ëèöåì?ðèòü передъ читателями! Но поэты всегда сами готовы, на­
рушая горькій запреть великаго собрата, выставлять въ стихахъ „гной
душевныхъ рань", „на диво черни простодушной". Въ своей поэзіи
Вл. Соловьевъ является такимъ, какимъ былъ для самого себя.
*"' ІЕсть два рода поэзіи. Одна довольствуется изображеніемъ того,
гчто можно постигнуть умомъ, выраженіемъ чувствъ, доступныхъ
1 ясному сознанію. Ея сила въ ïåðåäà÷? зримаго, âí?øíÿãî, въ яр­
кости описаній и точности îïðåä?ëåí³é. Поэтъ какъ бы ставить
картину или событіе передъ внутренними очами читателя и, заставляя
* Написанная по поводу з _г0 изд ­ «Стихотворение Вл. Соловьёва
(1900 г)., статья была напечатана непосредственно ïîñë? его смерти. .

28

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

го âèä?òü то же, чтб видитъ самъ, черезъ посредство этого образа
ередаетъ свое настроеніе. Такіе художники властвуютъ надъ своимъ
озданіемъ (что, конечно, нисколько не исключаетъ вдохновенности).
Имъ въ óä?ëú досталась эпопея и драма, вообще большія поэти­
ческія произведенія, требующія долгаго напряженія творческихъ силъ.
Такимъ, въ своихъ íàèáîë?å èçâ?ñòíûõú созданіяхъ, былъ Пушкинъ,
который обладалъ способностью писать поэму по çàðàí?å состав­
нному плану, главу за главой выполняя программу. Таковы были
А. МайковърТряфъ А. Толстой.
/
Поэзія другого рода безпрестанно порывается отъ зримаго и
/"ВТгбшняго къ сверхчувственному. Ее влекутъ темныя, загадочныя
( глубины ÷åëîâ?÷åñêàãî духа, ò? смутныя ощущенія, которыя пере­
\ живаются ãä?-òî за ïðåä?ëàìè сознанія. Область ея—чистая лирика.
Поэтъ какъ бы чувствуетъ себя ниже своего созданія, какъ бы дол­
женъ отдаться во власть наитія. Конечно, это не значить, чтобы
такія произведенія были безсвязны; при кажущейся безпорядочности
они сохраняютъ духовную ö?ëüíîñòü; неуловимость настроенія не
ì?øàåòú глубокой обдуманности îòä?ëüíûõú выраженій. Но часто
этой поэзіи недостаетъ словъ: ибо то, что она жаждетъ выразить,
несказанно. Въ то время, какъ одинъ поэтъ съ гордостью воскли­
цаетъ: „давай ìí? мысль, какую хочешь; ее съ конца я заострю"
и т. д. — у другого вырываются жалобы, что „мысль изреченная
есть ложь" или страстныя пожеланія „о еслибъ безъ слова сказаться
душой было можно!">Зта поэзія освящена у насъ именами Тютчева и
Фета. Ей же принадлежитъ имя Вл. Соловьева. \
>
Въ одномъ стихотвореніи, посвященномъ памяти Фета, Вл. Соловь­
евъ говорить о немъ:
Не скрылъ онъ въ землю даръ безумнъшсъ тъсенъ.

Въ посланіи къ К. Случевскому въ áîë?å общемъ значеніи онъ
опять поминаетъ
Безумье â?÷íîå поэта.

Еще въ одномъ стихотвореніи тотъ же эпитетъ повторенъ въ тре­
тій разъ: „Везумныя ï?ñíè и сказки". Не случайно взято это
слово. Врядъ ли его можно ïðèì?íèòü даже къ величайшимъ созда­
ніямъ поэтовъ первой школы, напр., къ описанію Полтавскаго боя

ВЛАДИМІРЪ СОЛОВЬЕВЪ.

29

у Пушкина или къ его разсказу о нравахъ горцевъ. Ðàçâ? это— без­
умный ï?ñíè? Говоря о â?÷íîìú безуміи поэта, Вл. Соловьевъ
ò?ìú самымъ призналъ, какой поэзіи служатъ его стихи. И если^
онъ самъ жадно любилъ классическую красоту пушкинскихъ творе­
ній и поклонялся ей, то для его поэзіи она оставалась недоступной.
Ему данъ былъ тоже лишь „даръ безумныхъ ï?ñåíú".
V Вл. Соловьев]^ въ _ñ;øõîòâîð.ñòâ?- былъ ученикамъ Фета. Его ран­
ніе стихи до такой степени перенимаютъ âí?øí³å пріемы учителя,
что ихъ можно было бы почти нечувствительно присоединить къ
сочиненіямъ Фета, какъ къ собраніямъ стиховъ Овидія присоединя­
ют стихи его безыменныхъ подражателей, Poetae Ovidiani. Таковы,
напр., стихи „Пусть осень ранняя ñì?åòñÿ надо мной", „Í?òú во­
просовъ давно и не нужно ð?÷åé и т. под. Но самобытная, сильная
личность Вл. Соловьева не могла не сказаться скоро и въ его по­
эзіи. Въ то время какъ въ поэзіи Фета начало художественное пре­
обладало, Вл. Соловьевъ сознательно предоставилъ въ своихъ сти­­
хахъ первое ì?ñòî —мысли.
­
Вл. Соловьевъ не принадлежалъ къ числу ò?õú „философовъ"Д
сурово осуждаемыхъ имъ самимъ, которые принимаютъ свои разсуж'­
денія и системы за ä?ëî ñåá? äîâë?þùåå, которым­^ умозрЪТіІе нуж­
но лишь для чтенія лекцій или писанія книгъ. Филой8фія^для__него
сливалась съ жизнью, и вопросы, которые онъ разбиралъ, мучили
его не только на страницахъ его сочиненій. Вл. Соловьевъ былъ на­
шимъ первымъ поэтомъ­философомъ, который ³þåì?ëòÃ~ã?ü~~Òòèõàõú
говорить :::òã^óäí?éø«õ;ь­­всцірорахъ, Tjjej^<ajuHx£T!bi£3S5!S­ri0B'bKa.
Он­ы­^хгвергъ обычныя темы поэзіи, âñ? эти описанія природы ради
/ одного описанія, âñ? эти жалобы въ сіихахъ на CBOg__jropej4_ на­
ивнБгя­признанія въ своемъ веселіи,—и могь нёТхшъся, что черезъ
то его поэзія îñêóä?åòú.
Міросозерцаніе Вл. Соловьева, конечно, нельзя пересказать въ
двухъ словахъ. Но особенно р?çêî и определенно _âü³ä?äÿå³ñÿ онъ
среди современными, мыслителей своимъотношеніемъ къ христіанству,
Какъ^йЖсЪфъТ^онъ былъ апологетомъ хріістіажтаа^авшэ­нан­адая и
на грубость тага, называемаго положительяаго знанія (позитивизма), и
на бёзплоднрсть только разсудочной метафизики. Притомъ христі­
анстіо влекло его къ себ? не какъ кругъ настроеній, а какъ источ­
_ликъ­оікров£нія—И вся его философія, въ сущности, есть только по­
пытка раціоналистически оправдать­то~христіан.ско£—â?ðëâàä³å^^^÷òî-

30

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

каждой личности дарована полнота бытія, что смертью не кончается
наше существованіе.
Съ большой силой доказываетъ Вл. Соловьевъ, что иначе. жизнь
лишалась бы всякаго смысла. Какой смыслъ могла бы èì?òü она,
еслибъ правъ былъ Эдгаръ По и люди, на ñöåí? бытія, разыгры­
вали бы передъ зрителями серафимами позорную комедію, коей на­
званіе „Червь ïîá?äèòåëü"? еслибъ сила, красота, мудрость, — все
должно было прійти къ уничтоженію? еслибъ благоденствіе гряду­
щихъ ïîêîë?í³é должно было кончиться смертью?
Если желанья á?ãóòú, словно ò?íè,
Если îá?³û —пустыя слова,—
Стоитъ ли жить въ этой òüì? заблужденій?

спрашивалъ Вл. Соловьевъ, и искалъ такого смысла жизни, для ко­
тораго была бы „нужна" Â?÷íîñòü. Должно принять „жизнь â?÷ную", потому что иначе жизнь лишится всякаго смысла, —таковъ ходъ
разсужденій Вл. Соловьева. Въ этомъ исканіи „оправданія жизни",
áîë?å ÷?ìú въ „оправданіи добра",—жизненное дыханіе всей его
философіи.
Поэзія, вытекающая изъ такого міросозерцанія, конечно, хри­
стіанская поэзія. Она не повторяетъ знакомыхъ текстовъ и не пере­
сказываетъ стихами евангельскихъ притчъ. Но начала христіанскія
лежатъ въ ней на äí? и îñâ?ùàþòú ее изнутри, какъ ñâ?÷à, за­
ключенная въ прозрачномъ ñîñóä?.
Въ одномъ изъ раннихъ стихотвореній, „Три подвига", Вл. Со­
ловьевъ точно очертилъ кругъ своей поэзіи. Въ этомъ стихотво­
рении онъ олицетворилъ; три задачи ÷åëîâ?÷åñòâà въ трехъ класси­
ческихъ образахъ: Пигмаліона, творящаго красоту, Галатею; Персея,
ïîá?æäàþùàãî зло, Дракона; и Орфея, торжествующаго надъ
? смертью, выводящего Эвридику изъ Аида. Только то, что такъ или
"иначе èì?åòú отношеніе къ этимъ подвигамъ, и находило доступъ
въ поэзію Вл. Соловьева.

ВЛАДИМІРЪ СОЛОВЬЕВЪ.

31

2.

Поэзія Вл. Соловьева вскрываетъ передъ нами міросозерцаніе,
основанное на глубокомъ, безнадежномъ äóàëèçì?. Говоря терминами
самого Вл. Соловьева, есть два міра: міръ Времени и міръ Â?÷íîñòè.
Первый есть міръ Зла, второй — міръ Добра. Найти выходъ изъміра
Времени въ міръ Вечности—такова задача, стоящая передъ каждымъ
÷åëîâ?êîìú. Ïîá?äèòü Время, чтобы все стало Â?÷íîñòüþ, такова,
ïîñë?äíÿÿ ö?ëü космическаго процесса.
Что же такое міръ Времени?
Ни въ какомъ ñëó÷à? это не матерія (вещество, ò?ëî). И духъ
и ò?ëî, оба они равно принадлежать и міру Времени и міру Â?÷ности. И въ äóõ?, какъ и въ ò?ë?, порой преобладаетъ начало Зла,
порой —начало Добра. Когда Добро первенствуетъ, возникаетъ Кра­
сота, .все. равно—красота природы, ÷åëî.â?÷åñêàãî лика, подвига...
Красота природы есть проявленіе первой ïîá?äû Добра надъ (
Зломъ. Въ êðàñîò? природы мы видимъ, воплощеннымъ во времен­
номъ, отблескъ Â?÷íîñòè. Вотъ почему славить эту красоту вовсе
не значитъ служить міру Времени, но, напротивъ, Â?÷íîìó. И Вл.
Соловьевъ не стыдится назвать землю владычицей, потому что въ
проявленіяхъ ея жизни угадываетъ онъ „трепетъ жизни міровой":
Земля­владычица! Къ òåá? чело склонилъ я,
И сквозь покровъ благоуханный твой
Родного сердца пламень ощутилъ я,
Услышалъ трепетъ окизни міровой...

Къ этому кругу чувствъ и âîççð?í³é относятся âñ? стихи Вл.
Соловьева о „прелестяхъ земли", его изображенія то буйной, то успо­
коенной, то закутанной въ пушистую шубу—Саймы, картины моря,
осени и т. под. Въ стихотвореніи, въ которомъ онъ открыто выска­
залъ свое profession de foi („Das Ewig­Weibliche"), Вл. Соловьевъ
даже прямо назвалъ Красоту „первой силой". Афродита, рожденная
изъ ï?íû, была первой угрозой міру Зла, она на время укротила
его злобу своей красотой (намекъ на значеніе Эллады въ эволюціи .
÷åëîâ?÷åñòâà), хотя и не могла îäîë?òü его âïîëí?.
Однако, въ косной ïðèðîä?, какъ и въ äóõ?, Зло постоянно бо­

32

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

рется съ Добромъ, и временное стремится подчинить ñåá? â?÷íîå.
Вотъ почему çä?øíåé жизни Вл. Соловьевъ даетъ îïðåä?ëåí³ÿ почти
всегда отрицательныя. Это —„злая жизнь", „злое пламя земного огня",
„міръ лжи", „царство обмановъ". Но съ ò?ìú большей охотой его
поэзія останавливается на âñ?õú проявленіяхъ жизни природы, кото­
рый можно принять какъ символы конечной ïîá?äû ñâ?òëàãî начала.
Въ âåñí?, íåèçì?ííî ñì?íÿþùåé зиму, во äí?, разгоняющемъ ноч­
ныя ò?íè, въ лазури, вновь выглядывающей изъ­за тучъ, закрывшихъ­
было ее, его поэзія видитъ двойной смыслу иносказаніе. Утренняя
çâ?çäà, „çâ?çäà Афродиты", становится символомъ плотскихъ стра­
стей, áë?äí?þùèõú, гаснущихъ передъ Солнцемъ Любви; красные
îòñâ?òû восхода— кровью, заливающей поле сраженія...
Посмотри: ïîáë?äí?ëú серпъ луны,
Ïîáë?äí?ëà çâ?çäà Афродиты,
Новый отблескъ на ãðåáí? волны...
Солнца âû?ñò? со мной подожди ты!
Посмотри, какъ потоками кровь
Заливаетъ всю темную силу.
Старый бой разгорается вновь..
Солнце, солнце опять ïîá?äèëî!

Подобная же борьба совершается и въ ÷åëîâ?÷åñêîìú духъ. Міръ
Времени стремится çàâëàä?òü ÷åëîâ?êîìú âñåö?ëî, заключить его въ
своихъ ñò?íàõú безъ оконъ и безъ выхода, отнять у него, мигъ
за мигомъ, все пережитое, и завершить âñ? томленія ïîñë?äíèìú
безнадежнымъ концомъ: смертью, за которой í?òú ничего... Борьба
съ міромъ Времени состоитъ въ постоянномъ порываніи къ міру
Â?÷íîñòè, въ исканіи въ ñò?íàõú жизни ïðîñâ?òîâú къ Â?÷íîìó, въ
ïîá?ä?^íàäú бренностью земного и въ конечномъ òîðæåñòâ? надъ
смертью.
Поэзія Вл. Соловьева готова славить âñ? этапы этой борьбы.
Что такое для нея ÷åëîâ?êú? Въ одномъ стихотвореніи Вл. Со­
ловьевъ называетъ его:
Безкрылый духъ, землею полоненный,
Себя забывшій и забытый богъ...

Въ другомъ стихотвореніи онъ называетъ ÷åëîâ?êà „неволы­шкомъ
суетнаго міра"; еще въ одномъ говорить, что ÷åëîâ?÷åñê³é духъ
і „заключенъ въ темницу жизни, òë?ííîé". Но, сохраняя память о

33

ВЛАДИМІРЪ СОЛОВЬЕВ!..

своемъ божественномъ происхожденіи, ÷åëîâ?÷åñê³é духъ томится
на çåìë? въ ö?ïÿõú. Это томленіе Вл. Соловьевъ называетъ „раз­
рывомъ тягостнымъ" —
Что разрывомъ тягостнымъ
Мучитъ каждый мигь...
Тяж<}коыу разрыву í?òú конца ужели?

Душа все время порывается изъ оковъ къ своей â?÷íîé îò÷èçí?,
какъ „волна, îòä?ëåííàÿ отъ моря", „тоскуя по безбрежномъ, без­
донномъ синемъ ìîð?". Говоря о жизни, Вл. Соловьевъ восклицалъ:
„Какой тяжелый сонъ!" И, можетъ быть, не случайно ïîñë?äíèìú
написаннымъ имъ стихомъ были два слова:
Тяжкіе дни!

Ïðîñò?éøàÿ форма борьбы духа съ міромъ Времени есть память. •
Сохраняя íåèçì?ííûìè въ памяти промелькнувшія мгновенія, мы по­
á?æäàåìú Время, которое тщится ихъ отнять у насъ. Вотъ почему
такъ охотно проситъ Вл. Соловьевъ: „Мчи меня, памяти крыломъ
не ñòàð?þùèìú". Въ одномъ изъ своихъ самыхъ ïîñë?äíèõú стихо­
твореній (и âì?ñò? съ ò?ìú въ одномъ изъ своихъ ãàðìîíè÷í?éøèõú
созданій) онъ признается, какъ сладко ему сознавать â?÷íóþ бли­
зость къ былому:
П
Сладко ìí? приблизиться памятью унылою
Къ смертью çàíàâ?øåííûìú, тихимъ берегамъ...
Бывшія мгновенія поступью беззвучною
Подошли и сняли вдругъ покрывало съ глазъ.
Видятъ что­то â?÷íîå, что­то неразлучное,
И года минувшіе, какъ единый часъ...

А въ другомъ, посвященномъ К. Случевскому, онъ славитъ выс­
шую форму воспоминанія, —■ безсмертіе прошлаго въ созданіяхъ
искусства:
Пускай Пергамъ давно во ïðàõ?,
Пусть мирно дремлетъ тихій Донъ:
Все тотъ же ропотъ Андромахи.
И надъ Путивлемъ тотъ же стонъ.
83

і

34

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Память, однако, еще не выводить насъ изъ міра Времени. Выше,
, ÷?ìú минуты воспоминаній, стоятъ минуты ïðîçð?í³é и экстаза,
когда ÷åëîâ?êú какъ бы выходить изъ условій своего міра... У
Вл. Соловьева была óâ?ðåííîñòü, что ñò?íû той темницы, въ ко­
торой заключенъ ÷åëîâ?êú, не неодолимы, что ö?ïè, наложенный
на не го, нероковыя, что еще çä?ñü, въ этой жизни, въ силахъ онъ,
хотя бы на îòä?ëüíûÿ мгновенья, получать свободу.
Одинъ лишь сонъ,— и снова окрыленный
Ты мчишься въ высь отъ суетныхъ тревогъ,

писалъ онъ, и â?ðèëú, что ä?éñòâèòåëüíî способенъ духъ îòð?øèòüñÿ,
какъ отъ „сна", отъ этой жизни, и умчаться „въ высь", въ иной
міръ...
Стихи Вл. Соловьева сохранили намъ признанія о мгновеніяхъ
такихъ переживаній, âí? ïðåä?ëîâú жизни земной, которыя Вл. Со­
ловьевъ­философъ, называлъ мгновеніями жизни зя­душевной. Такова
мистическая âñòð?÷à „въ безбрежности лазурной":
Çà÷?ìú слова? Въ безбрежности лазурной
Ý?èðíûõú волнъ созвучныя струи
Несутъ къ òåá? желаній пламень бурный
И тайный вздохъ í?ì?þùåé любви...

Недалека воздушная дорога,
Одинъ лишь мигъ, и я передо тобой.
И въ этотъ мигъ незримаго свиданья
Íåçä?øí³é ñâ?òú вновь озаритъ тебя.

* Образъ „незримаго свиданія" заканчивается въ другомъ стихотвореніи:
Пусть и ты не â?ðèøü этой âñòð?÷?,
Все равно —не спорю я съ тобой...
О, что значатъ âñ? слова и ð?÷è,
Этихъ чувствъ отливъ или прибой,
Передъ тайною íåçä?øíåé нашей, âñòð?÷è,
Передъ â?÷íîþ, недвижною судьбой.

Но кого можетъ ïîâñòð?÷àòü душа въ этой „безбрежности ла­
зурной", âí? условій нашего бытія? Только ли ò?õú, кто также
волей нарушилъ условія Времени, или и ò?õú, кто насильственно

ВЛАДИМІРЪ СОЛОВЬЕВЪ.

35

былъ изъ этихъ условій выведенъ? Вл. Соловьевъ â?ðèëú въ по­
ñë?äíåå. Онъ â?ðèëú въ возможность общенія ò?õú, кто „заклю­
ченъ въ òåìíèö? міра òë?ííîé", и ò?õú, кто уже вступилъ „въ
обитель примиренья". Между ними онъ не âèä?ëú, какъ Пушкинъ,
s недоступной черты". Вл. Соловьевъ, посвятившій свой главный
трудъ „отцу и ä?äó съ чувствомъ â?÷íîé связи", посвящавшій въ
ïîñë?äí³å годы жизни свои стихи А. Фету (тогда какъ по обычаю
уже ñë?äîâàëî посвящать „памяти А. Фета")—въ своихъ стихахъ
грямо говоритъ намъ, какими близкими чувствовалъ онъ ñåá? ò?õú,
Лкого ужъ í?òú":
Едва покинулъ я житейское волненье,
Отшедшіе друзья ужъ собрались толпой...

'

Лишь только ò?íü жнвыхъ, мелькнувши, исчезаетъ,
Ò?íü мертвыхъ ужъ близка,
И радость горькая имъ снова îòâ?÷àåòú
И сладкая тоска...

Умершіе вышли изъ міра Времени, но „ключи бытія у меня", гово­
ритъ Â?÷íîñòü... Отсюда уже одинъ только шагъ къ ïîñë?äíåìó
этапу въ áîðüá? духа съ Временемъ: къ ïîá?ä? надъ Смертью.

3.

Въ ощущеніи â?÷íîé связи съ прошлымъ, въ мгновеніяхъ „за­
душевной" жизни, открывающихъ окна въ Â?÷íîñòü въ ñò?íàõú
„темницы жизни òë?ííîé", въ сознаніи неразрывности міра жи­
выхъ и міра мертвыхъ, — проявляется въ ÷åëîâ?ê? начало Â?÷ности. Однако, ÷åëîâ?êú на çåìë? все же „себя забывшій и за­
бытый богъ". Что же въ этомъ „стремленіи смутномъ" міровой
жизни напоминаетъ ему о его божественномъ происхожденіи? Ка­
кая сила его поддерживаетъ въ áîðüá? со Зломъ, съ Временемъ?
Эту силу Вл. Соловьевъ называлъ Любовью.

г

Смерть и Время царятъ на çåìë?, —
Ты владыками ихъ не зови.
Все, кружась, исчезаетъ во ìãë?,
Неподвижно лишь Солнце Любви.

36

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Любовь есть божественное начало въ ÷åëîâ?ê?; ея воплощеніе на
çåìë? мы называемъ Женственностью; ея âí?çåìíîé идеалъ — Â?÷ной Женственностью. Изъ этихъ понятій возникаетъ новый кругь
стихотвореній Вл. Соловьева, посвященныхъ любви.
Въ его поэзіи слово „любовь" всегда èì?åòú особое, мистическое
значеніе. „Любовь" постоянно противополагается „злой жизни":
Злую жизнь, что êèï?ëà въ крови,
Поглотило стремленье безбрежное
Роковой áåççàâ?òâîé любви.

(„Роковой" любовь названа не въ ñìûñë? чего­то губительнаго, но
какъ чувство таинственное, сверхземное). Столь же ð?øèòåëüíî
„Любовь" противополагается „страсти", т.­е. любви чувственной,
какъ íàèáîë?å характерному проявленію „злой жизни".
Страсти волну съ ея ï?íîé кипучей
Тщетныыъ желаньемъ, дитя, не лови;
Вверхъ погляди на недвижно­могучій,
Съ небомъ сходящійся берегъ любви.

Было бы неосторожно сказать, что это служеніе поэзіи Вл. Со­
ловьева единой Àôðîäèò?, — небесной, было âïîëí? безупречнымъ.
Í?êîòîðûå стихи, кажется намъ, отнесены къ ней не безъ искусствен­
ности, и въ своей ãëóáèí?, въ своей художественной сущности, слу­
жатъ другой Àôðîäèò?,—мірской (по îïðåä?ëåí³þ самого Вл. Со­
ловьева). Такія стихотворенія, какъ „Ò?ñíî сердце, я вижу, твое для
меня", „Милый другъ, не â?ðþ я нисколько", „Вижу очи твои изум­
рудныя" и í?êîòîðûÿ другія, врядъ ли могутъ называться гимнами.
Той, кто воистину „÷èñò?éøåé прелести ÷èñò?éø³é образецъ"...
Но не справедливо ли сказалъ самъ Вл. Соловьевъ:
Милый другъ, иль ты не видишь,
Что все видимое нами—
Только отблескъ, только ò?íè
Отъ незримаго очами?
Милый другъ, иль ты не слышишь,
Что житейскій шумъ трескучій—
Только откликъ искаженный
Торжествующихъ созвучій?

Въ „ì³ð?ÿâëåí³é" —„сущности" отражаются въ образахъ искажен­
ныхъ, словно въ íåâ?ðíîìú çåðêàë?. Что же удивительнаго, если
истинная мистическая Любовь, въ условіи міра Времени, порой вы­

ВЛАДИМІРЪ СОЛОВЬЕВЪ.

37

ражается лишь одной своей гранью? Важно одно: чтобы поэтъ
зналъ и помнилъ, что это—только грань, что это— „только откликъ
искаоюенный" иныхъ, áîë?å полныхъ „созвучій". Âñ? чувства, какъ
и самая земная жизнь,
Незримыми ö?ïÿìè
Прикованы къ íåçä?øíèìú берегамъ,

и въ таинственной ãëóáèí? любви, хотя бы и „мірской", теплится,
какъ ея источникъ, огонь любви „небесной":
подъ личиной вещества безстрастной
Âåçä? огонь божественный горитъ.

Вотъ почему любовная лирика Вл. Соловьева такъ не похожа на
обычные „стихи о любви" современныхъ поэтовъ. Самые эпитеты и
сравненія, выбираемые Вл. Соловьевымъ, необычны. Свою лкібовь онъ
называетъ „â?ùåé", видитъ ее среди „íåçä?øíèõú öâ?òîâú", въ „â?÷номъ ë?ò?". „Ликъ твой — какъ солнце въ лучахъ", говоритъ онъ
о женскомъ îáëèê? (не безъ намека на образъ апокалиптической
Жены). „Царица", о которой говоритъ онъ, предстаетъ избраннику
въ лазури и небесномъ ïóðïóð?:
Вся въ лазури сегодня явилась
Предо мною царица моя...
Тихимъ ñâ?òîìú душа çàñâ?òèëàñü,
А вдали, додоЛя, дымилось
Злое пламя земного огня.
И въ ïóðïóð? небеснаго блистанья
Очами, полными лазурнаго огня,
Ãëÿä?ëà ты...

Почитаніе Â?÷íîé Женственности сливаетъ земные образы съ не­
земнымъ идеаломъ: одни íåçàì?òíî переходятъ въ другой. Та, ко­
торая въ одномъ стихотвореніи „подъ липой у ð?øåòêè" назначаетъ
свиданіе, въ другомъ является „таинственной подругой", царицей,
въ семигранномъ â?íö?, въ своемъ высокомъ äâîðö?. Стихи, обра­
щенные къ земной æåíùèí?, не лишенные даже прямого порицанія
(„Ò?ñíî сердце, я вижу, твое для меня"), нечувствительно перели­
ваются въ Петрарковскія „Хвалы и моленія Пресвятой Ä?â?". И бо­

38

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

жественное чувство любви приводить къ ïîñë?äíåé íàäåæä?, на
которую іюэзія Вл. Соловьева ð?øàåòñÿ только намекнуть...
Мы âèä?ëè, что Вл. Соловьевъ сознавалъ живыми ò?õú, кто пере­
ступилъ черту жизни; мы âèä?ëè, что все прошлое представлялось
ему какъ бы настоящимъ... Но его надежды шли дальши; онъ õîò?ëú не
„пакибытія" (жизни по смерти), не „безсмертія" (жизни â?÷íîé), но,
по точному смыслу христіанскаго îá?òîâàí³ÿ, воскресенгя, т. ­е. абсо­
лютной полноты жизни, âì?ùàþùåé въ ñåá? все, что было. Намек­
нувъ на это свое „чаянье" въ стихахъ о „Трехъ Подвигахъ", Вл.
Соловьевъ, въ своей поэзіи, не õîò?ëú итти дальше повторенія еван­
гельскихъ символовъ, дальше одного восклицанія:
Безсильно зло; мы â?÷íû; съ нами Богъ!

дальше повторенія античнаго гимна Адонису, этому прообразу во­
скресшаго Христа:
Другъ мои! прежде, какъ и íûí?,
Адониса îòï?âàëè...
Другъ мой! прежде какъ и íûí?,
Адонись вставалъ изъ гроба.

И только въ раскрытіи ученія о Â?÷íîé Женственности онъ ð?шался ближе подступать къ своимъ самымъ çàâ?òíûìú â?ðîâàí³ÿìú,
Âñ?ìú памятны „шутливые стихи", въ которыхъ Вл. Соловьевъ вос­
произвелъ „самое значительное" изъ того, что съ нимъ случилось въ
жизни, и ãä? все „что есть, что было, что грядетъ во â?êè" вопло­
щается ивъ—
Одинъ лишь образъ оюепской красоты...

Âñ? помнятъ также веселое „Слово óâ?ùàòåëüíîå къ морскимъ чер­
тямъ", ãä? онъ пророчествуетъ:
â?÷íàÿ женственность íûí?
Въ ò?ë? íåòë?ííîìú на землю идетъ.

Все ñîâì?ñòèòú красота неземная,
Чище, ñèëüí?é, и æèâ?é, и ïîëí?é.

Любовь—сила спасающая въ ÷åëîâ?ê?; Â?÷íàÿ Женственность—
сила, спасающая міръ. Ея прихода „ждетъ", по немъ „томится при­
рода"; и Зло уже безсильно этотъ приходъ „замедлить" или „одо­ ♦

ВЛАДИМІРЪ СОЛОВЬЕВЪ.

39

ë?òü". Ïîñë?äíåå ожиданіе ÷åëîâ?êà, воскресеніе, свершится именно
силою Â?÷íî Женственнаго. Объ этомъ, въ напряженныхъ и сжатыхъ
словахъ, говорить небольшое стихотвореніе Вл. Соловьева, написан­
ное имъ въ Êàèð?,— стихотвореніе, въкоторомъонъ осторожно поль­
зуется гностическимъ терминомъ „ä?âû Радужныхъ Воротъ".
Золотыя, нзумрудныя
Черноземныя поля...
Не скупа ты, многотрудная,
Молчаливая земля!
Это лоно плодотворное,—
Сколько дремлющихъ â?êîâú, —
Принимало, всепокорное,
Ñ?ìåíà и ыертвецовъ...
Но не все, тобою взятое,
Вверхъ несла ты каждый годъ:
Смертью древнею заклятое
Для себя весны все ждетъ.
Не Изида òðåõâ?íå÷íàÿ
Ту весну имъ приведетъ,
А нетронутая, â?÷íàÿ
„Ä?âà Ралужныхъ Воротъ".

I

„Èçèäà-òðåõâ?íå÷íàÿ" (Изида­Астарта) давала только возрожденіе.
За веснами ñë?äîâàëè весны; жизнь изъ жизни. Гимнъ Вл. Соловьева
говорить о воскресеніи, за которымъ не нужно больше ни возрож­
деній, ни смерти.

*•

4

Таковъ, въ á?ãëîìú î÷åðê?, кругъ настроеній, образующихъ
поэзію Вл. Соловьева. Ò?ñíàÿ связь ихъ между собою ä?ëàåòú изъ1
нихъ стройное ö?ëîå, отражающееся и во âñ?õú подробностяхъ.
Но эта же стройность ì³ðîâîççð?í³ÿ затрудняетъ и безъ того не
всегда легкое пониманіе îòä?ëüíûõú стихотвореній. Чтобы â?ðíî
истолковать и îö?íèòü каждый стихъ, даже каждое выраженіе, надо
постоянно сознавать ихъ отношеніе къ основнымъ óá?æäåí³ÿìú поэта.
Въ устахъ Вл. Соловьева иныя слова часто èì?ëè совершенно но­
вое и неожиданное значеніе. Самъ поэтъ, привыкшій къ тонкостямъ\
óìîçð?í³ÿ, мало заботился о томъ, чтобы уяснить смыслъ cBOHXbJ
стиховъ.

40

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Поэты, получившіе „даръ безумныхъ ï?ñåíú", мало пользуются
благосклонностью читателей. Поэты, трудные для пониманія, ò?ìú
áîë?å,) Âí?øíÿÿ форма стиха у Вл. Соловьева—тусклая, не бросаю­
щаяся^ въ глаза, гораздо ìåí?å своеобразная, ÷?ìú его проза. Его
ðàçì?ðû довольно разнообразны, его стихъ достаточно звученъ, но
стихотворцу (въ собственномъ ñìûñë?) не приходится учиться у него
ничему новому. Не смотря на все это, стихи Вл. Соловьева были
îö?íåíû гораздо ñïðàâåäëèâ?å,. ÷?ìú многихъ другихъ. Конечно,
тому способствовала его èçâ?ñòíîñòü, какъ философа и публициста.
Но и безъ того, хотя, можетъ быть, ïîçäí?å, черезъ десятки ë?òú,
его поэзія должна была дождаться своихъ читателей. Въ ней есть
самое важное, что можно требовать отъ поэзіи: ( новый^сТрои~души
и притомъ „души высокій строй", какъ говорилъ"иотчевъ.
За ïîñë?äí³å годы жизни Вл. Соловьева во âñ?õú его произве­
деніяхъ чувствовалась какая­то особая мощь, какая­то обостренность
дарованія. Поэтъ и мыслитель подступалъ къ самымъ çàâ?òíûìú во­
просамъ современнаго ÷åëîâ?êà, къ его самымъ мучительнымъ со­
Гблазнамъ... И къ властному голосу Вл. Соловьева прислушивались,
какъ къ словамъ учителя; за нимъ признавали право судить... Смерть
неожиданно прервала эти столь нужныя намъ поученія... Но чтобы
остеречься отъ лишнихъ ñ?òîâàí³é, вспомнимъ, что самъ онъ пы­
тался угадать смыслъ и нравственную необходимость даже въ вы­
ñòð?ë?% Дантеса, разрушившемъ „божественный фіалъ", какъ „сосудъ
'„скудельный".
1900.

К. К. СЛУЧЕВСКІЙ.
ПОЭТЪ ÏÐÎÒÈÂÎÐ?ײÉ. *

Я Богу пламенно молился,
Я Бога страстно отрицалъ.
Е. Случевскій.
*

Ìåí?å всего Случевскій былъ художникъ. Онъ писалъ свои стихи '
какъ­то ïî-ä?òñêè, каракулями,—не почерка, а выраженій. Въ поэзіи
онъ былъ косноязыченъ, но какъ Моисей. Ему былъ нуженъ свой
Ааронъ, чтобы передавать другимъ Божескіе глаголы; онъ любилъ
выступать подъ чужой маской: Мефистофеля, „односторонняго чело­
â?êà", духа („Посмертныя Ï?ñíè"), любилъ заимствовать чужую
форму, хотя бы пушкинской поэмы. Когда же, въ „Ï?ñíÿõú изъ
уголка" íàïðèì?ðú, онъ говорилъ прямо отъ себя, все у него вы­
ходило какъ­то нескладно, почти ñì?øíî, и âì?ñò? съ ò?ìú часто
пророчески­сильно, огненно­ярко. Въ самыхъ увлекательныхъ ì?стахъ своихъ стихотвореній онъ вдругъ сбивался на прозу, íåóì?ñòíî
вставленнымъ словцомъ разбивалъ все очарованіе и, можетъ быть,
именно этимъ достигалъ совершенно особаго, ему одному свой­
ственнаго, âïå÷àòë?í³ÿ. Стихи Случевскаго часто безобразны, но это
то же безобразіе, какъ у искривленныхъ кактусовъ или у чудовищ­
ныхъ рыбъ­телескоповъ. Это—безобразіе, въ которомъ í?òú ничего
пошлаго, ничего низкаго, ñêîð?å своеобразіе, хотя и чуждое кра­
сивости.
Случевскій началъ писать въ êîíö? 50­хъ и íà÷àë? 60­хъ го­ ­
довъ. То была эпоха „гоненія" на искусство, и стихи Случевскаго
подверглись жестокимъ нападкамъ со стороны господствовавшей
тогда критики... Нападки эти такъ повліяли на Случевскаго, что онъ
* Поминка по смерти К. К. Случевскаго (1904 г.).

42

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

прервалъ свою ä?ÿòåëüíîñòü и въ теченіе долгихъ ë?òú(16èëè 17)
не соглашался печатать своихъ стиховъ... За это время онъ издалъ
í?ñêîëüêî полемическихъ брошюръ, направленныхъ на защиту „ш­
стаго искусства": „Явленія русской жизни подъ критикою эстетики?.
Однако, и по этимъ брошторамъ, и по самому факту ìíîãîë?òíÿãî
молчанія Случевскаго видно, что èçâ?ñòíóþ долю правды за своими
противниками онъ, если не признавалъ, то чувствовалъ. И этотъ
внутренній разладъ проникалъ всю душу Случевскаго, все его міро­
созерцаніе, все его творчество.
Вотъ почему значительную долю своихъ силъ Случевскій отда­
валъ неблагодарному ä?ëó: защитить и оправдать мечту, доказать
права фантазіи, установить реальность ирреальнаго. Онъ ä?ëàëú это
въ стихахъ, и въ ïðîç?, и дружескихъ áåñ?äàõú, произносилъ свои
защитительныя ð?÷è съ óá?æäåííûìú видомъ ïîá?äèòåëÿ, но, ка­
жется, такъ до конца и не могъ óá?äèòü самого себя. Иначе къ че­
му сталъ бы онъ опять и опять возвращаться къ уже ð?øåííûìú
вопросамъ, доказывать уже доказанное? Съ какой робостью въ сво­
ей ïîýì? „Въ ñí?ãàõú" отваживается Случевскій на олицетвореніе
ì?ñÿöåâú, какъ извиняется передъ читателями за „чертовнгину"! Въ
своихъ старческихъ „Ï?ñíÿõú изъ уголка", Случевскій, какъ луна­
тикъ, все влечется къ тому же, словно ïðåîäîë?ííîìó, проти­
âîð?÷³þ и снова торжествуетъ безсмертіе мечты въ одномъ изъ
своихъ лучшихъ созданій: „Ты не гонись за ðè?ìîé своенравной".
Но ãä?-òî глубоко, въ его äóø? остается скрытое, подавленное,
запретное ñîìí?í³å въ праведности своего ä?ëà — работы худож­
ника. Это ñîìí?í³å ðàçú?äàåòú его поэзію, останавливаетъ его по­
рывы, заставляетъ его, рожденнаго юнымъ Фаустомъ, ñì?ÿòüñÿ âì?ñò? съ Мефистофелемъ...
Случевскій былъ „докторомъ философіи" одного èçú_í?ìåöêèõú
университетовъ,~и это­.бшю длТ~негоне пуггымъ званіемъ^В^Слу­
чевскомъ ä?éñòâèòåëüíî жило неодолимое стремленіе къ философ­
скому, отвлеченному мышленію, -â?ðà въ силу мысли. Часто, подви­
гаясь шагъ за шагомъ путемъ логическихъ построеній, достигалъ
онъ такихъ же áåçì?ðíûõú далей, какія открывались его ïðîçð?í³þ
какъ художника. Но это богатство даровъ было и его слабостью.
Онъ не могъ, не óì?ëú соединить, слить въ одно—художественное
созерцаніе и отвлеченную мысль. Онъ былъ то мыслителемъ, то
поэтомъ. Его сознаніе, какъ тяжесть, лежало на крыльяхъ его фан­

К. К. СЛУЧЕВСКІЙ.

43

тазіи, пригнетало ее къ çåìë?, лишало полета, но едва его мысль,
ставъ твердой ногой, пыталась итти самостоятельнымъ путемъ, какъ
та же фантазія, взлетая опять, останавливала ее, отрывала отъ земли,
влекла за собой. Разрываемое между этими двумя волями, твор­
чество Случевскаго, какъ „Недоносокъ" Баратынскаго, носится „кры­
латый вздохъ межъ землей и небесами".
̳ðîâîççð?í³å Случевскаго исполнено ò?õú же внутреннихъ
ïðîòèâîð?÷³é и противоборствій, непримиренныхъ между собою силъ,
несоглашенныхъ хоровъ, диссонансы которыхъ образуютъ иногда,
какъ бы случайно, неожиданную, еще неузнанную гармонію. Среди
іюбимыхъ мыслей Случевскаго была одна—о томъ. что Зло, Злое
ачмоі_üõåâäà--ãôåäåòà«òòãçú-òçäåæä? "Äîáð³ýä?òåëè.^ãîâáðèòú.î-÷åñòности, праведности, святости. Це ñì?ÿ прямо поклониться Злу, онъ
ñì?åò.ñÿ—надъ­деб­рояъТ Его Мефистофель въ колыбельной ï?ñí?
ребенку даетъ ему çàâ?òû: „Ты расти и добръ и честенъ... Ты Еван­
гельское слово такъ, какъ нужно, исполняй, какъ себя люби дру­
гого..." Его Сатана, соблазняя гДОбрате­­аі*режі^Элоаі_ дочь слезы
Христовой, приходитъ въ монастырь, îä?òûé монахомъ, и кропитъ
могилы святой водой. И если странно звучатъ въ устахъ этого Са­
таны­монаха слова о Божьихъ áëàãîâ?ñòíèêàõú, которыхъ онъ тщетно
ищетъ въ ì³ð?, то столь же неожиданны были въ устахъ самого
К. К. Случевскаго,. милаго,­­добраго и õë?áîñîëüíàãî ïðåäñ?äàòñëÿ
ITj^Tjyj6yj3rXKHXJb­­­^ffiTHH^^
Â?ãòíèêà",_ðãï прокдатія современности:
Впередъ! И этотъ â?êú проклятій,
Что на çåìë? идетъ теперь,
Тишайшимъ â?êîìú добрыхъ братій
Почтетъ грядушій ïîëóçâ?ðü!

Случевскій, авторъ ïðàâîñëàâí?éøèõú ï?ñåíú „На Пасху", въ то
же время авторъ „Элоа", поэмы, начинающейся кощунственнМшей
ï?ñíåÄ_,-,Áûëà козаГ и âú~~ä?âóøêàõú осталась", и создатель мучи­
тельнаго âèä?í³ÿ Страшнаго Суда, переданнаго таинственнымъ пос­
^^^^___
ланцемъ:
^_^­­­­­­■­­­­­;
Хругомъ стремились миріады мертвыхъ
Къ престолу Бога, и Господь поднялся
И проклялъ безъ изъятья âñ?õú, кто жилъі
И не было прошенья никому:
И искупленье стало мертвой буквой...
\

•44

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

И Богородица прижалась въ ñòðàõ?
Къ престолу Сына и просить не ñì?ëà
За эти тьмы поднявшихся ãð?õîâú!
И оказалась благодать ненужной...
оНе нужной потому, сказалъ Господь,
«Что îñ?íèòü пришлось бы благодатью
иОднихъ только сиротъ мертворожденныхъ,
ñ.Ä?òåé безъ имени и недоносковъ!..
; ñ³Âñ?, âñ? виновный. Такъ сказалъ Господь,
И áë?äåíú сталъ приговоренный міръ
Предъ ãí?âîìú Господа. Въ зеленомъ ñâ?ò?,
Струившемся не отъ погасшихъ солнцъ,
А отъ Господня ãí?âà,— трепеталъ онъ.

Сатана въ ïîñë?äíåìú ìîíîëîã? изъ „Элоа" какъ бы завер­
шаетъ это âèä?í³å своимъ безпощаднымъ крикомъ:
Пускай воскреснутъ эти морды!

Нельзя лучше закончить эту á?ãëóþ характеристику, какъ по­
вторивъ еще разъ одно изъ óäèâèòåëüí?éøèõú стихотвореній Слу­
чевскаго, въ которомъ слышатся разные голоса âñ?õú силъ, âëàä?þщихъ его творчествомъ, и въ которомъ ужасъ передъ пыткой
переходить въ сладострастіе страданій, а славословіе Творцу сли­
вается съ проклинаніемъ Творенія.
Øîñë? кізии—в­ъ—Æâíäâ?^
Тяжелый день... Ты уходилъ такъ вяло...
Я âèä?ëú казнь: багровый эшафотъ
Давилъ, какъ будто бы, ñá?æàâø³éñÿ народъ,
И солнце ярко на топоръ сіяло.
Казнили. Голова отпрянула, какъ мячъ!
Стеръ полотенцемъ кровь съ îá?èõú рукъ палачъ,
А красный эшафотъ ïîñï?øíî разобрали,
И увезли, и площадь поливали.
Тяжелый день... Ты уходилъ такъ вяло...
Ìí? снилось; я лежалъ на страшномъ êîëåñ?,
Меня коробило, меня на части рвало
И мышцы лопались, ломались кости âñ?,
И я вытягивался въ ïûòê? небывалой...
И, ставъ звенящею, чувствительной струной,
Къ какой­то ñõèìíèö?, больной и исхудалой,
На балалайку вдругъ попалъ едва живой!

К. К. СЛУЧЕВСКІЙ.

45'

Старуха страшная меня облюбовала
И, нервнымъ пальцемъ дергая меня,
о Коль славенъ нашъ Господь» тоскливо íàï?âàëà,
И я вторилъ ей,—жалобно звеня!..

Всю свою жизнь Случевскій былъ этой звенящей струной, кото­
рая могла только стонать отъ ужаса передъ âñ?ìú âèä?ííüøú, но­.,
противъ воли, была должна вторить славословіямъ Господу Богу.
і9°4­

Н. МИНСКІЙ. ' .
'"■■­.

ОПЫТЪ ХАРАКТЕРИСТИКИ. *

1.
Н. Минскій начиналъ свою поэтическую ä?ÿòåëüíîñòü въ 80­хъ
годахъ, какъ ученикъ С. Надсона.
Достаточно èçâ?ñòíî, какой „поэтики" придерживался Надсонъ.
Онъ писалъ:
Лишь бы хоть какъ­нибудь было излито
×?ìú многозвучное сердце полно!

Это „какъ­нибудь" и было девизомъ его самого и его школы. У Над­
сона и его учениковъ ðàçì?ðú стиховъ не èì?ëú никакого отноше­
нія къ ихъ содержанію; ðè?ìû брались первыя попавшіяся и ника­
кой роли въ ñòèõ? не играли; а чтобы звуковая сторона словъ со­
îòâ?òñòâîâàëà ихъ значенію — объ этомъ никому и въ голову не
приходило. Невыработанный и пестрый языкъ, шаблонные эпитеты,
скудный выборъ образовъ, вялость и растянутость ð?÷è — вотъ ха­
рактерныя черты надсоновской поэзіи, ä?ëàþù³ÿ ее безнадежно
отжившей. Стихи Фета, написанные въ ò? же годы, близки намъ,
какъ что­то наше, современное; стихи Пушкина и даже его скром­
ныхъ современниковъ, хотя бы Веневитинова, написанные чуть не
.сто ë?òú назадъ,—живы и юны. Стихи Надсона—это что­то мертвое,
намъ непонятное, намъ чужое.
Н. Минскій, въ свое время, очень точно усвоилъ ñåá? âñ? не­
достатки надсоновской манеры, усугубивъ ихъ еще однимъ, ему лично
* Н. Минскій. Полное собраніе стихотвореній. Четыре тома. Изд\ 4_ое
.М. В. Пирожкова. Спб. 1907.

Н. МИНСКІЙ.

47

присущимъ свойствомъ: плохимъ знаніемъ русскаго языка. Переска­
зывать въ ðè?ìîâàííûõú строчкахъ банальныя общія ì?ñòà — вотъ
что Минскій въ теченіе десяти ë?òú считалъ ä?ëîìú поэта, и это
ä?ëî выполнялъ онъ съ истиннымъ рвеніемъ. Памятникомъ его усер­
дія остались первые три тома* его „собранія стихотвореній", на­
полненные „Гражданскими ï?ñíÿìè", ð?÷àìè „Àãàñ?åðîâú" и „Про­
метеевъ". Скукой, неодолимой, убійственной скукой â?åòú съ этихъ
страницъ, и глубоко жаль, что у г. Минскаго не достало вкуса или
мужества выкинуть изъ своего собранія этотъ хламъ, ð?øèòåëüíî
никому ненужный.
Разбирать стихи Минскаго этого періода — потерянный трудъ.
Что общаго съ поэзіей, съ искусствомъ èì?þòú такіе, напр., упреки
Àãàñ?åðà Богу:
О, когда въ этотъ міръ, полный труповъ и смрадный,
Ты, толкнувши меня, самъ укрылся, злорадный,
За нокровомъ вещей, моимъ стонамъ чтобъ внять,
Хоть причиеъ такой злобы нельзя ìí? понять, —
Такъ услышь же ты стонъ мой...

Или что, êðîì? веселой улыбки, могутъ возбудить теперь такіе
„образы":
Какъ живой ты отлился въ äóø? у меня...
Пойдешь вправо, ­жди ñîâ?ñòè тяжкой потери...
Можетъ быть, я первый стану грома пищей...
Мои глаза
Улыбкой дивной упились.
И пусть написанный портретъ
Ö?íèòåëè казнятъ улыбкой.

На каждомъ шагу çä?ñü âñòð?÷àþòñÿ пустыя, условныя выраже­
нія: „çì?ÿ тоски", „холодная çì?ÿ клеветы", „бездна порока", „мя­
тежный восторгъ", „огонь желаній", „жены" âì?ñòî „женщины",
Второй томъ занятъ драмами, написанными, кажется, í?ñêîëüêî позже,
но по ìàíåð? письма âïîëí? относящимися къ первому періоду ä?ÿòåëüности Минскаго.
»

48

Ж

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ

)т|" „сыны долинъ", „сыны города", и т. д.
„ï?âöû" âì?ñòî „тіоэтц",
За ðè?ìû сходятъ ^укоризны" и „жизни" (í?ñêîëüêî разъ), „не­
беса" и „вся", „ïîñë?äíåé" и „ë?òíåé", „страшись" и „жизнь". Въ
ðàçì?ð? то и ä?ëî допускаются всякія „вольности", порой ð?øèтельно лишающія его метра: напр., ямбическія слова въ íà÷àë? ана­
песта („мои", „свои", „въ своихъ" и т. д.). Въ í?êîòîðûõú сти­
хотвореніяхъ íåñîîòâ?òñòâ³å ðàçì?ðà съ содержаніемъ прямо за­
ставляетъ думать о полной ãëóõîò? поэта къ метру, какъ, напр., въ
ñë?äóþùèõú плясовыхъ куплетцахъ:
Если души âñ?õú людей
Таковы, какъ и моя,
Не хочу èì?òü друзей,
Не хочу быть другомъ я.
Никого я не люблю,
Âñ? ìí? чужды, чуждъ я âñ?ìú,
Ни о комъ я не скорблю,
И не радуюсь ни съ ê?ìú...

Что касается до содержанія громаднаго большинства этихъ сти­
хотвореній, то оно не идетъ дальше ñîæàë?í³ÿ той героини Минскаго,
которая
рано слезы пролила,
О томъ, что въ ì³ð? много зла.

Впрочемъ, и Надсонъ всю свою жизнь только и ä?ëàëú, что неу­
станно повторялъ: „И погибнетъ Ваалъ!", ÷?ìú, какъ говорятъ, до­
казалъ необыкновенную „честность и чистоту души".

2.
Если бы и Н. Минскій отличался только „честностью и чистотой
души", объ немъ, какъ о ïáýò?, не стоило бы разсуждагь. Но въ
íà÷àë? 90­хъ годовъ въ òâîð÷åñòâ? Минскаго произошелъ ð?çê³é и
áëàãîä?òåëüíûé переломъ. Отчасти внутренней работой мысли, от­
части подъ вліяніемъ í?êîòîðûõú новыхъ писателей Запада, Минскій
понялъ всю пустоту своихъ юношескихъ идеаловъ и всю ложь сво­
ихъ поэтическихъ пріемовъ. Онъ ñóì?ëú и выработать новое міро­
созерцаніе, и создать ñåá? новый стихъ, áîë?å сильный, áîë?å

49

Н. МИНСКІЙ.

гибкій, áîë?å яркій. Эти „новыя ï?ñíè" Минскаго собраны въ IV
òîì? его „Собранія стихотвореній", открывающемся èçâ?ñòíûìú
посвященіемъ:
Я ö?ïè старыя свергаю,
Молитвы новыя пою...

Для молодежи 90­хъ годовъ имя Минскаго, какъ и его сверстника
и соратника, Д. Мережковскаго, было браннымъ кличемъ. Минскій
и Мережковскій, первые, попытались сознательно усвоить русской
поэзіи ò? темы и ò? принципы, которые были отличительными чер­
тами получившей въ то время èçâ?ñòíîñòü и распространеніе ..новой
поэзіи". Къ этимъ двумъ ä?ÿòåëÿìú присоединились í?ñêîëüêî позд­
í?å ?. Сологубъ и 3. Гиппіусъ, еще позже — К. Бальмонтъ и пи­
шущій эти строки,—и это было первое ïîêîë?í³å русскихъ „сим­
волистовъ и декадентовъ". Съ согласной ä?ÿòåëüíîñòè маленькой
„школы", сгруппировавшейся вокругъ этихъ „зачинателей", прихо­
дится считать эпоху возрожденія нашей поэзіи. Въ ä?ÿòåëüíîñòè во­
жака новыхъ движеній конца XIX â?êà—лучшее право Н. Минскаго­
на вниманіе историка литературы...
Минскаго „новая поэзія" привлекла прежде всего ò?ìú значе­
ніемъ, какое она придала „символу". Въ своихъ статьяхъ, посвящена
ныхъ новымъ теченіямъ въ èñêóññòâ?, Минскій объяснялъ ихъ исклкн
чительно ò?ìú, что люди перестали довольствоваться однимъ непоД
средственнымъ значеніемъ вымысла и хотятъ, чтобы за ндмъ—неяре­і
ì?ííî таилось второе, áîë?å глубокое. Такое пониманіе символа,
какъ аллегоріи, ïðèì?íèìî къ драмамъ Мэтерлинка, къ í?êîòîðûìú
произведеніямъ Ибсена, къ инымъ сонетамъ Маллармэ, но, конечно,
не объясняетъ всего своеобразія „новой поэзіи". Однако, Минскій,
найдя одно объясненіе, остановился на немъ, не çàõîò?ëú искать
дальше, и только, такъ сказать, инстинктивно, подчиняясь прелести
новыхъ образцовъ, съ которыми ознакомился, постарался придать
своему языку больше сжатости, своему стиху больше разнообразія,
своимъ выраженіямъ больше ì?òêîñòè.
Конечно, Минскій такъ и не поборолъ окончательно врожден ­
ныхъ недостатковъ своей поэзіи. Онъ такъ и не научился писать пра­
вильнымъ русскимъ языкомъ, и въ IV òîì? еще непріятно оста­
навливаютъ такіе промахи, какъ форма „отражась", или такое не­
óì?í³å употреблять отрицательныя частицы:
Б4

50

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Не пробуждаетъ звука, ни движенья...
Не помню формъ, ни чиселъ, ни именъ...

такія несоззучныя ðë?ìû, какъ „уходя" и „дождя" (русскіе люди
произносятъ: „дожжя"), „часъ" и „отражась", и такія условности, какъ
„сердце горитъ", „желаній огонь зажегъ сердце", „дремота ско­
вала взоры зрачковъ" и т. д.* Не освободился Минскій и отъ перво­
роднаго ãð?õà своей поэзіи: превыспренности, —■ и все еще можетъ.
онъ разсказывать, какъ онъ молотомь разрушилъ какой­то храмъ
и разбилъ âñ?õú боговъ и т. . под. Также не выработалъ Минскій
своего, ему одному свойственнаго, стиха, и часто подъ его строками
хочется поставить другое имя — Бодлэра („Портретъ", „Нелли",
„Облака"), А. Толстого („То, что вы зовете вдохновеньемъ..."), К. Фо­
фанова („Лазурный гротъ"), ?. Сологуба („Ï?ñíÿ"), К. Бальмонта
(„О, áë?äíàÿ Мадонна"), позволю ñåá? добавить, мое („Восточная
легенда") и др. Однако, въ ïðåä?ëàõú своего дарованія, онъ все же
смогъ возвыситься до í?ñêîëüêèõú создакій, почти безупречныхъ, на­
писанныхъ если не ï?âó÷èìú, то твердымъ, энергическимъ стихомъ.
Едва ли не лучшее произведеніе Минскаго его поэма „Городъ
смерти". Стройная по построенію и сжатая, она остро ставитъ свои
вопросы. Толпа ïîñ?òèòåëåé гуляетъ по подземнымъ катакомбамъ,
въ которыхъ í?ê³é „міровой городъ" устроилъ свое кладбище.
Юноша предлагаетъ своей ñïóòíèö? отстать отъ другихъ и насла­
диться любовью среди могилъ и надгробныхъ надписей. Ïîñë?,
однако, оставшись одни, они уже не могутъ найти выхода; ихъ ñâ?÷è
гаснутъ; они остаются въ страшной òåìíîò?. Юноша умираетъ отъ
страха и отчаянія; женщина сходить съ ума. Ì?ñòíûé поэтъ пишетъ
имъ эпитафію:
Таинственнымъ путемъ
Судьба насъ привела въ обитель тьмы изъ ñâ?òà.
Намъ данъ былъ проводникъ, мы отъ него ушли,
Подруга наш. дана—ее мы развратили... и т. д.
* Ë?òîìú 1910 г. Д. Философовъ, разбирая, въ «Русскомъ Ñëîâ?»,
какую­то драму г. Минскаго (названіе которой не удержалось въ моей па­
зіяги), показалъ весьма убедительно, до какой степени не ' âëàä?åòú г. Мин­
•скіи русскимь языкомъ. Минскій, тогда же, пробовалъ защищаться, написалъ
«письмо въ редакцію», но увы! только далъ въ немъ еще í?ñêîëûñî дока­
зательствъ, что простая грамматическая правильность русской ð?÷è ему
недоступна. (Онъ. напр., съ наивностью защищало форму «еолнцевъ».)

51

Н. МИНСКІЙ.

Í?ñêîëüêî наивный аллегоризмъ этой поэмы напоминаетъ раннія
драмы Мэтерлинка, но образы ея живутъ и самостоятельной жизнью,
независимо отъ второго, внутренняго смысла, вложеннаго въ нихъ
авторомъ.
Съ этой поэмой могла бы поравняться другая—„Ñâ?òú Правды",
которая даже çàì?÷àòåëüí?å по замыслу, такъ какъ она пытается
въ художественной ôîðì? резюмировать все своеобразное міросо­
зерцаніе автора (объясненное имъ въ ðÿä? философскихъ статей).
Центромъ поэмы служить то чудо, которому â?ðèòú ö?ëûé народъ
(ä?ëî происходить въ Индіи), будто въ îïðåä?ëåííóþ ночь Агни,
богь огня, самъ зажигаетъ лампаду въ рукахъ перваго жреца, моля­
щагося въ замкнутой кельи... Такъ какъ первымъ жрецомъ избранъ
„младенецъ душой", самъ â?ðóþù³é въ чудесное вожженье, то при­
ходится объяснять ему необходимость обмана. Одни ссылаются на
святость традицій, другіе — на áëàãîä?òåëüíîñòü этой лжи для на­
рода, но самый мудрый изъ браминовъ говорить иначе:
Скажи, кто судьи правды у тебя?
Твои глаза, твой слухъ, твое сознанье?
Иль ты, браминъ, не знаешь, что они
И призрачны, и òë?ííû?...
Íåòë?ííî лишь одно: порывъ къ ñâÿòûí?,
Которой í?òú и быть не можетъ въ насъ...

Къ ñîæàë?í³þ, форма этой поэмы далеко не на óðîâí? ея содержа­
нія. Еслибы истинный поэтъ, мастеръ слова, çàõîò?ëú перевести
„Ñâ?òú Правды" на другой языкъ, могло бы получиться произведе­
те прямо исключительное, теперь же безсиліе выраженій, „безкры­
лость" стиха— едва даютъ угадывать невоплощенную силу вдохнове­
нія. Ì?ñòàìè получается âïå÷àòë?í³å, что кто ­ то косноязычный
пересказываетъ намъ поэму великаго художника...
Третье созданіе, которое должно стать рядомъ съ этими поэ­
мами,—терцины „Забвеніе и Молчаніе", въ которыхъ много красоты
и благородства, несмотря на îòä?ëüíûå метрическіе и даже грамма­
,тическіе промахи автора. Символы „Забвенія" и „Молчанія", двухъ
■сестеръ, многозначительны, и къ этому стихотворенію какъ нельзя
лучше подходить терминъ, предложенный Вяч. Ивановымъ: ìè?îтворчество. Îòä?ëüíûå стихи исполнены, мало­обычной у Минскаго,
энергіи и страсти:
4*

52

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

О гордое Молчанье! дупл, больныхъ
Óá?ëøùå ïîñë?äíåå! Твердыня,
Ãä?, неприступный для клеветъ людскихъ,
Скорбитъ пророкъ îñì?ÿííûé! Пустыня,
Куда любовь, èçì?íîé сражена,
Á?æèãü íàâñòð?÷ó смерти. Дай, богиня,
Пріютъ моей печали...

Второй циклъ значительныхъ произведений Минскаго образуют^
его философскія раздумья, изъ которыхъ íàèáîë?å èçâ?ñòíû стансыг
„Какъ сонъ пройдутъ ä?ëà и помыслы людей". Въ этихъ стихотво­
реніяхъ мысль стоитъ на первомъ ì?ñò?, и оригинальность мысли
часто искупаетъ неоригинальность формы. Лучшими среди этихъ
стихотвореній намъ кажутся: „Í?òú двухъ путей добра и зла" и
„Къ Òåá?, Господь, моя душа пришла". Къ ñîæàë?í³þ, многія изъ
своихъ раздумій Минскій облекъ въ форму сонета, которую онъ
очень любитъ и которой совершенно не âëàä?åòú. Однако, и среди
его философскихъ сонетовъ есть í?ñêîëüêî удачныхъ, какъ, напр.,
„×åëîâ?÷åñòâî". „Âñ?ìú", „Истина и красота".
Наконецъ, í?êîòîðûÿ чисто­лирическія стихотворенія Минскаго­
не лишены своеобразія и прелести. Особенно ò?, въ которыхъ онъ­
óì?åòú ñìîòð?òü на міръ, на природу — задумчивымъ взоромъ мы­
слителя, не разучившагося любить ее. Очарованіе этихъ стиховъ и
заключается въ этомъ соединеніи мысли и чувства, въ этомъ оюе­
ланги чувствовать, не утрачивая сознательности. Какъ ïðèì?ðú
этихъ созданій, можно назвать „Волны", „Шелестъ листьевъ" и
„Мертвые листья". Между прочимъ, въ этихъ произведеніяхъ стихъ
Минскаго достигаетъ и ð?äêîé у него ï?âó÷åñòè, почти звукоподра­
жательности.
Въ общемъ изъ стихотвореній Минскаго можно было бьг образо­
вать небольшой томикъ, который былъ бы любимой книгой для âñ?õú,
кому дорога поэзія, и который, безъ ñîìí?í³ÿ, былъ бы гораздо
ö?íí?å, ÷?ìú четыре тома „Собранія сочиненій", изъ которыхъ три.
не стоитъ читать вовсе.
3.

За ïîñë?äí³å годы Минскій, весьма неожиданно ñîä?ëîâàâø³éñÿ„соціаль­демократомъ", вновь вернулся къ сочиненію „гражданскихъ"
стиховъ. Эти плоды его музы доказали, что онъ еще не разучился.

Н.

МИНСКІЙ.

53

писать изъ рукъ вонъ плохо, и новыя „гражданскія стихотворенія">
по всей справедливости, присоединены, въ I òîì?, къ старымъ. Не­
áåçûçâ?ñòåíú, напр., „Гимнъ рабочихъ", въ которомъ Минскій обра­
щается къ „пролетаріямъ âñ?õú странъ" съ такимъ предложеніемъ:
Станемъ стражей вкругъ всего (!) земного шара,
И по знаку, въ часъ урочный (?), âñ? впередъ.

Образъ рати, ставшей ö?ïüþ вокругъ земного шара, хотя бы по
экватору, и, по знаку, шествующей впередъ, т.­е. къ одному изъ
полюсовъ, ãä? âñ? должны стукнуться лбами, — высоко комиченъ.
По счастію, пролетаріи не приняли ни предложенія г. Минскаго, ни
,его гимна.
1908.

N

Д. С. МЕРЕЖКОВСКІЙ.
КАКЪ ПОЭТЪ. *

1.
Трудно îö?íèâàòü и судить писателя, кругъ ä?ÿòåëüíîñòè кото­
раго еще не завершенъ. Мы совершенно иначе относимся къ „Вер­
теру", ÷?ìú ò?, кто были современниками его перваго появленія и
не знали, что Гете напишетъ äâ? части „Фауста" и „Западно­Вос­
точный Диванъ". Первыя сочиненія Ницше, его „Рожденіе Трагедіи",
или „Веселая Наука^ получили совершенно новый смыслъ, ïîñë?
того, какъ прозвучали ð?÷è Заратустры. Фетъ, затепливъ „Вечерніе
Огни", озарилъ и преобразилъ неожиданнымъ и проникновеннымъ
­> ñâ?òîìú свои юношескія подражанія Гейне и Мюссе. Подобно это­
му, каждая новая книга Д. С. Мережковскаго объясняетъ намъ, его
современникамъ, предыдущія, каждая новая фаза его міропониманія
расширяетъ, углубляетъ, осмысливаетъ áîë?å раннія.
При á?ãëîìú îáçîð?, Д. Мережковскій кажется однимъ изъ са­
мыхъ íåïîñë?äîâàòåëüíûõú писателей. Въ первомъ ñáîðíèê? своихъ
стиховъ (1888 г.) онъ—поэтъ толпы, ея мелочныхъ заботь, печалей
и радостей, ï?âåöú милосердія, заступникъ униженныхъ и оскор­
бленныхъ. Въ „Новыхъ Стихотвореніяхъ" (1895 г.) онъ— декадентъ,
эстетъ, бодлэріанецъ, . поклонникъ Эдгара По, ïðîïîâ?äíèêú ãð?õà.
Въ „Â?÷íûõú Спутникахъ" (1899 г.) и „Þë³àí? Îòñòóïíèê?"
(1899 г.) онъ—язычникъ, испытывающей, несмотря на âñ? оговорки,
какую­то íåïîá?äèìóþ брезгливость къ христіанству, къ галилейству.
* Пролегомены къ предстоящему Полному Собранно сйгиховъ Д. С.
Мережковскаго.

Д. С. МЕРЕЖКОВСКІЙ.

55

Въ èçñë?äîâàí³è о „Толстомъ и Достоевскомъ" (1900­— 2 г.) и въ
ýïîñ? о „Ïåòð? и Àëåêñ??" (1S05 г.) онъ даетъ . самую óá?äèòåëüную ïðîïîâ?äü христианства, какая когда­либо была написана на рус­
скомъ ÿçûê?. Въ своихъ ïîçäí?éøèõú произведеніяхъ онъ высту­
паетъ уже съ суровой критикой религіи, остановившейся на Õðèñò?,
на одномъ только Второмъ Ëèê?, не проходящей черезъ, сквозь него
къ Духу. Í?òú, кажется, такой точки çð?í³ÿ, на которой не стоялъ
бы Мережковскій, í?òú такого философскаго ì³ðîâîççð?í³ÿ, котораго
бы онъ не защищалъ со страстностью и óá?æäåííîñòûî.
Однажды Мережковскій всенародно каялся въ своихъ заблужде­
ніяхъ и словесно бичевалъ себя съ аскетическимъ смиреніемъ. ,,Я
теперь сознаю,— писалъ онъ тогда,'— какъ близокъ былъ къ Антихри­
сту, какую страшную силу его притяженія испыталъ на ñåá?, когда
бредилъ о грядущемъ ïàï?-êåñàð?, öàð?-ñâÿùåííèê?, какъ ïðåäòå÷?
Христа­Грядущаго. Но я благодарю Бога за то, что прошелъ этотъ
соблазнъ до конца". Признаніе, конечно, соблазнительное для уче­
киковъ Д. Мережковскаго. Ученіе начинается ñú^â?ðû, но какъ по­
â?ðèòü въ слово учителя, если онъ время отъ времени свои недав­
нія óá?æäåí³ÿ объявляетъ соблазномъ? Невольно колеблешься, какъ
же принимать его новую ïðîïîâ?äü? А вдругъ, еще черезъ сколько­
нибудь ë?òú, и ученіе о â?ð? „черезъ" Христа, о религіи Святой
Троицы, объяснить онъ „страшной силой Антихристова притяженія"?
. И закрадывается мысль, не были ли правы ò? враждебные Мереж­
ковскому критики, которые âñ? его ïðîïîâ?äè объявляли, въ луч­
шемъ ñëó÷à?, „минутнымъ увлеченіемъГновъиШі словами", а въ худ­
шемъ, рекламнымъ пріемомъ áåççàñò?í÷èâàãî писателя, обращающа­
гося со своими óá?æäåí³ÿìè, какъ Алкивіадъ со своей собакой?
Однако, стоитъ í?ñêîëüêî ïðèñòàëüí?å âñìîòð?òüñÿ въ ñì?íó
міросозерцаній Мережковскаго, чтобы óâèä?òü въ нихъ какъ разъ про­
тивоположное. При âñ?õú частныхъ ïðîòèâîð?÷³ÿõú, въ развитіи его
идей есть необыкновенная стройность, какая­то математическая ло­
гичность. Постепенный ходъ его мысли хочется изобразить въ фор­
ì? идеально­правильной кривой, каждый îòð?çîêú которой îïðåä?ляетъ ее всю. Когда эта кривая будетъ вычерчена до конца, мы уви­
димъ, что все, казавшееся уклоненіемъ съ пути, было лишь выпол­
неніемъ строгаго закона, раскрытіемъ единой незыблемой формулы.
Слышавъ религіозную ïðîïîâ?äü Мережковскаго, начинаешь пони­
мать, почему въ первой его êíèã? стояли эпиграфы изъ Святого

56

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Писанія, казавшіеся столь íåóì?ñòíûìè тамъ, почему сборникъ „Сим­
волы" открывался стихотвореніемъ „Богъ". Узнавъ з^ченіе Мережков­
скаго о Õðèñò? Грядущемъ, о Õðèñò? Славы и Силы, видишь, что
это ученіе С/Ъ необходимостью включаетъ въ себя, какъ существен­
ную часть, язычество. Наконецъ, ïîñë? критики Мережковскаго исто­
рическаго христіанства, оправдываешь отношеніе къ „галилейству" его
первыхъ книгъ. Отъ позитивизма и позитивной морали—къ возвели­
ченію своего я, къ „÷åëîâ?êîбожеству"; отъ языческаго культа лич­
ности— къ мистическому, къ „áîãî÷åëîâ?÷åñòâó": отъ религіи Хри­
ста Пришедшаго,—къ ученію о Õðèñò? Грядушемъ и äàë?å—къ рели­
гіи Святой Троицы, къ Церкви Іоанновой:—все это одинъ путь, не­
èçì?ííî устремленный впередъ, въ которомъ есть неожиданные пе­
реходы, но í?òú íèãä? поворота назадъ.
Г~
Мережковскій напоминаетъ, что Гоголь считалъ главнымъ ä?ëîìú
\ своей жизни одно: „какъ выставить чорта ñì?øíûìú". Но именно
это ä?ëî оставалось всегда главнымъ и для самого Мережковскаго,
при âñ?õú ïåðåì?íàõú его óá?æäåí³é. Чортъ,по îïðåä?ëåí³þ Мережков­
скаго, это— воплощеніе „смердяковскаго духа", „лакей" по ïðèðîä?,
â?÷íàÿ „срединность" и „ñ?ðîñòü", „безсмертная пошлость людская".
И неустанные переходы Мережковскаго изъ одного стана въ другой
объясняются прежде всего ò?ìú, что âåçä? âèä?ëú онъ торжество
своего врага. Онъ не могъ не почувствовать властнаго его при­
сутствія и въ ñðåä? русскихъ либераловъ ­ позитивистовъ, " кото­
рые въ êîíö? 80­хъ годовъ, во имя высокихъ принциповъ 60­хъ
годовъ, боялись всякаго движенія мысли впередъ; — и у дека­
дентовъ, быстро изготовившихъ прочные и дешевые шаблоны для
повседневнаго употребленія;— и въ религіозно­философскихъ собра­
ніяхъ, ãä? собирались ñâ?òñê³ÿ дамы, „интересуюідіяся" религіей, и.
важные іереи, снисходящіе до интеллигенціи; — и на митйнгахъ вся­
кихъ ïðîãðåññèâí?éøèõú партій, ãä? âñ?ìú âì?íÿëîñü въ обязанность
быть похожими другъ на друга;— и, наконецъ, въ ïîñë?äí³å дни, у
„â?õèñòîâú", которые во многомъ отправлялись отъ идей самого
Мережковскаго. И, конечно, если и еще разъ, въ новыхъ ученикахъ
своихъ, Мережковскій вновь увидитъ знакомый ликъ Чорта, харю
Хама,— онъ опять возьметъ свой странническій посохъ и не побоится
еще и еще „новаго пути".
Чортъ есть â?÷íàÿ половинность, ïîëó-â?ðà, полу­знаніе, полу­
искусство. Поэтому борьба съ Чортомъ начинается борьбой за пол­

Д. С. МЕРЕЖКОВСКІЙ.

57

.ноту, за ö?ëüíîñòü, за истинную â?ðó, за истинную науку, за
истинное искусство. Çä?ñü второе ä?ëî, которому никогда не èçì?нялъ Мережковскій: его культурное строительство. Отвергая бывшихъ
соратниковъ, отрекаясь отъ недавнихъ алтарей, Мережковскій оста­
вался всегда â?ðåíú великому (хотя и малому числомъ) масонству
людей истинной культуры, â?ðåíú алтарю, на которомъ разные â?ка писали разныя надписи: „эллинизмъ", „возрожденіе", „ïðîñâ?щеніе", „знаніе"... Какъ членъ этой общины, Мережковскій всегда
былъ и остается, можетъ быть, противъ своей воли, союзникомъ
ò?õú, кто понялъ и îö?íèëú ñä?ëàííîå въ êîíö? прошлаго â?êà
такими знаменоносцами, какъ Ницше, Ибсенъ, Мэтерлинкъ, Уайльдъ.
Мережковскій можетъ, и часто долженъ, нападать на то, чему они
учили, но онъ понимаетъ, что путь впередъ лежитъ только черезъ
ò? скалистый высоты, на которыя завели насъ эти отважные „раз­
â?ä÷èêè ÷åëîâ?÷åñòâà". Вотъ почему, между прочимъ, Мережковскій
ближе любому „эстету" или „модернисту" (хотя бы они и были
враждебны ему по óá?æäåí³ÿìú), ÷?ìú многимъ изъ своихъ учени­
ковъ (напр., инымъ членамъ „религіозно­филососрскихъ собраній"),
которые врядъ ли способны понять истинный смыслъ его ïðîïîâ?äè.
Наконецъ, третья характерная особенность âñ?õú литературныхъ
работъ Мережковскаго —это ихъ общественное значеніе. Глубоко >
ошибаются ò?, которые Мережковскаго принимаютъ за литератора
par excellence: напротивъ. въ ëèòåðàòóð? (включая въ нее и поэзію)
онъ всегда видитъ не ö?ëü, но средство для выраженія своихъ идей. ,
Въ его книгахъ и статьяхъ этика всегда преобладаетъ надъ эсте­
тикой, „что" надъ „какъ". Повторяя çàïîâ?äè милосердія Будды
(поэма „Будда"), провозглашая Красоту единой надеждой міра („Ле­
да"), вскрывая глубочайшую потребность синтеза язычества и христіан­
ства (трилогія романовъ), — Мережковскій, въ âûáîð? этихъ темъ,
руководствуется соображеніями не художника, но общественнаго
ä?ÿòåëÿ. Онъ всегда, въ драмахъ, какъ въ статьяхъ, въ стихахъ,
какъ въ фельетонахъ, стремится не только сказать, но и доказать.^
„Великая русская литература кончилась, теперь настало великое рус­'л1
ское ä?ëàí³å", писалъ Мережковскій. Но суть не въ томъ, кончи­j 4,
лась или í?òú литература, русская и всякая другая, а въ томъ, что
самъ онъ жаждетъ не литературы, а „ä?ëàí³ÿ". Онъ, по при­
ðîä?, учитель, пророкъ, ä?ÿòåëü, и только­" въ силу какого­то ор­
ганическаго недостатка принужденъ довольствоваться лишь одной

58

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

формой ä?ÿòåëüíîñòè: словомъ писателя. Въ этомъ отношеніи ха­
рактерно, почти символично, что Мережковскому такъ пришлись по
сердцу (такъ любовно онъ ихъ повторяетъ и толкуетъ!) недогово­
ренныя слова Гоголя: „мы ñä?..."
Остается добавить, что Мережковскій, хотя ближайшимъ обра­
зомъ онъ èì?åòú въ виду всегда своихъ „согражданъ", наше рус­
ское общество конца минувшаго и начала наставшаго ñòîë?ò³ÿ,— въ
сущности обращается со своей ïðîïîâ?äûî ко âñ?ìú своимъ со­
временникамъ. „Ежели ëîñë?äíÿÿ ö?ëü христіанства,— пишетъ самъ Ме­
режковскій,— не ä?ëî одного личнаго спасенія, но и спасенія всеобщаго,
âñå÷åëîâ?÷åñêàãî, которое достигается въ ïðîöåññ? всемірнаго развитія,
то нельзя не признать, что ïîñë?äí³é идеалъ Áîãî÷åëîâ?÷åñòâà дости­
жимъ только черезъ идеалъ âñå÷åëîâ?÷åñòâà, т.­е. идеалъ вселенскаго,
âñ? народы объединяющаго ïðîñâ?ùåí³ÿ, вселенской культуры". Этому
идеалу „вселенской культуры" Мережковскій не переставалъ служить
ни на одной изъ стадій своего развитія. Въ этомъ ñìûñë? Мереж­
ковскій— одинъ изъ немногихъ у насъ писателей для взрослыхъ. Въ­
Россіи особенной заслугой считается быть популяризаторомъ уже
ê?ìú-òî когда­то сказанныхъ истинъ, и âñ? писатели (какъ чуть не
âñ? журналы съ „Міромъ Божіимъ" во ãëàâ?) стремятся писать „для
самообра зованія". При всей почтенности этой педагогической задачи,
ревностное выполненіе ея âñ?ûè просто упразднило бы существова­
ніе русской литературы. Мережковскій— одинъ изъ двигателей, а не
распространителей, онъ ставить^ вопросы, а не ^повторяетъ старые
îòâ?òû, онъ писатель— евроиейскій, а не ì?ñòíûé, русскій.

2.

Мережковскій­поэтъ не îòä?ëèìú отъ Мережковскаго­критика и
мыслителя. Его романы, драмы, стихи говорятъ о томъ же, о чемъ­
его èçñë?äîâàí³ÿ, статьи и фельетоны. „Символы" развиваютъ мысли
„Â?÷íûõú Спутниковъ", „Юліанъ" и ..Леонардо" воплошаютъ въ обра­
захъ идеи книги о „То.­стомъ и Дсстоевскомъ", „Павелъ" и „Але­
ксандръ I и декабристы'' даютъ предпосылки къ ò?ìú выводамъ, кото­
рые изложены Мережковскимъ на столбцахъ „Ð?÷è" и „Русскаго
Слова". Поэзія Мережковскаго— не рядъ разрозненныхъ стихотворе­
ній, подсказанныхъ случайностями жизни, каковы, напр., стихи его

59

Д. С. МЕРЕЖКОВСКІЙ.

сверстника, настоящаго, прирожденного, поэта, К. Фофанова. Поэ­
зія Мережковскаго не импровизація, а развитіе въ стихахъ îïðåä?ленныхъ идей, и рядъ сборниковъ его стиховъ кажутся стройными
â?õàìè пройденнаго имъ пути.
Каждая изъ четырехъ книгъ, въ которыхъМережковскій собиралъ
свои стихи, очень характерна.
Качиналъ онъ („Стихотворенія" 1888 г.), подобно Минскому,
какъ ученикъ Надсона. Одно изъ õàðàêòåðí?éøèõú стихотвореній
первой книги Мережковскаго говоритъ намъ:
Не презирай толпы! безжалостной и ãí?âíîé
Íàñì?øêîé не клейми ихъ горестей и нуждъ.

Однако, съ самаго качала Мережковскій ñóì?ëú взять и само­
стоятельный тонъ. Когда вся „школа" Надсона, âñë?äú за учителемъ,
долгомъ почитала „ныть" на безвременье и на свою слабость, Ме­
режковскій заговорилъ о радости и о ñèë?.
Да, жизнь, смотри: во ìãë? унылой
Не отступилъ я предъ грозой,
Еще ïîì?ðèìñÿ мы силой,
Еще поборемся съ тобой...
×?ìú глубже мракъ, печаль и á?äû,
И раны сердца моего,
Ò?ìú будетъ громче гимнъ ïîá?äû,
Ò?ìú будетъ выше торжество!

/
/
*

Съ такой же бодростью, съ такой æå"â?ðîé въ себя произносилъ­
Мережковскій îòâ?òíûé монологъ æåíùèí?, отвергшей его любовь:.
Смотри: меня зоветъ огромный ñâ?òëûé міръ:
Есть у меня безсмертная природа,
И молодость, и гордая свобода,
И Рафаэль, и Данте, и Шекспиръ!
И думать ты могла, что я томиться буду
Или у ногь твоихъ безпомощно рыдать! .

Стихи риторичны, напыщены, но даже это характерно, потому что>
другіе соратники Надсона именно риторики боялись всего больше
(хотя и пользовались ею íåóì?ðåííî, только въ í?ñêîëüêî иномъ
обличіи). Мережковскому õîò?ëîñü риторики, чтобы яркостью
и звонкостью ея порвать тотъ áåçöâ?òíûé, беззвучный туманъ, въ
который заволочена была жизнь русскаго общества 80­хъ годовъ.

60

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Вторая книга стиховъ Мережковскаго, „Символы" (1892 г.), çàì?чательна разносторонностью своихъ темъ. Пушкинъ и античная
трагедія, Эдгаръ По и Бодлэръ~лрёвніІ Римъ и Францискъ Ассизскій,
трагизмъ повседневнаго и поэзія города, все то, что должно было,
черезъ десять­пятнадцать ë?òú, занять âñ? умы, заполонить âñ?
книги, уже íàì?÷åíî въ этомъ ñáîðíèê?. То былъ первый даръ
Мережковскаго на алтарь той „вселенской культуры", служителемъ
которой онъ признаетъ себя и въ самыхъ ïîñë?äíèõú своихъ статьяхъ...
Въ то же время были Мережковскимъ начаты „Â?÷íûå Спутники",—
„портреты изъ всемірной литературы".
„Символы" были книгой предчувствій. Мережковскій предугады­
•валъ въ ней наступленіе иной эпохи, áîë?å живой. По своему обык­
новенно, придавая совершающимся вокругъ него событіямъ титани­
ческій обликъ, онъ писалъ:
Грядите, новые пророки,
Грядите, â?ø³å ï?âöüã,
Еще íåâ?äîìûå міру!

(Наше русское „возрожденіе" 90­хъ годовъ представлялось ему
÷?ìú-òî âðîä? великаго „Возрожденія" XVI в., какъ ïîçöí?å великій
развалъ, ïîñë?äîâàâø³é за нашей революціей, предощущалъ онъ какъ
конецъ вселенной, какъ близость „второго пришествія").
Ìåí?å чувствовались въ „Символахъ" религіозныя исканія Ме­
режковскаго. Правда, книга открывалась стихами „Богъ":
Âåçä? si чувствую, âåçä?
Тебя, Господь, — въ ночной тиши,
И въ îòäàëåíí?éøåé çâ?çä?
И въ ãëóáèí? моей души...

Но смыслъ этого признанія былъ, â?ðîÿòíî, теменъ и для самого
автора...
Третій сборникъ стиховъ Мережковскаго, „Новыя стихотворенія"
(1896 г.), гораздо уже, по захвату, ÷?ìú „Символы", но гораздо
îñòð?å. Успокоенность „Символовъ" перешла çä?ñü — въ постоян­
ную тревогу, объективность áîë?å раннихъ стиховъ,— въ напряжен­
ный лиризмъ. Въ „Символахъ" Мережковскій почиталъ себя служи­
телемъ какихъ­то „покинутыхъ боговъ":
Мы безконечно одиноки,
Боговъ покинутыхъ жрецы...

Д. С. МЕРЕЖКОВСКІЙ.

61

За годы, прошедшіе до появленія „Новыхъ стихотвореній", Ме­
режковскій самъ покинулъ этихъ боговъ и говорилъ о ñåá? и своихъ
соратникахъ:
Дерзновенны наши ð?÷è...
Мы для новой красоты
Нарушаемъ âñ? законы,
Преступаемъ âñ? черты.

Дерзновенье —главный стимулъ поэзіи Мережковскаго того вре­
мени. Его увлекаютъ образы Титановъ, грозящихъ олимпійцамъ,
Леонардо да Винчи, проникшаго „въ глубочайшіе соблазны всего,
что двойственно", Микель Анджело, у котораго были „отчаянью
подобны вдохновенья", Іова, возставившаго величайшія хуленія на
Всевышняго, и въ то же , время образы отверженности, униженности,
одиночества пророка „въ ïóñòûí?", уничиженія мудреца среди
„глупцовъ". Какъ въ „Символахъ" были íàì?÷åíû ò? идеи, ко­
торыми ö?ëîå äåñÿòèë?ò³å жило ïîñë? того русское общество, такъ
въ „Новыхъ стихотвореніяхъ" затронуты âñ? темы, которыя пышно
и полно разработала âñêîð? школа нашихъ „символистовъ".
„Новыя стихотворенія" писались одновременно съ романомъ о
Þë³àí? и проникнуты ò?ìú же духомъ— язычества. Въ êóëüò?
„великаго веселія Олимпійцевъ" и въ êóëüò? „áåçãð?øíîñòè плоти"
Мережковскій âèä?ëú тогда спасеніе отъ того худосочія, которымъ
страдало и русское общество ïîñë?äíèõú äåñÿòèë?ò³é и вся евро­
пейская культура ïîñë?äíÿãî времени. Назначеніе „Новыхъ стихо­
твореній" было — звать къ радости, къ ñèë?, къ íàãîò? ò?ëà, къ
дерзанію духа.
Ñë?äóþùàÿ четвертая книга стиховъ Мережковскаго, „Собраніе
стиховъ" (1909 г.), появилась почти десять ë?òú спустя. Новыхъ сти­
хотвореній въ ней очень мало и это ñêîð?å антологія, ÷?ìú новая
книга. Но характерный выборъ стиховъ, ñä?ëàííûé авторомъ, придалъ
ей и новизну, и современность. Въ свое маленькое „Собраніе сти­
ховъ" Мережковскій включилъ лишь ò? стихи, которые îòâ?÷àëè
его èçì?íèâøèìñÿ взглядамъ. Старые стихи, въ новомъ расположе­
на, ïð³îáð?ëè новый смыслъ и í?ñêîëüêî стихотвореній, написан­
ныхъ за ïîñë?äí³å годы, озарили всю книгу особымъ, ровнымъ, но
неожиданнымъ ñâ?òîìú.

62

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Недавній ïðîïîâ?äíèêú воскресшихъ боговъ, ярый врагь гали­
леянъ, — Мережковскій обратился къ христианству. „Красоту", эту
ïîñë?äíþþ надежду міра, призналъ онъ безсильной; лезвее „дерзно­
венія" —слишкомъ ломкимъ; алтарь „всемірной культуры" —лишен­
нымъ божества. Но „обращеніе" Мережковскаго ò?ìú отличалось
отъ многихъ другихъ обращеній, что въ õðèñò³àíñòâ? õîò?ëú онъ
îáð?ñòè не ïîñë?äíåå óò?øåí³å, но новое оружіе, ïîñë? того какъ
другія оказались недостаточными. На Крестъ онъ взглянулъ какъ на
мечъ, и озаглавилъ одну изъ своихъ книгъ евангельскими словами:
„Не миръ, но мечъ". Христа Распятаго и Грядущаго ñä?ëàëú онъ
своимъ союзникомъ въ достиженіи ò?õú же ö?ëåé, къ которымъ
раньше стремился черезъ кротость Будды, черезъ вёселіе Олимпій­
цевъ, черезъ соблазны Леонардо. Обращеніе Мережковскаго было
ïåðåì?íîé óá?æäåí³é, но не было èçì?íîé.
Лейтмотивъ сборника — заключительные стихи „молитвы о
крыльяхъ":
Дай вамъ крылья, дай намъ крылья,
Крылья духа Твоего!*'

Желаніемъ â?ðû, áîë?å ÷?ìú самою' â?ðîþ, проникнуты âñ? сти­
хотворения книги. „Лгу, чтобъ â?ðèòü, чтобы жить", признается въ
одномъ ì?ñò? Мережковскій. Но ложь, о которой онъ говоритъ,
состоитъ не въ томъ, что онъ â?ðîé закрываетъ отъ себя все страш­
ное въ жизни, а, насбороіъ, въ томъ, что въ ãëóáèí? самой
â?ðû усматриваетъ онъ возможность новаго ñîìí?í³ÿ. И, не безъ
горечи, онъ такъ говоритъ о ò?õú ïîñë?äíèõú îá?òîâàí³ÿõú хри­
стианства, которыя такъ потрясали мысль Владиміра Соловьева:

и­­

Не плачь о неземной îò÷èçí?,
И помни,—áîë?å того,
Что есть въ твоей мгновенной жизни,
Не будетъ въ смерти ничего!

„Собраніе стиховъ" вышло въ годы, передъ нашей войной и
нашей революцией, когда áåçïðîñâ?òíîñòü русской ä?éñòâèòåëüíîñòè
заставляла многихъ повторять молитву Мережковскаго о мисти­
ческихъ крыльяхъ. То была эпоха, когда неожиданный óñï?õú
èì?ëú руководимый ò?ìú же Мережковскимъ „Новый Путь", когда
„весь Петербургъ" собирался слушать его же âúçàë? Географическаго
•общества на религіозно­философскихъ собраніяхъ, когда одну минуту

Д. С. МЕРЕЖКОВСКІЙ.

63

казалось, что именно въ религіи падетъ преграда, ðàçä?ëÿþùàÿ „на­
родъ" и „интеллигенцію". , Символы" и „Новыя стихотворенія" были
книгами ïðåäâ?ñò³é; „Собраніе стиховъ" было книгой сегодняш­
няго дня... Трагическія собыгія 1905 ­ 1906 гг. спутали и порвали
âñ? нити, прошлаго...
Ïîñë? „Собранія стиховъ" Мережковскій не издавалъ больше
стихотворныхъ сборниковъ.* Надо желать, чтобы онъ ð?øèëñÿ, на­
конецъ, соединить въ áîë?å полномъ собраніи âñ? написанные имъ
стихи. Это будетъ единственная, въ своемъ ðîä?, ë?òîïèñü исканій
современной души, какъ бы дневникъ всего того, что пережила наи­
áîë?å чуткая часть нашего общества за ïîñë?äíþþ четверть â?êà.
Зтотъ исторический интересъ навсегда остается за стихами Мереж­
ковскаго, какъ бы сурово ни приходилось ихъ критиковать съ чисто­
эстетической точки çð?í³ÿ.
Среди современныхъ поэтовъ, по преимуществу лириковъ­инди­
видуалйстовъ, Мережковскій ð?çêî обособленъ, какъ поэтъ настрое­
ній общихъ. Въ то время какъ Бальмонтъ, Á?ëûé, Блокъ, даже ка­
саясь темъ общественныхъ, „злободневных!.*, говорили прежде всегз
о ñåá?, о своемъ къ нимъ отношеніи, Мережковскій, даже, въ ин­
òèìí?éøèõú признаніяхъ. выражал ь то, что было, или скоро должно
было стать (ибо, по большей части, онъ шелъ впереди другихъ),
всеобщимъ чувствомъ, страданіемъ многихъ или надеждою многихъ.
'Подобно Минскому, Мережковскій — „поэтъ граждански", но тогда
какъ Минскій понималъ это свое назначеніе въ повтореніи общихъ
ì?ñòú, принциповъ и максимъ, найденныхъ другими (таковъ, напр.,
его гимнъ „Пролетаріи âñ?õú странъ. соединяйтесь!") — Мережков­
скій выполнялъ свое ä?ëî, страстно и настойчиво уча въ стихахъ
тому, что почиталъ своей истиной. Мережковскій на поэзію смот­
ð?ëú какъ на средство, и это его ãð?õú предъ искусствомъ; но
онъ пользовался этииъ средствомъ съ великим ь óì?í³åìú, и упо­
треблялъ его на ö?ëè благородныя, и въ этомъ его оправданіе.
Ñë?äîâàëî бы еще сказать о ôîðì? стиховъ Мережковскаго...
Но это какъ­то ненужно. Излишне риторичная въ его раннихъ сти­
* Въ 1910 г. книгоизд. т­вомъ àÏðîñâ?ùåí³å» было повторено «Собра­
ніе стиховъ», изданное к­вомъ аСкорпіонъ». Новаго въ изд. ідю г. лишь
поэма «Старинный октавыч, ðàí?å напечатанная въ «Золотомъ Ðóí?è. Про­
спектъ «ГІолнаго Собранія Сочиненійо Д. Мережковскаго, предпринятаго
т­вомъ М. О. Вольфъ, îá?ùàåòú также только повтореніе этого тома.

64

ВАЛЕРІЙ БРІОСОВЪ.

хахъ, щеголяющая насильственной упрощенностью въ áîë?å позднихъ,.
она становится истинно простой, ясной, прозрачной въ его ïîñë?äнихъ стихотвореніяхъ. Но стихи Мережковскаго изъ ò?õú, въ ко­
торыхъ форма не только èì?åòú право, но и должна быть неощу­
тимой, íåçàì?òíîé. Читая его стихотворенія, надо не воспринимать
ихъ формы,—и такого âïå÷àòë?í³ÿ Мережковскій óì?åòú достигнуть.
Тамъ же, ãä? онъ ä?ëàåòú уступку красивости формы, ãä? иногда
становится даже виртуозомъ стиха (какъ, напр., въ стихотворенія
„Леда"), — это кажется лишнимъ и почти непрінтнымъ.
1907. 1910.

ИВАНЪ КОНЕВСКОЙ.
МУДРОЕ ДИТЯ*

1.
Я не знавалъ И. Коневского въ ä?òñòâ?. Когда мы âñòð?òèëèñü
первый разъ, онъ былъ уже студентомъ (1­го курса). Но, всматри­
ваясь въ его духовное существо, въ это странное сочетаніе житей­
ской неопытности съ громаднымъ запасомъ познаній, ä?òñêàãî любо­
пытства къ жизни съ глубиной сужденій и ð?÷åé, я и тогда не могъ
найти выраженія, которое лучше передало бы мое âïå÷àòë?í³å, какъ
слова: мудрое дитя.
Коневской поражалъ прежде всего â?÷íîé, неутомимой, ожесто­
ченной сознательностью своихъ поступковъ. Онъ былъ дитя, но самъ
âèä?ëú вторымъ я эту свою ä?òñêîñòü, наблюдалъ себя, изучалъ на
самомъ ñåá?, какъ чувствуютъ въ ò? дни, когда „новы âñ? впе­
÷àòë?íüÿ бытія". Онъ словно не жилъ, а ñìîòð?ëú на сцену, ãä?
главнымъ актеромъ былъ самъ же, словно не ä?éñòâîâàëú подъ влія­
ніемъ страстей, а ïðîä?ëûâàëú надъ своей душой различные опыты.
Къ нему можно ïðèì?íèòü его стихъ:
Къ намъ выплылъ онъ пытателемъ въ ëàäü?.

И вся первая поэзія Ив. Коневского, его Iuvenilia, которымъ су­
ждено было остаться единственнымъ образцомъ его творчества,—есть
ожиданіе, предвкушеніе, вопросъ:
* Ив. Коневской. Стихи и6проза. Посмертное собраніе сочиненій (1894—
1901 г.), съ предисловіемъ Валерія Брюсова. Книгоиздательство «Скорпіонъ».
М. 1904 г.
Б5

'66

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Куда жь несусь, дрожащій, обнаженный,
Кружась какъ листь подъ омутомъ мірскимъ?

Коневской вовсе не былъ литераторомъ въ äóø?. Для него поэ­
зія была ò?ìú самымъ, ÷?ìú и должна быть по своей сущности:
уясненіемъ для самого поэта его думъ и чувствованій. Блуждая по
тропамъ жизни, юноша Коневской останавливался на ея распутьяхъ,
â?÷íî удивляясь днямъ и âñòð?÷àìú, â?÷íî умиляясь на каждый часъ,
на откровенія утреннія и вечернія, и силясь понять, что за бездна
таится за каждымъ мигомъ. Эти усилія у него обращались въ стихи.
Вотъ почему у него ñîâñ?ìú í?òú балладъ и поэмъ. Его поэзія—
дневникъ; онъ не óì?ëú писать ни о комъ, êðîì? какъ о ñåá? —
да, въ сущности говоря, и не для кого, какъ только для самого
себя. Коневскому было важно не столько то, чтобы его поняли,
сколько,—чтобы понять самого себя. Онъ самъ признается:
И всегда не õîò?ëú я людей,
Я любилъ беапристрастный обзоръ
Ñò?íú, высотъ и степныхь областей,
Величавый, игривый узоръ.

Поэзія Коневского прежде всего — раздумья. Философскіе вопросы,
которыми неотступно занята была его душа, не оставались для него
отвлеченными проблемами, но просочились въ его „мечты и думы",
и его стихи ïðîñâ?÷èâàþòú ими, какъ стебельки травъ своимъ жиз­
неннымъ сокомъ. Подобно âñ?ìú своимъ сверстникамъ, ïðîâîçâ?ñòникамъ „новаго искусства", Коневской искалъ двухъ вещей: свободы
и силы. Но въ то время какъ другіе îáð?òàëè ихъ въ „преступле­
ніи границъ", въ ðàçð?øåí³è ñåá? всего, что почему­либо считается
запретнымъ, будь то въ области морали или просто въ стихосложе­
ніи, — Коневской взялъ вопросъ глубже. Онъ óñìîòð?ëú рабство и
безсиліе человека не въ условностяхъ общежитія, а въ ò?õú изна­
чала навязанныхъ намъ отношеніяхъ къ âí?øíåìó міру, съ которыми
мы приходимъ въ бытіе: въ ñèë? íàñë?äñòâåííîñòè, въ законахъ вос­
пріятія и мышленіи, въ зависимости духа отъ ò?ëà.
Въ иномъ отношеніи можно гордиться íàñë?ä³åìú â?êîâú, кото­
рое мы ощущаемъ въ ñåá?. „Еще во ìí? младенца сердце билось,
а былъ çð?ë?é, ÷?ìú ä?äú, я во сто кратъ", говоритъ Коневской.
Онъ называетъ свою душу „насыщенной â?êàìè размышленій"; въ
стихотвореніи „По праву рожденія" онъ сравниваетъ себя съ без­

ИВАНЪ КОНЕВСКОЙ.

67

роднымъ селяниномъ и находить себя богаче его, потому что при­
частенъ „святому золоту, что намъ отцы куютъ". Но въ íàñë?ä³è
â?êîâú не одно золото: это не только íàñë?ä³å ближайшихъ пред­
ковъ, со âñ?ìè ихъ достоинствами и пороками, это и темное íàñë?діе îòäàëåíí?éøèõú пращуровъ, можетъ­быть, пещерныхъ дикарей,
и äàë?å — ò?õú первобытныхъ жизней, которыя были ступенями къ
÷åëîâ?êó. Эти темные отголоски былыхъ òûñÿ÷åë?ò³é насилуютъ
волю личности, принуждаютъ ее, ä?ëàþòú несвободной. Ïîá?äèòü
въ ñåá? ихъ ñë?ïóþ волю— вотъ первый шагъ къ ñâîáîä?.
Въ крови моей великое боренье,
О, кто ìí? скажетъ, что въ моей крови]
Тамъ собрались былыя ïîêîë?íüÿ
И хоромъ ропшутъ на меня: живи!
Ужель не сжалитесь, ñë?ïûÿ ò?íè?
За что попалъ я въ гибельный вашъ кругъ?
Çà÷?ìú причастенъ я ìå÷ò? растеній,
Çà÷?ìú же птица, çâ?ðü и скотъ ìí? другъ!

Естественное, кровное родство ÷åëîâ?êà со âñ?ìè жизнями земли
ä?ëàåòú его „другомъ" не только птицы, çâ?ðÿ, скота, но и всей
природы. Коневской хорошо зналъ чувство восторга передъ âñ?ìè
проявленіями міровой жизни, передъ пышностью и лучезарностью
волшебнаго покрывала Майи. Коневской сплеталъ дождю ï?ñíü „изъ
серебристыхъ нитей", писалъ гимны â?òðó („Сонъ борьбы"), и ë?ñó
(„Дебри"). Онъ славилъ само пространство и время: „Вы совершен­
í?é изваяній, — просторъ и время, á?ãè числъ!" Его любовь къ при.
ðîä? ðàçð?øàëàñü въ страстныхъ строфахъ:
А все мила земля дебелая!
Какъ дивенъ á?äíûé вешній öâ?òú,
И въ сладкой страсти нива ñï?ëàÿ,
И щокотъ славій—дерзкій бредь!
Ахъ, личность жаждетъ ö?ëîìóäð³ÿ.
Средь пышныхъ рощъ, холмовъ, луговъ,
Молюсь на облачныя кудри я,
На сонмы â?÷íûå боговъ.

(Слово „ö?ëîìóäð³å" употреблено çä?ñü въ ñìûñë? „ö?ëîñòíîñòü",
.„íåä?ëèìîñòü"). И въ своемъ ïîñë?äíåìú стихотвореніи, написан­
5*

68

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

номъ всего за три дня до смерти, на ïàëóá? парохода, везшаго его
въ Ригу, Коневской опять призналъ своими вождями—солнце и â?òåðú:.
Â?òåðú, выспренный трубачъ ты,
Зычный голось бурь,
Солнце на âåðøèí? мачты —
Вождь нашъ сквозь лазурь!

Но тутъ же, рядомъ съ этимъ умиленіемъ предъ тайнами земной
красоты, и изъ этого умиленія—возникало и сознаніе, что все окру­
жающее насъ, все âí?øíåå, —такое прекрасное, такое увлекающее —
тоже оковы, ò?ñíÿù³ÿ нашу личность. Можетъ быть, и міръ, какъ
мы его знаемъ, міръ явленій, міръ феноменовъ, созданъ ÷åëîâ?êîìú,
но â?äü не мною. Для меня онъ í?÷òî Данное, íåèçá?æíîå. Не по
моей âîë? знойность ë?òà ñì?íÿåòñÿ осенней сыростью, мразью, не
по моей âîë? синева неба ласкаетъ ìí? глаза, а холодный â?òåðú
ледянитъ меня, я не властенъ остановить время, не въ силахъ пре­
îäîë?òü миражъ пространственности. Если мой духъ свободенъ или
можетъ быть свободенъ, çà÷?ìú онъ въ этомъ ì³ð?, ãä? скука, ãä?
страданія, ãä? зло? „Çà÷?ìú ты çä?ñü, мой духъ, въ краю глухихъ
страданій, о, ты, что â?ðîâàëú въ блаженство горячо?" —спрашивалъ
Коневской. И у него сложился такой „Ïðèï?âú" ко âñ?ìú его славо­
словіямъ Æèçíè-Öàðèö?:
Тутъ зима, а тамъ вся роскошь ë?òà.
Çä?ñü изсякло все, тамъ— сочный плодъ.
Какъ собрать въ одно âñ? части ñâ?òà?
Какъ свершить, чтобъ не дробился годъ?
Не хочу я дольше ждать зимою,
Ждать съ тоской, чтобъ родилась весна,
Ë?òîìú жить лишь съ той мольбой í?ìîþ, .
Чтобъ была и осень суждена!
Плачь, а âòàéí? ò?øüñÿ, ÷åëîâ?êú!

2.

Борьба съ âí?øíåé природой, съ ея „прелестью", съ ея иску­
шеніями, съ ея призрачностью — вотъ второе, что казалось Конев­
скому íåèçá?æíûìú на пути къ ñâîáîä?. Въ ñåá? самомъ ÷åëîâ?êú

ИВАНЪ КОНЕВСКОЙ.

69­

ошущаетъ это âí?øíåå бытіе, какъ свое тіъло. Коневскому были
сродны крайніе­идеалистическіе взгляды. Онъ говорилъ духу — „сущій
ты одинъ". Въ шутливыхъ „Наброскахъ", изображая ïðîòèâîð?÷³ÿ
нашего бытія, Коневской говорилъ íàñì?øëèâî: „Есть предъ нами
немощное ò?ëî, и çà÷?ìú-òî къ намъ оно пришито". Онъ зави­
дывалъ птицамъ, находя — что ихъ стихія, воздухъ, ìåí?å косна, ÷?ìú
земля, хотя и возражалъ ñåá?: „слишкомъ легка та свобода".
Но рядомъ Коневской сознавалъ и ту истину, что духъ âí? плоти
даже невообразимъ для насъ, это í?÷òî для насъ âïîëí? несуще­
ствующее. Чтобы была жизнь, необходимо, чтобы плоть, какъ çì?ÿ,
колола въ пяту личность; образы, краски, звуки, вся толща веще­
ственнаго бытія — необходимы; безъ нихъ мы, можетъ быть, и сво­
бодны, но безжизненны, безрадостны. И къ одному изъ самыхъ за­
душевныхъ своихъ стихотвореній Коневской поставилъ эпиграфомъ
Шопенгауэровскую формулу Kein Subject ohne Object:
.Долго ль эту призрачную плоть
Изъ пустынь воздушныхъ выдвигать?
Долго ль ею душу облагать,
Воздвигать ее, чтобъ вновь бороть?
Безъ тебя безжизненно воленъ,
Безъ тебя торжественно унылъ,
Я влекуся въ ïë?íú твопхъ пеленъ
И тобой я — ужъ не то, что былъ.
О творецъ мой и борецъ мой, плоть!

Но, признавъ свою неразрывную связь съ плотью, ÷åëîâ?êú все же
въ ïðàâ? мечтать о возможности иныхъ формъ бытія. Коневской на­
чинаетъ одно свое стихотвореніе порывистымъ восклицаніемъ: „Не
хочу небывалаго, новаго существованія!" Но, кажется, именно его­то
онъ всего áîë?å и „õîò?ëú", объ немъ­то всего áîë?å и тосковалъ
въ этой жизни. Âñ? преданія о иныхъ сознательныхъ, íå-÷åëîâ?÷åскихъ жизняхъ привлекали его вниманіе. Онъ любилъ „бредить о
житьяхъ иныхъ", о ò?õú çàâ?òíûõú сущест'вахъ, населявшихъ ð?êè,
воздухъ, огонь, í?äðà горъ, глуби деревьевъ, — „кому ñì?øîíú былъ
÷åëîâ?êú". Въ прозаической ñòàòü? онъ пытается научно обосновать
возможность существованія „силъ, издревле получившихъ названіе
демоническихъ".
Съ такимъ же íåïîá?äèìûìú любопытствомъ подступалъ Конев­

70

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

ской ко всему, ãä? чуялся ему исходъ изъ óçêî-÷åëîâ?÷åñêàãî,ì³ðîвоспріятія и міропониманія. И ему казалось даже, что такіе исходы—­
âåçä?, что стоить чуть­чуть подальше, поглубже вникнуть въ при­
âû÷í?éø³ÿ, ïîâñåäíåâí?éø³ÿ çð?ëèùà, какъ за ними открываются
тайные ходы и íåâ?äîìûÿ глубины и всю жизнь ÷åëîâ?÷åñêóþ онъ
готовъ быль назвать, въ этомъ ñìûñë?, „предательской храминой".
Ему казалось еще, что властнымъ сезамомъ, открывающимъ эти по­
таенныя двери, служить не что иное, какъ знаніе ихъ, и онъ искалъ
этого знанія, не „истины, истукана людей", т.­е. не истины, найден­
ной разсудкомъ, логическимъ мышленіемъ, а í?êîåãî откровенія, ко­
торое Коневской и íàä?ÿëñÿ найти въ èñêóññòâ?, въ êðàñîò?.
Солгали âñ? велыкіе îòâ?òû.
Â?ðí?å, не солгали — правы âñ?.
Но не хочу ихъ. Издавна âîñï?òû
Они. Меня влечетъ къ иной êðàñ?.
Пойми, что и тебя я отвергаю,
О, истина, о, истуканъ людей,
Когда съ тобой я съ бытія слагаю
Хоть часть изъ âñ?õú явленій, .âñ?õú страстей...
Такъ—только если Красота откроетъ
Ìí? славу âñ?õú явленій и страстей,
Âñ? истины заразъ и врозь построитъ,
Тогда лишь буду въ Èñòèí? я всей.

Ошутеніе, что наша жизнь, наше бытіе только одно изъ мно­
жества возможныхъ, и сознаніе, что основа нашего земного, ò?ëåñнаго бытія—духъ, íåñîâì?ñòèìû съ мыслью о смерти, какъ исчезно­
веніи, небытіи. „Кто мы?—íåâ?äîìîé породы переходы", — говорилъ
Коневской. Онъ â?ðèëú, что духъ „стойкая твердыня", что онъ не
подвластенъ уничтоженію. Смерть не полное изнеможеніе, не хлад­
ное îö?ïåí?í³å, а только обморокъ, въ которомъ даже должна быть
своя í?ãà. Пусть смерть даже оторветъ насъ отъ земли, нашъ духъ
îáð?òåòú новую жизнь, вновь отдастся отраднымъ играмъ бытія
ãä?-íèáóäü на иной ïëàíåò?. И эта ñì?íà жизней и умираній про­
должится, какъ чреда приливовъ и отливовъ:
Ужели же îö?ïåí?èüåìú хладнымъ
Ульешься ты, о, ð?çâûé сынъ забаве
Í?òú, обмороковъ í?ãó воспріявъ,
Рванешься снова къ играмъ, намъ отраднымъ.

ИВАНЪ КОНЕВСКОЙ.

71

Прильнувъ столь кровно къ роднику движенья,
Ты не познаешь ââ?êú изнеможенья,
Пребудешь ты ожесточенно­живъ.
Отъ нашихъ ñâ?òîâú призванъ оторваться,
Подъ новымъ солнцемъ будетъ наливаться
Духъ, â?÷íî обновимый, какъ приливъ.

Эти стихи мы въ ïðàâ? отнести къ самому þíîø?-ïîýòó, кото­
рому такъ неожиданно пришлось вкусить эту í?ãó смертнаго обмо­
рока. Намъ хочется â?ðèòü, что его духъ, „подъ новымъ солнцемъ"—
живъ, ä?ÿòåëåíú, снова ищетъ, судитъ и творить, что и тамъ онъ,
мудрое дитя, въ условіяхъ áåçâ?ñòíàãî ему бытія, остается â?ðåíú
тому пожеланію, съ какимъ онъ среди насъ, ñåìíàäöàòèë?òíèìú
юношей, начиналъ свою творческую деятельность:
Я ст. жаждой ширины, съ полнообразья жаждой
Умомъ обнять весь міръ желалъ бы въ мигъ одинъ.
1901.

P. S,
Поэзія Ив. Коневского не оказала того вліянія на русскую лите­
ратуру, какое должна была бы оказать по праву. Частью объясняется
это судьбой поэта, который (ïðèì?íÿÿ его собственныя слова, сказан­
ныя о Ж. Ëàôîðã?) „промелькнулъ въ самый роковой часъ", былъ
среди насъ „залетнымъ гостемъ". Но, съ другой стороны, знакомство
съ творчествомъ Ив. Коневского затруднялось для многихъ свое­
образіемъ его языка и его просодіи.
Âñ?ìú своимъ существомъ чуждаясь поверхностнаго, „разговор­
наго" языка, онъ не õîò?ëú да и не óì?ëú говорить просто: въ сти­
хахъ и въ ïðîç?, въ дружескихъ áåñ?äàõú и въ частныхъ письмахъ,
онъ íåèçì?ííî употреблялъ одинъ и тотъ же языкъ, въ которомъ
точности и îñòðîò? выраженій ð?øèòåëüíî приносились въ жертву
легко­доступность и плавность ð?÷è. Чтобы отчетливо понять мысль
Ив. Коневского, часто бываетъ нужно распутать хитрый синтаксисъ
его фразъ, ãä? слова разставлены не въ обычномъ ïîðÿäê?, ãä?
такъ непривычно много приложеній, обманывающихъ слухъ своимъ
падежомъ, ãä?, ради краткости, ì?ñòîèìåí³å „который" çàì?íåíî
черезъ „кто" или „что", ãä? иногда одинъ творительный или да­

72

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

тельный падежъ употреблены тамъ, ãä? âñ? ждали бы объясняю­
щего предлога, и т. д. Но въ этой запутанности никогда не бываетъ
произвола, âñ? вольности могутъ быть оправданы логикой, — и для
того, кто даетъ ñåá? трудъ дешефрировать текстъ Ив. Коневского,
открывается ñì?ëîñòü его мысли и ì?òêîñòü ея выраженія — „смут­
ные шорохи думъ, властно замкнутые въ жемчужины слова".
Подобное же своеобразіе представляетъ и стихъ Ив. Коневского,
тоже лишенный той дешевой „гладкости", которую такъ легко прі­
îáð?òàþòú даже самые заурядные стихотворцы. „Ìí? нравится, чтобы
стихъ былъ немного корявымъ", помню я, говорилъ самъ Ив. Ко­
невской. Эта корявость прежде всего возникала изъ желанія поэта
вложить въ стихъ слишкомъ многое. Его ð?÷è все было ò?ñíî въ
ïðåä?ëàõú îïðåä?ëåííàãî числа стопъ, и онъ охотно ставилъ слова
значущія тамъ, ãä? по законамъ метрики требовались слоги неуда­
ряемые. Помимо того, онъ любилъ прямыя нарушенія ритма въ îòä?ëüныхъ стихахъ, находя, что черезъ то возстановленіе ã³?âó÷åñòè въ
ñë?äóþùåìú ñòèõ? даетъ какое­то особое очарованіе... Впрочемъ,
все это не ì?øàëî Ив. Коневскому относиться съ крайней заботли­
востью къ звуковой ñòîðîí? ð?÷è. Очень обдуманы у него âñ? со­
четанія |гласныхъ и согласныхъ въ ñòèõ?, и у немногихъ поэтовъ
найдётся столько, какъ у него, игры звуками, —только игры не грубой,
не бросающейся въ глаза, а сокровенной, которую надо разыскивать,
чтобы на нее указать, но которую чуткое ухо улавливаетъ безсо­
знательно.
„Языкъ" поэта и его „стихъ" ни въ какомъ ñëó÷à? не могутъ
быть ì?ðèëàìè его значенія. Міровая литература знаетъ великихъ
поэтовъ, произведенія которыхъ чрезвычайно трудны для пониманія
именно въ силу своеобразія ихъ ð?÷è. Въ такомъ ñëó÷à? на эти
трудности надо ñìîòð?òü какъ на такую же преграду, какую пред­
ставляетъ чужой (иностранный) языкъ. Ради того, чтобы читать въ
ïîäëèííèê? Эдгара По, стоитъ и должно изучить англійскій языкъ.
Подобно этому для того, чтобы узнать поэзію Ив. Коневского,
стоитъ и должно взять на себя гораздо меньшій трудъ: ознакомиться
съ своеобразіемъ его языка и примириться съ своеобразіемъ его
метрики.
ICJIO.

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.
СТАТЬЯ ПЕРВАЯ.
будемъ какъ солнце! *
1.

t Бальмонтъ прежде всего — „новый ÷åëîâ?êú". Къ „новой поэзіи"
онъ пришелъ не черезъ сознательный выборъ^Онъ не отвергъ „ста­
раго искусства ïîñë? разсудочной критики; онъ не поставилъ ñåá? за­
дачей быть выразителемъ îïðåä?ëåííîé эстетики. \Бальмонтъ куетъ
свои стихи, заботясь лишь о томъ, чтобы они были по­его красивы,
по­его интересны, и если поэзія его принадлежитъ „новому" искус­
ству, то это сталось помимо его волид Онъ просто разсказываетъ
свою душу, но душа у него изъ ò?õú, который лишь недавно стали
ðàñöâ?òàòü на нашей çåìë?. Такъ въ свое время было съ Верлэ­
номъ... Въ этомъ вся сила Бальмонтовской поэзіи, вся ея жизнен­
ность, хотя въ этомъ и все ея безсиліе.
Желаю все во всемъ такъ ä?ëàòü,
Чтобъ ââ?êú дрожать.

Въ этихъ двухъ стихахъ А. Добролюбовъ выразилъ самое суще­
ственное въ томъ новомъ пониманіи жизни, которое образуетъ истин­
ное „міросозерцаніе" Бальмонта. Для него жить"1— значитъ быть во
мгновеніяхъ, отдаваться имъ. Пусть они властно берутъ душу и увле­
каютъ ее въ свою стремительность, какъ водоворотъ малый каме­
* Написано по поводу выхода книги К. Бальмонта с. Будемъ какъ Солнце»
(1903 г.) и напечатано тогда же. См. въ êîíö? книги Приложеніе.

74

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

шекъ.І Истинно то, что сказалось сейчасъ. Что было предъ этимъ, уже
не существуетъ. Будущаго, быть можетъ, не будетъ вовсе. Подлинно
| лишь одно настоящее, только этотъ мигъ, только мое сейчаеъ­.^
Люди, ñîðàçì?ðÿþù³å свои поступки со стойкими óá?æäåí³ÿìè,
съ планами жизни, съ разными условностями, кажутся Бальмонту
стоящими âí? жизни, на берегу. Вольно подчиняться ñì?í? âñ?õú
, ' желаній—вотъ çàâ?òúË Âì?ñòèòü въ каждый мигъ всю полноту бы­
\Ь[[ Я — вотъ ö?ëü. Ради того, чтобы взглянуть лишній разъ на çâ?çäó,
( стоитъ упасть въ пропасть. Чтобы однажды ïîö?ëîâàòü глаза той,
которая понравилась среди прохожихъ, можно пожертвовать любовью
всей жизни. Все желанно, только бы оно наполняло душу дрожью,—
і даже боль, даже ужасъ.
Я каждой минутой сожжеяъ,
Я въ каждой èâì?í? живу,
признается Бальмонтъ.
Какъ я мгновененъ, это знаютъ âñ?,

, говоритъ онъ въ другОмъ ì?ñò?. И, действительно, что такое стихи
\ Бальмонта, какъ не çàïå÷àòë?ííûÿ мгновенія? Разсказъ, ïîâ?ñòâîâàí³å
—для него исключеніе; онъ всегда говоритъ лишь о томъ, что есть,
а не о томъ, что было. Даже прошедшаго времени Бальмонтъ почти
не употребляетъ: его глаголы стоятъ въ настоящемъ. „Òåìí?åòú ве­
черъ голубой", „Я стою на прибрежьи", „Мерцаютъ сумерки" —
вотъ характерныя вступительныя слова стиховъ Бальмонта. Онъ за­
ставляетъ своего читателя переживать âì?ñò? съ нимъ всю полноту
\ единаго мига.
Но чтобы отдаваться каждому мгновенію, надо любить ихъ âñ?.
Для этого за âí?øíîñòûî вещей и обличій надо угадать ихъ â?÷íîпрекрасную сущность. Если âèä?òü кругомъ себя только доступное
обычному людскому взору, невозможно молиться всему. Но отъ са­
маго ничтожнаго есть переходъ къ самому великому. Каждое собы­
' tie— грань между двумя безконечностями. Каждый предметъ созданъ
миріадами воль и стоитъ, какъ неисключимое звено, въ будущей
ñóäüá? вселенной. Каждая душа — божество, и каждая âñòð?÷à съ
÷åëîâ?êîìú открываетъ намъ новый міръ,
Все равно ìí?, ÷åëîâ?êú плохъ или хо^іошъ,
Все равно ûí?, говорить правду или.'^жь, —

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

75

признается Бальмонтъ. И, въ полномъ согласіи съ собой, онъ боль­
шею, частью не ищетъ темъ для своихъ стихотвореній. Каждое ìãíî-?
веніе можетъ стать такой темой. Не все ли равно, о чемъ писать,
только бы это случайное „что" было понято до глубины! Заглянуть
въ глаза женщины—это уже стихотворение („Á?ëûé öâ?òîêú"), за­
крыть свои глаза—другое („Серенада"), придорожныя травы, смятыя
„íåâèä?âøèìú, тяжелымъ колесомъ", могутъ стать многозначитель­
нымъ символомъ всей міровой жизни, дыханіе öâ?òîâú черемухи мо­
жетъ обратиться въ восторженный гимнъ âåñí?, любви, счастью.
Однако, эта любовь ко' âñ?ìú мгновеніямъ должна быть не хо­
лодной и áåçä?éñòâåííîé, а живой и ä?ÿòåëüíîé. Мгновенія должно
и можно любить за то, что каждое изъ нихъ вызываетъ къ бытію
ö?ëûé міръ острыхъ и яркихъ переживаній. Надо не только пассивно S
отдаваться мгновеніямъ, но и óì?òü вскрывать тайную красоту ве­ j
щей и явленій.
Въ этомъ мудрость, въ этомъ счастье, —
увлекаясь, увлекать,
Зажигать и въ то лее время
самому ñâ?òëî сверкать, —

говорить Бальмонтъ. Его стихи показываютъ намъ, что онъ этой
мудростью âëàä?åòú, что въ его ðóê? Моисеевъ жезлъ, изъ каждаго
ñ?ðàãî, мертваго камня выводящій животворныя струи.
Любите ваши сны безмврною любовью,
О, дайте вспыхнуть имъ, а не безеильно òë?òü!

восклицаетъ онъ, и не устаетъ повторять этотъ свой призывъ. Ради
этой ïðîïîâ?äè, онъ даже èçì?íÿåòú обычному ïà?îñó своей по­
эзіи, и, забывая предостережете,. котдрое_дала Фету его_луза­3, впа­
даетъ въ учительскій тонъ и пишетъ, чуть не въ äóõ? Ювенала,
сатиру на современныхъ людей („Въ домахъ"), не ñì?þùèõú чув­
ствовать полно и ярко...
Вотъ почему Бальмонтъ съ такимъ пристрастіемъ обращается къ
кругу ò?õú чувствъ и переживаній, которыя даетъ намъ любовь. Ни­
*

Ты хочешь проклинать, рыдая и стеня,
Бичей подыскивать къ закону?
Поэтъ, остерегись—не призывай меня,
Зови изъ бездны Тизифону.

76

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

когда ÷åëîâ?÷åñêàÿ душа не содрогается такъ глубоко, какъ въ
ò? минуты, когда покоряетъ ее „Эросъ, неодолимый въ бою". Въ
мигъ страстнаго признанія, въ мигъ страстнаго объятія одна душа
смотритъ прямо въ другую душу. Таинственные корни любви, ея
половое начало, тонуть въ самой ïåðâîîñíîâ? міра, опускаются къ
самому средоточію вселенной, ãä? исчезаетъ различіе между я и не
я, между ты и онъ. Любовь уже крайній ïðåä?ëú нашего бытія и
начало новаго, мостъ изъ золотыхъ çâ?çäú, по которому ÷åëîâ?êú
переходить къ тому, что уже „не ÷åëîâ?êú" или даже — еще „не
÷åëîâ?êú", къ Богу или çâ?ðþ. Любовь даетъ, хотя на мгновеніе,
возможность „ускорить бой безтрепетныхъ сердецъ", усилить, уде­
сятерить свои переживанія, вздохнуть воздухомъ иной, áîë?å стре­
мительной жизни, къ которой, можетъ быть, еще придутъ люди.,.
Блуждая по несчетнымъ городамъ,
Одниыъ я услажденъ всегда— любовью,

признается Бальмонтъ. „Какъ тотъ севильскій Донъ ­ Жуанъ", онъ
переходить въ любви отъ одной души къ другой, чтобы âèä?òü но­
вые міры и ихъ тайны, чтобы вновь и вновь переживать всю силу
ея порывовъ. Поэзія Бальмонта славитъ и славословитъ âñ? обряды
любви, всю ея радугу. Бальмонтъ самъ говоритъ, что, идя по путямъ
любви, онъ можетъ достигнуть „слишкомъ многаго —всего!"
Но любить онъ именно любовь, а не ÷åëîâ?êà, чувство, а не
женщину.
Мы прячемъ, душимъ тонкой ñ?òûî лжи
Свою любовь.
Мы шепчемъ: «Да? Ты мой?» — «Моя? — Скажи!»
«Ñêîð?é, одежды брачныя готовь!»
Но я люблю, какъ любіггь ï?òü ручей,
Какъ ñâ?òèòú лучъ...

И потому каоюдой Бальмонтъ въ ïðàâ? потворять:
Да, я люблю одну тебя!

и о âñ?õú глазахъ въ ïðàâ? воскликнуть:
И êðîì? глазъ ея ìí? ничего не надо!

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

77

Однако, ни въ любви, ни на какихъ другихъ путяхъ, жажда пол­
ноты мгновенія не можетъ никогда быть утолена до конца, потому
что по самой сущности своей ненасытима. Она требуетъ, чтобы каж­
дое мгновеніе распадалось на безконечное число ощущеній, но въ
÷åëîâ?ê? все ограничено, все конечно. При всей яркости жизни, при
всемъ ея безуміи, каждую душу должно охватывать чувство безна­
дежной, роковой неудовлетворенности. Только въ состояніяхъ эк­
стаза душа ä?éñòâèòåëüíî отдаетъ себя всю, но она не въ силахъ
переживать эти состоянія сколько­нибудь часто. Обычно же какая­то
доля сознанія остается на ñòðàæ?, ñë?äèòú со стороны за âñ?ìú буй­
ствомъ жизни, и своимъ едва ïðèì?òíûìú, но неотступнымъ взо­
ромъ уничтожаетъ ö?ëîñòü мгновенія, ä?ëèòú его пополамъ.
Изъ этого мучительнаго ощущенія íåïîá?äèìî возникаетъ за­
висть ко всему, что живетъ âí? формъ ÷åëîâ?÷åñêîé жизни. Въ по­
ðûâ? безнадежности, у Бальмонта вырывается даже пожеланіе быть
любимымъ—
Съ áåççàâ?òíîñòüþ — пусть хоть çâ?ðèíîé.
Хоть çâ?ðèíîé, когда неземной,
На çåìë? намъ постичь невозможно!

Но чаще мечта его обращается къ стихіямъ, къ тучамъ, къ â?òðó,
къ âîä?, къ огню. Въ стихіяхъ í?òú нашей сознательности, îí? каж­
дому мигу могутъ отдаваться âïîëí?, не помня о промелькнувшемъ,
не зная о ñë?äóþùåìú. Имъ не приходится, подобно намъ, съ го­
речью восклицать о âñ?õú ñì?íÿþùèõñÿ мгновеніяхъ: „не ò?! не ò?!"
И Бальмонтъ, порою, готовъ повторить, что и онъ изъ той же семьи,
что и онъ сродни стихіямъ: такъ сильна въ немъ жажда èçâ?äàòü
ихъ íè÷?ìú неограничиваемую жизнь...
Ìí? людское незнакомо,—

говоритъ намъ Бальмонтъ.
И я въ ÷åëîâ?÷åñòâ? íå-÷åëîâ?êú!

повторяетъ онъ въ другомъ ì?ñò?. Онъ называетъ â?òåðú „â?÷íûìú
своимъ братомъ", океанъ— „своимъ древнимъ прародителемъ", сла­
гаетъ гимнъ Огню и восхваленіе Ëóí?, и всей своей книгой призы­
ваетъ „быть какъ Солнце!" Но это же влеченіе къ стихійной жизни въ
другихъ стихахъ ðàçð?øàåòñÿ въ простая ï?ñåíêè, милыя, кроткія и
красивыя, о поляхъ, о деревьяхъ, о âåñí?, о зоряхъ, о ñí?æèíêàõú.

78

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Будемъ молиться всегда неземному
Въ нашемъ õîò?íüè земномъ! — ,

«

призываетъ Бальмонтъ въ одномъ изъ вступительныхъ стихотвореній
сборника, въ томъ самомъ, въ которомъ онъ высказываетъ и свой
, основной лозунгь: „Будемъ какъ Солнце!" Подъ „неземнымъ" онъ
ðàçóì?åòú ñêîð?å „сверхъ­земное", то, что превышаетъ чувства, хо­
'\ ò?í³ÿ, переживанія ÷åëîâ?êà нашихъ дней. „Будемъ какъ Солнце!" —*
„Будемъ молиться неземному! " — это значитъ: примемъ все въ ì³ð?,
какъ все принимаетъ солнце, каждый мигъ ñä?ëàåìú великимъ тре­
петомъ и благословимъ каждый мигъ, и всю жизнь обратимъ въ „во­
сторгъ и изступленіе", искать которые çàâ?ùàëú намъ авторъ „Бе­
ñ?äú и поученій старца Зосимы".

2.
Намъ нравятся поэты,
Похожіе на насъ,

говорить Бальмонтъ. Основными чертами міросозерцанія Бальмонта
> объясняется его близость къ ò?ìú или другимъ поэтамъ прошлаго,
1 и степень ихъ вліянія на него.
/Изъ русскихъ поэтовъ наибольшее âïå÷àòë?í³å произвели на Баль­
. Смонта—Лермонтовъ и Фетъ. Мятежность Лермонтова отразилась въ
поэзшТэальТТсптга^­Д^мгінтовскій гимнъ о сладости той жизни, что
ведутъ „хоры стройные ñâ?òèëú" и „облаковъ неуловимыхъ волок­
нистый стада",'—кажется повтореннымъ въ иныхъ стихахъ Бальмонта.
^ Еще ò?ñí?å связь его съ Фетомъ. Какъ и Бальмонтъ, Фетъ зналъ
( только настоящее.
Льни ты хотя бъ къ преходящему,
Трепетной í?ãîé манящему,
Лишь одному настоящему...

щ

\ Различаясь въ ì³ðîâîççð?í³è, различаясь въ самомъ „міроощушеніи",
I Бальмонтъ и Фетъ совпадаютъ въ способности âñåö?ëî исчезать въ
| данномъ мгновеніи, забывая, что было что­то до него и что­то, бу­
детъ ïîñë?. У Лермонтова и Фета, áîë?å ÷?ìú у другихъ, учился
Бальмонтъ и òåõíèê? своего искусства.

К. Д.

79

БАЛЬМОНТЪ.

Изъ поэтовъ иностранныхъ (которые—êðîì? ðàçâ? Гейне— âñ?
оказали свое вліяніе на него гораздо позже, когда уже основныя
черты его поэзіи âïîëí? сложились) особенно привлекли къ ñåá? Баль­
монта ò?, которые любили и óì?ëè изображать ö?ëüíûå, стремитель­ \
ные характеры и типы людей исключительныхъ, живущихъ „удеся­
теренной" жизнью. Этимъ объясняется влеченіе Бальмонта къ испан­
ской äðàì?, особенно Кальдерону, и къ создателю образовъ Эшера
и Эгея (брата Береники) — „безумному Эдгару". Жажда сліянія съ ?
стихійной жизнью близитъ Бальмонта съ пантеизмомъ Шелли и съ
индійской поэзіей. Наконецъ, отношеніе къ любви и æåíùèí?—объ­
единяетъ его, въ í?êîòîðûõú настроеніяхъ, съ Бодлэромъ и совре­
менными „декадентами".
Въ одномъ стихотвореніи Бальмонтъ говоритъ о ñåá?:
Я изысканность русской медлительной ð?÷è,
Предо мною другіе поэты — предтечи.

з

Если Бальмонтъ сказалъ это, èì?ÿ въ виду не свою поэію въ ö?ломъ, но свой стихъ, его ï?âó÷åñòü, свою власть надъ нимъ, — онъ
едва ли не правъ. Равныхъ Бальмонту въ èñêóññòâ? стиха въ русской ли­$ с
òåðàòóð? не было. Прежде могло казаться, что въ íàï?âàõú Фета>
русскій стихъ достигъ крайней безплотности. воздушности. Но тамъ, С
ãä? другимъ âèä?ëñÿ ïðåä?ëú, Бальмонтъ открылъ áåçïðåä?ëû-þñòü./'
Даже такой, казалось бы, недосягаемый по ï?âó÷åñòè образецъ, какъ
Лермонтовское „На воздушномъ îêåàí?", значительно померкъ ïîñë? .
лучшихъ ï?ñåíú Бальмонта. И только небесная стройность Пушкин­ \
скихъ строфъ осталось непревзойденной въ нервныхъ, всегда неров­ Д
ныхъ стихахъ Бальмонта.
Однако, при этомъ стихъ Бальмонта сохранилъ всю конструкцію,|і
весь остовъ обычнаго русскаго стиха. Можно было ждать, что Баль­
монтъ, при его стремительной æàæä? ñì?íû âïå÷àòë?í³é, отдастъ
свой стихъ на волю четыремъ â?òðàìú, изломаетъ его, разобьетъ
въ блестящія дребезги, въ жемчужную пыль. Но этого í?òú совер­
шенно. Стихъ Бальмонта это —стихъ нашего прошлаго. усовершен­
ствованный, утонченный, но по существу все тотъ же. „Другіе по­
эты" не только „предтечи" Бальмонта въ èñêóññòâ? стиха, но и не­
ñîìí?ííûå его учители.
Движеніе, которое создало во Франціи и Германіи vers libre,
которое искало новыхъ пріемовъ творчества, новыхъ формъ въ поэзіи,

80

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

новаго инструмента для выраженія новыхъ чувствъ и идей, —почти
ñîâñ?ìú не коснулось Бальмонта. Мало того, когда Бальмонтъ пы­
тается перенять у другихъ í?êîòîðûÿ особенности новаго стиха, это
ему плохо удается. Его „прерывистыя строки", какъ онъ называетъ
свои áåçðàçì?ðíûå стихи, теряютъ всю прелесть Бальмонтовскаго на­
ï?âà, не ïð³îáð?òàÿ свободы стиха Верхарна, Демеля и д'Аннунціо.
Бальмонтъ только тогда Бальмонтъ, когда пишетъ въ строгихъ раз­
ì?ðàõú, правильно чередуя строфы и ðè?ìû, ñë?äóÿ âñ?ìú услов­
ностямъ, выработаннымъ за два â?êà нашего стихотворства.
Но далеко не всегда новое содержаніе укладывается на прокру­
стово ложе этихъ правильныхъ ðàçì?ðîâú. Безуміе, âò?ñíåííîå въ
слишкомъ разумныя строфы, теряетъ свою стихійность. Ясныя формы
что­то отнимаютъ отъ того изступленія, отъ того ликующаго безумія,
которое пытается влить въ нихъ Бальмонтъ. Восторгъ его становится
слишкомъ ðàçì?ðåííûìú, его опьяненіе слишкомъ трезвымъ; чувству­
ется, что многое, бывшее въ äóø? поэта, не вошло въ его плавныя
строфы, осталось ãä?-òî за ихъ ïðåä?ëàìè...
Бальмонтъ какъ бы принимаетъ наоборотъ çàâ?òú Пушкина: „Пока
не требуетъ поэта"... У Пушкинскаго поэта душа просыпалась, какъ
орелъ, при божественномъ çîâ?. У Бальмонта она что ­ то теряетъ
. отъ своей силы и свободы. Áàëüìîíòú-÷åëîâ?êú кажется намъ áîë?å
і свободнымъ, ÷?ìú Бальмонтъ­художникъ; въ èñêóññòâ? онъ скованъ
и спутанъ тысячами правилъ, даже предразсудковъ. Въ жизни онъ
, „стихійный геній" и „ñâ?òëûé богъ" (его собственныя слова), въ по­
эзіи онъ раньше всего— „поэтъ" (мы не ð?øàåìñÿ все же сказать „ли­
\ тераторъ"). Порывы Бальмонта, его страстныя переживанія, пройдя
черезъ его творчество, блекнуть; большею частью отъ ихъ огня и
ñâ?òà остаются только òóñêí?þù³å угли: они еще пламенны и ярки,
но они уже ñîâñ?ìú не то солнце, которымъ были.
Еще хуже обстоитъ ä?ëî, когда Бальмонтъ совершенно отка­
зывается отъ своей главной силы — стихійнаго порыва, и пытается
прямо çàì?íèòü ее размышленіемъ, „трезвою силой ума" (выраженіе
Фета). Въ Áàëüìîíò? безсознательная жизнь, повидимому, преобла­
даем подъ сознательной, и, руководимый своимъ тайнымъ чутьемъ,
почти инстинктомъ онъ отваживается проходить по такимъ путямъ
искусства, ãä? еще не ступала нога ни одного художника. (Хотя
справедливость требуетъ добавить, что иногда онъ, полагаясь на свое '
ïðîçð?í³å, жалко скользить и падаетъ тамъ, ãä? многіе идутъ сво­

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

81

бодно, руководствуясь дорожной клюкой и ощупью). Но зато ВО/
âñ?õú ò?õú задачахъ, ãä? сила — въ сознательности, въ ясности <
мысли, Бальмонтъ ñëàá?å слабыхъ. Âñ? его попытки âì?ñòèòü въ стихъ
широкія обобщенія, выразить глубокую мысль въ четкомъ îáðàç? —
кончаются íåóñï?õîìú. Его опыты въ эпическомъ ðîä?, длинная
поэма въ терцинахъ, „Художникъ­Дьяволъ", êðîì? í?ñêîëüêèõú кра­
сиво формулированныхъ мыслей да немногихъ истинно­лирическихъ
отрывковъ, вся состоитъ изъ риторическихъ общихъ ì?ñòú, изъ того
крика, которымъ ï?âöû стараются çàì?íèòü недостатокъ голоса *.
Точно также Бальмонтъ никогда не можетъ взглянуть на свои
созданія постороннимъ взглядомъ критика. Онъ или въ нихъ или
уже безнадежно далекъ отъ нихъ. Потому­то Бальмонтъ не óì?åòú
ä?ëàòü выбора изъ своихъ стиховъ. Âñ? его книги — безпорядочное <
соединеніе стихотвореній, исключительно прекрасныхъ и весьма ела­ «
быхъ. Не óì?åòú онъ и поправлять своихъ стиховъ. Âñ? его поправки
(насколько îí? èçâ?ñòíû читателямъ по различнымъ редакціямъ од­
ного и того же стихотворенія)—всегда искаженія. Написавъ стихир
Бальмонтъ уже теряетъ надъ ними власть художника, потому что
каждое его стихотвореніе есть ñë?ïîêú, áîë?å или ìåí?å точный,
съ пережитаго мгновенія, быстро уходящаго въ прошлое и уже не
возвращающегося никогда.
Ò?ìè же особенностями творчества Бальмонта объясняются и от­
ä?ëüíûå недостатки его стихотвореній. Бальмонтъ не óì?åòú искать
и работой добиваться совершенства своихъ созданій. Если какой­
либо стихъ ему не удается, онъ ñï?øèòú къ ñë?äóþùåìó, доволь­
ствуясь—для связи — какимъ­нибудь приблизительнымъ выраженіемъ.
Это ä?ëàåòú, между прочимъ, смыслъ иныхъ его стиховъ темнымъ, и
эта темнота—самаго нежеланнаго рода: ея причина не въ трудности
(утонченности или углубленности) содержанія, а въ неточности вы­
бранныхъ выраженій. Довольствуется Бальмонтъ въ такихъ случаяхъ
и пустыми, ничего не говорящими трафаретами (напр., „хочу упиться
роскошнымъ ò?ëîìú"). И, при всей тонкости общаго построенія
стихотвореній, въ îòä?ëüíûõú стихахъ Бальмонтъ, порой, доволь­
ствуется избитыми образами и условными выраженіями.
* Этой êðèòèê? поэмы Бальмонта пишущій эти строки обязанъ ò?ìú,
что въ ñë?äóþùåìú изданіи сборника «Будемъ какъ Солнце» терцины «Ху­
дожникъ­Дьяволъ» оказались посвященными именно ему.
6б

82

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Таковы ïðåä?ëû поэзіи Бальмонта, поскольку они выразились въ
его êíèã? „Будемъ какъ Солнце".
Можно сказать, что въ этой êíèã? творчество Бальмонта разли­
лось во всю ширь и видимо достигло своихъ â?÷íûõú береговъ.
Оно попыталось êîå-ãä? даже переплеснуть черезъ нихъ, но не­
удачно, какой­то безсильной и мутной волной. Надо думать, что по­
эзіи Бальмонта суждено остаться подъ ò?ìú небосклономъ, который
окружаетъ эту книгу. Но въ этихъ ïðåä?ëàõú Бальмонтъ, — мы хо­
тимъ этому â?ðèòü, —будетъ достигать новой и новой глубины, къ
которой пока лишь стремится.
1903.

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.
ВТОРАЯ СТАТЬЯ.

{
КУСТЪ СИРЕНИ. *

Въ предисловіи къ „Собранію стиховъ" самъ Бальмонтъ пытается '
охарактеризовать путь своего творчества: „Оно началось,—говорить
■онъ,— съ печали, угнетенія и сумерекъ. Оно началось подъ Ñ?âåðнымъ небомъ, но силою внутренней íåèçá?æíîñòè, черезъ жажду
■безграннаго, Безбрежнаго, черезъ долгія скитанія \по пустыннымъ
равнинамъ и проваламъ Тишины подошло къ радостному Ñâ?òó, къ
Огню, къ ïîá?äèòåëüíîìó Солнцу". Такой самому Бальмонту хо­ _
чется âèä?òü исторію своего развитія. Отъ печали къ радости, отъ ц
ñ?âåðà къ солнцу, отъ угнетенности и покорности къ стихійнымъ_>
гимнамъ—эта схема напрашивается при á?ãëîìú çíàêîìñòâ? съ ря­
домъ книгъ Бальмонта, подсказана ихъ заглавіями и эпиграфами
„Безъ сопутствія скорби ìí? никогда не являлось божественное въ
жизни" (Ленау), говорить надпись на первомъ ñáîðíèê? стиховъ
Бальмонта; эпиграфъ ïîñë?äíÿãî изъ нихъ â?í÷àåòú поэта короной
■самодержца: „Вся земля моя и ìí? дано пройти по ней" (Аполло­­)
тій Тіанскій); а между ними стоить гордое восклицаніе: „Я въ этоть ?
міръ пришелъ, чтобъ âèä?òü солнце"! (Анаксагоръ).
Но правъ ли Бальмонтъ въ своей ñàìîîö?íê?? Ä?éñòâèòåëüíî ли
онъ, юношей, заблуждался, когда искалъ божественнаго лишь въ со­
.путствіи скорби? Ä?éñòâèòåëüíî ли онъ достигъ мудрости Эдипа
* К. Бальмонтъ. Собраніе стиховъ. Книгоизд. лСкорпіонъч. і­ое изд.
.М. 1905 г., 2­ое изд. М. 1908 и ñë?ä.—Только Любовь. Ñåìèöâ?òíèêú. Кни­
гоизд. «Грифъ». і­ое изд. М. 1903 г., 2­ое изд. М. 1908.—Литургія Красоты.
■Стихійные гимны. Книгоизд. «Грифъ». М. 1905. (Печатается 2­ое изд. Книго­
изд... «Скорпіонъо. М. 1 9 п . )

6*

84

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

(„Самъ себя ñë?ïûìú я ñä?ëàëú какъ Эдипъ, мудрымъ будучи, отъ
мудрости погибъ"), пламенности Огня („Âåçä?ñóù³é огонь, я такой
же какъ ты!") и ñâåðõ÷åëîâ?÷åñêàãî безстрастія („Но ñîãð?þ ли дру­
гого или я его убью— íåèçì?ííîé сохраню я душу вольную мою")?
Слишкомъ многое въ этой геометрически правильной, мертво­краси­
вой траэкторіи — кажется показнымъ и искусственнымъ. Слишкомъ
уже громко и настойчиво твердить Бальмонтъ о томъ, что онъ ра­
достенъ, свободенъ и мудръ, слишкомъ старается восхвалять веселіе
бытія, словно боится, что ему не ïîâ?ðÿòú, словно громкими словами
хочетъ опьянить самого себя, подавить въ самомъ ñåá? ñîìí?í³ÿ.
А, между ò?ìú, его ранніе íàï?âû настойчиво повторяются и въ
его ïîñë?äíèõú книгахъ, только áîë?å îêð?ïøèìú голосомъ. Ни­
когда скромный авторъ „Ñ?âåðíàãî неба", слагатель наивно скорб­
ныхъ стиховъ къ какой­то Ìàðóñ? („Âåçä? насъ ждетъ печаль,
мрачна юдоль земная") не ïîñì?ëú бы подумать о ò?õú безнадеж­
ныхъ стонахъ ïîñë?äíåé безрадостности, ïîñë?äíÿãî отчаянья, ко­
торые çàõîò?ëú переложить въ стихи авторъ книги, почти съ иро­
ніей озаглавленной „Только Любовь":
Я больше ни во что не â?ðþ,
Какъ только въ муку и печаль,

или:
Отчего ìí? такъ душно? отчего ìí? такъ скучно?
...Я ñîâñ?ìú остываю къ ìå÷ò?,

или еще:
Какъ страшно, какъ страшно въ бездонной вселенной...
...Я темный, я ïë?ííûé,
Я въ ïûòê? áåçñì?ííîé иду въ глубину, и т. д.

Въ ïîñë?äíèõú книгахъ Бальмонта, какъ и въ первыхъ, истиннаго
совершенства достигаютъ только стихи о скорби или тихія, кроткія
ï?ñíè í?æíîé любви къ ïðèðîä? и къ æåíùèí? (таковы въ êíèã?
„Только Любовь" âñ? стихи изъ îòä?ëà, знаменательно озаглавлен­
наго „Безрадостность", въ „Литургіи Красоты" —„На êëàäáèù?",
„Ò?íü отъ дыма", „Мандолина", „Лунный ñâ?òú", „Вновь", иные
отрывки изъ „Фата­Морганы"),— но во âñ?õú его преувеличенныхъ
прославленіяхъ жизни есть что­то íàì?ðåííîå, какое­то усиліе, какая­
то принужденность языка и чувства. Это звучать" ì?äíûÿ трубы й
литавры, чтобы заглушить голоса ужаса и отчаянья. И если сборникъ
„Подъ ñ?âåðíûìú Небомъ" открывался славословіемъ смерти („Не

85

К. Д, БАЛЬМОНТЪ,

â?ðü тому, кто говорить òåá?, что смерть есть смерть: она—начало
жизни"), то въ êíèã? „Только Любовь" есть áîë?å страшная строчка,
эпиграфъ, заимствованный у Шелли: Come, darkness!
Въ своихъ ïîçäí?éøèõú книгахъ Бальмонтъ любить повторять
ницшеанскіе çàâ?òû:
Еще необходимо—любить и убивать!

\

Что безчестное, честное?
Что горитъ, что темно?
Я иду въ íåèçâ?ñòíîå
И äóø? все равно!

V

любить съ гордостью óâ?ðÿòü въ своемъ áëàæåíñòâ?:
Я счастливъ, я ñâ?òåëú!
Я— жизнь, я солнце, красота!
Я— ñâ?òëûé богъ, когда ö?ëóþ!

Но въ эти восклицанія врываются неожиданныя слова:
Но дикій ужасъ преступленія,
Но искаженныя черты?
И это все твои âèä?í³ÿ,
И это новый страшный ты.

f

Откуда эти слова? Какъ поэтъ, только­что презрительно спраши­
вавшій: „Что безчестное, честное", вдругъ ужаснулся „преступленіи",
вдругъ отступилъ передъ „страшнымъ я"?
Всмотримся ближе въ случайный признанія Бальмонта, въ ò?,
который проскользнули у него, такъ сказать, между строкъ.
Я полюбилъ свое безпутство.

Жестокой грезой ä?òñê³é умъ
Внезапно былъ смущенъ,
И злою волей, силой думъ
Онъ въ рабство обращенъ.
Что намъ солнце—.разг/лю угрозы!
Чтобъ видеть высоту, я падаю на дно. ?
Значить, Бальмонтъ таки­знаетъ, что безчестное, что злое, что
такое безпутство (значить, и äîáðîä?òåëü), ãä? высота и ãä? дно.
Его художникъ­дьяволъ восклицаетъ гордо:

86

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Не для меня законы, разъ я геній!

Но изъ этого ñë?äóåòú, что для âñ?õú другихъ „законы", т.­е. "мо­
ральный нормы, есть. Герой поэмы Бальмонта „Заклятіе" мучится
ãð?õîìú, который онъ совершилъ ребенкомъ (онъ замучилъ и убйлъ
лягушку), — значитъ, Бальмонтъ не стоитъ „по ту сторону добран зла",
но знаетъ и ãð?õú, и ñîâ?ñòü, и раскаянье...
г
И вотъ оказывается, что юношеское, безсознательное міросозер­
<? цаніе Бальмонта не èçì?íèëîñü. Его ä?òñê³å, наивные взгляды на
\ добро и зло остались съ нимъ на всю жизнь. Ò? причины его печали,
которыя подсказали ему грустныя его ï?ñíè „Подъ ñ?âåðíûìú Не­
бомъ", èçì?íèòüñÿ для него не могли. И, можетъ быть, вся филосо­
фія Бальмонта укладывается въ âîïðîñ?, обращенномъ имъ къ Творцу
со страницы первой книги стиховъ:
Çà÷?ìú Ты даровалъ ìí? душу неземную,
И приковалъ меня къ çåìë??

Ïîçäí?å, сознательность увлекла его къ идеаламъ силы и радо­'
ста. 'Бальмонтъ, çàâ?òíîå óá?æäåí³å котораго въ томъ, что Господь
"""^создалъ рай, чтобы изгнать изъ рая", который божественное ви­
ä?òü способенъ лишь „въ сопутствіи скорби", который рожденъ былъ,
чтобы жить „подъ ñ?âåðíûìú небомъ", — çàõîò?ëú стать поэтомъ
Солнца, слагать" гимны Огню, славить на çåìë? Ужасъ. Онъ, ска­
завшій однажды:
і—

»

Одна есть въ ì³ð? Красота
Любви, печали, отреченья,
И добровольная мученья
За* насъ распятаго Христа,—■

пожелалъ быть поэтомъ языческой Красоты и ïðîïîâ?äíèêîìú за­
â?òà одного араба „знать, õîò?òü, молчать и ñì?òü", пожелалъ
— кинжальныхъ словъ
И предсмертныхъ восклицаній! :

■

Силой своего стихійнаго дарованія, Бальмонтъ до èçâ?ñòíîé сте­
пени восторжествовалъ въ этой áîðüá? противъ самого себя. Онъ вы­
рвалъ у своей лиры могучіе звуки надменныхъ ликованій, „хохота
демона" (—хохотъ демона былъ мой"), проклятій „святымъ" (—

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

S7

„Я ненавижу âñ?õú святыхъ"). Эта Борьба психологически глу­
бока и çàì?÷àòåëüíà, но ïîá?äà въ ней Бальмонта могла быть лишь
временной. Его торжество должно было кончиться новымъ паденіемъ,
потому что по самой сущности своей души —онъ печаль предпочи­
таетъ радости, сумракъ— ñâ?òó, тишину— бряцаніямъ литавровъ.
Это паденіе (не въ ñìûñë? ослабленія художественной силы) мы
и находимъ въ сборникахъ „Только Любовь" и „Литургія Красоты".
Çä?ñü ï?ñíè радости и ïðîïîâ?äü ницшеанскихъ идеаловъ оказы­
ваются гораздо áîë?å слабыми, ÷?ìú íàï?âû грусти и тихой жалобы. \\
Призывы къ веселію кажутся вымученными, стихійные гимны —рито­
рическими. Напротивъ, такія стихотворенія, какъ „Безрадостность",
„Безглагольность", „Подневольность", „Царство тихихъ звуковъ",
„Отчего, ìí? такъ душно", „Умирающій",—принадлежатъ къ числу
лучшихъ перловъ лирики Бальмонта. И самыми искренними его сти­
хами, —искренними въ высшемъ ñìûñë? слова, — останутся его ï?ñíè
о âîçâðàò?:
Ìí? хочется снова быть кроткимъ и í?æíûìú,
Быть снова ребенкомъ. . . («Только Любовь»).
Я вновь хочу быть í?æíûìú,
Быть кроткимъ навсегда. («Литургія Красоты»).

Въ этихъ íàï?âàõú тоскуетъ истинная душа Бальмонта, поэта
í?æíîñòè и кротости, который пожелалъ стать ï?âöîìú страстей и
преступленій.
Въ êîíö? концовъ, мы не ïîâ?ðèìú Бальмонту, когда онъ го­
ворить намъ, что „силою внутренней íåèçá?æíîñòè" его творчество
изъ­подъ ñ?âåðíàãî неба „подошло къ радостному ñâ?òó, къ огню,
къ ïîá?äèòåëüíîìó солнцу". Онъ, ä?éñòâèòåëüíî, вступилъ въ эти "
Области, но въ äóø? его глубоко были заложены элементы непри­
миримаго разлада. Міросозерцаніе Бальмонта—безсознательный дуаЛ
лизмъ, и въ áîðüá? Зла и Добра, Дьявола и Бога, должна она не­
èçá?æíî изнемочь и óâèä?òü свое безсиліе. Âñ? ïîñë?äí³ÿ произ­
веденія Бальмонта— или мучительныя жалобы на міровой разладъ,
или насильственныя, не óá?äèòåëüíûÿ óâ?ðåí³ÿ, что онъ „ö?ëåíú"
(—„Какъ áåçðàçä?ëüíî ö?ëåèú я!"), что онъ „мгновененъ" (—„Какъ
я мгновененъ, это знаютъ âñ?!"), что онъ счастливъ (—„Я не
устану быть живымъ!").

88

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Обращаясь къ „áë?äíûìú людямъ", Бальмонтъ восклицаетъ въ од­
номъ изъсвоихъ „Приближеній" (îòä?ëúâú êíèã? „Только Любовь"):
Есть много мечтаній о ÷óä?,
Но Небо, Небо—одно!

I
■

[

с
і>

Это сознаніе никогда не покидало Бальмонта, и напрасно онъ,
въ поискахъ „новыхъ чудесъ", „изъ­подъ ñ?âåðíàãî неба уходилъ на
ñâ?òëûé Югъ" (стихъ „Безбрежности"). Въ краю „волшебномъ и
чужомъ" âèä?ëú онъ надъ собой все то же „единое" небо, —небо
грусти и тоски. И напрасно отъ своей â?ðû въ добро и любовь
онъ уклонялся къ извращенной êðàñîò? чудовищнаго и преступнаго:
все тотъ же кругозоръ замыкалъ его мечты, только òÿæåë?å ему
дышалось въ чуждой àòìîñôåð?. У него не было силъ Бодлэра, что­
бы, создавъ вокругъ себя иной міръ, все въ немъ подчинить зако­
намъ своей мечты, и не было безсилія Верлэна, чтобы въ чужомъ
ì³ð? забыть объ утраченномъ ðà?. Подобно герою Баратынскаго,
онъ остался „крылатымъ вздохомъ", что носится „межъ землей и
небесами".
Ãä?-òî въ „Õóäîæíèê?-Äüÿâîë?" Бальмонтъ говоритъ:|
И я міры отдамъ за кустъ сирени!

Въ жизни онъ ñä?ëàëú обратное: онъ отдалъ свой подлинный
кустъ сирени за призрачные міры.
1905.

•*

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.
ТРЕТЬЯ СТАТЬЯ.
ЗЛЫЯ ЧАРЫ И ЖАРЪ­ПТИЦА. *

1.
Въ .теченіе äåñÿòèë?ò³ÿ Бальмонтъ íåðàçä?ëüíî царилъ надъ рус­ <s
ской поэзіей. Другіе поэты или покорно ñë?äîâàëè за нимъ, или,
съ большими усиліями, отстаивали свою самостоятельность отъ его ?
подавляющаго вліянія.
Чуткій слухъ могъ уловить необычную гармонію уже въ первомъ
åáîðíèê? стиховъ Бальмонта „Подъ Ñ?âåðíûìú небомъ" (1894 г.).
Вторая книга „Въ безбрежности" (1895 г.) показала намъ, какъ
разносторонне дарованіе Бальмонта. Третья, „Тишина" (1897 г.),
явила его какъ исключительнаго мастера стиха, обновившаго и пе­
реродившаго его для русской поэзіи. Высшей точкой, которой до­~І
стигъ Бальмонтъ въ своемъ ïîá?äíîìú шествіи, были „ГЪрящіяі
зданія" (1899 г.). Это—вершины, уходящія въ ясную лазурь, это—
льдистые â?íöû, горящіе золотомъ на ðàçñâ?ò? и пламенемъ пе­
редъ закатомъ. За ними раскинулось высокое и гордое плоско­
горіе, съ широкими кругозорами и ñâ?æèòåëüíûìú ðàçð?æåííûìú
воздухомъ, залитое чистымъ неумолимымъ ñâ?òîìú: книга „Будемъ
какъ Солнце" (1902 г.). Со ñë?äóþùàãî сборника „Только Любовь"
(1903 г.) начинается уже спускъ внизъ, становящійся áîë?å кру­
* К. Бальмонтъ. Фейныя сказки. ДЬтскія ï?ñåíêè. Книгоизд. «Грифъ».
М. 1905.—Злыя чары. Книга заклятій. Изд. ('Золотого Руна». М. 1906.—К.
Бальмонтъ. Жаръ­Птица. Ñâèð?ëü славянина. Книгоизд. «Скорпіонъ». М. 1908.

90

ВАЛЕР1Й БРЮСОВЪ.

тымъ въ „Литургіи_ Красоты" (1905 г.) и почти обрывистый въ
„Злыхъ чарахъ" (1906 г.). Еще дальше— ñë?äîâàëî безспорное па­
деше/'неГ въ какіе­либо горные провалы, но на топкую, илистую
плоскость „Жаръ­Птицы". На пути только маленькая площадка, по­
росшая благоухающими горными öâ?òàìè, „Фейныя сказки" (1905г.),
радуетъ, успокаиваетъ и обнадеживаетъ.
Въ „Фейныхъ сказкахъ" родникъ творчества Бальмонта снова
бьетъ струей ясной, хрустальной, íàï?âíîé. Въ этихъ „ä?òñêèõú ï?сенкахъ" ожило все, что есть самаго ö?ííàãî въ его 'поэзіи, что
дано ей какъ небесный даръ, въ чемъ ея лучшая â?÷íàÿ слава. Это>
ï?ñíè í?æíûÿ, воздушныя, сами создающія свою музыку. Îí? по­
хожи на серебряный звонъ задумчивыхъ колокольчиковъ, „узкодон­
ныхъ, ðàçíîöâ?òíûõú на òû÷èíê? подъ окномъ".Это—утреннія, ра­
достныя ï?ñíè, ñï?òûÿ óâ?ðåííûìú голосомъ въ ясный полдень. По
своему построению „Фейныя сказки" — одна изъ самыхъ ö?ëüíûõú
книгъ Бальмонта. Въ ея первой части созданъ—теперь íàâ?êè зна­
комый намъ — міръ феи, ãä? безсмертной жизнью живутъ ея спут­
ники, друзья и враги: стрекозы, жуки, [ñâ?òëÿêè, тритоны, муравьи,
улитки, ромашки, кашки, лилеи... И только третья часть книги, í?сколько èçì?íåííûìú тономъ, вносить иногда диссонансы въ эту
лирическую поэму о сказочномъ öàðñòâ?, доступномъ лишь ребенку
и поэту.
Ïîñë? „Фейныхъ сказокъ" появились „Злыя . Чары", книга, со­
çëîâ?ùèìú названіемъ, словно предупреждающая, что какое­то тем­
ное, „злое" вліяніе îòÿãîò?ëî надъ творчествомъ Бальмонта. Основ­
ной недостатокъ „Злыхъ Чаръ" —отсутствіе ñâ?æåñòè вдохновенія.
Бальмонтъ въ этой êíèã? повторяетъ самъ себя, свои образы, свои
пріемы, свои мысли. Въ „Злыхъ Чарахъ" то, какъ великое?открове­
ніе, съ особымъ удареніемъ, âîçâ?ùàþòñÿ истины,_ которыя раньше
ïðîïîâ?äàëèñü въ „Горящихъ Зданіахъ", то опять звучитъ—но ос­
лабленно — í?æíàÿ мелодія изъ „Тишины", то киваетъ,— ïîáë?äí?âшій,—знакомый образъ изъ „Будемъ какъ Солнце". На протяженіи
всей книги нельзя âñòð?òèòü ничего новаго, — ни новаго вос­
пріятія жизни, 'ни новаго отношенія къ явленіямъ, ни новаго міро­
ощущенія. И даже прежнія свои темы повторяетъ Бальмонтъ какъ­то
вяло, нехотя, и не хочется слушать, какъ въ сотый и тысячный разъ
онъ çàâ?ùàåòú:
■ .....

Будьте вольными, братья, какъ я!

■. •

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

91:

Къ этому недостатку, съ которымъ еще можно было кое­какъ
примириться, потому что старымъ друзьямъ прощаешь ихъ немощи
и ихъ утомленность, присоединяется другой, гораздо áîë?å тяжелый.
Бальмонтъ въ „Злыхъ Чарахъ" съ поразительнымъ легкомысліемъ £
относится къ темамъ своихъ стихотворений. Можно подумать, что '
онъ такъ óá?æäåíú въ своей геніальности, что любой вопросъ бе­
рется ð?øèòü одной своей „ï?âó÷åé силой", будь то даже одинъ
изъ ò?õú â?÷íûõú вопросовъ, надъ ðàçð?øåí³åìú которыхъ тыся­
÷åë?ò³ÿ изнемогаетъ все ÷åëîâ?÷åñòâî.
Я ñì?ðèëú глубину âñ?õú внятныхъ океановъ,
Я былъ во âñ?õú доыахъ, стоялъ у âñ?õú дверей,

óâ?ðÿåòú онъ насъ. И, по праву этого âåçä?ñóù³ÿ и âñåâ?ä?í³ÿ, онъ
безстрашно берется за самыя сложныя задачи поэзіи.
Такъ, въ неболыпомъ стихотвореніи, написанномъ, по ìí?í³þ са­
мого Бальмонта, „прерывнымъ íàï?âîìú", а на нашъ взглядъ просто
разностопными стихами, лишенными всякой музыкальности, Бальмонтъ
ставитъ ñåá? ö?ëüþ сказать все о íåá?. Çä?ñü и сообщенія космо­
графическаго характера:
Бросишь кометы, планеты кругомъ ðàñöâ?÷àåøü,

и утвержденія лирическія:
Â?÷íî въ себя изъ себя истекаетъ, играетъ колодецъ ý?èðíûé,

и соображенія моральный:"
Роскошь теоя — безъ конца,
Только çà÷?ìú же я á?äåíú?

Í?òú лишь одного — поэзіи, и í?òú ни одного слова, которое
дало бы читателю' почувствовать все то, что соединяетъ ÷åëîâ?êú съ
многозначительнымъ словомъ „небо". — Не ìåí?å притязательны,
стихотворенія „Ãð?õú" (ãä? торжественно âîçâ?ùàåòñÿ такая но­
вость: „ãð?øåíú лишь тотъ, кто îñì?ëèëñÿ вымолвить ãð?õú"), ­
„Міровыя Розы", „Міровое Древо" и т. под.
Есть, наконецъ, въ êíèã? ö?ëûÿ пьесы, до такой степени поэти­
чески­безсодержательныя, вялыя по изложенію и áåçöâ?òíûÿ по стиху,
что почти непонятно, какъ поэтъ могъ включить ихъ въ свою
книгу: „Ïîäì?íûøü", „Притча о Âåëèêàí?", „Червь синяго озера",
„Лихо". Въ одномъизъ нихъ мы, съ удивленіемъ, читаемъ такія строки:

92

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

... И я ударила ножомъ.
И вдругъ—
Не ò?ëî предо мной, мякина,
Солоыа, и въ ñîëîì? кровь,
Да (!), въ каждомъ ñòåáë? кровь и тина (?).
И вотъ я на пруду. Трясина,
И въ äîì? я опять.

И хочется повторитъ слова самого К. Бальмонта, сказанный имъ
по поводу другого поэта: „Неужели это стихи? Можно ñîìí?âàòüñÿ".
Остается добавить, что въ „Злыхъ Чарахъ" Бальмонтъ, этотъ
÷àðîä?é языка, обращается со словомъ до ïîñë?äíåé степени не­
\ брежно. Онъ íåð?äêî разставляетъ слова въ ñòèõ? не по внутрен­
нему ихъ значенію, а по âí?øíåìó принужденію ðàçì?ðà (стихо­
твореніе „Міровыя Розы" и многія другія) ставить ненужныя частицы
для заполненія стиха („Рытвины, вотъ (?), ïðèì?÷àé", „Чу, шорохъ.
Вотъ (?). Безглазый взглядъ"), насилуетъ смыслъ ради ðè?ìû („Го­
ритъ тотъ камень­чудо, что лучше изумруда", почему именно „изу­
мруда"?), нарушаетъ стиль стихотворенія, допуская въ него совер­
шенно не идущія къ ì?ñòó выраженія („вольготный", „перуны", и др.)
и т. д., и т. д.
Í?ñêîëüêî стихотвореній въ „Злыхъ Чарахъ": „Талисманы",
\ „Ñì?íà÷àðú", „Ñ?âåðíîå взморье", „Ò?ñíûé гротъ", „Îòñâ?òû", какъ
­ í?êîòîðûÿ îòä?ëüíûÿ строфы, достойны, впрочемъ, имени Баль­
монта. Но зато есть ö?ëûé рядъ другихъ, написанныхъ въ совер­
шенно новой для Бальмонта ìàíåð?, и внушающихъ самыя скорб­
ныя опасенія за будущее. Это ò? стихи, въ которыхъ Бальмонтъ
старается ïîää?ëàòüñÿ подъ складъ русской народной поэзіи, раз­
ные „заговоры", „ворожбы", „сказанія". Въ нихъ хороши 'лишь ò?
ì?ñòà, которыя Бальмонтъ щедрою рукою (не" слишкомъ ли щед­
рою?) позаимствовалъ ö?ëèêîìú изъ подлинныхъ народныхъ ï?сенъ, все же остальное — самыя грубыя ïîää?ëêè подъ „народность",
въ которыхъ русская стихія çàì?íåíà условными словечками „ солнце­
красно", „море­океанъ", „чисто­поле", и т. под. Âèä?òü поэзію
Бальмонта украшенною этими дешевыми и фальшивыми побрякуш­
ками—горько и обидно. Словно âñòð?òèëú гордую красавицу, кото­
рая çàõîò?ëà помолодить себя рыночными румянами и поддельными
брилліантами...
Âñ? эти недостатки „Злыхъ Чаръ", совершенно явные теперь,
когда мы знаемъ äàëüí?éø³é путь Бальмонта, уже ощущались оп­

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

93

ðåä?ëåííî и при первомъ появленіи книги. Уже тогда почитатели Баль­
монта горестно спрашивали себя: что это? случайная, неудачная книга,
или явное паденіе дарованія? и что такое эти элементы „славянства"
въ его поэзіи? прихоть поэта или сознательное обращеніе Бальмонта
на новый для него путь, который для его творчества можетъ быть
только губительнымъ? Âñ?, кому былъ понятенъ ïà?îñú поэзіи Баль­­
монта, не могли не âèä?òü, какъ опасно было для него, поэта глу­
боко­лирическаго и индивидуальна™, это его странное желаніе стать
поэтомъ національно­славянскимъ (въ узкомъ ñìûñë? слова) и на­
роднымъ.
Появление „Жаръ­Птицы" (1908 г.) скоро показало âñ?ìú, что
опасенія были не напрасны.

1 2.
„Жаръ­Птица" Бальмонта èì?åòú подзаголовокъ: „ñâèð?ëü славя­ <
нина". Бальмонтъ хочетъ этимъ сказать, что онъ усвоилъ ñåá?, въ/
своей новой êíèã?, народную славянскую поэзію.
Народная поэзія âñ?õú великихъ народовъ представляетъ созда­
нія исключительной художественной ö?ííîñòè. Магабхарата, поэмы
Гомера, древне­германскія сказанія, наши былины, ï?ñíè и сказки —
все это äðàãîö?ííîñòè ÷åëîâ?÷åñòâà, которыя âñ? мы обязаны беречь
áëàãîãîâ?éíî. Все равно, были ли эти произведенія созданы твор­
чествомъ соборнымъ, коллективнымъ, или отдельными художниками­
творцами,—но они были приняты и обточены океаномъ народной
души и хранятъ на ñåá? явные ñë?äû его волнъ. Въ созданіяхъ |
народной поэзіи мы непосредственно соприкасаемся съ самой сти­
хіей народа, чудомъ творчества воплощенной, затаенной въ ì?ðíûõú '
словахъ поэмы или ï?ñíè.
Было время, когда на произведенія народной поэзіи ñìîòð?ëè,
какъ на грубыя, неискусныя созданія поэтовъ, ìàëîîñâ?äîìëåííûõú
въ ïîýòèê?. Тогда считали нужнымъ, представляя читателямъ про­ '
изведенія народной поэзіи, подправлять ихъ, прихорашивать, со­
гласно съ требованіями хорошаго вкуса. Попъ постарался украсить
Иліаду, переложивъ ее въ александрійскіе стихи, выпустивъ ì?ñòà
тривіальлыя и заставивъ героевъ выражаться языкомъ тогдашнихъ
салоновъ. Макферсонъ по­своему обработалъ собранныя имъ старо­

94

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

шотландскія ï?ñíè, чтобы создать „поэмы Оссіана". Но уже давно
критика и исторія по справедливости осудили такое посягательство
на чужую личность, на великую „соборную" личность народа.
Между ò?ìú, Бальмонтъ въ „Æàðú-Ïòèö?" возобновилъ именно
' такое нехудожественное отношеніе къ народной поэзіи. Должно быть,
находя, что наши русскія былины, ï?ñíè, сказанія не достаточно
­ хороши, онъ всячески прихорашиваетъ ихъ, приспособляетъ къ тре­
j бованіямъ современнаго вкуса. Онъ îä?âàåòú ихъ въ одежду ðè?ìîваннаго стиха, выбрасываетъ изъ нихъ подробности, которыя кажут­
ся ему выходками дурного тона, вставляетъ въ былины èçð?÷åí³ÿ
современной мудрости, генеалогію которыхъ надо вести отъ Фрид­
риха Ницше. Но какъ Ахиллъ и Гекторъ были ñì?øíû въ êàôòàí?
XVIII в., такъ ñì?øíû и жалки Илья­Муромецъ и Садко Новгород­
скій въ ñþðòóê? декадента.
Въ художественномъ произведеніи форма слита неразрывно съ
содержаніемъ, вытекаетъ изъ него, ïðåäð?øàåòñÿ имъ. Русская на­
родная поэзія чуждается ðè?ìû, пользуется созвучіемъ только въ
исключительныхъ случаяхъ. Былины сложены особымъ былиннымъ
стихомъ, поразительно подходящимъ для длительнаго и спокойнаго
эпическаго ïîâ?ñòâîâàí³ÿ. Будучи хореическимъ по своему строенію,
этотъ стихъ áîë?å, ÷?ìú на правильное чередованіе удареній, обра­
щаетъ вниманіе на ðàâíîâ?ñ³å образовъ, и потому, по справедливо­
сти, называется „смысловымъ" стихомъ *. Можно вырвать содержа­
ніе былинъ изъ этого стиха, пересказать его по­своему. Пушкинъ
въ „Ñêàçê? о ðûáàê? и ðûáê?" далъ совершенно новую форму
русской ñêàçê?. Но нельзя, подражая въ общемъ складу былиннаго
стиха, пригладить его свободное теченіе, свести его чуть не къ
правильному хорею и навязать ему ненужную и íàäî?äëèâóþ ðè?му. Поступать такъ, значитъ — искажать этотъ стихъ, íàä?âàòü
кольца изъ сусальнаго золота на гранитныя колонны.
Возьмемъ знаменитый çàï?âú, начинающей многія былины:
",

Высота­ли, высота поднебесная,
Глубота, глубота Океанъ­море;
Широко раздолье по всей çåìë?,
Глубоки омуты Äí?ïðîâñê³å.

* См. èçñë?äîâàí³å П. Д. Голохвастова и мою статью «О русскомъ
стихосложеніи», ïîì?ùåííóþ какъ предисловіе къ «Собранно стиховъ» А.
Добролюбова (М. 1900 г.)

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

95

Вотъ, какъ Бальмонтъ приспособилъ его къ требованіямъ совре­
менна™ вкуса:
ВысоТ&­ли, высота поднебесная,
Красота­ли, красота áåçò?ëåñåàÿ,
Глубина­ли, глубина Океанъ ­морской,
Широко раздолье наше всей Земли людской.

Не будемъ сейчасъ говорить о íåóì?ñòíîé çä?ñü „áåçò?ëåñíîé
красоты". Но неужели побрякушки ðè?ìú прибавили силы этимъ
четыремъ мощнымъ строчкамъ? Неужели четвертый стихъ, въ под­
ëèííèê? по числу образовъ равный своимъ братьямъ (въ каждомъ
по три образа), не сталъ íåñîðàçì?ðíî длиннымъ, потому что
Бальмонтъ привелъ его къ îïðåä?ëåííîìó àðè?ìåòè÷åñêîìó числу
'Слоговъ? Çà÷?ìú было искажать поразительное четверостишіе, под­
ì?íÿòü его другимъ, несравненно áîë?å слабымъ?
Возьмемъ еще ïðèì?ðú:
Сталъ Вольга ðàñò?òü-ìàòåð?òü,
Избирать ñåá? дружинушку хоробрую.
Тридцать молодцовъ безъ единаго,
Самъ еще Вольга во тридцатыихъ.

Ðàçâ? это сказано не ярко, не точно, не просто? Çà÷?ìú надо
эти четыре строгихъ, эпическихъ стиха перекладывать въ плясовой
ðàçì?ðú?
Обучался, обучился. Что красиво? Жить въ áîðüá?,
Онъ хоробрую дружину собиралъ ñåá?.
Тридцать сильныхъ собиралъ онъ безъ единаго, а самъ
Сталъ тридцатымъ, былъ и первымъ, и пустился по ë?ñàìú.

Опять оставимъ въ ñòîðîí? дешевую сентенцію, которой Баль­
монтъ почелъ нужнымъ прикрасить эти стихи („Что красиво" и т. д.).
Но ðàçâ? не ïðîòèâîð?÷èòú всему складу русскаго народнаго сти­
ха—включать въ одну строку í?ñêîëüêî предложеній? Для народа^
предложеніе и стихъ въ поэзіи — синонимы. Каждый стихъ—îòä?ëüная мысль, и каждая мысль—îòä?ëüíûé стихъ. Бальмонтъ же до­ /
ходить до такого непониманія былиннаго склада, что, îòð?çàÿ ко­
нецъ стиха, связываетъ его со ñë?äóþùèìú („а самъ" и т. д.). Не
слишкомъ ли велики жертвы, приносимыя ðèåì??
Временами кажется, что ðè?ìà просто лишаетъ Бальмонта дара
ð?÷è, до такой степени, ради нея, путается онъ въ словахъ. Что мо­
жетъ быть проще, какъ сказать:

96

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Уходили âñ? рыбы во синія моря.

Бальмонтъ принужденъ разводнить этотъ стихъ на два:
Âñ? серебряныя рыбы разметалися,
Въ синемъ Ìîð? трепетали и плескалися.

Достаточно сравнить съ подлинникомъ любую былину, перело­
женную Бальмонтомъ, чтобы óá?äèòüñÿ, что его ðè?ìîâàííûé стихъ,
съ перваго взгляда такъ похожій на былинный стихъ, ñëàá?å, водя­
íèñò?å, ìåí?å звученъ и ìåí?å красивъ. Стихи былины остаются
въ памяти, какъ â?÷íûÿ формулы; стихи Бальмонта невозможно за­
учить наизусть, потому что í?òú въ нихъ внутренняго самооправ­
данія.
Совершенно аналогичное съ ò?ìú, что ñä?ëàëú Бальмонтъ съ
формой народныхъ созданій, ñä?ëàëú онъ и съ ихъ содержаніемъ,
■■' съ ихъ сущностью. Съ перваго взгляда тоже можно подумать, что
Бальмонтъ точно держался своихъ образцовъ, èçì?íÿÿ лишь част­
u ности. Но ближайшее ðàçñë?äîâàí³å обличаетъ, что Бальмонтъ âåçä?
іі ослаблялъ подлинникъ и часто искажалъ его. Не давъ ñåá? труда
вникнуть въ строеніе того или иного сказанія, въ значеніе для него
той или иной части, Бальмонтъ выбиралъ для своихъ переложеній
îòä?ëüíûå отрывки, исключительно руководясь личнымъ вкусомъ,—
и этотъ вкусъ íåð?äêî обманывалъ его.
Возьмемъ новогородскую былину о Садко — богатомъ ãîñò?. Сре­
ди сказаній объ немъ есть одно, èì?þùåå ö?ëüþ показать пре­
имущество города предъ личностію, „міра" предъ индивидуумомъ.
Садко бьется объ закладъ съ купцами, что онъ „повыкупитъ âñ?
товары, худые и добрые". Ä?éñòâèòåëüíî, на свою безсчетную казну
скупаетъ онъ âñ? товары [по улицамъ торговымъ и въ гостинномъ
ряду. На другой день, однако, навезли товаровъ вдвое. И ихъ по­
выкупилъ Садко. Тогда привезли товары московскіе, а тамъ должны
были ïîñï?òü товары заморскіе... И отступился Садко:
Не я, видно, купецъ, богатъ новогородскій,
Побогаче меня славный Новгородъ!

Бальмонтъ пересказываетъ одну только первую половину этого
сказанія, уничтожая ò?ìú весь его смыслъ. Садко Бальмонта, ä?éствительно, скупаетъ âñ? товары и, торжествуя, заявляетъ о ñåá?
въ такихъ ñîâñ?ìú не­народныхъ выраженіяхъ:

97

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

Гусли звон чаты не даромъ говорятъ:
Я Садко Богатый Гость, весенній (?) садъ (г).

Точно также уничтожаетъ Бальмонтъ весь смыслъ сказанія о
томъ, какъ Садко спасся отъ Морского Царя. Въ áûëèí?, когда
Садко началъ играть на äí? въ гусельки яровчаты, Царь Морской
расплясался . и вода въ ìîð.? всколебалася. Стало много тонуть лю­
дей праведныхъ, и народъ взмолился къ Миколк Можайскому.
Микола, въ îáðàç? старца, явился Садко и ïîñîâ?òîâàëú ему поло­
мать гусельки, а потомъ изъ предлагаемыхъ íåâ?ñòú выбрать ä?вушку Чернавушку... У Бальмонта ñîâñ?ìú í?òú Миколы. Царь
Морской просто „наплясался" вдосталь и пересталъ. А Садко вы­
бралъ Чернавку не по ñîâ?òó свыше, а просто потому, что онъ—
„причудникъ". Странное объясненіе! Зато въ áûëèí? совершенно
ïîñë?äîâàòåëüíî разсказывается, что, вернувшись на землю, Садко
построилъ церковь Ìèêîë? Можайскому; а у Бальмонта, уже со­
вершенно ни къ чему, упоминается­таки при пробужденіи Садко на
берегу:
Вонъ тамъ храмъ Николы...

Подобные же ïðèì?ðû можно привести и изъ ñä?ëàííûõú Баль­
монтомъ переложеній другихъ былинъ.
Наконецъ, надо сказать, что Бальмонтъ не ñä?ëàëú и меньшаго
изъ того, что долженъ былъ ñä?ëàòü: не ñóì?ëú перенять міросо­
зерцанія старой, былинной Руси. Искажая стихъ былинъ, искажая ихъ
фабулы, поэтъ все­таки могъ быть â?ðíûìú духу народной поэзіи...
Но Бальмонтъ постоянно нарушаетъ его разными íåóì?ñòíûìè вы­
ходками, характерными „бальмонтизмами". Вся „Жаръ­Птица" пред­
ставляетъ собою какую­то черезполосицу, ãä? стихи, перенятые изъ
старины, мучительно, дисгармонически чередуются со стихами уль­
тра­модернистическими.
Характерна въ этомъ отношеніи „Хвала Èëü? Муромцу". Можно
ли, не нарушая духа старой Руси, обзывать Илью:
Тайновидецъ бытія,
Русскій исполинъ?

Можно ли говорить объ Èëü?:
ь7

98

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Вознесенный глубиной
И вознесшій ликъ,
Мой Владимірецъ родной?..

Не лучше понятъ образъ Ильи и въ неожиданномъ „Отшествіи
Муромца". Оказывается, что Илья, „пройдя русскую землю", не бо­
ë?å, не ìåí?å, какъ „предалъ свой духъ Полярной Çâ?çä?" и от­
правился... по ñë?äàìú Нансена, Пири и ему подобныхъ, въ океаны
арктическій и антарктическій:
Муромецъ полюсь и полюсъ узналъ.
Будетъ. Пришелъ къ Океану морскому.
Соколъ­корабль колыхался тамъ, алъ, —
Ñì?ëûé промолвилъ: с<К/ъ другому».
Ãä? онъ? Äîíûí? ль въ неузнанномъ тамъ?
Синею бездной какъ въ ëþëüê? качаемъ... .

Хочется вспомнить, можетъ быть, также í?ñêîëüêî ä?ëàííûå, но
все же здравые и ясные стихи другого поэта, писавшаго объ „от­
шествіи Муромца":
Подъ броней, съ простымъ наборомъ,
Õë?áà кусъ жуя,
Въ жаркій полдень ?äåòú боромъ
Ä?äóøêà Илья!
"Ёдетъ боромъ, только слышно
Какъ бряцаетъ бронь.
Топчетъ папоротникъ пышный
Богатырскій конь.

„Простой наборъ", „õë?áà кусъ", „богатырскій конь"— какъ все
это къ лицу Èëü?-Ìóðîìöó, и какъ не ладятся съ нимъ „полюсъ и
полюсъ", „неузнанное тамъ" и качаніе надъ синею бездной какъ
„въ ëþëüê?"! У Ал. Толстого —тотъ „ä?äóøêà Илья", какого знаютъ
былины; у К. Бальмонта— „тайновидецъ бытія", „вознесшій ликъ",
но безъ права узурпировавшій чужое имя.
Къ числу такихъ же неладящихся съ народнымъ духомъ пріемовъ
надо отнести I злоупотребленіе Бальмонтомъ отвлеченными понятіями.
Народная поэзія почти не знаетъ отвлеченныхъ понятій; у Бальмонта
они образуются чуть не отъ каждаго слова и притомъ часто не по
духу языка. „Возрожденность силъ"; „ñí?æíîñòè зимы"; „влажности
губъ", которьга ласкаютъ трупъ; „океанная безкрайность", которая
„ткетъ зыбь"; „çâ?çäíîñòü", которая „всюду"; „тайность", которая

99

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

„â?åòú", и т. д.: все это — аляповатый заплаты на ïåðåï?âàõú былинъ
■и народныхъ стиховъ. Çàì?òèìú, что, порою, эти ñàìîä?ëüíûÿ слова
приводятъ къ весьма комическимъ оборотамъ ð?÷è, какъ, напр.:
Вновь звенитъ мгновеній шутка
Âí? ïðåä?ëüíîñòåé разсудка...

Возсоздать міръ славянской ìè?îëîã³è можно было только однимъ
изъ двухъ способовъ. Или претворить въ ñåá? весь хаосъ народнаго
творчества во что­то новое, воспользоваться имъ лишь какъ темными
'намеками, какъ матеріаломъ, который надо переплавить для иныхъ
созданій. Или, воспринявъ самый духъ народнаго творчества, поста­
раться только внести художественную стройность въ работу ïîêîë?ній, поэтически осмыслить созданное безсознательно, повторить ра­
боту давнихъ ï?âöîâú, но уже во всеобладаніи могучими средствами^
современнаго искусства. Бальмонтъ, къ ñîæàë?í³þ, не ñä?ëàëú ни
того, ни другого, а избралъ_средній путь, çàõîò?ëú соединить или,
â?ðí?å, ñì?øàòü оба эти способа. Онъ не ïîñì?ëú творить само­
державно на îñíîâ? древняго творчества, но и не ñóì?ëú сохранить
áëàãîãîâ?éíî священное прошлое. Онъ ñä?ëàëú худшее, что можно
ñä?ëàòü съ народной поэзіей: подправилъ, прикрасилъ ее, сообразно
•съ требованіями своего вкуса. Сохранивъ въ îòä?ëüíûõú частяхъ
подлинную ткань народнаго творчества, Бальмонтъ наложилъ на нее
самыя современный заплаты; удержавъ общій замыселъ îòä?ëüíûõú
созданій, онъ произвольно âèäîèçì?íèëú частности; подражая об­
щему складу ð?÷è нашей старинной поэзіи, онъ, въ то же время,
исказилъ самое существенное въ ея ôîðì?.
Въ „Æàðú-Ïòèö?" есть í?ñêîëüêî прекрасныхъ стихотвореній,
причемъ не âñ? они чужды славянской и народной стихіи (напр., ìí?
кажется очень значительнымъ „Стихъ о âåëè÷åñòâ? Солнца", êðîì?
перваго двустишія), — но âñ? они стоятъ въ êíèã? какъ исключенія.
„Жаръ­Птицы", по ея разрозненнымъ перьямъ, К. Бальмонтъ не воз­
создалъ.
iqo6. 1908.

7*

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.
ЧЕТВЕРТАЯ СТАТЬЯ.
ЗЕЛЕНЫЙ ВЕРТОГРАДЪ И ХОРОВОДЪ ВРЕМЕНЪ. *

1.
Я думаю, что каждый, кто ä?éñòâèòåëüíî любитъ и ö?íèòú.
поэзію Бальмонта, раскрывалъ „Зеленый Верторадъ" не безъ опа­
сенія. Ïîñë?äí³ÿ книги Бальмонта, въ томъ ÷èñë? рядъ сборниковъ
стиховъ „Злыя Чары", „Ï?ñíè мстителя", „Жаръ­Птица", „Птицы
въ âîçäóõ?" могли только огорчить его друзей. Свернувъ съ того
пути, по которому онъ шелъ раньше, и по которому покорно по­
ñë?äîâàëà за нимъ едва ли не вся русская поэзія, Бальмонтъ въ.
своихъ новыхъ произведеніяхъ ставилъ ñåá? такія задачи, который
явно не въ силахъ былъ выполнить. Но съ первыхъ страницъ „Зе­
ленаго Вертограда" можно было, съ радостью, óá?äèòüñÿ, что на
этотъ разъ темныя опасенія не оправдываются. Бальмонтъ снова
намъ далъ прекрасную книгу.
„Зеленый Вертоградъ" — новая â?õà въ блужданіяхъ Бальмонта „по
âñ?ìú міровымъ полямъ". Какъ въ „Æàðú-Ïòèö?", какъ въ „Пти­
цахъ въ âîçäóõ?", какъ въ „Зовахъ древности", Бальмонтъ и въ „Вер­
òîãðàä?" отправляется отъ чужого творчества, притомъ творчества
народнаго, старается перенять его свойства, передать его красоту,
воспроизвести его созданія. И, на этотъ разъ, Бальмонту áîë?å или.
ìåí?å удается его замыселъ: чужое творчество повторяется, отража­
ется въ его поэзіи, какъ „небо въ ð?ê? óá?ãàþùåé".
* Зеленый Вертоградъ. Слова ïîö?ëóéíûÿ. Квигоизл. пШиповникъ»..
Спо. 1909.—Хороводъ Временъ. Книгоизд. «Скорпіонъ». М. 1909.

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

101

Надо думать, что эта удача въ значительной ì?ð? зависитъ отъ
■ особенностей ò?õú образцовъ, къ которымъ Бальмонтъ õîò?ëú при­
близиться. Впервые попытался онъ отозваться на звуки, созвучные
съ его творчествомъ. Въ „Æàðú-Ïòèö?" онъ бралъ темы преимуще­
ственно эпическія. Но эпосъ совершенно чуждъ его дарованію, по
существу остро­лирическому. Въ „Ìàé?" („Птицы въ âîçäóõ?") и
въ „Зовахъ Древности" онъ порывался слиться то съ холодной и
жестокой яркостью Мексики, то съ áåçì?ðíîñòûî Ассиріи, то съ
практической мудростью Китая. Все это стихіи, также чуждыя его
творчеству. Въ „Âåðòîãðàä?" онъ подошелъ къ ñòðàí?, ãä? дышатъ
ò?ìú же воздухомъ, какъ въ его поэзіи, ãä? „â?ðÿòú въ ò? же сны"
и „молятся ò?ìú же тайнамъ".
Въ „Зеленомъ Âåðòîãðàä?" Бальмонтъ õîò?ëú возсоздать ï?ñíè
нашихъ раскольниковъ, именно „ðàñï?âöû" такъ называемыхъ „хлы­
стовъ" или „людей Божіихъ". При всей безыскусственности „ðàñï?âцевъ", они все же созданія души, въ èçâ?ñòíîìú ñìûñë?, утончен­ j
ной. Въ этихъ ï?ñíÿõú, исключительно лирическихъ, всегда есть доля
той внутренней силы, которую пренебрежительно называютъ то опья­
неніемъ, то безуміемъ. „Ðàñï?âöû" любятъ говорить образами, алле­^
хоріями и ихъ аллегоризмъ часто переходитъ въ истинный символизмъ. )
Такъ, общество â?ðíûõú .„ðàñï?âöû" называютъ „садомъ зеленымъ"
или „царскимъ", въ которомъ „самъ батюшка" насадилъ „кипарис­
ныя древа", ãä? таятся „Божьи птички" или „á?ëûå голуби"; сравни­
ваютъ îòä?ëüíûÿ общины — съ „кораблями", на которыхъ есть свой
„кормщикъ" или „кормщица", свои „христы", „воспреемники", „про­
роки", „пророчицы"; видятъ въ á?ëûõú рубахахъ молящихся — „á?.лыя ризы", въ платочкахъ— „крылья архангела" и т. п. Âñ? эти черты
близятъ поэзію „ðàñï?âöåâú" къ поэзіи К. Бальмонта. Впрочемъ, и
все ì³ðîâîççð?í³å „людей Божіихъ", ихъ â?ðà въ экстазъ, дающій
ïðîçð?í³ÿ въ мистическій смыслъ міра, ихъ надежда — óçð?òü Бога
въ таинствахъ плоти, ихъ изысканная мистическая чувственность, при
аскетическомъ конечномъ èäåàë?,— во многомъ соприкасается съ при­
:знаніями, ðàçñ?ÿííûìè въ „Горящихъ Зданіяхъ", въ „Будемъ какъ
Солнце" и другихъ книгахъ Бальмонта.
Стихи „Зеленаго Вертограда" довольно ò?ñíî связаны съ тек­
• стомъ îòä?ëüíûõú „ðàñï?âöåâú", порой повторяя ö?ëûÿ выраженія
изъ нихъ. Но, ðàçóì?åòñÿ, Бальмонтъ внесъ въ эту поэзію не мало
■ своего индивидуальнаго. Онъ не былъ только пересказчикомъ чужихъ

102

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

стиховъ, но творияъ заново, по существующимъ образцамъ, какъ тво­
рили и слагатели ^вдлинныхъ „ðàñï?âöåâú". Особенно ясно сказа­
лось это въ ôîðì?^åòèõîòâîðåí³é. Бальмонтъ не сохранилъ стиха рас­
кольничьихъ ï?ñåíú, далеко не всегда ðè?ìîâàííàãî, вовсе не строго
ðàçì?ðíàãî, основаннаго áîë?å на ðàâíîâ?ñ³è образовъ (какъ и стихъ.
нашихъ народныхъ ï?ñåíú), ÷?ìú на ñ÷åò? удареній. Но, замыкая
ò? же темы въ правильно­ритмическія строки, Бальмонтъ ñóì?ëú со­
хранить характерный движенія стиха „ðàñï?âöåâú" и это открыло'
ему ö?ëûé рядъ совершенно­новыхъ, впервые звучащихъ по­русски,
ðàçì?ðîâú. Вообще, съ точки çð?í³ÿ техники, „Вертоградъ" даегы
едва ли не больше, ÷?ìú другія книги Бальмонта, который часто,,
даже въ лучшихъ своихъ созданіяхъ, довольствовался, такъ сказать,
готовой, много разъ испытанной формой.
Конечно, въ êíèã? есть не мало неудачныхъ стиховъ, строфъ и.
ö?ëûõú стихотвореній. Такія выраженія, какъ „âí? ñö?ïëåí³é слова",
„жемчужности зари", „опрокинутость зеркалъ", „шопоты ñòîë?ò³é",
и. т. под., слишкомъ изысканны для народной поэзіи. Многое, на­
противъ, хорошо только ò?ìú, что буквально воспроизводитъ иные­
„ðàñï?âöû". Но въ ö?ëîìú „Зеленый Вертоградъ" —достоинъ имени
Бальмонта. Читая эту книгу, мы понимаемъ, наконецъ, что хот­іълъ­
ñä?ëàòü Бальмонтъ изъ своей „Жаръ­Птицы" и можемъ только æàë?òü,
что его замыселъ не осуществился. Ìåí?å удачной кажется намъ въ.
„Âåðòîãðàä?" вторая часть. Вообще сборникъ выигралъ бы, будь
онъ короче. Í?êîòîðûÿ стихотворенія, вошедшія въ него, только­
повторяютъ, áîë?å слабо, основныя ï?ñíè и только отражаютъ, áîë?å
áë?äíî, ихъ красоту.

2.

Въ „Õîðîâîä? Временъ" Бальмонтъ ñä?ëàëú попытку вернуться1
къ субъективной ëèðèê?, къ тому роду созданій, въ которомъ онъ­
когда­то далъ незабвенные образцы.
Для субъективной лирики— âïå÷àòë?í³ÿ жизни не матеріалъ, под­
лежащей ïåðåðàáîòê? по сознательному замыслу художника, но уже
готовыя темы стихотвореній. Лирикъ, какъ бы осуществляя идеалъ
поэта­эхо, о которомъ говорилъ Пушкинъ (хотя самъ онъ. такимъ
эхо не былъ), безвольно отражаетъ все пережитое, какъ эхо без­

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

ЮЗ

вольно отражаетъ âñ? долетающіе звуки, „реветъ ли çâ?ðü въ ë?ñó
глухомъ, трубитъ ли рогъ, гремитъ ли громъ, поетъ ли ä?âà за
холмомъ"... Но поэтъ­лирикъ, довольствующійся ролью эхо, только за­
ïå÷àòë?âàþù³é въ музыкальныхъ строфахъ переживаемый âïå÷àòë?нія, не можетъ не достичь, сравнительно скоро, до роковыхъ пре­
ä?ëîâú своей поэзіи. Быстро смыкается, по выраженію Баратынскаго,
„ò?ñíûé кругь подлунныхъ âïå÷àòë?í³é", ибо міръ простыхъ ощу­
щеній, со âñ?ìè ихъ îòò?íêàìè, ограниченъ и исчерпаемъ и только
îïðåä?ëåííîå міросозерцаніе, осмысливая летящія мгновенія, распо­
лагая ихъ въ ïåðñïåêòèâ? сознанія, открываетъ все ихъ безконеч­
ное разнообразіе.
^
Очарованіе лучшихъ стихотвореній Бальмонта состояло въ томъ,
что это были — „куски жизни", â?ðíûÿ и прозрачныя зеркала, въ
которыхъ были непосредственно отражены мимолетный переживанія
души чуткой, í?æíîé и красивой. Но въ ðÿä? незабываемыхъ книгьг
обогатившихъ русскую литературу („Тишина", „Горящія Зданія",
„Будемъ, какъ Солнце", „Только любовь"), Бальмонтъ уже показалъ ,
намъ, какъ âñ? èçâ?÷íûå „лики жизни" отражаются въ его äóø?
и едва ли не исполнилъ этимъ весь свой подвигъ, какъ лирическій_
поэтъ. Чтобы творить вновь въ области лирики, ему предстояло или
найти въ ñåá? новое отношеніе къ міру или довольствоваться по­
полненіемъ и завершеніемъ ñä?ëàííàãî, и очень грустно, что онъ
часто, âì?ñòî этого, предпочиталъ ïåðåä?ëûâàòü самого себя, самъ
вступая въ ряды своихъ ненужныхъ подражателей („Литургія Кра­
соты", „Злыя Чары") или пытался вырвать у своей лиры несвой­
ственные ей звуки („Ï?ñíè мстителя" *).•
„Хороводь Временъ" обладаетъ âñ?ìè недостатками ïîñë?äíèõú
* «Ï?ñíè мстителя» были изданы за­границей и, по многимъ причи­
намъ, не должны подлежать нашей êðèòèê?. Скажемъ çë?ñü только то,
что въ нихъ Бальмонтъ принялъ на себя ä?ëî, совершенно несвойственное
его поэзіи. Сила Бальмонта— въ îñòðîò?, съ какой онъ переживаетъ каж­
дый îòä?ëüíüø мигъ; въ óì?í³è полно и ярко выразить эти индивиду­
альныя, интимныя, исключительныя переживанія —все ея очарованіе. «Я
каждой минутой сожженъ», «Я —внезапный изломъ», «Я—ничей», говорилъ
самъ о ñåá? Бальмонтъ. Въ какой же несчастный мигъ пришло ему въ го­
лову, что онъ можетъ быть ï?âöîìú соціальныхъ и политическихъ отно­
шеній, сгражданскимъ ï?âöîìú» современной Россіи! Самый субъективный
поэтъ, какого только знала исторія нашей поэзіи, çàõîò?ëú говорить отъ
лица какихъ­то собирательныхъ «мы», çàõîò?ëú кого­то судить съ высоты

104

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

книгъ Бальмонта. Многія стихотворенія сборника не áîë?å какъ пе­
ðåï?âû иныхъ, счастливыхъ созданій Бальмонта („Ï?ñíÿ Çâ?çäû",
„Оахака", „По морскому", „Ñòð?ëà"). Языкъ стиховъ часто неряш­
ливъ, выраженія лишь намекаютъ на то, что õîò?ëú сказать поэтъ,
форма стихотвореній часто случайна или шаблонна. Есть í?ñêîëüêî
стихотвореній, до такой степени неудачныхъ, что не составляетъ
труда на основаніи ихъ âûñì?ÿòü книгу (что и ñä?ëàëè иные изъ
критиковъ). Таково, напр., стихотвореніе „Комета", ãä? íåë?ïîñòè
астрономическія, логическія и просто грамматическія громоздятся
одна на другую. Наконецъ, тамъ, ãä? Бальмонтъ высказываетъ свое
profession de foi, онъ обнаруживаетъ крайнюю косность своихъ
âîççð?í³é, ибо въ наши дни торжественно заявлять такія максимы,
какъ „ïîñë? не существуетъ, всегда есть только — теперь, сейчасъ",
нисколько не îðèãèíàëûò?å, ÷?ìú повторять, какъ новое откровеніе:
„Люби ближняго своего".
Несмотря на все это, въ „Õîðîâîä? Временъ" дарованіе Баль­
монта ì?ñòàìè загорается яркимъ ñâ?òîìú, и вдругъ воскресаетъ
передъ нами­прежній Бальмонтъ, ï?âåöú-Àð³îíú, чарующій своимъ
íàï?âîìú морскія волны и морскихъ чудищъ. Не въ новомъ îáðàç?
^является онъ передъ нами, но въ мелодическихъ стихахъ открываетъ
намъ í?ñêîëüêî' новыхъ, еще не явленныхъ уголковъ ' своей души.
Это какъ бы молодыя деревца, вырощенныя имъ въ саду его поэзіи,
и мы, любя этотъ роскошный, благоуханный садъ, не мпжемъ не
принимать его позднихъ ä?ãåé съ особой радостной í?æíîñòûî.
Âñòð?÷àÿ въ „Õîðîâîä? Временъ" äðàãîö?ííûÿ жемчужины поэзіи,
мы ò?øèìñÿ ими вдвое, зная, что имъ суждено блистать въ â?íö?
•нашего любимаго поэта.
Такія жемчужины разбросаны по разнымъ страницамъ книги, но
какихъ­то неподвижныхъ принциповъ! Ііоявленіе Бальмонта на политиче­
ской àðåí? могло только опечалить его друзей. И, действительно, неловкій
и растерянный, онъ оказался только жалкимъ на этомъ, несвойственномъ
ему ïîïðèù?, и, чувствуя это, старался скрыть свое смущеніе громкостью
своего крика и азартомъ своей брани. Тамъ, гдНв поэты, дарованія которыхъ
было бы даже íåë?ïî сравнивать съ Бальмонтомъ, какой­нибудь Е. Тарасовъ
или г. Амари, óì?ëè создать "интересныя вещи, онъ только скользилъ и па­
далъ. Стихъ Бальмонта, въ его политическихъ сэтирахъ, вялъ и незву­
чеігь; ðè?ìû — áë?äíû и неряшливы; образы­— банальны. Что же касается
до высказываемыхъ мыслей, то îí? могутъ только возбуждать улыбку крайней
своей наивностью.

К. Д. БАЛЬМОНТЪ.

105

мы особенно âûä?ëÿåìú, по утонченности чувства и по музыкаль­
ности ðàçì?ðà, стихотворенія: „По áë?äíîé äîëèí?" (особенно его
первую часть), „ Ландыши ", . „Лунный камень", „Небесный быкъ",
„Опрокинулись ð?êè", „Ðàçñâ?òú". Глубокое волненіе вызываетъ въ
насъ и большая поэма, заключающая книгу, „Изъ á?ëîé страны
Въ ðÿä? лирическихъ отрывковъ, съ истинной силой, изображаетъ
çä?ñü .Бальмонтъ ужасъ одиночества и его медленно выростающее
безуміе. Одной этой поэмы достаточно, чтобы ñä?ëàòü „Хороводъ
Временъ" —книгой, дорогой для âñ?õú, кто любить поэзію.

•1

1909.

ПОСЛЪСЛОВІЕ.
Почти í?òü ñîìí?í³ÿ, что обликъ Бальмонта, какъ поэта, оп­
ðåä?ëèëñÿ âïîëí?. Въ ðÿä? собранныхъ çä?ñü статей и библіогра­
фическихъ çàì?òîêú, я пытался охарактеризовать различныя грани
его поэзіи, îïðåä?ëèòü, въ чемъ ея сила и каковы ея главные не­
достатки. Писатель высоко­культурный, съ большимъ запасомъ зна­
ній и âïå÷àòë?í³é, съ неутомимой жаждой учиться и жить, Баль­
монтъ можетъ еще дать намъ не мало книгъ,—въ частности сбор­
никовъ стиховъ,—въ которыхъ будетъ много интереснаго и кра­
сиваго. Но врядъ­ли онъ что­нибудь прибавитъ къ тому вкладу,
который ñä?ëàëú онъ въ сокровищницу русской поэзіи.
.
Бальмонтъ показалъ намъ, какъ глубоко можетъ лирика вскры\­2
вать тайны ÷åëîâ?÷åñêîé души. Ни Пушкинъ, ни Лермонтовъ, ни г
лаже Тютчевъ и Фетъ, не ñì?ëè съ такой^безпощадностыо раскрыД
ен­ К
ватъ—тгерёдъ читателями свою душу и съ такой жестокой искрен­
ностью îñâ?ùàòü âñ? ея потаенныя глубины. Бальмонтъ поквзадтз
намъ. какой властью надъ временемъ обладаетъ лирика, способная
âì?ñòèòü мгновеніе въ ïðåä?ëú í?ñêîëüêèõú ðàçì?ðíûõú строкъ, /
живымъ сохранивъ его, âì?ñò? съ лучами, трепетавшими тогда, съ
ароматомъ, â?ÿâøèìú вокругъ, съ первымъ проблескомъ зарождаю­
щегося чувства. Ïîñë? Бальмонта âñ? усилія bj> этомъ направленіи
ао£&__же Фета, и ò?ìú áîë?å поэтовъ меньшей величины, кажутся
робкими погшггками, и, â'Üð_?ÿòíî, не скоро явится новый лирикъ,
который ñä?ëàå³-?^Ú^³òîé области, новыя завоеванія для поэзіи.
Наконецъ, Бальмонтъ преобразилъ и пересоздалъ старые русскіе

106

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

ðàçì?ðû стиха, íàï?âû Лермонтова и Фета, далъ имъ новую му­
зыку, обогатилъ ихъ нотши^щптат^іясгЁ^^заимствов^пньти у
западныхъ собратьевъ, утончилъ ихъ до той í?æíîé мелодіи, ãä? уже
исчезаетъ слово и чудится звукъ неземного íàï?âà. Какъ дивный
рйастеръ стиха, Бальмонтъ все еще не знаетъ ñåá? равныхъ среди
1 современныхъ поэтовъ, и никто не îâëàä?ëú его тайной, какъ ò?ìè
простыми средствами, какими довольствуется онъ, достигать его
ïë?íèòåëüíîé гармоніи.
Но, какъ писатель, какъ îïðåä?ëåííûé ä?ÿòåëü нашей литера­
туры, Бальмонтъ, конечно, уже сказалъ свое ïîñë?äíåå слово. Бу­
детъ ли онъ писать еще или í?òú, въ сущности, уже не важно.
То, çà÷?ìú онъ посланъ былъ на землю, онъ уже совершилъ. Луч­
шей его книгой были „Горящія Зданія", íàèáîë?å совершенной—
„Будемъ какъ Солнце". Онъ óâèä?ëú солнце, онъ первый взглянулъ
очами ñì?ëî въ егб пламенное око, и это сознаніе должно навсегда
наполнять его душу гордостью и величіемъ. Не все ли равно тому,
кто âèä?ëú это солнце, будетъ ли онъ ïîñë? âñòð?÷àòü обычные
восходы и закаты! Бальмонтъ можетъ и долженъ ïðèì?íèòü къ ñåá?слова своей русалки („Съ морского дна"):
Я âèä?ëà солнце, сказала она,
Что ïîñë?,—не все ли равно?

Въ этихъ стихахъ—вся судьба Бальмонта.
1911 .

?ÅÄÎÐÚ СОЛОГУБЪ.
КАКЪ ПОЭТЪ.

1.
Стихи ?åäîðà Сологуба начали появляться въ печати въ 90 ­хъ
годахъ**. То было время, когда надъ русской поэзіей всходило
солнце поэзіи Бальмонта. Въ яркихъ лучахъ этого восхода затеря­
лись едва ли не âñ? другія ñâ?òèëà. Душами âñ?õú, кто ä?éñòâèòåëüíî'
любилъ поэзію, îâëàä?ëú Бальмонтъ и âñ?õú влюбилъ въ свой
çâîíêî-ï?âó÷³é стихъ. Подчиняясь Бальмонту, âñ? искали въ стихахъ­
уклоны,
Ïåðåï?âíûå, ãí?âíûå, í?æíûå звоны.

Въ эту эпоху поэзія ?. Сологуба,, облеченная въ скромныя,
съ виду крайне простыя одежды, привлекала вниманіе лишь немно­
гихъ ö?íèòåëåé, обладавшихъ особенно острымъ взглядомъ. Такъ,.
однимъ изъ ея страстныхъ поклонниковъ былъ безвременно погибшій
Иванъ Коневской, отдававшій Сологубу предпочтеніе передъ âñ?ìè.
современными ему поэтами. Надо было пройти ýïîõ? перваго увле­
ченія Бальмонтомъ (ýïîõ?, когда áîë?å ö?íèëè âí?øíåå мастерство'
его стиха, ÷?ìú истинный смыслъ его творчества), надо было âñ?ìú
возжаждать Пушкинской простоты, чтобы совершилось обращеніе
широкихъ круговъ читателей къ поэзіи Сологуба.
Впрочемъ, такое отношеніе къ поэзіи Сологуба объясняется еще
* ?. Сологубъ. Сэір.шіе соч.іяз гій. Тома I -?Ø. Кяягои зд. Шипов­
никъ. Спб. 1910.
** Не считая ò?õú немногихъ стихотвореній, который ?. Сологубъ.
напечаталъ въ 8о­хъ годахъ, но не перепечаталъ въ собраніи своихъ сочине­
вій. (Сы. «Библіографію сочиненій ?åäîðà Сологуба». Спб., 1909 г.).

108

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

и ò?ìè трудностями, какія она представляетъ для своего пониманія.
Она слишкомъ строга и серьезна, она ñêîð?å отпугиваетъ при пер­
вомъ çíàêîìñòâ?, ÷?ìú привлекаетъ, ея „необщее выраженіе" надо
высматривать. Не только ничего показного í?òú въ стихахъ Сологуба,
ноихъ музыку надо ловить, вслушиваясь въ нихъ чутко; красоту
.линій его образовъ надо пристально высматривать. Смыслъ его поэмъ
.затаенъ глубоко, и, если иногда онъ и предлагаетъ читателю основы
своего міросозерцанія въ ôîðì? сжатыхъ афоризмовъ, то чаще онъ
предоставляетъ угадывать свою мысль за холодными иносказаніями.
Ð?çêîå нарушеніе пропорцій запоминается ñêîð?å, ÷?ìú стройная
гармоничность; удивленіе способствуетъ вниманію. Сологубъ въ сти­
хахъ ð?äêî удивляетъ, большей частью его стихи кажутся повторе­
ніями уже знакомаго, и поэтому многіе просматривали въ нихъ всю
ихъ оригинальность.
Однако, простота ?. Сологуба — именно простота Пушкинская,
ничего общаго не èì?þùàÿ съ небрежностью. Ничего случайнаго,
ничего произвольнаго Сологубъ не хочетъ допустить въ свои стихи.
Âñ? его выраженія, âñ? его слова обдуманы и осторожно выбраны.
Такая простота въ сущности является высшей изысканностью, потому
что это —изысканнось скрытая, доступная лишь для зоркаго, остраго
взгляда. Многіе, напр., читая хотя бы такую строфу:
• Á?äíûÿ ä?òè въ ë?ñó!
Кто имъ укажетъ дорогу?
Жалобный плачъ понесу
Тихо къ родному порогу —

не обратятъ вниманія на всю изощренность ея ðè?ìú, въ кото­
рыхъ согласована не только consonne d'appui, но и предыдущая
гласная. Многіе также, ïðîá?ãàÿ глазами ровныя, спокойныя строки
стиховъ Сологуба, безо всякихъ „ïåðåï?âîâú", кричащихъ внутреннихъ
ðè?ìú и т. под., не çàì?òÿòú поразительнаго разнообразія употреб­
ляемыхъ имъ ðàçì?ðîâú Такъ, напр., въ I òîì? его собранія сочи­
неній, на 177 стихотвореній áîë?å ста различныхъ метровъ и по­
строеній строфъ: отношеніе, которое врядъ ли найдется у какого­либо
другого изъ современныхъ поэтовъ. Точно также не âñ? уловятъ
оригинальность и ñì?ëîñòü Сологубовскихъ эпитетовъ, оборотовъ
ð?÷è, которые сначала кажутся взятыми . изъ разговорнаго языка.
„Áåçîòâ?òíîå ñâ?òèëî", говоритъ онъ о ñîëíö?: какъ это глубоко!
„томительный страны" называетъ онъ нашъ міръ: это и просто и сильно!

?ÅÄÎÐÚ СОЛОГУБЪ.

109'

„ïðåîäîë?ëú я дикій холодъ" признается онъ ãä?-òî: какъ забыть
это выраженіе?
Почти съ перваго своего выступления въ печати Сологубъ уже
" былъ мастеромъ стиха и такимъ онъ остался до­ конца. У него не
рыло ò?õú взлетовъ и срывовъ творчества, какъ, напр., у Бальмонта.
Въ разныхъ стихахъ та же твердая рука, проводящая безукоризненно
â?ðíûÿ линіи, какъ и въ ïîñë?äíèõú. Только съ годами все áîë?å
и áîë?å ñì?ëûÿ задачи ставитъ онъ ñåá? какъ художникъ, и каждый
разъ оказывается подготовленнымъ именно êúðàçð?øåí³þ ихъ. Словно­
какой­то мудрый учитель руководитъ имъ, располагая работы уче­
ника по ì?ð? ихъ трудности, и на áîë?å легкомъ подготовляя его'
къ исполнению áîë?å îòâ?òñòâåííàãî. Центръ творчества остаетсяі
все тотъ же: Сологубъ не знаетъ ïåðåá?ãàí³ÿ отъ „ñ?âåðíàãî неба"
на „ñâ?òëûé югъ", отъ славословій печали къ гимнамъ огню и ве­
селія; онъ стойко стоитъ на избранномъ ì?ñò?, но широкими, кон­
центрическими кругами расходится его творчество, захватывая все
áîë?å обширныя области и âì?ñòèâú, наконецъ, въ себя весь міръ.
Въ одномъ стихотвореніи Сологубъ ïðèâ?òñòâóåòú
И краткій, слалкій мигъ свободы,
И неустанные труды!

,

Этотъ „неустанный трудъ" проникаетъ всю его поэзію, даетъ ей ея
силу и ея своеобразное величіе.
Въ раннихъ стихахъ (Книга первая и вторая, 1896 г.) Сологуба
захватъ его поэзіи еще ограниченъ. Это „запахъ асфальта" въ ãîðîä?,
„âîæäåë?ííûé сонъ", „ряска, покрывшая старый, дремотный прудъ",.
сквозь которую не выплыветъ нагая русалка, порой „майскія ï?ñíè,.
í?æíûå звуки!" Міръ, тяготящій поэта еще закрыть çä?ñü своими
обычными покровами, ñ?ðûìè, томительными, и только одинъ „сонъ",
одна „мечта" кажутся избавительными пріютами. Можетъ, всего,
õàðàêòåðí?å для этого періода творчества Сологуба его стихи:
Пріучивъ себя къ мечтаньямъ­т
Неживымъ очарованьямъ
Душу слабую отдавъ,
Жизнью занятъ я минутно,
Равнодушно и попутно,
Какъ вдыхаютъ запахъ травъ,.
Шелестящихъ подъ ногами
Въ полуночной òèøèí?...

110

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Между этими начальными книгами и „Собраніемъ стиховъ"
1904 года—разстояніе огромно: словно изъ тонкаго ïîá?ãà вырссъ
êð?ïê³é стволъ дерева. Сологубъ íèãä? не разсказываетъ, что именно
пережилъ онъ за . эти годы, и оставляетъ читателямъ догадываться
по такимъ намекамъ:
это вражья сила
Сокрушила бубенъ мой...

Въ новыхъ стихахъ Сологуба для поэта со всего въ ì³ð? сорваны
■его обличія: онъ знаетъ, óâ?ðåííî знаетъ, что скрывается подъ кажу­
щимся людямъ солнцемъ, подъ призрачностью весенъ, подъ услов­
ностями любви. Онъ обо всемъ говорить съ такой óá?æäåííîñòüþ,
какъ будто бы Í?êòî âñåâ?äóù³é открылъ ему âñ? тайны все­
ленной, посвятилъ его въ ïîñë?äí³ÿ мистеріи мірозданія... Да такъ
оно и было: Сологубъ разгадалъ, понялъ самого себя, а что же есть
для ÷åëîâ?êà за ïðåä?ëàìè его души, его воспріятій, соображеній
и воспоминаній?
И вотъ начинаются ò? безпощадныя обличенія міра, передъ кото­
рыми первые стихи Сологуба кажутся робкими приступами, слабымъ
исканіемъ словъ.
Безнадежностью великой
Безпощадный â?åòú ñâ?ãü...
Нестерпимымъ дышитъ жаромъ
Лютый çì?é на небесахъ.
Покоряясь ярымъ чарамъ,
Міръ дрожитъ въ его лучахъ...

Что прежде было тихой скорбью—стало буйствомъ духа и страстью:
Ты, буйный â?òåðú, страсть моя!
Ты научаешь безучастыо,
Своею á?øåíîþ властью
Îòâ?ÿâú прелесть бытія.

Попрежнему „мечта" кажется единственной óò?øèòåëüíèöåé, но какъ
èçì?íèëñÿ и ея обликъ! То, на что лишь робко ñì?ëè намекнуть
первыя ï?ñíè (— „Ея чертоги — ì?ñòî пытокъ"), теперь сказалось
•съ крайней силой, засверкало сіяніемъ застывшей молніи:
На лбу ея денница
Сіяла Голубая...
Õîò?ëîñü ей неволи,

?ÅÄÎÐÚ СОЛОГУБЪ.

Ill

PI грубости лобзаній,
И íåïîì?ðíîé боли
Безстыдныхъ истязаній...

И, стихотвореніе за стихотвореніемъ, стихъ за стихомъ, Сологубъ,
■въ óâ?ðåíêûõú словахъ, являетъ передъ нами свой îòíûí? íàâ?êú
существующій міръ. Онъ говоритъ о „земномъ ненужномъ ñòðî?",
„çàñò?íê? томительныхъ дней", о „низменной çåìë?", по которой
„влачится" ручей, объ обставшихъ вокругъ, „всегда безмолвныхъ",
предметахъ, и âñ? эти эпитеты, столь простые съ перваго взгляда,
образуютъ êð?ïêóþ и неразрывную систему мысли, какую­то ловчью
ñ?òü, въ которой íåèçá?æíî запутывается читатель. Сологубъ óì?åòú
„ловить ÷åëîâ?êîâú", нельзя безнаказанно читать пристально его
стихи: они покоряютъ.
Ïîñë? „Собранія стиховъ" ñë?äîâàëî í?ñêîëüêî маленькихъ кни­
жекъ, ñêîð?å îòä?ëüíûõú „цикловъ стихотвореній", ÷?ìú самостоя­
тельныхъ книгъ, открывавшихъ ту или другую сторону міросозерцанія
поэта. Новымъ завоевательнымъ этапомъ была „8­ая книга" стиховъ:
„Пламенный кругъ". По многимъ причинамъ эту книгу надо при­
знать самой прекрасной изъ книгъ Сологуба. Какъ то всегда бываетъ
у поэтовъ, которымъ уже не надо искать, но лишь выражать най­
денное и осознанное, — стихъ Сологуба достигаетъ çä?ñü высшей
красоты. Çä?ñü его самыя ï?âó÷³ÿ ï?ñíè, изысканныя по построенію,
превращающіяся порой въ í?æíóþ музыку (таковы, напр., äâ? колы­
бельныхъ ï?ñíè, „Степь моя", „Любовью легкою играя" и многія
другія). Въ то же время çä?ñü и самыя совершенныя его созданія,
иногда повторяющія уже сказанное имъ раньше, но съ новой силой
и съ новой страстью.
Смыслъ книги, кажется, выражается стихами:
Наивно â?ðþ временамъ,
Покорно предаюсь пространствамъ...

Ïîñë? буйнаго мятежа предыдущей поры Сологубъ, не отказываясь
ни отъ одного изъ своихъ утвержденій, готовъ çä?ñü „принять міръ",
какъ íåèçá?æíî данное, согласенъ âèä?òü всю его красоту, хотя бы
и обманную. Изъ этого возникаютъ ïë?íèòåëüíûÿ ï?ñíè о „преле­
стяхъ земли" и о „очарованіяхъ жизни". Объ этомъ говоритъ и
вступительное стихотвореніе, ãä? разсказывается, какъ í?êîãäà пер­

112

ВАЛЕРІЙ (БРЮСОВЪ.

возданнаго ÷åëîâ?êà, Адама, покинула его небесная подруга, Лилитъ,.
и какъ поселилась съ нимъ земная Ева. Славословіямъ этой Евы, и
всего въ ì³ð? связаннаго съ ней, и посвящена книга. И самъ поэтъ,
не безъ изумленія, спращиваетъ:
Холодная, жестокая земля!
Но какъ же ты взростила сладострастье?

А ò?ìú, кто ð?øèëñÿ бы напомнить Сологубу о дерзаніяхъ его
прежнихъ книгъ, онъ могъ бы îòâ?òèòü своимъ стихотвореніемъ­
„Ангелъ благого молчанія", который —
...отклонилъ иомышленія
Отъ недоступныхъ дорогь.

Но эта ïðîñâ?òëåííîñòü „Пламеннаго круга" — вторичная; она
добыта ö?íîé тяжкаго омраченія прежнихъ созданій. Поэтому í?òú
въ ней ничего легкаго, поверхностнаго: это—ïðîñâ?òëåííîñòü страш­
ной глубины, которую все же пронизываетъ слишкомъ яркій лучъ.
Можетъ быть, ничто не покажетъ такъ отчетливо громадное раз­
стояніе, îòä?ëÿþùåå ïîñë?äí³å стихи Сологуба отъ раннихъ, какъ
сравненіе двухъ его стихотвореній, равно посвященныхъ качелямъ,
изъ которыхъ одно вошло въ первую книгу стиховъ, другое—въ вось­
мую. Въ первомъ стихотвореній качели ïîâ?øàíû ãä? ­ то среди
„угомонившихся березъ'', въ ò?íè сада, „въ èñòîì? тихаго заката":
То въ ò?íü, то въ ñâ?òú переносились
Со скрипомъ зыбкія качели...

Во второмъ стихотвореній качели качаетъ „мохнатою рукой" чортъ,
качаетъ ихъ „въ ò?íè косматой ели, надъ шумною ð?êîé":
Качаетъ и ñì?åòñÿ,
Впередъ, назадъ,
Впередъ, назадъ,
Доска скрипитъ и гнется...
Хватаюсь и мотаюсь,
И отвести стараюсь
Отъ чорта томный взглядъ...

Міръ осложнился для Сологуба, ег'б явленія углубились, въ каждомъ
изъ нихъ открылся многообразный, символическій смыслъ...
Ïîñë? „Пламеннаго круга" новые стихи Сологуба развивали ò? же
темы и âïîëí? раскрывали то же его ì³ðîâîççð?í³å.

113

?ÅÄÎÐÚ СОЛОГУБЪ.

Í?òú ñîìí?í³ÿ, что Сологубъ — поэтъ крайне субъективный, хотя
онъ далеко не всегда говоритъ отъ перваго лица. Въ êîíö? концовъ
единственная задача его поэзіи — раскрытіе своеобразнаго міросо­
зерцанія поэта. И рисуя картины природы, и разсказывая свои
странныя баллады, и повторяя античные миеы,—Сологубъ занять
лишь собой, своимъ отношеніемъ къ міру. Когда, напр., Шиллеръ
разсказывалъ о Êàññàíäð?, онъ заботился прежде всего о томъ,
чтобы какъ можно â?ðí?å возсоздать образъ древней пророчицы.
Сокровеннымъ смысломъ сказанія остается у него тотъ, который былъ
затаенъ въ античномъ ìè??. Сологубъ, разсказывая намъ о Òåçå?,
о Àð³àäí?, о ì?äíîìú çì³?, ищетъ лишь ïðèì?ðîâú, яркихъ обра­
зовъ, выражающихъ его субъективныя âîççð?í³ÿ на міръ и на жизнь.
Âñ? стихи Сологуба — только такіе ïðèì?ðû, что и ä?ëàåòú его
поэзію символической, въ самомъ истинномъ ñìûñë? слова.
Только помня это основное назначеніе поэзіи Сологуба, можно
â?ðíî îö?íèâàòü его стихи. Âñ? выраженія, которыми онъ поль­
зуется, âñ? его образы, èì?þòú ö?ëüþ не столько объективное
изображеніе явленій, событій, чувствъ, сколько ихъ субъективное
истолкованіе. Надо постоянно èì?òü въ виду особенности Сологуба
какъ индивидуальности, какъ мыслителя, чтобы âïîëí? понимать его
стихи. Только тогда, напр., становится ясно, почему у Сологуба
дороги всегда „пыльныя", „жестокія", „обманчивыя", „злыя", почему
у него солнце — „лютый çì?é" и „драконъ", почему у него чуть ли
не âñ? дни оказываются или „туманными" или „нагими, горючими"
и т. д. Въ ö?ëîìú, поэзія Сологуба — это строгіе гимны во славу
Смерти, избавительницы отъ тяготы жизни, и ея двухъ çàì?ñòèòåëüницъ—Мечты и Сна, при жизни уводящихъ на берега Лигоя, теку­
щаго подъ лучами çâ?çäû Маиръ. Только èçð?äêà эти гимны преры­
ваются негромкими ï?ñíÿìè о çåìë? и ея отвлекаюшихъ соблазнахъ.
Эти особенности поэзіи Сологуба îïðåä?ëÿþòú и ея слабыя сто­
роны. Такъ, напр., слишкомъ занятый „конечнымъ" смысломъ своихъ
созданій, Сологубъ порой пренебрежительно относится къ âí?øíèìú
картинамъ, создаваемымъ имъ, и это приводитъ къ áë?äíîñòè и про­
òèâîð?÷èâîñòè образовъ. Въ его стихахъ âñòð?÷àþòñÿ эпитеты,
которые èì?þòú смыслъ, какъ иносказаніе, но которые кажутся
íåë?ïûìè, если ихъ взять въ прямомъ ñìûñë?. Онъ, напр., можетъ
серьезно говорить о çåìë?: „неистощимъ твой дикій холодъ",
словно забывая, что „много было весенъ". Съ другой стороны,
б8

114

ВАЛЕРІЙ БРІОСОВЪ.

слиіпкомъ занятый жаждой выразить свое понимание міра, Сологубъ
иногда забываетъ первый долгъ поэта — говорить образами, карти­
нами и музыкой словъ, и начинаетъ отвлеченно излагать свою фи­
лософію. Одно его стихотвореніе начинается такимъ утвержденіемъ:
Разъединить себя съ лругимъ собою
Великая ошибка бытія.

Çà÷?ìú надо такія мысли излагать стихами? Наконецъ, слишкомъ
многія стихотворенія Сологуба — не áîë?å какъ эскизы, случайно
набросанныя строки, не дающія ö?ëîñòíàãî âïå÷àòë?í³ÿ. Они—какъ
бы îòä?ëüíûÿ строфы изъ какого­то ненаписаннаго произведенія, и,
читая ихъ, нельзя не æàë?òü, что Сологубъ часто ñï?øèòú бросить
на бумагу мелькнувшую поэтическую мысль, отрывки чувствъ, а не
стремится всегда синтезировать пережитое и передуманное въ худо­
жественно­завершенномъ созданіи. (Таковы, напр., „Изнемогающая
жалость", „Моя усталость выше горъ", „Вчера въ безсиліи печали"
и мн. др.). Впрочемъ, не ä?éñòâèòåëüíî ли это —îòä?ëüíûÿ строфы
той единой, стройной поэмы, которую образуетъ вся поэзія Со­
логуба?
і9 іо.

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.
I. КОРМЧШ ÇÂ?ÇÄÛ. *

Развитіе стихотворной техники шло у насъ, въ Россіи, путями
тяжелыми и неправильными. Никогда наша поэзія не развивалась
свободно. Только въ дни Пушкина его громадный авторитетъ ñóì?ëú
óá?äèòü все общество въ томъ, что поэзія—ä?ëî важное и нужное
и что работа поэтовъ заслуживаетъ вниманія и сочувствія. Но 60­ые
годы поставили вопросъ о самомъ существованіи поэзіи. Поэтамъ
ïîçäí?éøèõú äåñÿòèë?ò³é приходилось отстаивать свое право быть,
ãä? же было имъ думать о ðàçðàáîòê? тонкостей своего ä?ëà! Въ
наши дни, подобно этому, ополчались противъ „декадентовъ". Когда,
въ êîíö? 90­хъ годовъ, молодые поэты вернулись къ ðàçðàáîòê?
стихотворной техники, стали искать новыхъ изобразительныхъ средствъ
поэзіи, пытались усвоить русской поэзіи завоеванія, ñä?ëàííûÿ за по­
ñë?äíåå время ихъ западными собратьями,—къ этому отнеслись какъ
къ преступленію. Въ исканіи новыхъ формъ âèä?ëè пустую игру,
въ особенномъ вниманіи, обращенномъ вновь на âí?øíþþ сторону
поэтическихъ созданій, —èçì?íó истиннымъ задачамъ искусства. И
даже допуская, что ïîêîë?í³å 90­хъ— 900­хъ годовъ, какъ то свой­
ственно âñ?ìú, выходящимъ на новый или оставленный путь, захо­
дило слишкомъ далеко въ своемъ êóëüò? формы, все же отношеніе
къ нему критики и общества можно объяснить лишь нашей исконною
некультурностью, исконнымъ у насъ непониманіемъ значенія искус­
ства и его сущности.
Поэты въ Россіи всегда должны были держаться, какъ горсть
чужеземцевъ въ непріятельской ñòðàí?, на ñòîðîæ?, подъ ружьемъ.
* Вячеславъ Ивановъ. Кормчія çâ?çäû. Книга лирики. Спб. 1903 г.
8*

116

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Ихъ едва òåðï?ëè и со âñ?õú сторонъ они могли ожидать вражескаго
нападенія. Вотъ почему Россія до ïîñë?äíèõú ë?òú почти не уча­
ствовала въ обще­европейскомъ òðóä? надъ совершенствованіемъ
стихотворной формы. Когда на Çàïàä? техника искусства писать стихи
разрабатывалась согласными усиліями дружныхъ „школъ" поэзіи, когда
тамъ надъ ней трудились сначала романтики, потомъ парнассцы, на­
конецъ, символисты, у насъ каждый поэтъ работалъ одиноко, за свой
страхъ. На Çàïàä? Сентъ­Бевъ и многіе другіе стремились теорети­
чески разработать законы стиха и ñä?ëàòü хоть что­либо подобное
тому, что уже ñä?ëàíî усиліями â?êîâú для техники искусства му­
зыки,—у насъ такія работы считались почти­что зазорными, чуть ли
не равными школьнымъ подстрочникамъ, и до сихъ поръ у насъ
í?òú даже сколько­нибудь научно­составленнаго словаря ðè?ìú. *
Ñä?ëàííîå, найденное однимъ ïîêîë?í³åìú, однимъ поэтомъ, не
çàêð?ïëåííîå теоріей, терялось для ïîêîë?í³ÿ ñë?äóþùàãî, которому
приходилось вновь îáð?òàòü уже найденное.
У насъ были великіе мастера стиха: стихъ Пушкина— совершен­
ство, стихъ Баратынскаго—звонкая ì?äü, стихъ Тютчева— „утончён­
ной жизни öâ?òú" (выраженіе Фета); но у насъ í?òú и' не было
иску!^тва~писать~ стихи. кактГобщаго­ достоянія, равно доступнаго и
генію поэзіи и скромному литературному работнику. ** Поэты Пуш­
кинской плеяды, даже современники Жуковскаго, знали тайну „сло­
весной инструментовки", óì?ëè пользоваться внутренними ðè?мами, понимали разнообразные эффекты, которые можно извлечь
изъ игры пиррихіями, изъ того или иного употребленія созвучія;—
но все это оставалось именно „тайной", передаваемой устно, отъ
учителя къ ученику, и когда, въ 50­хъ годахъ, съ появленіемъ на
литературной àðåí? новыхъ силъ, ä?ÿòåëåé, вышедшихъ изъ иныхъ
классовъ общества, это преемство прекратилось, погибли и эти основ­
ныя познанія. Бальмонту пришлось заново учить русскихъ поэтовъ
внутреннимъ ðè?ìàìú (и какъ кричали противъ такого „новшества"
* Между „Словаремъ древней и новой поэзіи", составленнымъ Нико­
лаемъ Остолоповымъ (Спб. 1821 г.), подводящимъ итоги поэзіи до­Пушкин­
ской, и „Символизмомъ" Андрея Á?ëàãî (М. 1910 г.)— не было ни одной серь­
езной книги, которая трактовала бы законы стиха и вопросы ритма.
** За самое ïîñë?äíåå время въ этомъ отношеніи çàì?÷àåòñÿ у насъ
í?êîòîðîå движеніе впередъ; уровень средней стихотворной техники теперь
стоитъ значительно выше, ÷?ìú десять ë?òú тому назадъ.

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

117

наши охранители литературныхъ традицій, не знавшіе, что этими рие­
мами уже широко пользовались и Тютчевъ, и Баратынскій, и самъ
Пушкинъ!); ìí? пришлось настойчиво напоминать о значеніи аллите­
раціи (которую считали èçîáð?òåí³åìú „декадентовъ", словно ею не
пользовался въ полной ì?ð? еще Вергилій!); а когда до Россіи дошли
слухи объ „instrumentation verbale" Ренэ Гиля, къ этому ученію
отнеслись, какъ къ ïîëí?éøåìó абсурду! До какой степени дости­
гало у насъ „техническое одичаніе" въ поэзіи (если позволено бу­
детъ такъ выразиться), достаточно показываетъ тотъ фактъ, что у
насъ считали „прекрасно âëàä?þùèìú формой" Надсона, этого мла­
денца въ области стихотворной техники, не знавшаго ея азбуки! И
это у насъ, у которыхъ ^былъ^и Пушкинъ, и Лермонтовъ, и ФетьТ^
Многимъ, впрочемъ, и äîíûí? кажется ненужнымъ и унизитёль­
нымъ, чтобы поэтъ учился своему ä?ëó. Думающіе такъ забываютъ,
что во всякомъ èñêóññòâ? есть äâ? стороны: творческая и техниче­
ская; во всякомъ èñêóññòâ? есть элементъ ремесленности. Художники
не стыдятся ö?ëûå годы учиться òåõíèê? живописи и рисунка; не
стыдятся учиться композиторы, и не думаютъ, что, напр., изученіе
контрапункта унижаетъ свободу ихъ творчества. Нельзя научиться
быть художникомъ: это даръ прирожденный; но нельзя быть совер­
шенньшъ художникомъ, не учась. Çà÷?ìú же закрывать на это
глаза и âñ?õú художниковъ обрекать на то, чтобы они были само­
учками? „Наука сокращаетъ намъ опыты быстротекущей жизни"; „
изученіе техники своего искусства сокращаетъ художнику время, ко­
торое онъ тратитъ на безполезное исканіе своими силами того, что
уже давно найдено. Конечно, геніальный математикъ и безъ помощи
руководствъ ñóì?åòú, можетъ быть, вновь открыть дифферен­
ціальное исчисленіе; но не проще ли предложить ему прослушать
ñîîòâ?òñòâóþù³ÿ' лекціи профессора!
Ðàçóì?åòñÿ, подъ „искусствомъ писать стихи" надо ðàçóì?òü не
одно óì?í³å âëàä?òü ðàçì?ðîìú и ðè?ìîé. Уже въ настоящее время
„наука о ñòèõ?" есть сложная и многообразная система. * Но эволю­
ція поэзіи состоитъ въ непрестанномъ исканіи новыхъ формъ, но­
* Достаточно ïðîñìîòð?òü тъсколько сотъ страницъ, посвященныхъ
Андреемъ Á?ëûìú анализу одного четырехстопнаго ямба (въ нааванной
выше его êíèã? «Символизмъ"), чтобы составить представленіе о сложности
этой системы знаній,

118

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

выхъ средствъ изобразительности, позволяющихъ глубже и адэкват­
í?å выразить чувство или мысль. Съ работою каждаго новаго поко­
ë?í³ÿ все большія и большія возможности открываются поэту; все
áîë?å освобождается поэзія ото всего лишняго, загромождавшего въ
стихахъ самую ихъ сущность: поэтическую идею (есть „поэтическія
идеи", какъ есть „музыкальныя мысли"). Это можно сравнить съ
совершенствованіемъ способовъ очищать золото изъ шлака: съ го­
дами все áîë?å и áîë?å чистый металлъ сверкаетъ въ стихахъ худож­
никовъ слова. Съ одной стороны—все утончающаяся психическая
жизнь ÷åëîâ?êà требуетъ все áîë?å тонкихъ орудій для своего вы­
раженія; съ другой стороны — постоянная дифференціація ощущеній
требуетъ все большаго разграниченія элементовъ въ каждомъ пере­
живаемомъ мгновеніи. Сапфо или Катуллъ не могли знать ò?õú за­
дачъ, которыя жизнь поставитъ перед* Тютчевымъ, Фетомъ, Мюссе,
Верлэномъ. Но даже Мюссе и Фетъ/г'не_говор5Г уже о Øèëëåð? и
Áàéðîí?, не могли предугадать того разграниченія между чисто­
поэтическимъ переживаніемъ и разными „сопутствующими" ему эле­
ментами, которое совершитъ, напр., Маллармэ. Я уже не говорю о
явной и понятной âñ?ìú необходимости найти новые пріемы изобра­
зительности для выраженія и воплощенія явленій, созданныхъ все­
ö?ëî новымъ временемъ: о томъ, напр., что Верхарну пришлось
искать новыхъ формъ поэзіи, когда онъ çàõîò?ëú включить въ
область поэзіи âñ? стороны современности, ея соціальную борьбу,
картины нашихъ городовъ и фабрикъ, соображенія о всемъ õîä?
современной міровой жизни.
Возвращаясь къ нашей, русской поэзіи, надо сказать, что не­
îñâ?äîìëåííîñòü нашихъ поэтовъ въ техническихъ завоеваніяхъ ихъ
западныхъ собратьевъ стоитъ въ связи вообще съ низкимъ уровнемъ
ихъ познаній. „Природа ä?ëàåòú ï?âöà, а не ученье" — это утвер­
жденіе героя „Чужого толка" все еще остается символомъ â?ðû
весьма многихъ. Что поэтъ — учитель ÷åëîâ?÷åñòâà, и что учитель
долженъ знать больше своего ученика, объ этомъ мало кто думаетъ.
Въ другомъ ì?ñò? * я íàä?þñü ïîäðîáí?å разобрать вопросъ,
насколько необходимо современному поэту стоять на óðîâí? луч­
шихъ умовъ своего времени, насколько ослабляется значеніе всего,
* См., напр., мою статью о Научной поэзіи («Литературная жизнь во Фран­
ціи», II), «Русская Мысль», 1909­ № 6.

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

119

что онъ ä?ëàåòú, отъ его íåîñâ?äîìëåííîñòè въ области философ­
скихъ и научныхъ завоеваній â?êà. Знакомство съ ïîñë?äíèìè вы­
водами философской мысли, съ новыми открытиями точныхъ наукъ,
съ ходомъ политической и соціальной жизни своего времени откры­
ваетъ поэту новыя дали, даетъ ему новыя темы для его стиховъ,
позволяетъ ему ставить вопросы, важные и нужные его современни­
ками Поэтъ, которому есть что сказать по вопросамъ, волнующимъ
передовую часть общества, никогда не будетъ лишнимъ,—онъ вновь
вернетъ поэту то высокое положение, какое занималъ онъ въ ì³ð?
древнемъ... Наши современные поэты, далекіе отъ этого идеала, въ
неисчетный разъ занимаются âîñï?âàí³åìú восходовъ и закатовъ, ра­
достей перваго свиданія или восторгами свиданія не перваго, то­
ской по поводу ненастнаго дня или по тому поводу, что имъ все
почему­то наскучило. Они забываютъ, что стихи — ñîâåðøåíí?éø³é
изъ способовъ пользоваться ÷åëîâ?÷åñêèìú словомъ, и что ðàçì?íèвать его на мелочи, пользоваться имъ для пустяковъ—ãð?øíî и стыдно...
...Âñ? эти мысли естественно приходятъ въ голову, когда читаешь
сборникъ стиховъ, которымъ дебютируетъ Вячеславъ Ивановъ. Де­
бютантъ выступаетъ въ немъ настоящимъ мастеромъ, понимающимъ
современныя задачи стиха, работающимъ надъ ними. Âïîëí? само­
стоятельно âëàä?ÿ традиціонными ðàçì?ðàìè, онъ ищетъ новыхъ, и
îáð?òàåòú ихъ, воскрешаетъ древніе, и óì?åòú придать имъ жизнен­
ность. Въ согласіи съ устремленіемъ­ всей нашей эпохи, Вячеславъ
Ивановъ— эклектикъ. Ему равно близки âñ? времена и страны, онъ
собираетъ свой медъ со âñ?õú öâ?òîâú. Онъ âëàä?åòú сонетомъ съ
изысканностью итальянскихъ мастеровъ, его создателей; онъ строгъ
и силенъ въ терцинахъ, свободенъ и классически ясенъ въ гекза­
метрахъ и элегическихъ дистихахъ; онъ усваиваетъ русской поэзіи
строфы алкеевскія и сапфическія, придавая удивительную легкость
этимъ чуждымъ ðàçì?ðàìú, сродняя ихъ съ русскимъ стихомъ; онъ
то приближается къ стройности Пушкинскихъ íàï?âîâú, то возобно­
вляетъ хмельные звуки Языкова, то по­новому пользуется складомъ на­
шихъ народныхъ ï?ñåíú... Во всемъ этомъ чувствуется долгая работа,
интимная близость къ избраннымъ образцамъ, чувствуется завершеніе
ìíîãîë?òíèõú исканій. За „Кормчими Çâ?çäàìè" должны скрываться
подготовительные этюды, ученическія упражненія, которыя авторъ,
являясь въ этомъ отношеніи исключеніемъ среди своихъ собратьевъ,
скрылъ отъ читателей: такія книги пишутся только ïîñë? того, какъ

120

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

уже прошла пора первыхъ, безпорядочныхъ метаній, и самъ Вяче­
славъ Ивановъ îïðåä?ëåííî говорить объ этомъ во вступительномъ
стихотвореніи, служащемъ какъ бы предисловіемъ:
Она пришла съ своей кошницей,
Пора свершительныхъ отрадъ...
И дней íåçð?ëûõú öâ?òú увядшій
На ïèð? пурпурномъ забвенъ;
И первый листъ любезенъ падшій,
И первый плодъ благословенъ!

Тотъ же эклектизмъ характеризуетъ и содержаніе книги. Хотя
авторъ подозаглавилъ ее „книга лирики", однако, не надо понимать
этого въ узкомъ ñìûñë?—книги, ãä? собраны признанія о личныхъ,
субъективныхъ переживаніяхъ поэта. У автора есть та стыдливость,
которая побуждаетъ все личное укрывать подъ объективными, âí?øними образами. Почти íèãä? онъ не говорить отъ перваго лица,
лучше сказать отъ своего лица, предпочитая или íàä?âàòü различ­
ныя маски, или искать аналогій своимъ переживаніямъ въ традиціон­
ныхъ образахъ древнихъ сказаній или историческихъ событій. То из­
реченія Библіи, то античные ìè?û (которыхъ, кстати сказать, онъ
показываетъ себя истиннымъ знатокомъ), то воспоминанія о великихъ
созданіяхъ музыки или пластики, то образы, явившіеся поэту во время
его скитаній по разнымъ странамъ Европы и вокругъ Средиземнаго
моря, то откровенія индійской мудрости — поочередно даютъ ему
сюжеты для его стиховъ, позволяя въ чужомъ находить свое. Âñ?ìú
этимъ разнообразнымъ матеріаломъ Вячеславъ Ивановъ пользуется съ
поразительной свободой, чувствуя себя дома въ самыхъ различныхъ
â?êàõú, на всемъ протяженіи міровой литературы и мірового искус­
ства; видно, что онъ выбираетъ свои ïðèì?ðû безъ ìàë?éøàãî уси­
лія, что за сказаннымъ таится еще многое недоговоренное — и это
придаетъ каждому слову Вячеслава Иванова особую силу.
Основной паеосъ поэзіи Вячеслава Иванова, сколько можно су­
дить по первой êíèã?,—своеобразное сочетаніе античнаго міросозер­
цанія съ христіанствомъ. Жажда античной полноты жизни соединяется
у него съ христіанскимъ культомъ жертвы. *
* Какъ èçâ?ñòíî, въ ðÿä? статей подъ общимъ заглавіемъ «Эллинская
религія страдающаго бога» (печатались въ «Новомъ Пути» 1903 г. и íûí?
выходятъ отдельной книгой въ книгоизд. «Мусагетъ») Вячеславъ Ивановъ,

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

121

О ãä? я? ãä? я?
восклицаетъ одинъ его стихъ. Другой, словно давая îòâ?òú, произ­
носитъ энигматическія слова:
Вселенской ìàñê? Я прощающее Пусть,
„Тризна Діониса" призываетъ:
Увейте гроздьемъ тирсы, чаши!
Âëàñòí?é боговъ, ñèëüí?é Судьбы,
Несите упоенья ваши.
Возстаньте— боги, не рабы!
Земныхъ îá?òîâú и законовъ
Дерзните преступить порогъ!

Но уже ñë?äóþùåå двустишіе показываетъ, что именно ищетъ поэтъ
въ этомъ вакхическомъ изступленіи:
И въ ìóê? í?ãú, и въ ïèð? стоновъ
Воскреснете изступленный богъ!..

Наконецъ, дистихъ на èçâ?ñòíîå индійское èçð?÷åí³å „tat twan asi"
говорить намъ:
Въ страждущемъ страждешь ты самъ: âì?ñòè сораспяться живому.
Въ страждущемъ страждешь ты самъ: мужествуй, милуй, живи.

Въ этихъ ïðåä?ëàõú заключена вся поэзія Вячеслава Иванова...
Í?òú надобности, конечно, добавлять, что стихи „Кормчихъ
Çâ?çäú" не только холодное, философское изложеніе отвлеченныхъ
положеній. Будучи поэзіей истинной, они живутъ и самостоятельной
жизнью. Большинство его стихотвореній, даже оторванныя отъ своего
ö?ëàãî, остаются художественными созданіями, по яркости образовъ,
по ñèë? и точности выбранныхъ выражений, по красивости той формы,
въ какую облечены. Рядъ стихотвореній—не что иное, какъ картин­
ное изображеніе âèä?ííàãî (таковы, напр., итальянскіе сонеты), дру­
гія— ñì?ëûÿ и острыя эпиграммы, въ античномъ значеніи слова (та­
ковы „Парижскія эпиграммы"), третьи — настоящія „ï?ñíèа , сами
просящія музыки, ï?â÷åñêàãî голоса, и т. д. И какъ бы ни отно­
на основаніи í?êîòîðûõú íîâ?éøèõú èçñë?äîâàí³é (А. Фрэзера и др.), стре­
мится доказать, что идея «жертвы» была присуща и античному, греко­рим­
скому, религіозному сознанію.

122

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

ситься къ міросозерцанію поэта, его книга будетъ дорога âñ?ìú, кто
захочетъ взять на себя трудъ понять и принять стихи Вячеслава Иванова.
Ïîñë?äíÿÿ оговорка не лишняя, когда идетъ ð?÷ü о „Кормчихъ
Çâ?çäàõú". Ä?ëî въ томъ, что есть у Вячеслава Иванова одна осо­
бенность, о которой мы до сихъ поръ еще не упоминали: крайнее
своеобразіе языка, которое можетъ остановить читателя при первомъ
çíàêîìñòâ? съ его стихами. Вячеславъ Ивановъ не довольствуется
безличнымъ словаремъ „расхожаго" языка, ãä? слова похожи на бу­
мажныя ассигнаціи, не èì?þù³ÿ самостоятельной ö?ííîñòè, но лишь
условную. Онъ стремится обогатить, индивидуализировать языкъ,
вернуть ему первобытную силу. Словарь Вячеслава Иванова со­
ставленъ изъ крайне разнообразныхъ элементовъ: çä?ñü и ñì?ëûÿ
новообразованія, и слова, заимствованныя изъ древнихъ языковъ, и
слова обветшалыя, давно вышедшія изъ употребленія, и потому èì?þщія для насъ всю ñâ?æåñòü новизны. Многія изъ этихъ словъ врядъ ли
могутъ быть поняты, даже сравнительно подготовленнымъ читателямъ,
безъ ñîîòâ?òñòâåííàãî толкованія. Соединеніе же ихъ въ одномъ произ­
веденіи, или даже въ одной êíèã?, требуетъ отъ поэта очень много
такга и осторожности, и нельзя сказать, чтобы эти качества не èçì?няли иногда Вячеславу Иванову...
Не ìåí?å своеобразенъ синтаксисъ Вячеслава Иванова. Въ своемъ
стремленіи къ краткости и ì?òêîñòè выраженія онъ часто предъ­
являетъ читателю слишкомъ тяжелыя требованія. Располагая слова не
столько въ обычномъ словорасположеніи, сколько по соображеніямъ
ритмическ имъ, онъ íåð?äêî запутываетъ ихъ взаимныя отноше­
нія, давая нелегкій трудъ разгадать, какое изъ нихъ какимъ упра­
вляете Постоянное употребленіе прилагательныхъ въ значеніи суще­
ствительныхъ, предлоговъ и союзовъ—въ ñìûñë? значущихъ словъ,
частое опущеніе сказуемаго, çàì?íà „который" черезъ „что" и т. под.
еще áîë?å затрудняютъ чтеніе. „Кровію 'истечь былъ страстныхъ
рокъ, вампира упреждая желаньемъ устъ" —такая фраза принадлежитъ
къ числу обычныхъ у Вячеслава Иванова. Не ìåí?å естественно для
него томить читателя такимъ медленнымъ развитіемъ предложенія:
Но какъ таящидгь радость любо длить
Тоску друзей и медлить ñâ?òëîé â?ñòûî,
Чтобъ алчныхъ гладъ îáèëüí?é утолить, —
Изводилось: міръ ждущей братней местью
Томя, пребыть до утра âêóï? тамъ,.
Хоть сердце ïîñï?øàëî къ áëàãîâ?ñòüþ,

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

123

Óâ?í÷àíû, по ñâ?òëûìú высотамъ
Блуждали мы...

Все это легко можетъ остановить читателя на первыхъ шагахъ и
не позволить ему справедливо îö?íèòü и оригинальность поэзіи
Вячеслава Иванова и оригинальность самаго его языка.
Въ связи съ этимъ стоять í?êîòîðûå другіе недостатки „Корм­
чихъ Çâ?çäú". Прежде всего въ Âÿ÷åñëàâ? Èâàíîâ? мыслитель и
искатель все же преобладаютъ надъ непосредственнымъ творцомъ.
Непосредственно, стихійнаго въ его стихахъ меньше, ÷?ìú у многихъ
другихъ, второстепенныхъ поэтовъ, и это íåð?äêî придаетъ его стихамъ
ë?êîòîðóþ тяжесть. Самъ свободно вращаясь въ кругу литера­
турныхъ и историческихъ реминесценцій, онъ безъ нужды запол­
няетъ свои стихи намеками и ссылками на ìàëîèçâ?ñòíîå или и
вовсе íåèçâ?ñòíîå, — такъ что потребовалось даже приложить къ
êíèã? небольшой комментарій (который не лишнее было бы рас­
ширить), объясняющій особенно трудныя ì?ñòà. Новые ðàçì?ðû,
вводимые Вячеславомъ Ивановымъ, не всегда удаются ему, и порой
тамъ, ãä? ему õîò?ëîñü бы писать Гетевскимъ „свободнымъ сти­
хомъ", намъ слышится просто, ðàçä?ëåííàÿ на маленькіе кусочки,
проза (напр..: „Такъ все, ÷?ìú душа—Моей души — Жила, сказа­
лось"). Погоня за звуковыми эффектами, дающая новую íàï?âíîñòü
въ счастливыхъ"созданіяхъ, въ неудачныхъ приводить почти къ како­
фоніи ð?÷è (напр.: „Что чрезъ всю грудь...", „Ты бъ пощадилъ"...
и т. под.). Наконецъ, постоянная величавость тона, его упорная
приподнятость не разъ переходитъ въ излишнюю и непріятную на­
пыщенность. Однако, и ошибки „Кормчихъ Çâ?çäú" не лишены
интереса. Это не безсмысленная íåóì?ëîñòü новичка, но неудачи
ищущаго, это — íåâ?ðíûå шаги отважнаго èçñë?äîâàòåëÿ, блуждаю­
щего въ странахъ, еще не èçâ?äàííûõú.
1903. 1911. *

* Предлагаемая статья есть áîë?å подробное изложеніе мыслей и сужде­
ній, высказанныхъ мною въ рецензіи на «Кормчія Çâ?çäû», напечатанной
въ «Новомъ Путиу 1903 г. Я счелъ себя въ ïðàâ? несколько развить вы­
ставленны ямною тогда положенія и подтвердить ихъ цитатами (для чего не
было ì?ñòà въ журнальной ñòàòü?). Но я не нашелъ возможными, изменять
самихъ сужденій статьи, хотя áîë?å близкое знакомство съ поэзіей Вяче­
слава Иванова и заставило меня óâèä?òü въ его первой êíèã? много такого,
что въ свое время ускользнуло отъ моего вниманія,

124

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

II. ЗОЛОТО ВЪ ЛАЗУРИ И ПРОЗРАЧНОСТЬ. *

Äâ? книги, появившіяся одновременно, въ одномъ и томъ же
èçäàòåëüñòâ?, äâ? книги двухъ дорогихъ намъ поэтовъ, но какъ не
похожія одна на другую! Трудно найти два áîë?å противополож­
ныхъ поэтическихъ темперамента, ÷?ìú Андрей Á?ëûé и Вячеславъ
Ивановъ, хотя сходны во многомъ ò? отдаленныя ö?ëè, къ кото­
рымъ они стремятся, и во многомъ сродны ихъ ì³ðîâîççð?í³ÿ. По­
эзія Á?ëàãî и поэзія Вяч. Иванова ñêîð?å исключаютъ ÷?ìú допол­
няютъ одна другую, и только нашей „эклектической" ýïîõ?, óì?ющей молиться âñ?ìú богамъ, доступно не только „принять" ту и
другую, нр и признать обоихъ поэтовъ ä?ÿòåëÿìè одной и той же
литературной школы.
Въ Àíäðå? Á?ëîìú больше лиризма, въ Вяч. Èâàíîâ? больше
художника. Творчество Á?ëàãî îñë?ïèòåëüí?å: это­—вспышки молній,
блескъ äðàãîö?ííûõú камней, разбрасываемыхъ пригоршнями, торже­
ственное зарево багряныхъ закатовъ.­ Поэзія Вяч. Иванова ñâ?òèòú бо­
ë?å тихимъ, áîë?å ровнымъ, áîë?å неподвижнымъ ñâ?òîìú полнаго
дня, смягчаемымъ смуглой зеленью окружающихъ кипарисовъ. Въ Á?ломъ есть восторженность первой юности, которой все ново, все въ
первый разъ. Съ дерзостной áåççàâ?òíîñòüþ бросается онъ на â?êîâ?÷íûÿ тайны міра и духа, на îòâ?ñíûÿ высоты, закрывшія намъ
дали, прямо, какъ бросались до него, и гибли тысячи другихъ от­
важныхъ... Въ Вяч. Èâàíîâ? есть умудренность òûñÿ÷åë?ò³é. Онъ
сознаетъ безнадежность такого геройскаго вызова, онъ пытается
подступить къ ò?ìú же тайнамъ окольнымъ путемъ,' по новой òðîï?,
съ той стороны, ãä? твердыня ìåí?å поражаетъ взоръ, но доступ­
í?å. Девять разъ изъ десяти Вяч. Ивановъ достигаетъ большаго,
девять разъ изъ десяти попытки Á?ëàãî кончаются жалкимъ сры­
вомъ, — но иногда онъ неожиданно торжествуетъ, и тогда его
взору открываются горизонты, до него не âèä?ííûå íèê?ìú. Á?ëûé
слишкомъ безразсудно ñì?ëú, чтобы не òåðï?òü неудачъ—до жал­
кихъ и ñì?øíûõú паденій. Вяч. Ивановъ, можетъ быть, слишкомъ осто­
роженъ, чтобы раскрыть предъ нами всю мощь, на какую онъ спОсо­
бенъ, но ' онъ всегда ïîá?äèòåëü въ той áîðüá?, которую принимаетъ.
Вяч. Ивановъ въ õìåë? вдохновенія остается господиномъ вызванныхъ
* Андрей Á?ëûé. Золото въ Лазури. К­во аСкорпіонъ» М. 1904 г. —
Вячеславъ Ивановъ. Прозрачность. К­во «Скорпіонъ» М. 1904.

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

125

имъ стихійныхъ силъ, мудрымъ Просперо своего острова, Á?ëûé — какъ
былинка въ âèõð? своего творчества, которое то взметаетъ его въ не­
беса, то бьетъ въ дорожную пыль, жалко волочитъ по çåìë?.
И Á?ëûé и Вяч. Ивановъ ищутъ новыхъ способовъ выразитель­
ности. Á?ëûé, съ своей необузданностью, порываетъ ð?çêî съ обыч­
ными пріемами стихотворчества, ñì?øèâàåòú âñ? ðàçì?ðû, пишетъ
стихъ въ одно слово, упивается еще неиспробованными ðè?ìàìè.
Вяч. Ивановъ старается найти новое въ старомъ, вводитъ въ рус­
скій языкъ ðàçì?ðû, почерпнутые изъ греческихъ трагиковъ или у
Катулла, лишнимъ добавленнымъ слогомъ даетъ новый íàï?âú зна­
комому складу, возвращается къ полузабытымъ звукамъ Пушкинской
лиры. Языкъ Á?ëàãî—яркая, но случайная амальгама; въ немъ свое­
образно сталкиваются самыя „тривіальныя" слова съ óòîí÷åíí?éøèìè
выраженіями, огненные эпитеты и дерзкія метафоры съ безсильными
прозаизмами; это—златотканная царская порфира въ безобразныхъ
заплатахъ. Языкъ Вяч. Иванова—ñâ?òëàÿ, жреческая риза его поэзіи;
это обдуманный, óâ?ðåííûé слогъ, обогащенный старинно­русскими
и областными выраженіями, съ ì?òêèìè, хотя и необычными эпи­
тетами, со сравнениями, поражающими съ перваго взгляда, но замы­
шленными глубоко и'строго. Á?ëûé ждетъ читателя, который простилъ
бы ему его промахи, который отдался бы âì?ñò? съ нимъ безумному
водопаду его золотыхъ и огнистыхъ грезъ, бросился бы въ эту âñï?ненную перлами бездну. Читатель Вяч. Иванова долженъ отнестись къ
его стихамъ съ вдумчивой серьезностью, высматривать, угадывать ихъ
затаенную звучность, долженъ допрашивать его творчество, долженъ
буравить эти рудыя, часто íåïðèâ?òëèâûÿ, иногда причудливыя скалы,
зная, что оттуда брызнуть серебряные ключи чистой поэзіи.
1904.
III. эросъ. *

На маленькую книжку Вячеслава Иванова надо ñìîòð?òü какъ на
единую лирическую поэму. Îòä?ëüíûÿ стихотворенія, входящія въ
„Эросъ", ò?ñíî связаны между собою и, въ своей строгой ïîñë?äîвательности, образуютъ ö?ëüíóþ, стройную ï?ñíü. Въ одномъ изъ
первыхъ стихотвореній, поэтъ воспоминаетъ:
Чаровалъ я, волхвовалъ я,
Бога Вакха вызывалъ я...
. * Вячеславъ Ивановъ. Эросъ. Изд. «Оры». Спб. 1907­

126

ВАЛЕРіЙ БРЮСОВЪ.

„Эросъ" —это поэма о томъ, какъ богъ­Діонисъ явился, подъ
неожиданной личиной, своему усердному служителю. Это явленіе, и
мучительно­сладостныя переживанія, связанныя съ близостью бога, и
составляютъ предметъ поэмы.
Отъ первыхъ стихотвореній, ãä? еще только брежжитъ предчув­
ствие, до ïîñë?äíèõú, ãä? звучитъ .ñâ?òëàÿ примиренность съ Ро­
комъ, дающимъ и отымающимъ, все написано, если не съ равной
силой творческаго вдохновенія, то съ íåîñëàá?âàþùåé напряжен­
ностью страсти. Этой страстностью, этимъ живымъ трепетомъ, прежде
всего и дорога новая поэма Вяч. Иванова, въ ряду его другихъ,
áîë?å холодныхъ созданій, хотя и въ ней расточительной рукой
чдедраго художника разсыпаны âñ? сокровища его мастерства. Въ
34 стихотвореніяхъ, образующихъ „Эросъ", Вяч. Ивановъ вновь
предстаетъ передъ нами поэтомъ, не знающимъ _запрета въ своемъ
èñêóññòâ?, властно, какъ магъ, ïîâåë?âàþùèìú âñ?ìè тайнами рус­
скаго стиха и русскаго слова. Во многихъ ì?ñòàõú книги Вяч. Ива­
новъ идеть по совершенно новымъ путямъ, указываетъ г и откры­
ваетъ новыя возможности, намекаетъ на такія задачи поэзіи, кото­
рыя до него не только íèê?ìú не были ðàçð?øåíû, но и не ста­
вились.
Прежде, ÷?ìú критиковать, эту книгу, надо по ней учиться. Вяч.
Ивановъ принадлежитъ къ числу художниковъ, достигшихъ âñ?õú
вершинъ искусства, на которыхъ водружали свои стяги èçñë?äîватели и піонеры до него. Онъ âïðàâ? теперь говорить намъ: ìí?
одному â?äîìú смыслъ того, что я ä?ëàþ; если иное смущаетъ
васъ, берегитесь осуждать, но сначала постарайтесь понять меня.
Поэзія Вяч. Иванова —новый этапъ въ исторіи русской литературы,
открывающей пути въ далекое будущее...
IV. УРНА. *

„Урна" — книга стиховъ чисто­лирическихъ. Почти во âñ?õú стихо­
твореніяхъ, собранныхъ въ ней, авторъ говоритъ отъ перваго лица,
не объективируя своихъ переживаній, не прикрываясь никакой маской.
Это—непосредственныя признанія поэта, его èñïîâ?äè. **
* Андрей Á?ëûé. Урна. К­во «Грифъи. М. 1909.
** Въ этомъ оіношеніи «Урна» ð?çêî отличается отъ другой книги
À.Á?ëàãî, «Пепелъ», вышедшей на í?ñêîëüêî ì?ñÿöåâú раньше, но обни­

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

127

Въ предисловіи А. Á?ëûé самъ выясняетъ то настроеніе, кото­
рымъ проникнута его новая книга. По его толкованію, онъ въ сво­
ихъ юношескихъ созданіяхъ „до срока" (т.­е. не будучи къ тому
достойнымъ образомъ подготовленъ) попытался „постигнуть міръ въ
çîëîò? и лазури" и горько поплатился за свое дерзновеніе: онъ
былъ духовно иепепеленъ той страшной тайной, къ которой îñì?лился приблизиться. „Въ „Óðí?",—пишетъ А. Á?ëûé, — я собираю
свой собственный пепелъ. Мертвое я заключаю въ Урну, и другое,
живое я пробуждается' во ìí? къ истинному". Можетъ быть, поэтъ,
въ своемъ объясненіи, í?ñêîëüêî идеализируетъ смыслъ пережитаго
имъ, но онъ правь въ томъ, что стихи „Урны" это —пепелъ испе­
пеленной ÷?ìú-òî страшнымъ души. Поэзія „Урны" —поэзія гибели,
ïîñë?äíÿãî отчаянія, смерти. Лейтъ­мотивы большинства стихотво­
реній— „гробовая глубина" и „áåçì?ðíàÿ í?ìàÿ грусть". Говоря о
первой êíèã? стиховъ Андрея Á?ëàãî, о его „Çîëîò? въ Лазури",
мы сравнивали его съ безстрашнымъ удальцомъ, бросающимся на
приступъ â?êîâ?÷íûõú твердынь, за которыми таятся загадки міра
и жизни; мы называли его былинкой въ âèõð? своего вдохновенія...
Отъ этой юношеской отваги уже мало что осталось въ новой êíèã?:
передъ нами ñì?ëü÷àêú, узнавшій горечь и тяжесть пораженій, юноша,
котораго жизнь âñòð?òèëà испытаніями, художникъ, óá?äèâø³éñÿ, что
твердыни искусства не сдаются при одномъ ликующемъ êðèê?: „Съ
нами Богъ!" И въ стихахъ „Урны" передъ нами уже не ò? „семь
лебедей Лоэнгрина", на которыхъ пять ë?òú тому назадъ думалъ
унестись въ „золото" лазурнаго неба начинающей поэтъ; передъ
нами—поэтъ, душа котораго заполнена мыслями о безсиліи, ненуж­
ности и смерти.
Ìí? жить? Ìí? быть? Но быть зачЬмъ?
Рази же, смерть!..

Новымъ настроеніямъ ñîîòâ?òñòâóåòú и совершенно новая форма
стиховъ Андрея Á?ëàãî. Въ „Óðí?" онъ отказывается отъ того ин­
туитивнаго метода творчества, который господствовалъ въ „Çîëîò? въ
мающей стихи того же періода (1906— 1909 гг.). Въ «Ïåèë?» собраны именно
ò? стихотворенія, въ которыхъ поэтъ объективируетъ свои чувства, ищетъ,
для выраженія своего я пріемовъ эпоса. Господствуюшій ïà?îñú «Пепла»
—любовь къ ðîäèí?, раздумья надъ ея судьбой и надъ путями, по какимъ
идетъ русскій народъ, стремленіе вскрыть глубины народной души.

128

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Лазури" и въ большей части „Пепла". Ïîòåðï?âú неудачу въ ïîïûòê?
îâëàä?òü тайной искусства силой одного вдохновенія, Андрей Á?ëûé
обращается çä?ñü къ творчеству сознательному, упорнымъ трудомъ
ищущаго ñîîòâ?òñòâóþùèõú пріемовъ изобразительности. Уже какъ
çð?ëûé художникъ, Андрей Á?ëûé, на этотъ разъ, ставитъ передъ
собой определенную задачу и зоветъ „холодный" разумъ на помощь
пламени вдохновенія, чтобы найти \ея ð?øåí³å. *
На стихахъ „Урны" прежде всего чувствуется вліяніе Пушкина,
Баратынскаго, Тютчева. и другихъ нашихъ классиковъ, отчасти Вер­
харна и другихъ французовъ, которыхъ, повидимому, ïîñë?äíåå
время изучалъ А. Á?ëûé. Но это вліяніе, такъ сказать, растворено
въ самобытныхъ пріемахъ творчества. Въ „Óðí?" А. Á?ëûé опять
выступаетъ какъ новаторъ стиха и поэтическаго стиля, но уже какъ
новаторъ сознательный. Онъ пользуется своими настроеніями без­
надежности и тоски, чтобы создать для нихъ íàèáîë?å подходящую
къ нимъ поэтическую форму. И въ этой íîâèçí? формы едва ли
не самое важное значеніе новой книги Андрея Á?ëàãî, которая, по
своему содержанію, знаменуетъ лишь переходный этапъ его твор­
чества.
Ò?ìú стилемъ, ò?ìú методомъ творчества, которымъ написана
„Урна", до Андрея Á?ëàãî еще никто не пользовался. Анализируя
этотъ стиль, мы находимъ, что онъ основанъ на трехъ особенно­
стяхъ: на отрывочности ð?÷è, на постоянныхъ повтореніяхъ однихъ
и ò?õú же словъ и на широкомъ употребленіи ассонансовъ. Ð?÷ü
А. Á?ëàãî состоитъ изъ очень короткихъ предложеній, въ два­три
слова, среди которыхъ зачастую í?òú сказуемаго. Самыя слова вы­
браны тоже неболыпія, короткія, двусложныя или даже однослож­
ныя. Все это обращаетъ ð?÷ü какъ бы въ рядъ восклицаній:
Съ тобой Она. Она какъ ò?íü,
Какъ ò?íü твоя. Твоя, твоя...
Приди. Да, да! иду я въ ночь...
Молчу: í?ìîé молчу. Í?ìîé стою...
Да, я склонюсь... Упьюсь тобой, одной
Тобой... Тогда... Да, знаю я...
* Въ этомъ отнотеніи характерно, что за «Урной» долженъ былъ
ïîñë?äîâàòü «Символизмъ» (к­во аМусагетъ»)— обширное и очень детальное
èçñë?äîâàí³å, какъ о задачахъ искусства вообще, такъ о свойствахъ и воз­
можностяхъ русскаго стиха въ частности.

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

129

Въ этой отрывочной ð?÷è постоянно, упорно повторяются одни
и ò? же слова и выраженія:
Засни,— засни и ты! И ты!..
Но холодъ вешнихъ—струй
Íåçä?øíèõú — струй, —
Летейскихъ струй,
Но холодъ струй...
Сухой, сухой, сухой морозъ...
Но темный, темный темный токъ окрестъ...

Это повтореніе словъ çàì?íÿåòñÿ иногда соединеніемъ
сходныхъ по значенію (большею частью, эпитетовъ):

,
О

словт^к

...горишь
Ты жаркиыъ, яркимъ, дымнымъ пыломъ...
...í?æíûé, ñí?æíûè, краткій,
Сквозной водоворотъ...
...провалъ иространствъ
Иныхъ, пустыхъ, ночныхъ...

Или же соединеніе словъ, сродныхъ по корню, напр., глаголовъ,
различающ ихся лишь приставками:
Изгложетъ, гложетъ стволъ тяжелый â?òåðú...
Какъ взропшутъ, ропщутъ рощи...
Прогонитъ, гонитъ вновь ...
Пролейся, лейся, дождь...

Этотъ отрывистый, составленный изъ повтореній, языкъ весь про­
низанъ ассонансами, аллитераціями, внутренними ðè?ìàìè, такъ что
постоянно повторяются, возвращаются не только ò? же образы и
слова, но и ò? же звуки.
Ни слова я... И снова я одинъ...
Легла суровая, свинцовая —легла...
И ò?íûî лижеть ближе,
Потокомъ (токомъ ë?òú)...
Но ì?ðíî моетъ мракъ...
Въ лазури, бури свистъ...
Сметаетъ ñì?õîìú смерть...

Было бы неосторожно обвинять эту технику стиха въ искусствен­
ности. Врядъ ли возможно установить точно, ãä? кончается искус ­

\

130

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

ство и начинается искусственность. Римскіе поэты сходными пріе­
мами óì?ëè достигать высшей изобразительности ð?÷è. Также не­
справедливо было бы упрекать А. Á?ëàãî и за то, что ассонансы,
которыми онъ пользуется, íåð?äêî примитивны, и что въ нагромо­
жденіи, какъ ихъ, такъ и повтореній словъ, онъ иногда доходитъ
до явнаго излишества. Въ мало èçñë?äîâàííûõú областяхъ трудно
различать ïðåä?ëû. Çàì?òèìú только вскользь, что í?êîòîðûÿ по­
вторенія А. Á?ëàãî граничатъ съ комическимъ, напр.:
Подмоетъ, смоетъ, імоетъ ò?íü,
Промоетъ до зари...

• Можно, однако, указать на рядъ другихъ, совершенно íåñîìí?íныхъ недостатковъ въ новыхъ стихахъ А. Á?ëàãî. Ихъ утончен­
ность — односторонняя. Проявляя величайшую заботливость о зву­
ковой ñòîðîí? стиха, А. Á?ëûé порой забываетъ другіе элементы
поэзіи, пожалуй, ãëàâí?éø³å. Такъ, оставляетъ многаго желать языкъ
стиховъ. Äàë?å, словарь А. Á?ëàãî слишкомъ пестръ, невыдержанъ.
Рядомъ со ñì?ëûìè (и не всегда удачными) неологизмами въ немъ
нашли ñåá? ì?ñòî совершенно излишніе славянизмы: „древеса",
„очеса", „словеса", „зрю", „лицезрю", „емлю", „зане" и т. п.
Весьма оспорима форма настоящаго времени, производимая А. Á?лымъ отъ глаголовъ совершеннаго вида: „ударить", „прыснетъ",
„взропщутъ", „проскачетъ", „ïðîñ?÷åòú"; для насъ эти формы со­
храняютъ смыслъ будущаго времени. Сомнительными кажутся намъ
выраженія: „мететъ душа" (въ ñìûñë? — „взметаетъ"), „край" (âì?сто — „края"), „окуревается", „â?êà летучилась печаль", „твердь
èçð?çàÿ" (т.­е. „èçð?çûâàÿ"), „ò? земли яснятся", „копіе... на сердце
оборви мое" и т. п. Съ другой стороны, далеко не âñ? образы въ
стихахъ „Урны" отчетливы и ä?éñòâèòåëüíî „изобразительны". Âñòð?чается въ êíèã? не мало выраженій условныхъ, риторическихъ вос­
клицаній и натянутыхъ метафоръ. Стразой, а не настоящимъ брил­
ліантомъ кажется намъ эпитетъ „í?ìîé", приставляемый А. Á?ëûìú
къ ö?ëîìó ряду существительныхъ: у ночи „í?ìàÿ власть 11 , бездна
ë?òú „í?ìàÿ", нетопыри „í?ìûå", ò?íè „í?ìûÿ"', укоръ „í?ìîé",
прибой „í?ìîé", „стою í?ìîé", „молчу í?ìîé"... Риторикой счи­
таемъ мы, напр., выраженіе: „Хотя въ слезахъ клокочетъ грудь —
какъ громный валъ въ кипящей ï?í?". Неудачнымъ кажется намъ

131

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

образъ: „вскипятъ кусты" (т.­е. взволнуются), который í?ñêîëüêî
разъ повторяется въ êíèã?; не áîë?å удачнымъ, — когда говорится
о ò?õú же кустахъ, что они „хаосомъ листьевъ изревутся". Не
безъ труда проникли мы въ смыслъ двустишія:
Въ îêí?: тамъ ä?âú сквозныхъ пурга,
Серебряныхъ, ихъ въ воздухъ броситъ.

Вообще „дурная" неясность, неясность, происходящая отъ не­
ловкости выраженій âñòð?÷àåòñÿ въ êíèã? не такъ ð?äêî, какъ намъ
того õîò?ëîñü бы. Въ одномъ стихотвореніи А. Á?ëûé грозитъ
своимъ врагамъ:
Васъ токъ моихъ темнотъ
Прокодетъ...

Лучше было бы, не для враговъ А. Á?ëàãî, но для него самого,
■если бы въ его стихахъ было меньше этого „тока темнотъ".
Несмотря на эти оговорки, попытка Андрея Á?ëàãî, ñä?ëàííàÿ
имъ въ его „Óðí?", остается одной изъ èíòåðåñí?éøèõú въ исторіи
русской поэзіи. „Урна" — ð?äê³é ïðèì?ðú книги стиховъ, задуман­
ной какъ ö?ëîñòíîå произведете, въ которой форма çàðàí?å, созна­
тельно, поставлена въ îïðåä?ëåííóþ зависимость отъ содержанія.
Андрей Á?ëûé не во âñ?õú отношеніяхъ ñóì?ëú осуществить свою
задачу, но важно уже то, что онъ ñåá? ее задалъ и другимъ
указалъ на необходимость такого единства „книги стиховъ", осно­
ваннаго на единомъ çàìûñë?, âì?ñò? идейномъ и музыкальномъ... *
"9°9­
* „Урна" еще разъ показала намъ, какого сильнаго и äîáðîñîâ?ñòíàãî
художника èì?åòú русская литература въ Àíäðå? Á?ëîìú. За свою недол­
гую литературную жизнь онъ вступалъ на множество самыхъ разнообраз­
ныхъ путей. Онъ пытался, по его выраженію, „до срока" „постигнуть міръ
въ çîëîò? и лазури"; въ своихъ четырехъ „Симфоніяхъ" онъ создалъ какъ
бы новый родъ поэтическаго произведенія, облалающаго музыкальностью
и строгостью стихотворнаго созданія и вместительностью и непринужден­
ностью романа; въ ò?õú же „Симфоніяхъ" онъ постарался въявь показать
намъ всю „трансцендентальную субъективность" âí?øíÿãî міра, ñì?øàòü
различные „планы" вселенной, пронизать всю мощную повседневность лу­
чами иного, не­земногб ñâ?òà; въ своемъ ðîìàí? („Серебряный Голубь")
9

132

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

V. COR ARDENS. *

Не меньше, какъ ë?òú пять, читатели Вячеслава Иванова ожидали
появленія сборника „Cor Ardens", который постоянно объявлялся въ
каталогахъ книгоиздательства съ ïîì?òîé „печатается". Вышедшая,
наконецъ, книга не разочаровываетъ долгихъ ожиданій. Въ ней,
впервые, Вячеславъ Ивановъ встаетъ передъ нами, какъ поэтъ, во
весь ростъ. Мы видимъ мастера, который, въ полномъ обладаніи âñ?ìèсовременными средствами поэзіи, сознательно, óâ?ðåííî, твердымъ
шагомъ, идетъ по избранному пути.
Если „Кормчія Çâ?çäû" были êð?ïêèìú фундаментомъ, расчи­
таннымъ на величественное зданіе, если „Прозрачность" была пери­
стелемъ, а „Эросъ" —âåëèêîë?ïíîé аркой, поставленной передъ буду­
щимъ храмомъ, то „Cor Ardens" — являетъ намъ уже часть этого
храма, которому, конечно, суждено пережить нашъ скромный судъ
надъ нимъ и вызвать, въ будущемъ, еще много сужденій, толкованій
и объясненій. Что новая книга Вяч. Иванова не кажется намъ закон­
ченнымъ зданіемъ, отчасти объясняется ò?ìú, что она—лишь первая
половина тома (включающаго сборники: „Cor Ardens", „Speculum
Speculorum" и „Эросъ"), за которой должна ïîñë?äîâàòü вторая
(„Rosarium"). Но частью объясняется это и грандиозностью первона­
чальнаго плана, осуществленіе котораго требуетъ подвига ö?ëîé жизни.
онъ неожиданно обнаружилъ непосредственное чувство и пониманіе нашей
действительности, далъ рядъ яркихъ картинъ современной Россіи; въ кри­
тическихъ статьяхъ онъ набросалъ рядъ импрессіонистическихъ живыхъ пор­
третовъ í?êîòîðûõú своихъ современниковъ и съ исключительной ориги­
нальностью мысли поставилъ í?ñêîëüêî вопросовъ, затронувшихъ саыыя
глубины искусства; въ теоретическихъ èçñë?äîâàí³ÿõú о ðèòì? онъ высту­
пилъ однимъ изъ первыхъ піонеровъ истинно­научнаго изученія стиха и
поэзіи... Поэтъ, мыслитель, критикъ, теоретикъ искусства, иногда бойкій
фельетонистъ, Андрей Á?ëûé — одна изъ çàì?÷àòåëüí?éøèõú фигуръ со­
временной литературы. Въ своемъ òâîð÷åñòâ? и въ своихъ сужденіяхъ
отправляюшійся отъ îïðåä?ëåííàãî, тяжелой работой мысли добытап>
(или, òî÷í?å, добываемаго) міросозерцанія, Андрей Á?ëûé ыожетъ не бо­
яться, что для него, какъ, напр., для К. Бальмонта, оскудЬетъ источникъ
вдохновенія: для него онъ неисчерпаемъ.
іді і.

* Вячеславъ Ивановъ. Cor Ardens. Speculum Speculorom. Эросъ. Золоты»
Çàâ?ñû. К­во „Скорпіонъ". М. 1911. Ц. 2 р. 40 к.

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

133

Въ êíèã?, лежащей передъ нами, развиты, собственно, только
два элемента поэзіи Вяч. Иванова: диеирамбическій восторгъ передъ
мощью Природы и Жизненнаго начала въ ÷åëîâ?ê?, и мистическое
умиленіе передъ таинственнымъ значеніемъ Жертвы, приносимой ли
Богомъ ради міра или единымъ изъ живущихъ въ ì³ð? ради Бога.
Äè?èðàìáû собраны въ первыхъ îòä?ëàõú книги, ãä? отожест­
вляется Солнце, движущее жизнь нашего міра, и Сердце, въ кото­
ромъ сосредоточена жизнь ÷åëîâ?êà. Солнце, его земной прообразъ—
огонь, и сердце становятся для Вяч. Иванова символами всякой
мощи, всякаго дерзанія, мятежа. Гимны Сердцу, которое „стреми­
тельно въ âåëè÷ü? á?ãà", чередуясь съ ï?ñíÿìè во славу Прометея,
зажегшаго „факелъ своевольный", переходятъ въ хвалу Сердцу, ко­
торое „въ íåâîë? темной" творитъ тотъ же „ñâ?òëûé подвигъ".
Естественно присоединяются къ этимъ äè?èðàìáàìú стихи, посвящен­
ные „ãîäèí? ãí?âà",—грознымъ событіямъ недавно пережитой нами
революціи, къ которой Вяч. Ивановъ отнесся съ величайшей страст­
ностью.
Мистическіе гимны объединены во второй ïîëîâèí? книги, и
эпиграфомъ ко âñ?ìú нимъ могли бы служить стихи изъ посланія
къ пишущему эти строки (Mi fur serpi amiche):
И я былъ рабъ въ узлахъ çì?è,—
И въ корчахъ звалъ клеймо укуса;
Но огнь ïîñë?äíÿãî искуса
Заклялъ, и солыцемъ Эимауса
Озолотились дни мои...

Этотъ ñâ?òú „солнца Эммауса" стремится Вяч. Ивановъ óâèä?òü
и въ земномъ ïðîðî÷åñòâ? о наступленіи, въ наши дни, новой
„эры Офіеля" („Carmen Saeculare"), и въ античномъ преданіи о свя­
òèëèù? озера Неми, жрецы котораго ïð³îáð?òàëè право служить бо­
жеству той ö?íîé, что каждый могъ убить ихъ и занять ихъ ì?ñòî,
и въ ìè?? о ijîíèñ?-Çàãðå?, въ которомъ онъ видитъ прообразъ
Христа— Жертвы („Сонъ Мелампа"), и въ воспоминаніяхъ о „скалы
движущемъ" Îðôå? („Лицо"), и надъ явленіями нашей повседневной
жизни, въ своихъ раздумьяхъ о Ìîñêâ?, которая, на çàêàò?, симво­
лически „горйтъ и не сгораетъ", о колокольномъ çâîí? въ Духовъ
день, который кажется ему схожденіемъ Духа Святаго на ì?äíûÿ
главы колоколовъ, о êëàäáèù?, ãä? гроба „поютъ о колыбели"...
Христіанская мистика проникаетъ âñ? воспріятія Вяч. Иванова, и,

134

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

íèãä? не выставляя ея на показъ, онъ ä?éñòâèòåëüíî создаетъ рели­
гиозную поэзію, въ лучшемъ ñìûñë? этого слова....
\, Что касается формы, то, конечно, въ новой êíèã?, Вяч. Ива­
новъ остается ò?ìú же мастеромъ стиха, какимъ онъ показалъ себя
уже въ своемъ первомъ ñáîðíèê?. Но все же стихъ въ „Cor Аг­
dens" значительно отличается отъ стиха „Кормчихъ Çâ?çäú". Съ
одной стороны этотъ стихъ îêð?ïú, достигъ полной возмужа­
лости, совершенной óâ?ðåííîñòè въ ñåá?; поэтъ знаетъ, что онъ
можетъ выразить своимъ стихомъ все, чтб хочетъ, что для каждой
поэтической идеи гонъ безъ труда найдетъ ñîîòâ?òñòâóþù³ÿ слова,
нужный ритмъ. Но въ то же время въ „Cor Ardens" чувствуется
уже í?êîòîðàÿ излишняя техническая бойкость и ì?ñòàìè âñòð?÷àþòñÿ
готовые трафареты, ïðèì?íÿåìûå, такъ сказать, механически. Вяч.
Ивановъ уже пишетъ иногда „подъ Вячеслава Иванова". Такими
трафаретами кажутся намъ, напр., предикативный выраженія, на ко­
торыя Вяч. Ивановъ излишне щедръ: „ââ?ðü, нетронутъ, страшный
даръ", „глядитъ, îñâ?òëåíà", „кочуетъ, чутка" и т. под.; также та­
кіе обороты, какъ: „обуянъ âèä?íüåìú", „не вотще", „мнится" (÷?ìúлибо); такія выраженія, какъ: „неисчерпный", „неистомный", „ярый"
(ïîñë?äíåå слово âñòð?÷àåòñÿ особенно часто).
Однако, въ êíèã? все­таки есть èçâ?ñòíîå приближеніе къ про­
ñòîò? ð?÷è. Не îòð?øàÿñü отъ своего íàì?ðåííî-âåëè÷àâàãî языка,
ö?ëü котораго—обособить поэтическую ð?÷ü отъ ð?÷è повседнев­
ной, самой формой указать на значительность, на необиходность пере­
даваемыхъ идей, Вяч. Ивановъ нашелъ возможность отказаться отъ
ò?õú синтактическихъ темнотъ, которыя для многихъ были неодо­
лимымъ препятствіемъ на пути къ его поэзіи. Синтаксисъ Вяч. Ива­
нова въ „Cor Ardens" гораздо áîë?å ясенъ и близокъ къ обще­
употребительному, ÷?ìú въ его раннихъ стихотвореніяхъ. Ðàçâ?
только въ „Carmen Saeculare" (впрочемъ, ïîì?÷åííîé еще 1904 го­
домъ) âñòð?÷àþòñÿ такія затруднительный разстановки словъ, какъ:
Коль онъ не выя весь, духъ свергнетъ крестъ Атланта;
Изъ глины ñë?ïëåííûé съ æåë?çîìú ÷åëîâ?êú,
Коль онъ не весь скудель, скуетъ изъ адаманта—
Изъ стали и æåë?çà Â?êú.

Излишне сжатъ языкъ, можетъ быть, также въ сонетахъ „Золо­
тыхъ Çàâ?ñú", ãä? âñòð?÷àþòñÿ такіе эллипсы:

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ. АНДРЕЙ Á?ËÛÉ.

135

И ñë?äú его по сумрачному ä?ñó
Тропою былъ, куда на тайный ñâ?òú
Меня стремилъ священный мой îá?òú...

Упростился въ то же время и словарь Вяч. Иванова. Попрежнему
онъ произвольно ñì?è³èâàåòú славянизмы съ ìè?îëîãè÷åñêèìè тер­
минами, безъ надобности говорить „ïðåì?íû" âì?ñòî „ïåðåì?íû" и
„Адрастея" âì?ñòî „смерть", но эти стихіи уже пришли къ í?êîторому единенію, сочетались въ í?êîòîðîå гармоническое ö?ëîå.
Впрочемъ, такое âïå÷àòë?í³å основано, до í?êîòîðîé степени, и на
томъ, что мы, читатели, ближе ознакомились съ языкомъ Вяч. Ива­
нова, освоились съ кругомъ ò?õú образовъ и идей, которыми живетъ
его поэзія.
Въ области чисто­технической, Вяч. Ивановъ новаго даетъ въ
своей новой êíèã? немного. Но на проложенныхъ имъ ðàí?å пу­
тяхъ онъ ä?ëàåòú завоеванія новыя, и не малыя. Неравностопный
стихъ (отчасти ñîîòâ?òñòâóþù³é í?ìåöêîìó knittelvers и стиху
Гейне) представленъ въ „Cor Ardens" блистательными ïðèì?ðàìè,
можетъ быть, лучшими на русскомъ ÿçûê?, несмотря на очень
удачныя попытки въ этомъ направленіи А. Блока. „Ï?ñíè изъ лаби­
ринта", напр., могутъ быть названы образцомъ короткихъ строкъ,
изъ которыхъ каждая, согласно съ своимъ содержаніемъ, сама со­
здаетъ свой ðàçì?ðú. Въ öèêë? сонетовъ „Золотыя Çàâ?ñû" есть
í?ñêîëüêî въ высшей степени ïðèì?÷àòåëüíûõú по оригинальности
ðè?ìú и по законченности своего построен ія. Многіе стихи, по
звуковой своей изобразительности, достойны соперничать съ луч­
шими образцами такого рода у Вергилія, какъ, напр., стихъ:
Чу, кони въ броняхъ ржутъ, и лавръ шумитъ, ãóñò?ÿ...

Но, надо сознаться, что по временамъ, въ погоняхъ за аллитера­
ціями, Вяч. Ивановъ заходитъ слишкомъ далеко, и стихи—
Пьяный пламень поле пашетъ,
Жадный жатву жизни жнетъ, —

напоминаетъ уже не Вергилія, а стихи Бальмонта, его
Чуждый чарамъ черный челнъ...

Во âñ?õú стихахъ Вяч. Иванова есть что­то отъ античной
поэзіи. Въ расположеніи словъ и въ построеніи строфы часто слы­

136

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

шатся отзвуки строгой латинской лиры. „Покровъ", напр. (гово­
римъ исключительно о его ðèòìèê?), наводить намъ на память Ка­
тулла, „Carmen Saeculare"—Горація, „Огненосцы" — хоръ Эсхило­
вой трагедіи, „Сонъ Мелампа" íàì?ðåííî подражаетъ античной
идилліи. Это â?ÿíüå античности придаетъ шоэзіи Вяч. Иванова
ð?äêóþ въ наше время силу, и отъ его стиховъ получается впеча­
òë?í³å созданій aere perennius.
191 1.

ÑÅÐÃ?É СОЛОВЬЕВЪ. Н. ГУМИЛЕВЪ.
I. ÖÂ?ÒÛ И ЛАДАНЪ. *

Первые стихи С. Соловьева, появившіеся въ печати въ íà÷àë?
90­хъ годовъ, заставили признать въ немъ одну изъ лучшихъ на­
деждъ нашей молодой поэзіи. Мастерство и обдуманность стиха и
серьезное отношеніе къ задачамъ поэта—вотъ особенности, âûä?ляющія С. Соловьева изъ рядовъ его сверстниковъ. Въ предисловіи
къ своей первой êíèã?, въ ñïèñê? именъ своихъ учителей (въ ко­
торомъ ìí? и Вяч.. Иванову онъ оказалъ опасную честь, назвавъ
насъ рядомъ съ Пушкинымъ, Кольцовымъ и Баратынскимъ), С. Со­
ловьевъ упоминаетъ Горація и Ронсара... Многіе ли изъ современ­
ныхъ поэтовъ могутъ похвалиться даже не ò?ìú, что настолько
вникли въ творчество этихъ двухъ титановъ прошлаго, чтобы учиться
у нихъ, но хотя бы ò?ìú, что читали ихъ! Но въ êíèã? С. Соловьева
чувствуется его близкое знакомство и со многими другими, не упо­
мянутыми имъ вождями поэзіи — прежде всего съ Гомеромъ, Эсхиломъ
и Овидіемъ, а çàò?ìú съ французскими парнасцами, научившими
его строгости и ïîëíîò? стиха. И почти на каждой ñòðàíèö? „Öâ?товъ и Ладана" âñòð?÷àåìú мы результаты изученія и ñë?äû упор­
ной работы молодого поэта, старающагося то перенять ïë?íèâø³é
его ðàçì?ðú, то пересадить въ нашу поэзію пріемы иного времени,
то обогатить стихотворную ð?÷ü новымъ созвучіемъ.
Однако, до сихъ поръ творчество С. Соловьева еще не вышло за
ïðåä?ëû ïåðåï?âîâú и подражаній, и онъ очень правъ, называя свой
сборникъ „ученическимъ опытомъ". Въ лучшемъ ñëó÷à? С. Соловьевъ
даетъ новыя комбинаціи уже знакомыхъ элементовъ, но í?òú въ его
* Ñåðã?é Соловьевъ. Öâ?òû и Ладанъ. Первая книга стиховъ. М. 1907.
Ц. 2 р.

138

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

êíèã? личныхъ, единственныхъ переживаній, того „новаго трепета",
который составляетъ высшее оправданіе ново­пришедшаго поэта.
„Öâ?òû и Ладанъ" — книга, быть можетъ, поэта, но еще не книга
поэзіи, а только книга стиховъ, хотя порой прекрасно ñä?ëàííûõú
и часто завлекательно ­ интересныхъ для любителей стихотворной
техники. „Öâ?òû и Ладанъ" —книга попытокъ, но авторъ не пытается
въ ней выразить свою душу, а только пробуетъ разные способы
выраженія, не мечетъ, хотя бы и слабой рукой, первыя копья боя,
но старательно куетъ ñåá? оружіе для будущихъ поединковъ. И мы,
оставляя въ ñòîðîí? идеи и чувства книги, должны указать моло­
дому витязю, что оружіе его не всегда надежно и не во âñ?õú ча­
стяхъ безупречно.
Чеканя îòä?ëüíûå стихи и îòä?ëüíûÿ выраженія, С. Соловьевъ
íåð?äêî теряетъ изъ виду ö?ëîå, забывая, что изъ словъ создаются
предложенія и изъ стиховъ— стихотворенія. Ради сочной риемы, ради
интереснаго образа, онъ охотно вставляетъ въ строфу ненужный
стихъ, нарушаетъ естественное расположеніе словъ, прибавляетъ
лишній эпитетъ. Такъ, въ одномъ стихотвореніи у него св. Цецилія
играетъ на îðãàí?, хотя во времена св. Цециліи органовъ еще не
существовало, да вдобавокъ при этомъ „струны взываютъ", хотя въ
îðãàí? í?òú струнъ. Á?ëèöà у него, сообщая, что она пойдетъ по­
гулять и посбирать öâ?òîâú и ягодъ, внезапно прерываетъ свою
ð?÷ü совершенно вставочнымъ çàì?÷àí³åìú „вся истомилась я за­годъ",
только çàò?ìú, чтобы дать возможность поэту ñðè?ìîâàòü „ягодъ"
и „за­годъ". Въ стихотвореніи „Ñâ?òå Тихій" приходится сообщать
читателямъ довольно èçâ?ñòíûÿ вещи, âðîä? того, что могила —
„пріютъ отъ á?äñòŲé", а рыцарь — „монахъ, что закованъ въ же­
ë?çî", чтобы ñðè?ìîâàòü красиво— „въ ä?òñòâ?" и „трапеза". Ахиллъ,
негодуя на Агамемнона, находитъ, словно какой юристъ, что его
ãí?âú „беззаконенъ", лишь потому, что это —хорошее созвучіе къ
слову „мирмидонянъ" и т. д.
Съ другой стороны, въ этой ïîãîí? за красивыми ðè?ìàìè и
хитро построенными строфами, С. Соловьевъ óñï?âàåòú ñë?äèòü
только за концами стиховъ да за чередованіемъ удареній, а что
за слова стоятъ въ íà÷àë? строкъ, ему, порой, бываетъ все равно.
Fiat metrum, pereat mundus! Вотъ почему его описанія íåð?äêî сби­
ваются на такіе избитые шаблоны, а его эпитеты производятъ
âïå÷àòë?í³å такой надуманности и книжности, что и „ученическимъ

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВЪ. Н. ГУМИЛЕВЪ.

139

опытамъ" этого простить нельзя. Вотъ, íàïðèì?ðú, въ какихъ схо­
ластическихъ, совершенно мертвыхъ выраженіяхъ С. Соловьевъ
описываетъ утро: „Аврора на мысахъ—разсыпала искры. Тумань
поднялся.—Въ сіяніи высохъ—зеленый серебрящійся лугъ, и роса—
исчезла съ растеній". Горы у него характеризуются какъ „орошен ­
ныя студеной росой"; львица îïðåä?ëÿåòñÿ какъ „подруга владыки
обильныхъ ë?ñàìè дубравъ"; деревья пронзаютъ воздухъ сребри­
стыми прутьями; про ä?âú говорится, что îí? „крыты шкурой"; хотя
крыты бываютъ только дома—æåë?çîìú, деревомъ, соломой; Лада
„í?æèòú öâ?òóù³é, á?ëûé садъ юныхъ бедръ"; нимфа Іо, разска­
зывая о ñåá? вычурнымъ языкомъ, выражается такъ: „несчастный
поводъ ãí?âà матери боговъ, я á?ãó..." и т. д. Очевидно, самъ со­
знавая „условность" своихъ описаній и эпитетовъ, С. Соловьевъ
старается оправдать ихъ ò?ìú, что выдерживаетъ свои стихотво­
ренія въ îïðåä?ëåííîìú ñòèë? —то античной оды, то пасторали
XVII â?êà, но отъ этого они, конечно, не становятся áîë?å живыми.
Къ ö?ëîìó ряду íåäîðàçóì?í³é подаетъ поводъ у С. Соловьева
насильственное расположеніе словъ. Мы хорошо понимаемъ, что тре­
бованія выразительности и требованія ритма заставляютъ въ сти­
хахъ иначе ðàçì?ùàòü слова, нежели въ ïðîç? (прекрасные об­
разцы особой „поэтической" разстановки словъ дали „учители"
С. Соловьева — Овидій и Горацій); однако, совершенно недопусти­
мымъ надо признать, когда у С. Соловьева разстановка словъ ве­
детъ къ двусмысленности или вызываетъ прямо комическое впеча­
òë?í³å. Что значитъ, íàïðèì?ðú: „въ áëåñê? выи розы давали ì?ñòî
—á?ëûìú лилеямъ",—идетъ ли ð?÷ü о „выяхъ розы" или о „розахъ
выи"? Что значитъ: „сотни устъ раскрываются на ñîëíö?" —говорится
ли çä?ñü объ „устахъ солнца", или „на ñîëíö?" значитъ „подъ солн­
цемъ"? Можно ли говорить „землю, взрытую навозомъ", или „упала...
на кровью Пирама дымящійся, теплый, язвительный мечъ"? Есть у
С. Соловьева и просто неправильныя выраженія: „скрыться етьлугу";
„червленный отъ солнца"; „быть добровольнымъ въ крови"; „страхъ
исчезъ съ сердца" и т. д.
Часто въ стихахъ С. Соловьева чувствуется недостатокъ музы­
кальности. Та íàï?âíîñòü, которая есть не только у К. Бальмонта,
но и у В. Гофмана, совершенно не досталась въ даръ С. Соловьеву.
Въ лучшемъ ñëó÷à? его стихъ звученъ, но чаръ словъ, особой магіи
словъ въ немъ í?òú íèãä?. Въ связи съ этимъ стоить прямое пре­

140

ВАЛЕР1Й БРЮСОВЪ.

небреженіе С. Соловьева къ различнымъ звуковымъ украшеніямъ ð?÷è:
аллитераціямъ, внутреннимъ ðè?ìàìú, и т. под. Это пренебрежете
í?ñêîëüêî неожиданно, при той тщательной îòä?ëê?, какую во­
обще придаетъ своимъ стихамъ С, Соловьевъ и при его преклоне­
ніи предъ латинскими поэтами, великими мастерами въ этой области.
—Прямыми метрическими ошибками у С. Соловьева надо признать
„И еще" въ íà÷àë? ямба или „Твои руки" въ íà÷àë? анапеста.
Риемы С. Соловьева большею частью очень интересны, и не мало
созвучій онъ первый ввелъ въ обиходъ русской поэзіи. Мы должны,
однако, осудить ò? его риемы, ãä? одному „н" ñîîòâ?òñòâóþòú два,
какъ „органа —осіянна", „невинной— сердцевиной", ò?, ãä? конеч­
ное „а" ðè?ìóåòñÿ съ конечнымъ „я", какъ „поднялся—роса" „лилося
—.колеса", „сопрягся—Аякса" и ò?, ãä? мягкое окончаніе ðè?ìóåòñÿ
съ твердымъ, какъ „примирись — Парисъ", „зажглись —■ Симоисъ",
„глазъ — зажглась" и т. под. Трудно также одобрить ðè?ìû âðîä?
„выпавъ" — „осыпавъ".
1907 г. *

* Поярленіе этой рецензіи (въ «Â?ñàõú») вызвало пространный îòâ?òú
С. Соловьева (въ его новой êíèã? oCrurifragium») автору этпхъ строкъ. Мо­
лодой поэтъ шагъ за шагомъ старался оправдать âñ? ò? выраженія, кото­
рыя мною были îòì?÷åíû какъ неудачныя, настаивая, напр., что ложно
сказать «червленный отъ солнца», если говорятъ «красный отъ солнца»,
«доброволенъ въ крови», если можно быть «добровольнымъ въ смерти»,и т. д.
Признаюсь, его доводы меня не óá?äèëè, и я готовъ отказаться только отъ
одного упрека— íåóì?ñòíîñòè органа, на которомъ играетъ св. Цецилія, въ виду
того, что старинные художники (Карло Дольче и др.) не разъ изображали
св. Цецилію именно за органомъ... Другое ä?ëî общія разсужденія С. Со­
ловьева, возможно ли критиковать форму поэтическаго пропзведенія, не­
зависимо отъ его содержанія. С. Соловьевъ безусловно правъ, находя это
иевозможнымъ. Но въ томъ­то и ä?ëî, что въ «Öâ?òàõú и Ëàäàí?» я нашелъ
не поэзію, но стихи, и потому критиковалъ именно только стихи.
І9П.

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВЪ. Н. ГУМИЛЕВЪ.

141

II. ÀÏÐ?ËÜ. *

Разбирая первый сборникъ стиховъ С. Соловьева „Öâ?òû и Ла­
данъ", я долженъ былъ сказать, что это— „книга, быть можетъ,
поэта, но еще не книга поэзіи". Заглавіе новой книги С. Соловь­
ева, „Àïð?ëü", намекаетъ, что для автора и до сихъ поръ не миновала
пора весны и, ñë?äîâàòåëüíî, пора ученичества. Ä?éñòâèòåëüíî, во
второмъ ñáîðíèê? стиховъ С. Соловьевъ все еще остается талант­
ливымъ ученикомъ, поэтомъ, „подающимъ надежды", но не высту­
паетъ, какъ самостоятельный мастеръ. Онъ все еще не нашелъ ни
своего стиха, ни своего круга наблюденій, ни, главное, своего отно­
шенія къ міру. У молодого поэта попрежнему í?òú îïðåä?ëåííàãî
міросозерцанія, осмысливающего îòä?ëüíûÿ âïå÷àòë?í³ÿ и объеди­
няющего разнородныя переживанія. И такого самостоятельно вы­
работаннаго міросозерцанія, конечно, не могутъ çàì?íèòü í?ñêîëüêî
идей, заимствованныхъ со стороны и отнюдь не оригинальныхъ (изъ
сферы христіанской мистики), которыя С. Соловьевъ съ большой
охотой излагаетъ въ ðè?ìîâàííûõú строкахъ.
Естественно поэтому, что всего ñëàá?å въ ñáîðíèê? ò? стихо­
творенія, въ которыхъ необходимо сознательное отношеніе къ міру
и его явленіямъ. Таковы стихи, собранные въ îòä?ë? „Дщи Сіона",
частью íåèçâ?ñòíî для чего повторяющіе евангельскія сказанія, частью
развивающіе въ терцинахъ довольно наивныя раздумія. Таковы и ò?
стихи, въ которыхъ С. Соловьевъ, ñë?äóÿ ïðèì?ðó í?êîòîðûõú сво­
ихъ предшественниковъ, пытается дать поэтйческія характеристики
великихъ людей прошлаго, — Ричарда Львинаго Сердца, апостола
Іоанна, Іоанны д'Аркъ, Іоанна Грознаго... С. Соловьевъ ð?øèòåëüíî
не находитъ, что сказать объ нихъ, êðîì? âñ?ìú èçâ?ñòíàãî, и у
него, благодаря одинаковымъ пріемамъ ð?÷è, âñ?, и апостолы, и
цари, и святые, выходятъ на одно лицо. Думается, что можно
было бы и не перелагать страницы историческихъ учебниковъ въ
такія, напр.. строфы о ²îàíí? д'Аркъ:
Тебя, съ Искаріотомъ купно,
Клеймитъ проклятіе племенъ,
* Ñåðã?é Соловьевъ. Àïð?ëü. Вторая книга стиховъ. К­во «Мусагетъм
М. 1910.

142

л

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Надъ мученицею преступно
Торжествовавшій Пьеръ Кошонъ!
Но истина неумолимо
Ñòîë?ò³é пронизала дымъ:
Апостольскою властью Рима
Ты сопричислена къ святымъ.

Гораздо óäà÷í?å въ ñáîðíèê? стихотворенія чисто лирическія,
особенно ò?, въ которыхъ выражены чувства легкой грусти, легкаго
веселья, мимолетной страсти. С. Соловьевъ ä?ëàåòú попытку воскре­
сить эклогу, какъ ее понимали французскіе поэты XVIII â?êà и ихъ
русскіе подражатели начала XIX â?êà,—и эти попытки принадлежать
къ лучшимъ стихотвореніямъ въ ñáîðíèê?. Стихъ Парни и Мильвуа,
стихъ Батюшкова и Пушкина­лицеиста, а иногда и стихъ Андрэ
Шенье вновь оживаетъ въ êíèã? С. Соловьева. Частью прямо пере­
дразнивая свои образцы (какъ, наприм., въ êàíòàò? „Наступленіе
весны"), частью обогащая старую эклогу âñ?ìè новыми завоева­
ніями поэзіи, С. Соловьевъ снова ä?ëàåòú близкими и понятными
для насъ и пастушка Дафниса, и проказника­мальчика, купающагося
съ нимфами, и ту Алину, которой
Сладокъ въ äóáðîâ?
Í?æíîé любови
Первый урокъ.

Эклоги С. Соловьева доказываютъ поразительную живучесть лите­
ратурныхъ формъ и поэтическихъ символовъ, которые оказываются
способными, при любовномъ отношеніи къ нимъ художника, îáð?тать для новыхъ ïîêîò?í³é новый языкъ. Удачными кажутся намъ
въ êíèã? также ò? страницы, ãä? С. Соловьевъ старается быть по­
этомъ­реалистомъ, зарисовываетъ картины природы и âèä?ííûå имъ
образы. Въ такихъ стихахъ сказывается у него, âì?ñòî обычной
надуманности и риторичности, острая наблюдательность и ì?òêîñòü
ð?÷è. Такъ í?ñêîëüêî энергичныхъ и по­настоящему образныхъ сти­
ховъ есть въ его ïîýì? „?åäÿ", въ которой онъ съ такимъ же со­
вершенствомъ перенимаетъ манеру Некрасова, какъ въ эклогахъ ма­
неру Батюшкова, а въ иныхъ своихъ „деревенскихъ" стихахъ âñ?
пріемы Кольцова.
Въ общемъ второй сборникъ стиховъ С. Соловьева все еще

ÑÅÐÃ?É СОЛОВЬЕВЪ. Н. ГУМИЛЕВЪ.

143

говорить только о техническихъ завоеваніяхъ автора. С. Соловьевъ,
какъ поэтъ, попрежнему,—въ будущемъ. *
1910.

III. ПУТЬ КОНКВИСТАДОРОВЪ. **

По выбору темъ, по пріемамъ творчества, авторъ явно примы­
каетъ къ „новой øêîë?" въ поэзіи. Но пока его стихи только —пере­
ï?âû и подражанія, далеко не всегда удачные. Въ êíèã? опять
повторены âñ? обычныя çàïîâ?äè декадентстяа, поражавшія своей
ñì?ëîñòüþ и новизной на Çàïàä? ë?òú двадцать, у насъ—ë?òú де­
сять тому назадъ. Г. Гумилевъ призываетъ âñòð?÷àòüñÿ „въ â?÷íîìú
áëàæåíñòâ? мечты", любуется на „радугу созвучій надъ царствомъ
â?÷íîé пустоты", славитъ „безумное ï?íüå лиръ", предлагаетъ лю­
дямъ будущаго избрать íåâ?ñòîé — „Â?÷íîñòü", óâ?ðÿåòú, что онъ—
„пропастямъ и бурямъ â?÷íûé братъ" и т. д., и т. д. Въ êíèã? есть
îòä?ëû, озаглавленные „Мечи и ïîö?ëóè" или „Высоты и бездны";
эпиграфомъ избраны слова Андрэ Жида: „Я сталъ кочевникомъ, что^
бы сладострастно прикасаться ко всему, что кочуетъ". Îòä?ëüíûÿ.
строфы до мучительности напоминаютъ свои образцы, то Бальмонта,
то Андр. Á?ëàãî, то А. Блока... Есть совпадете ö?ëûõú стиховъ:
такъ, стихъ „Съ проклятьемъ на áë?äíûõú устахъ" (стр. 15) уже
сказанъ раньше К. Бальмонтомъ („Мертвые Корабли"). Формой стиха
г. Гумилевъ âëàä?åòú далеко не въ ñîâåðøåíñòâ?: онъ ðè?ìóåòú
„стоны" и „обновленный", „звенья" и „каменьевъ", „эхо" и „ñì?хомъ", „òàíö?" и „багрянцы", начинаетъ анапестъ съ ямбическихъ
двухсложныхъ словъ, какъ „они", „его", а ямбы со слова „или",
и т. д. Но въ êíèã? есть и í?ñêîëüêî прекрасныхъ стиховъ, ä?éñòâèтельно удачныхъ образовъ. Предположимъ, что она только „путь"
новаго конквистадора, и что его ïîá?äû и завоеванія— впереди.
1905.
* Í?êîòîðûé намекъ на эти достиженія видимъ мы въ стпхахъ С. Со­
ловьева, напечатанныхъ въ аАнтологіи» к­ва «Мусагетъ».
*­' Н. Гумилевъ. Путь Конквистадоровъ. Стихи. Спб. 1905.

144

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

IV. РОМАНТИЧЕСКІЕ Öâ?òû. *

Заслуживаетъ истиннаго вниманія новая книжка Н. Гумилева:
крохотный сборникъ, въ 64 страницы, на которыхъ собрано немно­
гимъ áîë?å 30 стихотвореній. Сравнивая „Романтическіе Öâ?òû"
съ „Путемъ Конквистадоровъ", видишь, что авторъ много и упор­
но работалъ надъ своимъ стихомъ. Не осталось и ñë?äîâú преж­
ней небрежности ðàçì?ðîâú, неряшливости ðè?ìú, неточности об­
разовъ. Стихи Н. Гумилева теперь красивы, изящны, и, большею
частью, интересны по ôîðì?; теперь онъ ð?çêî и îïðåä?ëåííî
вычерчиваетъ свои образы и съ большой обдуманностью и изыскан­
ностью выбираетъ эпитеты. Часто рука ему еще èçì?íÿåòú; но онъ—
серьезный работникъ, который понимаетъ, чего хочетъ, и óì?åòú
достигать, чего добивается.
Лучше удается Н. Гумилеву лирика „ объективная", ãä? самъ
поэтъ исчезаетъ за нарисованными имъ образами, ãä? больше дано
глазу, ÷?ìú слуху. Въ стихахъ же, ãä? надо передать внутреннія
переживанія музыкой стиха и очарованіемъ словъ, Н. Гумилеву часто
не достаетъ силы непосредственнаго внушенія. Онъ— немного парна­
сецъ въ своей поэзіи, поэтъ типа Леконта де­Лиль. Стыдливый въ
своихъ личныхъ чувствованіяхъ, онъ èçá?ãàåòú говорить отъ пер­
ваго лица, почти не выступаетъ съ интимными признаніями и пред­
почитаетъ прикрываться маской того или иного героя. Сближаетъ
его съ парнасцами и любовь къ экзотическимъ образамъ: онъ лю­
битъ выбирать для своихъ балладъ и маленькихъ поэмъ, какъ декора­
цію,—югъ съ его пышной пестротой, или причудливость тропическихъ
странъ, или прошлые â?êà^åùå не знавшіе монотонности современ­
ныхъ дней. Но Н. Гумилевъ ìåí?å сдержанъ, ÷?ìú то было боль­
шинство парнасцевъ, и его фантазія чертитъ передъ нами í?ñêîëüêî
угловатыя, но ñì?ëûÿ и неожиданныя линіи.
Конечно, .несмотря на îòä?ëüíûÿ удачныя пьесы, и „Романти­
ческіе Öâ?òû" —только ученическая книга. Но хочется â?ðèòü, что
Н. Гумилевъ принадлежитъ къ числу писателей, развивающихся
медленно, и по тому самому встающихъ высоко. Можетъ быть, про­
должая работать съ той упорностью, какъ теперь, онъ ñóì?åòú
пойти много дальше, ÷?ìú мы то íàì?òèëè, откроетъ въ ñåá?
* Н. Гумилевъ. Романтическіе öâ?òû. Парижъ. 1908.

145

ÑÅÐÃ?É СОЛОВЬЕВЪ. Н. ГУМИЛЕВЪ.

возможности, нами не ïîäîçð?âàåìûÿ. На нашихъ глазахъ за по­
ñë?äí³å годы прошла печальная судьба í?ñêîëüêèõú ñêîðîñï?ëîêú,
îòöâ?òøèõú едва ли не прежде изданія своей первой книги. Не
окажется ли áîë?å счастливымъ естественный путь: отъ слабаго и
подражательнаго къ совершенству, ÷?ìú обычный путь нашихъ
однодневокъ: отъ блестящихъ созданій первой юности къ плоскости
и ïóñòîò? äàëüí?éøèõú безчисленныхъ и почти ремесленныхъ
ïîä?ëîêú?
т9о8.
V. ЖЕМЧУГА.*

Ë?òú двадцать тому назадъ русская поэзія, подъ вліяніемъ ложно
понятыхъ принциповъ реалистическаго искусства, почти ñîâñ?ìú
чуждалась фантастики. Поэты какъ­то стыдились всего, на чемъ
лежалъ îòñâ?òú „романтизма", и, во что бы то ни стало, õîò?ëè
оставаться въ ïðåä?ëàõú не только современнаго, но íåïðåì?ííî
повседневнаго. Âñ?ìú еще памятна борьба, которую повело съ
этими принципами молодое ïîêîë?í³å поэтовъ, выступившее въ
íà÷àë? 90­хъ годовъ. Оно защищало равноправность мечты съ такъ
называемой ä?éñòâèòåëüíîñòüþ и въ разгаръ борьбы, какъ то всегда
бываетъ, даже ð?øèòåëüíî отдавало предпочтеніе ôàíòàñòèê?. Тогда­
то были возстановлены у насъ въ стихахъ декораціи, столь любез­
ный въ свое время романтикамъ: ñðåäíåâ?êîâûå замки, причудливые
дворцы Востока, пустыни, ãä? еще длится дикая жизнь, и, нако­
нецъ, просто небывалыя, воображаемыя страны, сотворенныя по
произволу, по прихоти поэта.
За пятнадцать ë?òú борьбы новыя идеи у насъ, какъ на
Çàïàä?, одержали ïîá?äó. Реализмъ долженъ былъ сдать ò? свои
позиціи, которыя пытался онъ было занять въ 80­хъ годахъ. Но въ
то же время ò?ìú îùóòèòåëüí?å стало, что и онъ самъ тоже изъ числа
исконныхъ, прирожденныхъ властелиновъ въ великой области искус­
ства. Стало ÿñí?å, что начало всякаго искусства — наблюденіе ä?éствительности, какъ âì?ñò? съ ò?ìú стали âèäí?å ò? опасности, къ
которымъ ведетъ безудержная фантастика. Въ наши дни „идеали­
стическое" искусство, въ свою очередь, вынуждено очищать пози­
ціи, занятыя слишкомъ ïîñï?øíî. Будущее явно принадлежитъ
* Н. Гумилевъ. Жемчуга. Стихи. Книгоиздательство „Скорпіонъ". М.,
1910 г.
БІО

146

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

какому­то, еще не найденному, синтезу между „реализмомъ" и „иде­
ализмомъ".
Этого синтеза Н. Гумилевъ еще не ищетъ. Онъ еще âñåö?ëî
въ рядахъ борцовъ за новое, „идеалистическое" искусство. Его
поэзія живетъ въ ì³ð? воображаемомъ и почти призрачномъ. Онъ
какъ­то чуждается современности, онъ самъ создаетъ для себя
страны и населяетъ ихъ имъ самимъ сотворенными существами:
людьми, çâ?ðÿìè, демонами. Въ этихъ странахъ, — можно сказать,
въ этихъ мірахъ, — явленія подчиняются не обычнымъ законамъ
природы, но новымъ, которымъ ïîâåë?ëú существовать поэтъ; и
люди въ нихъ живутъ и ä?éñòâóþòú не по законамъ обычной пси­
хологіи, но по страннымъ, необъяснимымъ капризамъ, подсказывае­
мымъ авторомъ­суфлеромъ. И если âñòð?÷àþòñÿ намъ въ этомъ ì³ð?
имена, знакомыя намъ по другимъ источникамъ: античные герои,
какъ Одиссей, Агамемнонъ, Ромулъ, историческія личности, какъ
Тимуръ, Данте, Донъ­Жуанъ, Васко­де­Гама, í?êîòîðûÿ ì?ñòíîñòè
земного шара, какъ степь Гоби, или Кастилія, или Анды, — то âñ?
они какъ­то странно âèäîèçì?íåíû, стали новыми, неузнаваемыми.
Страна Н. Гумилева, это — какой­то островъ, ãä?-òî за „водово­
ротомъ" и „клокочущими ï?íàìè" океана. Тамъ есть ïë?íèòåëüíûÿ,
всегда „ночныя" или â?÷íî „âå÷åð?þù³ÿ" горныя озера. Кругомъ
„рощи пальмъ и заросли алоэ", но îí? полны „мандрагорами,
öâ?òàìè ужаса и зла". По ñòðàí? бродятъ вольные дикіе çâ?ðè:
„царственные барсы", „блуждающія пантеры", „слоны­пустынники",
„легкіе волки", „ñ?äûå ìåäâ?äè", „вепри", „обезьяны". По време­
намъ видны „драконы", распростершіеся на оголенномъ óòåñ?. Есть
тамъ и удивительные камни, которые ночью летаютъ, блестя огнями
изъ своихъ щелей, и сокрушаютъ грудь своихъ враговъ. Герои
Н. Гумилева это—или какіе­то темные рыцари, въ ãåðá? которыхъ
„багряные öâ?òû" и которыхъ даже женщины той страны называютъ
„странными паладинами", или старые конквистадоры, заблудившіеся
въ íåèçâ?äàííûõú ö?ïÿõú горъ, или капитаны, „открыватели новыхъ
земель", въ высокихъ ботфортахъ, съ пистолетомъ за поясомъ, или
царицы, царствующія надъ íåâ?äîìûìè народами чарами своей не­
бывалой красоты, или мужчины, „îòì?÷åííûå знакомъ высшаго
позора", или, наконецъ, просто бродяги по пустынямъ, въ смерти
соперничающіе съ Геракломъ. Тутъ же, рядомъ съ ними стоятъ
существа ñîâñ?ìú фантастическія или, по крайней ì?ð?, âñòð?÷àå-

ñåðã?é соловьевъ. н. гумилевъ.

147

мыя весьма ð?äêî: „угрюмые друиды", ïîâåë?âàþù³å камнями,
„ä?âóøêè-êîëäóíüè", ворожащія у окна тихой ночью, í?êòî, „при­
выкшій къ сумрачнымъ ïîá?äàìú", и таинственный скиталецъ по
âñ?ìú морямъ, „летучій голландецъ". И удивительныя совершаются,
въ этомъ ì³ð? событія среди этихъ удивительныхъ героевъ: рыцарь
принимаетъ вызовъ ä?âû-âîèíà и своимъ ïîñë?äíèìú стономъ'при­
â?òñòâóåòú ïîá?äó врага; царица, при взятіи ея города, ставить на
людной площади ложе и на немъ, обнаженной, ожидаетъ ïîá?äèтелей; добрые товарищи­собутыльники собираются ?õàòü въ путе­
шествіе, íåïðåì?ííî въ Китай, и выбираютъ капитаномъ метра
Раблэ; наконецъ, изумительный раджа ведетъ своихъ парсовъ на
завоеваніе крайняго ñ?âåðà и тамъ, во льдахъ и ñí?ãàõú, ãä? вид­
í?þòñÿ лишь глубокіе ñë?äû ìåäâ?æüè, создаетъ царство мечты,
въ которомъ á?ëàÿ заря ñë?ïèòåëüí?å, ÷?ìú въ Áèðì?, и т. д.
Такова поэзія Н. Гумилева, поскольку она отразилась въ его
êíèã? „Жемчуга", ðàçä?ëåííîé на три îòä?ëà: жемчугъ черный,
жемчугъ ñ?ðûé и жемчугъ розовый. Еще больше чудесъ найдемъ
мы во второй части книги, ãä? собраны áîë?å ранніе стихи поэта
(1906— 1908 гг.), изданные прежде въ Ïàðèæ? подъ характернымъ
заглавіемъ „Романтическіе öâ?òû". Въ этихъ „Романтическихъ öâ?тахъ" фантастика еще ñâîáîäí?å, образы еще ïðèçðà÷í?å, психо­
логія еще ïðè÷óäëèâ?å. Но это не значитъ, что юношескіе стихи
автора ïîëí?å выражаютъ его душу. Напротивъ, надо îòì?òèòü,
что въ своихъ новыхъ поэмахъ онъ въ значительной степени осво­
бодился отъ крайностей своихъ первыхъ созданій и научился замы­
кать свою мечту въ áîë?å îïðåä?ëåííûÿ очертанія. Его âèä?í³ÿ съ
годами ïð³îáð?ëè больше пластичности, выпуклости. Âì?ñò? съ
ò?ìú явно îêð?ïú и его стихъ. Ученикъ И. Анненскаго, Вячеслава
Иванова и того поэта, которому посвящены „Жемчуга", Н. Ãóìè-?
левъ медленно, но óâ?ðåííî идетъ къ полному мастерству въ
области формы. Почти âñ? его стихотворенія написаны прекрасно,
обдуманными и утонченно­звучащими стихами. Н. Гумилевъ не со­
здалъ никакой новой манеры письма, но, заимствовавъ пріемы
стихотворной техники у своихъ предшественниковъ, ñóì?ëú ихъ
усовершенствовать, развить, углубить, что, быть можетъ, надо при­
знать даже большей заслугой, ë?ìú исканіе новыхъ формъ, слиш­
комъ часто ведущее къ плачевньімъ неудачамъ.
1910.

г

V4*

\

ЖЕНЩИНЫ­ПОЭТЫ.
I. МИРРА ЛОХВИЦКАЯ. *

Къ Ìèðð? Лохвицкой ïðèì?íèìû слова Гете о „двухъ душахъ,
живущихъ, ахъ, въ одной груди!" Первая ея душа, âñåö?ëî отра­
зившаяся въ первой ея êíèã? стиховъ, ищетъ ясности, кротости,,
чистоты, исполнена сострадательной любви къ людямъ и страха пе­
редъ ò?ìú, что люди называютъ „зломъ". Вторая душа, пробудив­
шаяся въ Ìèðð? Лохвицкой не безъ посторонняго вліянія, вырази­
лась въ ея второмъ ñáîðíèê?, ïà?îñú котораго—чувственная страсть,
героическій эгоизмъ, ïðåçð?í³å къ òîëï?, Въ äàëüí?éøèõú книгахъ
Лохвицкой два этихъ ì³ðîâîççð?í³ÿ вступаютъ въ борьбу, поэтъ
влечется къ „ãð?õó", но не какъ къ должной ö?ëè, а именно какъ
къ нарушенію правды, и этимъ создается поэзія истиннаго демо­
низма. По художественности ï?ñíè ãð?õà и страсти — лучшее, что
создала Лохвицкая, но психологически—всего çàì?÷àòåëüí?å именно
эта борьба, эти отчаянные поиски спасенія,—все равно въ чемъ, хотя бы
просто въ â?÷íî-æåíõêîìú ìàòåðèíñòâ?,— которыми полны ïîñë?äніе, предсмертные стихи поэта. Для будущей „Антологіи русской по­
эзіи" можно будетъ выбрать у Лохвицкой стихотвореній 10 — 15,
истинно безупречныхъ; но внимательнаго читателя всегда будетъ
волновать и увлекать внутренняя драма души Лохвицкой, запечат­
ë?ííàÿ ею во всей ея поэзіи.
1905.

* Некрологъ.

ЖЕНЩИНЫ­ПОЭТЫ.

149

II. 3. Н. ГИППІУСЪ. *

Имя 3. Н. Гиппіусъ, какъ поэта, достаточно знакомо âñ?ìú,
кому близки и дороги судьбы русской поэзіи. Своеобразное, âïîëí?
і самостоятельное дарованіе 3. Гиппіусъ давно îïðåä?ëèëîñü и, ка­
жется, по âñ?ìú направленіямъ уже коснулось своихъ ïðåä?ëîâú.
Ея стихи всегда обдуманны, умны, въ нихъ есть острая наблюда­
тельность, направленная какъ во âí?, такъ и въ глубь души; они
всегда ñä?ëàíû просто, но изящно и съ большимъ мастерствомъ.
Видно, что, какъ художнику, 3. Гиппіусъ доступны âñ? современные
пути поэзіи, но что сознательно она не хочетъ полной яркости и
полной звучности, èçá?ãàåòú слишкомъ ð?çêèõú эффектовъ, слиш­
комъ кричащихъ словъ. За двадцать ë?òú своей литературной ä?ÿj тельности 3. Гиппіусъ напечатала стиховъ очень немного, и новый
ея сборникъ—всего второй по счету, но среди ея стихотвореній
почти í?òú ñîâñ?ìú неудачныхъ, лишнихъ; âñ?, той или иной сто­
I роной, интересны, èì?þòú право жить. Í?ñêîëüêî ñëàá?å среди
новыхъ стихотвореній 3. Гиппіусъ ò?, въ которыхъ ð?øèòåëüíî
, преобладаетъ отвлеченная мысль, которыя написаны какъ бы для
ïðîïîâ?äè îïðåä?ëåííûõú религіозныхъ идей. Эти стихотворенія
порою обращаются исключительно къ сознанію читателя, мало говоря
его чувству и его воображение Но, къ счастію, такія стихотворе­
нія въ новой êíèã? 3. Гиппіусъ образуютъ лишь незначительную
группу, тогда какъ въ другихъ не только ярко выступаютъ лучшія
стороны ея дарованія, но и чувствуется его полный ðàñöâ?òú. Осо­
бенно удачны въ êíèã? стихи, посвященные жизни природы (какъ
ö?ëûÿ стихотворенія, такъ и îòä?ëüíûÿ строки въ другихъ) и мож­
но ñì?ëî сказать, что въ í?êîòîðûõú изъ нихъ 3. Гиппіусъ дости­
) гаетъ чисто Тютчевской зоркости. Какъ прекрасна, напр., характе­
ристика „весенняго â?òðà":
И ðàçð?çàþùå остра
Его неистовая ласка,
Его бездумная игра...

Или другая характеристика, „августа":
* 3. Н. Гиппіусъ. Собраніе стиховъ. Книга вторая. Книгоиздательство
«Мусагетъо. М. 1910 г.

150

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Пуста пустыня дождевая,
И, îáåçêðûä?âú въ мокрой ìãë?,
Тяжелый дьшъ ползетъ, не тая,
И никнетъ, тянется къ çåìë?.
Дневная ночь! ночные дни!

Среди чисто­лирическихъ стихотворений сборника также есть
í?ñêîëüêî, которыя надо отнести къ числу ïðåêðàñí?éøèõú созда­
ній 3. Гиппіусъ: „Ты", „Къ ней", „Водоскатъ". Наконецъ, значи­
тельными явленіями нашей поэзіи должно признать ò? стихи 3. Гип­
піусъ, въ которыхъ она, съ настоящей силой и со ñì?ëîé широтой
замысла, касается вопросовъ современности: „Петербурга", „Оно",
„Zepp'lin III", „14 декабря".
1910.

III. АДЕЛАИДА ГЕРЦЫКЪ. *

Г­жа Герцыкъ въ èñêóññòâ? ищетъ своего пути. Своеобразны ея
j ритмы, ея языкъ, ея образы. Ей больше нравится искать музыкаль­
ности стиха въ его ñâîáîä?, ÷?ìú въ механическомъ ïîäñ÷åò? уда­
реній. Она охотно обогащаетъ свой словарь неологизмами, словами
■ старинными, областными, малоупотребительными (въ этомъ — она â?ðная ученица Вяч. Иванова). Она предпочитаетъ отваживаться на но­
выя словосочетанія, ÷?ìú пользоваться уже признанно­„поэтическими"
эпитетами и сравненіями. Однако, очень часто средства г­жи Гер­
цыкъ, какъ поэта, оказываются ниже ея замысловъ. Многія ея сти­
, хотворенія производятъ âïå÷àòë?í³å ñì?ëàãî взлета и плачевнаго па­
' денія. Ð?øèòåëüíî въ упрекъ r-æ? Герцыкъ должны мы поставить
\ оторванность ея поэзіи отъ жизни. Ко всему въ ì³ð? г­жа Герцыкъ
относится съ какой­то гіератичностью, во всемъ ей хочется уви­
ä?òü глубокій, символическій смыслъ, но это стремленіе порой ве­
леть лишь къ излишней âåëåð?÷èâîñòè. Сообщивъ, что она всегда
îä?âàåòñÿ въ á?ëîå, г­жа Герцыкъ объясняетъ это вотъ ÷?ìú: „Освя­
щаю я времени ходъ, чтобъ все шло, какъ идетъ". Еще óâ?ðÿåòú
г­жа Герцыкъ, что она „ ратовать станетъ лишь съ мглою небесною".
Почти все въ стихахъ г­жи Герцыкъ— иносказаніе. Если она упоми­
наетъ „снопы", то, конечно, ð?÷ü идетъ не о снопахъ (ибо „быль
* Аделаида Герцыкъ. Стихотворенія. Спб., 19 ю г­

ЖЕНЩИНЫ­ПОЭТЫ.

151

ихъ не разсказана"); если о „дверяхъ", то не просто о деревян­
ныхъ, а о такихъ, которыя „нельзя отворить"; если о „прохожемъ",
то не о Тютчевскомъ, который идетъ „мимо саду", а о прохожемъ,
идущемъ íåïðåì?ííî „земной пустыней"; если о „ìîëîò?", то ми­
стическомъ, „âûñ?êàþùåìú новую скрижаль"; если о „павлинахъ",
то „съ перьями çâ?çäíûìè", и т. д. Впрочемъ, âñ? эти оговорки
не ì?øàþòú намъ признавать въ ã-æ? Герцыкъ настоящую силу и
â?ðèòü, что она можетъ вырасти въ истиннаго поэта. Добавимъ, что
и въ ея первой êíèã? есть í?ñêîëüêî стихотвореній âïîëí? удач­
ныхъ, какъ, напр.: „Осень", „Закатъ", „На берегу", „Не смерть
ли çä?ñü прошла" (êðîì? конца), „Съ дальняго берега"...
1910.
IV. А. ТЕФФИ. '"

Полную противоположность ã-æ? Герцыкъ представляетъ г­жа
Тэффи. Насколько у г­жи Герцыкъ все—попытка, все—исканіе, на­
столько у г­жи Тэффи все—только уже найденное, уже признанное.
Поэзія г­жи Герцыкъ—áë?äíûé намекъ на какія­то новыя возмож­
ности; стихи г­жи Тэффи — рядъ общихъ ì?ñòú модернизма. Если
угодно, въ стихахъ г­жи Тэффи много красиваго, красочнаго, эф­
фектнаго; но это—красота дорогихъ косметикъ, красочность десятой
копіи, эффекты ловкаго режиссера. У âñ?õú поэтовъ, отъ Гейне до
Блока, отъ Леконта де­Лиля до Бальмонта, позаимствованы г­жей
Тэффи образы, эпитеты и пріемы, и не безъ искусности слажены
въ строфы и новыя стихотворенія. „Семью огнями" называетъ г­жа
Тэффи семь камней: сапфиръ, аметистъ, александритъ, рубинъ, изу­
мрудъ, алмазъ, топазъ. Увы, ожерелье г­жи Тэффи — изъ камней
ïîää?ëüíûõú.
1910.
V. МОЙ САДЪ. **

Стиль г­жи Вилькиной обладаетъ странной особенностью: онъ
какъ бы íàì?ðåííî èçá?ãàåòú всякой изобразительности. Въ самомъ
ä?ë?, почти нельзя назвать эпитетами такія скудныя и общія опре­
* А. Теффи. Семь Огней. К­во „Шиповникъ". Спб. 1910.
** Л. Вилькина. Мой Садъ. К­во „Грифъ". М. 1907.

152

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

ä?ëåí³ÿ, какъ: „небесныя мечты", „надземный міръ", „жизненная
тропа", „мертвенный покой", „пламенный адъ", „забвенья мракъ пу­
стой", „çâ?çäú áë?äíîå мерцанье", „скользкія кольца çì?è", „смерт­
ный жала", „â?ðíàÿ раба", „ò?ñíàÿ землянка", „счастливый пріютъ",
„тяжелыя оковы", „стыдливые взоры", „страстная мысль", „страст­
ный взоръ", „öâ?òóù³ÿ гряды", „спящія воды", „бурная ночь", „шу­
мящій потокъ", „недвижныя тучи", „ñòîë?òí³å ë?ñà", „мерзкій червь"
и т. под. Въ такой же ì?ð? не даютъ никакого образа такіе гла­
голы, какъ: „потокъ шумитъ", „â?òåðú воетъ", „фонари мигаютъ",
„мракъ стоитъ", „день проходить", „духъ томится", „красота при­
ковываетъ", „взоръ горитъ", „кровь бунтуетъ", „страсть зажигается"
и т. д. и т. д. Âïå÷àòë?í³å прозы, которое производятъ сонеты г­жи
Вилькиной, еще усиливается ò?ìú, что ея стихъ лишенъ музыкаль­
ности, а порой и прямо неблагозвученъ. Такъ íåñîìí?ííûìú ме­
трическимъ промахомъ надо признать ямбы, составленные изъ двух­
сложныхъ словъ,—напр.:
Въ òîëï? | людей | она ] всегда | одна
Но правда | страсти | въ òàéí?. | Страсти 1 í?òú

Содержание „Моего Сада" исчерпывается кругомъ „декадент­ .
скаго", ì³ðîâîççð?í³ÿ. „Я— ö?ëûé міръ", „Я — въ ïóñòûí?", „Ìí?
жизнь ìèë?é на мигъ, ÷?ìú навсегда", „Я и обычное считаю чу­
домъ", „Люблю я не любовь,—люблю влюбленность" и т. под. —
все это мысли, которыя уже довольно давно перестали быть новыми­.
1007.
VI. Г. ГАЛИНА. *

Имя г­жи Галиной уже стало нарицат'ельнымъ именемъ бездар­
наго поэта. Стихи ея составлены изъ истертыхъ шаблоновъ: ша­
блонныя чувства, шаблонныя мысли, шаблонные ðàçì?ðû и ðè?ìû.
Г­жа Галина называетъ свою душу „свободной". Грустное заблуж­
деніе. Именно свободы­то и не â?äàëà никогда á?äíàÿ г­жа Галина.
Она вся оплетена узами предразсудковъ, она обречена навсегда
остаться въ òþðüì? условностей и общихъ ì?ñòú.
і9°6.
* Г. Галина. Ïðåäðàçñâ?òâûÿ ï?ñíè. Изд. М. В. Пирожкова. Спб.
іооб

ПОЭТЫ­РЕАЛИСТЫ.
I. прощальный

ï?ñíè.*

Уже „Ï?ñíè старости", иоявившіяся въ 1900 г., показали на­
глядно и óá?äèòåëüíî, что дарованіе А. М. Жемчужникова съ го­
дами не только не ослабло и не îäðÿõë?ëî, но. напротивъ, странно
îêð?ïëî и выросло. Только въ своихъ старческихъ стихотвореніяхъ
А. М. Жемчужниковъ ñóì?ëú взять совершенно самостоятельный
тонъ, смогъ показать всю самобытность своей души и поэзіи. Той
же самобытностью дышать и „Прощальныя ï?ñíè", которыя по ñâ?жести и оригинальности своего íàï?âà кажутся созданіями юности,
хотя авторъ и признается:
Съ прибывкой лишь трехъ ë?òú ìí? было бъ девяносто.

Основная прелесть поэзіи А. М. Жемчужникова состоитъ въ
его óì?í³è на все совершающееся взглянуть со своей самостоятель­
ной точки çð?í³ÿ, и эту точку çð?í³ÿ îïðåä?ëèòü ясно, кратко и
ì?òêî. Говоря о Вл. Ñîëîâüåâ?, онъ находитъ для его характерна
стики такія счастливый слова: „Тотъ высшій міръ манилъ его, ãä?
â?÷íîñòü заслонила время". О томъ же Вл. Ñîëîâüåâ? онъ говорить^
еще, почти съ афористической краткостью и ì?òêîñòüþ: „Онъ нгГ\
çåìë? былъ не жилецъ, а въ даль стремившійся прохожій". Изобра­,
жая церковную службу, онъ даетъ ö?ëóþ картину однимъ стихомъ:
„Въ знойномъ и струистомъ áëåñê? îñâ?ùåí³ÿ"... Какъ­то по­но­
вому озаряетъ онъ знакомый образъ, желая выразить предчувствіе
смерти: „Будто бы тяжелый çàíàâ?ñú предъ тайной, хоть еще не~^
поднятъ, но уже колышится". Съ острой ироніей задаетъ онъ во­^і
просъ „националисту": „Ты какъ же старину взлюбилъ: какъ граж­"\
* А. М. Жемчужниковъ. Прощальныя ï?ñíè (1900—1907). Спб. 1908 г.

154

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

данинъ,—иль антикварій?" И âïå÷àòë?í³å отъ такихъ поразительно­
удачныхъ оборотовъ ð?÷è, въ которыхъ слово торжествуетъ свою
ïîá?äó, передавая мысль со всей отчетливостью,—усиливается еще
ò?ìú, что они „оперены" блестящими и легкими ðè?ìàìè. Не на­
силуя стиха, не притягивая на конецъ его случайныхъ словъ, Жем­
чужниковъ óì?åòú всегда находить созвучія ñâ?æ³ÿ и неожиданныя.
Во всей êíèã? почти í?òú банальныхъ и расхожихъ ðè?ìú, но не­
мало такихъ, которыя появляются въ первый разъ и самымъ своимъ
своеобразіемъ заставляютъ особенно живо воспринять образъ или
мысль поэта.
Самъ Жемчужниковъ говоритъ въ одномъ стихотвореніи:
Какъ ìí? для мысли обликъ нуженъ,
Такъ мысль подъ формой ìí? нужна.

Ä?éñòâèòåëüíî, среди „Прощальныхъ ï?ñåíú" í?òú ни одного
стихотворенія, которое было бы просто пластинкой фонографа, за­
писавшей полученныя èçâí? âïå÷àòë?í³ÿ. Каждое стихотвореніе, въ
своей ãëóáèí?, есть раздуміе надъ пережитымъ, îö?íêà его, и это
придаетъ образамъ поэта строгую стройность. Но въ то же время
видно, что каждое слово въ стихотвореніи âçâ?øåíî и обдумано,
поставлено на свое ì?ñòî не случайно, а сознательно, что каждый
стихъ ограненъ съ усердіемъ любителя, понимающаго въ такихъ ве­
щахъ толкъ. Старый поэтъ не довольствовался одной „мыслью", но
внимательно искалъ для нея. такого облика, въ которомъ она была
бы всего âûðàçèòåëüí?å; онъ любилъ не только „идеи", но и „слова".
Можетъ быть, въ этомъ соединены культа формы и культа содер­
жанія и таится объясненіе той молодости, которой â?åòú отъ стар­
ческихъ стиховъ А. М. Жемчужникова.
1908. .
II. ИВ. БУНИНЪ. *

Ив. Бунинъ во многомъ противоположенъ Бальмонту. Насколько
Бальмонтъ, въ своей поэзіи, „ñòèõ³éíî-ðàçð?øåííûé", настолько Бу­
нинъ— строгъ, сосредоточенъ, вдумчивъ. У Бальмонта почти все—
порывъ, вдохновеніе, удача. Бунинъ беретъ мастерствомъ, работой,
сознательностью. По духу Бунинъ ближе всего къ французскимъ
* Ив. Бунинъ. Стихотворенія. Т­во «Знаніе» Спб. 1906.

ПОЭТЫ­РЕАЛИСТЫ.

155

парнасцамъ, чуждымъ жизни и преданнымъ своему искусству. Поэ­
зія Бунина холодна, почти безстрастна, но не лучше ли строгій хо­
лодъ, ÷?ìú притворная страстность? Бунинъ понялъ особенности
своего дарованія, его ограниченность, и, какъ кажется, предпочи­
таетъ быть господиномъ у себя, ÷?ìú òåðï?òü неудачи въ чужихъ
областяхъ. Мы, по крайней ì?ð?, ставимъ въ особую честь Бунину
(особенно принимая во вниманіе ту литературную группу, къ кото­
рой онъ примыкаетъ), что въ недавно пережитые годы онъ не сталъ
насиловать своей поэзіи, не погнался за дешевыми лаврами полити­
ческаго ï?âöà, а продолжалъ спокойно итти своимъ путемъ.
Въ новой êíèã? Бунина только òî÷í?å и îïðåä?ëåíí?å выра­
зились ò? же свойства его поэзіи, которыя означались и въ áîë?å
раннихъ сборникахъ. Лучшія изъ стихотвореній 1903 — 1906 г., какъп
и прежде, — картины природы: неба, земли, воды, ë?ñà, çâ?ðèíîé
жизни. Въ Áóíèí? есть зоркая вдумчивость и мечтательная наблку
дательность. Такія пьесы, какъ „Съ обрыва", „На äà÷?", „Íàóùåðá?",
принадлежатъ къ безупречнымъ созданіямъ искусства. (Стихотворенія, 7
ãä? появляются люди, уже ñëàá?å. Зоркость поэта çä?ñü îñëàá?ваетъ, и взоръ его ïîäì?÷àåòú только грубыя, áîë?å знакомыя
черты. Ñîâñ?ìú слабы âñ? стихи, ãä? Бунинъ порой хочетъ мора­Л
лизировать или, еще того хуже, философствовать. Онъ падаетъ при '
этомъ до истертыхъ трафаретовъ:
, '

О да, не время óá?ãàåòú,
Уходитъ жизнь, á?æèòú какъ сонъ.

Или:
О да, не Богъ наст, создалъ. Это мы
Боговъ творили рабскимъ сердцемъ.

Стихъ Бунина, въ лучшихъ вещахъ, отличается чистотой и ясноЛ
стью чеканки. Но, если можно такъ выразиться, это — âåòõîçàâ?òный стихъ. Вся метрическая жизнь русскаго стиха ïîñë?äíÿãî деся­
òèë?ò³ÿ (нововведенія К. Бальмонта, открытія А. Á?ëàãî, исканія
А. Блока) прошла мимо Бунина. Его стихи (по ихъ метру) могли бы, J
быть написаны въ 70­хъ и 80­хъ годахъ. Въ своихъ неудачныхъ11
стихотвореніяхъ Бунинъ, срываясь въ мучительные прозаизмы, на­
чинаетъ писать какія­то „пустыя" строки, заполненныя незначущими
словами и частицами (напр., восклицаніе „о да!" мы âñòð?÷àåìú на

156

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

стр. 114, 115, 137, 139). Въ общемъ его стихи, лишенные настоя­
щей íàï?âíîñòè, живутъ исключительно образами и при ихъ отсут­
ствіи обращаются въ скучную прозу.
1907.

III. А. ?ÅÄÎÐÎÂÚ. *

Если бы, однако, для поэзіи было достаточно однихъ образовъ —
г. А. ?åäîðîâú былъ бы прекраснымъ поэтомъ. Въ его сонетахъ,
въ противоположность сонетамъ г­жи Вилькиной, — много яркихъ
эпитетовъ и ñì?ëûõú уподобленій. „Песокъ пустыни— какъ желтая
Оіарча", „миражъ пишетъ сказки жизни", „верблюдъ влачитъ засо­
t бой зной",—все это не лишено красивости. Но въ поэзіи, êðîì?,
такъ сказать, „абсолютной" образности, мы ждемъ еще гармоніи
этихъ образовъ между собой и подчиненія ихъ общему замыслу;
отъ стиха, êðîì? âí?øíåé правильности, мы требуемъ еще íàï?âности, мелодіи;. мы хотимъ, наконецъ, чтобы поэтъ не только óì?ëú
подбирать интересныя метафоры, но въ своемъ òâîð÷åñòâ? раскры­
валъ бы предъ нами свое міросозерцаніе, самостоятельное, достой­
ное нашего вниманія и глубоко прочувствованное. Всего этого трудно
ждать отъ г. А. ?åäîðîâà.

* А. ?åäîðîâú. Сонеты. Спб. 1907.

ПОЭТЫ­ИМПРЕССЮНИСТЫ.
I. К. М. ФОФАНОВЪ. *

Настоящій, прирожденный поэтъ, поэтъ „Божіей милостью", вотъ
общее и âïîëí? справедливое ìí?í³å о Ôîôàíîâ?. Непосредствен­
ное очарованіе его лучшихъ стиховъ оправдываетъ это ìí?í³å
лучше всякихъ доказательствъ. Но странно, что всю жизнь Фо­
фановъ какъ­то чуждался ä?éñòâèòåëüíîñòè, считалъ нужнымъ ее
èçì?íÿòü, прикрашивать. Не признался ли онъ самъ:
Не правда ль, все дышало прозой,
Когда сходились мы съ тобой?
А посмотри, въ какія ð?÷è,
Въ какія краски я облекъ
И наши бг/дничния âñòð?÷è
И нашъ укромный уголокъ?
Въ нихъ á?ëîï?ííûå каскады... и т. д.

Или, въ другомъ стихотвореніи, изобразивъ шумъ петербургской
улицы, „болтливые звонки общественныхъ каретъ" и „блестящія
сердца газовыхъ рожковъ", не продолжалъ ли онъ:
...жадно мчались въ даль çàâ?òíûÿ мечты...
Я âèä?ëú серебро сверкающихъ озеръ... и т. д.

И сколько разъ сознавался Фофановъ, что, „уставъ отъ будничныхъ
минуть", онъ любитъ уходить „въ лазоревые гроты своихъ фанта­
зій и причудъ". Однако, эта самая будничная ä?éñòâèòåëüíîñòü
неодолимо привлекала его къ ñåá?, какъ страшная бездна, словно
поэтъ чувствовалъ въ ней какую­то великую тайну. Вотъ почему,
* Некрологъ.

158

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

какъ­то ненарокомъ, принималъ онъ въ свою поэзію и эти „обще­
ственный кареты", и „газовые рожки", и ту странную „пару", ко­
торая „гуляла по бульвару, когда смеркались небеса". Вотъ по­
чему онъ вдругъ обращается съ вопросомъ о „призракахъ", т.­е.
именно о томъ, что самъ считаетъ íàèáîë?å прекраснымъ:
Наскучило ли имъ въ забвеніи спокойномъ
Эфирами блуждать, сливаться въ ароматъ,
Øóì?òü волной морей, ãîð?òü огнемъ лампадъ
И въ ночь весеннюю мерцать румянцемъ знойнымъ?

И îòâ?÷àåòú ð?øèòåëüíî:
Наскучило!

Эти „призраки" молятъ „мукъ" и „ãð?øíûõú думъ", чтобъ „хоть
на мигъ облечься въ прахъ земной" \ Вотъ почему, наконецъ, Фо­
фановъ создалъ свое жуткое и странное стихотвореніе „Чудовище",
начинающееся многозначительными стихами:
Çëîâ?ùåå и смутное есть что­то
И въ сумеркахъ осевнихъ, и въ äîæä?,
Оно растетъ и ширится âåçä?.. .

И дальше оказывается, что это „оно"
въ ñóìðàê? íåîñâ?ùåííûõú ë?ñòíèöú
Глядитъ въ пролетъ и дышитъ въ темной íèø?. . .
...слушаетъ, какъ прядаетъ струя
Изъ ì?äíûõú крановъ въ звучные бассейны. . .

„Но что оно?" спрашиваетъ поэтъ, и îòâ?÷àåòú: „Названья í?òú
ему!" Мы можемъ îòâ?òèòü за поэта. Это „оно" — есть полнота этой
жизни, принятой во âñ?õú ея проявленіяхъ, отъ великаго до позор­
наго, отъ самаго прекраснаго до самаго безобразнаго. Фофанова эта
полнота ужасала; онъ á?æàëú отъ нея въ свои ï?âó÷³ÿ строфы о
„âîëøåáíèö?-âåñí?", о „румяномъ ìà?", о „ëàíäûø?", который
„похристосывался съ á?ëîêðûëûìú мотылькомъ". И черезъ всю поэ­
зію Фофанова проходитъ эта борьба двухъ началъ: романтизма, зо­
вущаго поэта укрыться въ „гротахъ фантазій", и ÷åëîâ?êà нашихъ
дней, смутно сознающаго все величіе, всю силу, все грозное очаро­
ваніе современнаго міра. Въ этой áîðüá? — истинный ïà?îñú поэзіи
К. Фофанова.
191 1.

ПОЭТЫ­ИМПРЕССЮНИСТЫ.

159

II. КИПАРИСОВЫЙ ЛАРЕЦЪ. *

О И. ?. Анненскомъ ïîñë?äí³é годъ писали и говорили много.
Íåñîìí?ííî, къ нему приближалась запоздалая, но совершенно имъ
заслуженная широкая èçâ?ñòíîñòü. Истинный поэтъ, тонкій критикъ,
исключительный эрудитъ, ÷åëîâ?êú во всемъ и всегда оригинальный,
на другихъ не похожій, И. Анненскій долженъ былъ, наконецъ, обра­
тить на себя вниманіе и „большой публики". Какъ âñ? помнятъ, не­
ожиданная смерть оборвала его ä?ÿòåëüíîñòü именно въ ту пору,
когда она начала ïð³îáð?òàòü общественное значеніе и настоящее
вліяніе.
Второй, уже посмертный, сборникъ стиховъ И. Анненскаго со­
держитъ сотню стихотвореній, искусственно и претенціозно распре­
ä?ëåííûõú въ „трилистники" (по три) и „складни" (по два). Раз­
личный по ãëóáèí? замысла и по тщательности выполненія, âñ? эти
стихотворенія объединены ò?ìú, что Баратынскій назвалъ „лица не
общимъ выраженіемъ". И. Анненскій обладалъ способностью къ каж­
дому явленію, къ каждому чувству подходить съ неожиданной сто­
роны. Его мысль всегда ä?ëàëà причудливые повороты и зигзаги; онъ
мыслилъ . по страннымъ аналогіямъ, устанавливающимъ связь между
предметами, казалось бы, âïîëí? разнородными. Âïå÷àòë?í³å чего­то
неожиданнаго и получается, прежде всего, отъ стиховъ И. Анненскаго.
У него почти никогда нельзя угадать по двумъ первымъ стихамъ
строфы двухъ ñë?äóþùèõú, и по началу стихотворенія его конецъ,
и въ этомъ съ нимъ могутъ соперничать лишь немногіе изъ совре­
менныхъ поэтовъ. Эпитеты, сравненія, обороты въ стихахъ И. Аннен­
скаго, даже самыя выбираемыя имъ слова, всегда ñâ?æè, не исполь­
зованы... Его можно упрекнуть въ чемъ угодно, только не въ
банальности и не въ подражательности! Манера письма И. Аннен­
скаго—î?ç«î­ЖТптіее€Ішшс™^ская^онъ_же изображаетъ не такимъ,
какимъ онъ это знаетъ, но такимъ, какимъ ему это кажется, при­
томъ кажется именно сейчасъ, въ данный мигъ. Какв—ïèñë?äîâà=_
тельный импрессіонистъ, И. Анненекі­й—далеко­уходитъ ­вяередъ­не'
только" отъ Фета, но й отъ Бальмонта; только у Верлэна можно
найти í?ñêîëüêî стихотвореній, равносильныхъ, въ этомъ отноше­
* Инокентій Анненскій. Кипарисовый ларецъ. Вторая
(посмертная). Книгоиздательство «Грифъ». М. 1910 г.

книга стиховъ

160

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

ніи, стихамъ И. Анненскаго. Впрочемъ, êîå-ãä? онъ явно старается
сознательно о такомъ èìïðåññ³îíèçì?, и поэтому í?êîòîðûÿ его
стихотворенія не просты, надуманы. Въ общемъ, однако, его поэзія
поразительно искренна. Его стихи раскрываютъ передъ нами душу
í?æíóþ и стыдливую, но слишкомъ чуткую, и потому привыкшую
таиться подъ маской легкой ироніи. И эта иронія стала вторымъ
лицомъ И. Анненскаго, стала íåîòä?ëèìà отъ его духовнаго облика.
Своеобразные, капризные ритмы и íàì?ðåííî неправильный,
хотя изысканно обдуманный стиль И. Анненскаго прекрасно подхо­
дятъ къ духу его поэзіи.
і9 іо.
III. НЕЧАЯННАЯ РАДОСТЬ. *

Въ êíèã? А. Блока радуетъ ясный ñâ?òú высоко поднявшагося
солнца, ïîá?æäàåòú óâ?ðåííîñòü ð?÷è, обличающая художника,
âïîëí? сознавшаго свою власть надъ словомъ.
Александра Блока, ïîñë? его перваго сборника стиховъ („Стихи
о прекрасной äàì?"), считали поэтомъ таинственнаго, мистическаго.
Намъ кажется, что это было íåäîðàçóì?í³åìú. Таинственность иныхъ
стихотвореній А. Блока происходила не. оттого, что они говорили
о непостижимомъ, о тайномъ, но лишь оттого, что поэтъ многаго
въ нихъ не договаривалъ. Это была не мистичность, а недоска­
занность. А. Блоку нравилось вынимать изъ ö?ïè í?ñêîëüêî звеньевъ
и давать изумленнымъ читателямъ îòä?ëüíûÿ, разрозненный части
ö?ëàãî. До той минуты, пока усиленнымъ вниманіемъ читателю не
удавалось возстановить пропущенныя части и договорить за автора
утаенныя имъ слова,— такія стихотворенія сохраняли въ ñåá? пре­
лесть чего­то страннаго и почти жуткаго. Этотъ пріемъ „умолчанія"
нашелъ ñåá? многочисленныхъ подражателей и создалъ даже ö?ëóþ
„школу Блока". Но самъ А. Блокъ, повидимому, понялъ всю обман­
ность прежнихъ чаръ своей поэзіи. Въ его стихахъ съ каждымъ
годомъ все меньше „Блоковскаго", и передъ его читателями все
ÿñí?å встаетъ новый, ïðîñâ?òëåííûé образъ поэта.
А. Блокъ, какъ намъ кажется, — поэтъ дня, а не ночи, поэтъ
красокъ, а не îòò?íêîâú, полныхъ звуковъ, а не криковъ и не
* Александръ Блокъ. Нечаянная Радость. Второй сборникъ стиховъ.
К­во «Скорпіонъ». М. 1907 г.

161

ПОЭТЫ­ИМПРЕССЮНИСТЫ.

молчанія. Оиъ только тамъ глубокъ и истинно прекрасенъ, ãä? стре­
мится быть простымъ и яснымъ. Онъ только тамъ силенъ, ãä? пе­
редъ нимъ зрительные, âí?øí³å образы. Въ „Нечаянной Радости"
не âñ? îòä?ëû ðàâíîö?ííû. Еще не мало стихотвореній должно
быть отвергнуто, какъ такія, въ которыхъ поэтъ не ñóì?ëú адэкватно
воплотить въ слова свои переживанія. Но уже въ ö?ëîìú ðÿä?
другихъ чувства поэта, — большею частью простая и ñâ?òëûÿ, —
нашли ñåá? совершенное выраженіе въ стихахъ ï?âó÷èõú и почти (
всегда í?æíûõú. Читая эти ï?ñíè, вспоминаешь похвальбу Ив. Ко­
невского: „Властно замкну я въ жемчужины слова— смутные шорохи 1! (
думъ". Стихъ А. Блока всегда íàï?âåíú, хотя ðàçì?ðû его й одно­/
образны. Въ немъ есть настоящая магія слова, чудесная, которую
почти невозможно разложить на составные элементы, трудно объяс­
нить аллитераціями, игрой гласныхъ и т. д. Въ такихъ ï?ñíÿõú, какъ
посвященная ?. Смородскому или „Умолкаетъ ñâ?òëûé вечеръ",—
есть что­то отъ Пушкинской прелести.
А. Блокъ ñêîð?å эпикъ, ÷?ìú лирикъ, и творчество его особенно
полно выражается въ двухъ формахъ: въ äðàì? и въ ï?ñí?. Его
маленькіе діалоги и его ï?ñíè, сложенныя отъ чужого лица, вызы­
ваютъ къ жизни вереницы душъ, которыя уже кажутся намъ близ­
кими, знакомыми и дорогими. Передъ нами создается новая вселенная,
и мы â?ðèìú, что увидимъ ея полную и богатую жизнь—ярко оза­
ренной въ ñë?äóþùåé êíèã? А. Блока.
1907.
IV. ÑÍ?ÆÍÀß МАСКА. *

„Ñí?æíàÿ маска" А. Блока не составляетъ новаго этапа въ его
òâîð÷åñòâ?. Это—„эпизодъ его жизни", какъ обмолвился однажды
Рубекъ. Содержаніе книги îïðåä?ëÿåòñÿ четверостишіемъ:
Тайно сердце просить гибели.
Сердце легкое, скользи...
Вотъ меня изъ жизни вывели
Ñí?æíûìú серебромъ стези...

Исторія этой „гибели" и разсказана въ тридцати стихотвореніяхъ
„Ñí?æíîé Маски", ãä? рядомъ съ í?æíûìè мелодіями, въ которыхъ
* А. Блокъ. Ñí?æíàÿ Маска. Изд. «Орыо. Спб. 1907.
БІІ

162

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Блокъ такой несравненный мастеръ, стоятъ и попытки передать
мятущіяся чувства — стихомъ неправильным^ разорванными ðàçì?рами, íåâ?ðíûìè ðè?ìàìè. Какъ и въ предыдущихъ книгахъ Блока,
его „рисунокъ" (если пользоваться терминомъ художниковъ) часто
остается неотчетливымъ, но съ большой силой óì?åòú онъ произ­
вести âïå÷àòë?í³å подборомъ какъ будто и не âïîëí? связанныхъ
между собой словъ, общимъ „колоритомъ" произведенія.
Передъ читателемъ „Ñí?æíîé Маски" развивается романъ между
Рыцаремъ­Поэтомъ и Женщиной въ ñí?æíîé ìàñê?, отъ перваго
его зарожденія, когда Поэту еще кажется, что онъ
вдыхаетъ, не любя,
Забытый сонъ о ïîö?ëóÿõú,

до ïîñë?äíèõú мучительныхъ восклицаній:
Возврати ûí?, маска, душу!
или:
Убей меня, какъ я убилъ
Когда­то близкихъ ìí?...
Я âñ?õú забылъ, кого любилъ,
Я сердце вьюгой закрут илъ
И бросилъ сердце съ á?ëûõú горъ...

Романъ въ êíèã? кончается гибелью героя. Онъ „самъ идетъ на
ея костеръ", и она поетъ „надъ распятымъ на êðåñò?":
Милый рыцарь, ñí?æíîé , кровью
Я была òåá? â?ðíà...
Я была â?ðíà три ночи...
Такъ гори, и яръ и ñâ?òåëú.
Я же легкою рукой
Размету твой легкій пепелъ
По ðàâíèí? ñí?ãîâîé.
[Q07.

ÑÅÐÃ?É ГОРОДЕЦКІЙ. ÑÅÐÃ?É КРЕЧЕТОВЪ.
I. ЯРЬ. *

Господствующій ïà?îñú „Яри" —переживанія первобытнаго чело­
â?êà, души, еще близкой къ стихіямъ природы. Ядро книги обра­
зуютъ ò? поэмы, въ которыхъ выступаютъ образы старо­славянской
ìè?îëîã³è и старо­русскихъ â?ðîâàí³é, ãä? оживаютъ „сестрицы­
водяницы, ë?ø³é братъ, огневики". Въ маленькомъ öèêë? „Чертяка"
С. Городецкій ñóì?ëú подойти съ неожиданной, интимной стороны
къ жизни чертей, и уже намъ никогда не забыть созданныхъ имъ
типовъ: „маленькаго" чертяки на ïîá?ãóøêàõú, полюбовника, бого­
мола. Ò?ñíî примыкаютъ къ этому ядру и ï?ñíè, подсказанныя
финскими преданіями, хотя îí? í?ñêîëüêî ïåðåä?ëàíû на русскій
ладъ, руссифицированы. Что­то общее съ этими поэмами дышитъ въ
переложеніяхъ раскольничьихъ ï?ñåíú, которыя своимъ примитив­
нымъ религіознымъ духомъ близки къ глубокой, до­христіанской
ñòàðèí?. Эти группы стихотвореній íàèáîë?å интересны, íàèáîë?å
самостоятельны, по чувствамъ, по языку, по пріемамъ творчества.
Ìåí?å удачны стихи, посвященные современности. С. Городецкій
или ищетъ въ современныхъ душахъ той же первобытной простоты
и полноты, какія онъ îáð?òàåòú у ÷åëîâ?êà прежнихъ â?êîâú, или
пытается выставить въ ð?çêîé ñàòèð? мелочность и раздроблен­
ность нашихъ переживаній. Въ этихъ стихахъ гораздо меньше ори­
гинальности, и многое въ нихъ напоминаетъ А. Блока, ?. Сологуба
и другихъ. Ñîâñ?ìú безплодными кажутся намъ стремленія С. Го­
родецкаго философствовать, âì?ñò? съ ò?ìú и вся первая часть
книги, ãä? онъ õîò?ëú обосновать свое міросозерцаніе. Метафизика
* Ñåðã?é Городецкій. Ярь. Стихи лирическіе и лиро­эпическіе. Изд.
«Кружка Молодыхъ». Спб 1907.
іі*

164

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

„Яри" то сбивается на ïðîïîâ?äü поверхностнаго пантеИЗма, то те­
ряется въ íàáîð? не очень вразумительныхъ, хотя и громкихъ словъ.
Стихотворный языкъ С. Городецкаго, въ лучшихъ его стихо­
твореніяхъ, стоитъ въ ñîîòâ?òñòâ³è съ духомъ его творчества: —
простъ, первобытенъ, порой даже грубъ. Но за ïîñë?äè³å годы наша
стихотворная ð?÷ü усложнилась въ такой ì?ð?, что реакція стала
необходимой. Подбираніе новыхъ ðàçì?ðîâú и трудныхъ, еще неслы­
ханныхъ ðè?ìú, игра аллитераціями и âñ? другія исхищренія сти­
хотворства, — для í?êîòÎðûõú поэтовъ стали какими­то забавами
остроумія, ÷?ìú-òî âðîä? китайскихъ головоломокъ, а не исканіями
въ области слова. С. Городецкій, однимъ изъ первыхъ, попытался
возвратить стиху простоту метра и безхитростность созвучій. Впро­
чемъ, онъ, кажется, идетъ въ этомъ направлении слишкомъ далеко,,
позволяя ñåá? ðè?ìîâàòü „зачало" — „начало", „зачатая" —„непоча­
тая", „успокоенъ" — „спокоенъ"; врядъ ли это ðè?ìû, а не повто­
ренія словъ.
Въ êíèã? С. Городецкаго много плохихъ стихотвореній, — это
безспорно; но не лучше ли помнить, что въ ней есть ö?ëûé ­рядъ
стихотвореній прекрасныхъ, какія не такъ­то часто âñòð?÷àþòñÿ въ
êíèã? начинающаго поэта? Своей „Ярью" С. Городецкій далъ намъ
большія îá?øàí³ÿ и ïð³îáð?ëú опасное право— быть судимымъ въ
своей äàëüí?éøåé ä?ÿòåëüíîñòè, по законамъ для немногихъ.
1907.

П. ПЕРУНЪ. *

Та часть книги С. Городецкаго, которая îòâ?÷àåòú своему загла­
вію, èì?åòú í?êîòîðóþ близость съ „Жаръ­Птицей" К: Бальмонта::
она также полна вдохновеніями, почерпнутыми изъ народной русской
поэзіи. С. Городецкій относится къ народной поэзіи îñòîðîæí?å,
÷?ìú К. Бальмонтъ, и пользуется только ея образами для созданій,
áîë?å или ìåí?å самостоятельныхъ. Но, не ограничиваясь міромъ
Перуна, книга С. Городецкаго касается современности, даетъ чистую
лирику и пытается дать лирику' философскую.
Ïîñë?äí³é „родъ", впрочемъ, всего ñëàá?å въ êíèã?. Различные
современные вдохновители молодежи по праву могли бы потребовать.
* Ñåðã?é Городецкій. Перунъ. Изд. пО.ры». Спб. 1907.

СЕРГЕЙ ГОРОДЕЦКІЙ. СЕРГЪЙ КРЕЧЕТОВЪ.

165

отъ С. Городецкаго присвоенный имъ ñåá? âîççð?í³ÿ. Такъ „ужасно
дерзкое" восклицаніе перваго стихотворенія:
Узнай же ты: возсталъ я íûí?
И руку поднялъ на Отца!

— по прямой линіи идетъ отъ „богоборства" Вяч. Иванова. Не ìåí?å
дерзкое:
Я çàõîò?ëú н міръ сіяетъ...
Такъ воля волила моя...

не только посвящено ?. Сологубу, но и ö?ëèêîìú у него заимство­
вано. А ужъ вотъ похвальба дурного тона:
Я, ÷åëîâ?êú, я, властелин­ь
Öâ?òîâú, дневныхъ лучей...
Я, самъ создавши имя Бога... etc.

—едва ли не должна считать своимъ предкомъ пресловутаго „Чело­
â?êà" Максима Горькаго.
Что касается другихъ îòä?ëîâú книги, то объ нихъ пришлось бы
повторить то, что мы уже говорили о первой êíèã? С. Городецкаго.
Разница между „Ярью" и „Перуномъ" только та, что лучшія сто­
роны дарованія С. Городецкаго представлены въ „Ïåðóí?" ñëàá?å,
а áîë?å слабыя черты âåçä? первенствуютъ. Въ „Ïåðóí?" гораздо
меньше стиховъ, въ которыхъ выразилась та таинственная стихій­
ность духа, которая составляетъ всю силу Городецкаго, но зато во
многихъ произведеніяхъ видно „стихійничанье", íàì?ðåííîå и фаль­
шивое. Напротивъ, въ „Ïåðóí?" гораздо больше, ÷?ìú въ „Яри",
стиховъ, посвященныхъ современности и даже прямо современнымъ
событіямъ,—стиховъ, въ которыхъ С. Городецкій пытается паради­
ровать въ ìóíäèð? гражданскаго ï?âöà, но которые не возвышаются
надъ уровнемъ газетныхъ стихотворныхъ фельетоновъ.
Въ области формъ, во власти надъ своимъ стихомъ, С. Городец­
кій, сравнительно со своей первой книгой, не ñä?ëàëú никакихъ
óñï?õîâú, а ñêîð?å даже пошелъ назадъ. Въ „Яри" онъ иногда до­
стигалъ большой силы простотой и безыскусственностью стиха. Въ
„Ïåðóí?" ихъ çàì?íèëà небрежность и грубость. Âì?ñòî того, чтобы
работать надо художественной формой, г. Городецкій, повидимому,
думаетъ завоевать ее наскокомъ, но только разбиваетъ ñåá? лобъ.
Безо всякаго оправданія, по произволу, употребляя óñ?÷åííûÿ при­

166

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

лагательныя, старинный формы, всякія приставки, — С. Городецкій
ä?ëàåòú свой слогъ корявымъ и неряшливымъ. Âì?ñò? съ ò?ìú изъ
„Перуна" можно было бы набрать ö?ëûé списокъ разныхъ „какофо­
ній", метрическихъ неправильностей, сомнительныхъ (и непріятныхъ
для слуха) ðè?ìú и т. под.
„Перунъ" былъ âñòð?÷åíú неодобрительно âñ?ìè серьезными кри­
тиками. Не заставить ли это задуматься молодого поэта, котораго
многіе, и я въ томъ ÷èñë?, называли среди лучшихъ надеждъ моло­
дой поэзіи? Я óâ?ðåíú, что, когда С. Городецкій былъ еще только
надеждою, никто изъ знавшихъ его не поколебался бы поручиться
за его будущее, ïðèì?íèâú къ нему стихи поэта:
Клялся и поручился небу я
За нерожденнаго тебя!
Пока С. Городекцій не оправдалъ нашей поруки. Серьезный трудъ,
серьезное отношеніе къ великому ä?ëó искусства онъ, кажется, за­
ì?íèëú легкимъ íà?çäíè÷åñòâîìú въ области стихотворчества. Путь,
которымъ онъ идетъ,—путь ­худшей гибели. Только остановившись,
только глубоко обдумавши свое положеніе, можетъ онъ вновь выйти
на â?ðíóþ дорогу.
1907.

III. ДИКАЯ ВОЛЯ. *

О „Дикой Âîë?" говорить не хочется... Нельзя сказать, чтобы
въ ней не было хорошихъ стиховъ. Но все, что С. Городецкій
даетъ въ этой êíèã?, слишкомъ далеко отъ того, что мы отъ него
ждали. Появись эта книга за другой подписью, мы ïðèâ?òñòâîâàëè бы
ее съ радостью. Но отъ автора „Яри" мы требуемъ ббльшаго. С. Го­
родецкій, если и не зарылъ еще своего „таланта" въ землю, во вся­
комъ ñëó÷à? не постарался пріумножить его, какъ â?ðíûé рабъ въ
ïðèò÷?. Пройдемъ мимо его новой книги и будемъ, еще не теряя
нашихъ лучшихъ надеждъ, ждать его будущихъ работъ...
1908.
* С. Городецкій. Дикая Воля. Стихи и сказки. Изд. «Факелы». Спб. 1908.

СЕРГЬЙ ГОРОДЕЦКІЙ. ÑÅÐÃ?É КРЕЧЕТОВЪ.

167

IV. АЛАЯ КНИГА. *

Прежде всего надо сказать, что „Алая книга", íàâ?ðíîå,
книга не поэта. Г. Кречетовъ,' быть­можетъ, обладаетъ разными
талантами, но въ поэтическомъ äàð? ему отказано, — въ этомъ
ñîìí?âàòüñÿ áîë?å невозможно. Стихи „Алой книги" прежде
всего очень громки, а потомъ очень скучны. Однообразная шу­
миха словъ, все одни и ò? же пріемы стиха, скудный словарь,
сходныя выраженія и почти íåèçì?ííûé одинъ ðàçì?ðú — уто­
мляютъ читателя ïîñë? первыхъ ст.раницъ. Мы думаемъ, однако,
что, даже при отсутствіи непосредственнаго таланта, г. Крече­
товъ, еслибы у него было больше вкуса и больше критическаго
чутья, могъ бы èçá?æàòü многихъ недостатковъ своего сборника.
И прежде всего г. Кречетовъ остерегся бы переполнять свои стихи
кричащей риторикой, выражениями, которыя хотятъ передать тита­
ническія страсти и демонскіе помыслы, а на ä?ë? только возбуж­
даютъ ñì?õú. Въ стихахъ г. Кречетова все „короли", „â?íöû",
„скиптры" (и не просто „скиптры", а „міровые скиптры"), „мечи",
„бранные кличи", „вражьи станы", „грохотъ битвы", „пурпуръ (?)
асфоделей" и т. д.,—т.­е. весь çàïëåñíåâ?ëûé арсеналъ старой ро­
мантики, давно выродившейся въ Марлинскаго, а то и въ лубочный
романъ. У С. Кречетова ужъ если мечта, такъ „прорвана міра гра­
ница", если кони—то „á?øåíûå", если просторъ—то „áåçì?ðíûé",
если судьба — то „разъяренная", если сила — то „íåèçâ?äàííàÿ",
если ïîö?ëóé — то „безконечный", если тиранъ, то его „тяжкая
стопа собой полъ­міра тяготила" (тяжкая, тяготила!), если ласки, то
кто­то „ласкаетъ груды женскихъ ò?ëú въ (?) изгибахъ á?øåíûõú
сплетеній" и т. д. Желая выразить свои чувства, С. Кречетовъ при­
á?ãàåòú къ краскамъ прямо „суздальскимъ": „въ äóø? моей гроз­
ный вихрь летитъ по струнамъ", „снова сердце—какъ гранитъ", „я
иду къ òåá?, крылатый злобой черною, какъ дымъ", „паду съ по­
á?äíûìú ñì?õîìú", „насъ было двое во вселенной", „я одинъ лишь
знаю въ ì³ð?, что умеръ Богъ" и, наконецъ:
Не говори, что я умру,
Не то, я смерть низвергну съ трона,
* Ñåðã?é Кречетовъ. Алая книга. Стихотворенія. К­во «Грифъч. М. 1907­

168

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Гремя, покатится корона,
Пятой во прахъ ее сотру.
Не говори, что я умру.

Неужели въ этихъ гримасахъ есть что­нибудь трагическое?
Но даже въ ïðåä?ëàõú риторики г. Кречетову не удается осте­
речься отъ íåë?ïîñòåé и комизмовъ. Такъ, ð?øèòåëüíî í?òú смысла
въ стихахъ:
И безгромное молчанье
Стало мертвой тишиной.
Не больше его въ стихахъ:
И на кручахъ боръ сосновый
Окровавилъ багрянецъ.

Не говоря о томъ, что багрянецъ —■ кроваваго öâ?òà и окровавить
его поэтому трудно, остается непонятнымъ, кто кого окровавилъ:
боръ—багрянецъ, или багрянецъ—боръ? Довольно забавенъ также
образъ
Â?ø³é серпъ въ небесномъ ïîë?
Точитъ острые края.

„Въ небесномъ ïîë?" — это хорошо, но это изъ Пушкина, а вотъ
ì?ñÿöú, который точитъ свои острые края — это изь С. Кречетова,
и это очень плохо!
1908.

V. ЛЕТУЧІЙ ГОЛЛАНДЕЦЪ. *

За два года, прошедшіе со времени изданія „Алой книги",
г. Кречетовъ ñä?ëàëú, безспорно, значительные óñï?õè въ óì?í³è
писать стихи. Онъ расширилъ свой словарь, îâëàä?ëú разнообраз­
ными ритмами, сталъ больше вниманія обращать на звуковую сто­
рону стиха. Âì?ñò? съ ò?ìú онъ, въ большой степени, освободился
отъ той напыщенной риторики, которая заполняла его раннія стихо­
творенія. Правда, и теперь еще г. Кречетовъ способенъ написать,
соперничая съ Бенедиктовымъ:
* Ñåð³?é Кречетовъ. Летучій голландецъ. Вторая книга стиховъ. Кни­
гоиздательство «Грифъч. М. 1910 г.

СЕРГЕЙ ГОРОДЕЦКІЙ. СЕРГЕЙ КРЕЧЕТОВЪ.

169

Я небо надъ вами, какъ лаву, расплавлю.

Но это у него уже исключеніе. Его языкъ сталъ òðåçâ?å, его
эпитеты îáäóìàíí?å.
Однако, и въ новой êíèã? г. Кречетова отрицательная сторона
ð?øèòåëüíî преобладаетъ надъ положительной. Прежде всего ста­
хамъ г. Кречетова попрежнему недостаетъ своеобразія, своей соб­
ственной чеканки. Стихотворения г. Кречетова до мучительнаго,—а
иногда до коми'чнаго,—напоминаютъ стихи другихъ поэтовъ. Читая
С. Кречетова, противъ воли вспоминаешь то „Илью" Àëåêñ?ÿ Тол­
стого („Ботатырь"), то „Уставъ викинга" Я. Грота („Летучій гол­
ландецъ"), то стихи К. Бальмонта („Смерть Арлекина"), А. Á?ëàãî
(„Смерть Пьерро"), А. Блока и í?êîòîðûõú другихъ, но чаще всего
—пишущаго эти строки („Юліанъ Отступникъ", „Ï?ñíü викинговъ",
„Корсаръ", „Ïîñë?äí³é ÷åëîâ?êú", „Къ братьямъ на çâ?çäàõú").
Притомъ, г. Кречетовъ не столько ученикъ и ïîñë?äîâàòåëü своихъ
предшественниковъ (âñ? мы—чьи­нибудь ученики и ïîñë?äîâàòåëè),
сколько ихъ подражатель. Онъ не по чужимъ стихамъ учится пи­
сать свои, но прямо заимствуетъ у другихъ поэтовъ âí?øí³å пріемы
ð?÷è, а иногда и îòä?ëüíûÿ выраженія, который ö?ëèêîìú перено­
сить въ свой стихъ.
Çàò?ìú, стиль г. Кречетова, попрежнему, до крайности невыдер­
жанъ. Не говоримъ уже о томъ, что въ îòä?ëüíûõú выраженіяхъ
г. Кречетовъ готовъ соединять слова самыя ïðîòèâîð?÷èâûÿ. Онъ
говорить, наприм., что кто­то „возжегъ скрижали"* что у какого­то
поэта „въ дыму пороховомъ" — „кровь течетъ по лщт", что Аттила
явилъ міру í?ê³ÿ „руны" и т. п. Гораздо хуже то, что въ стихахъ
г. Кречетова ïðîòèâîð?÷èâû, не образуютъ гармоніи îòä?ëüíûå
образы. Возьмемъ, наприм., такую его характеристику:
Годы за годами, весны за веснами,
Въ каменныхъ ñò?íàõú,
Въ â?÷íûõú èçì?íàõú,
Словами—путами косными
Держали меня мертвые люди,
Меня ласкали ихъ (?) женщины,
Пантерамъ подобный женщины.

Непонятно, çà÷?ìú надо объяснять о путахъ, что îí? „косныя",
почему косныя путы удерживаютъ кого­то „въ â?÷íûõú èçì?íàõú" ,
отчего занимаются' этимъ ä?ëîìú „мертвые люди" и отчего у

170

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

мертвыхъ людей женщины оказываются „подобный пантерамъ".
Хочется спросить âì?ñò? съ Е. Баратынскимъ: ' „Можно ли писать
такимъ образомъ и никогда не ïîâ?ðÿòü воображенія разсудкомъ!"
Или возьмемъ балладу г. Кречетова объ „одиннадцати рыцаряхъ
ночи". Описавъ, какъ эти рыцари „идутъ чрезъ луга и поля",
при чемъ „все тихо вздыхаетъ окрестъ", онъ продолжаетъ:
И взоръ ихъ печали пророчить,
И небо â?ùàåòú грозу.
И каждый изъ рыцарей Ночи
Ночную роняетъ слезу.
Скатится, — и сомкнуты â?êè.
И вотъ ужъ, какъ сонъ, далеки...
Но слезы зажгутся íàâ?êè
Заклятьемъ любви и тоски.
И въ снахъ безпокойныя души
Златые завидятъ огни.
И многимъ âèä?íüÿ нарушатъ
Íåâ?äîìîé грезой они...

.

Сколько íåäîóì?í³é возбуждаютъ эти стихи! Одну ли только
слезу роняетъ каждый рыцарь, или это pars pro tota? Çà÷?ìú, уро­
нивъ слезу, рыцари смыкаютъ â?êè, и неужели дальше идутъ они
„чрезъ луга и поля" съ закрытыми глазами? Что это за творитель­
ный падежъ „заклятьемъ", — слезы станутъ заклятьемъ, или заклятье
зажжетъ слезы? Почему огни „златые", а не „золотые"? Каково
отношеніе между „грезой" и „âèä?íüÿìè"? и т. д., и т. д. И такія
же íåäîóì?í³ÿ возбуждаетъ любое стихотвореніе г. Кречетова.
При всемъ томъ въ êíèã? есть í?ñêîëüêî строфъ, ñä?ëàííûõú
ñîâñ?ìú хорошо (въ стихотвореніяхъ „Ï?ñíè викинговъ", „Отшель­
никъ", „Äðîâîñ?êú", „Летучій голландецъ"). Зная, что г. Крече­
товъ óì?åòú работать, можно íàä?ÿòüñÿ, что онъ âïîñë?äñòâ³è
îâëàä?åòú стихомъ âïîëí?.
1910.

М. КУЗМИНЪ, М. ВОЛОШИНЪ, Ю. БАЛТРУШАЙ­
ТИСЪ и др.
I. Ñ?ÒÈ. *

Изящество— вотъ ïà?îñú поэзіи М. Кузмина. Все равно, высту­
паетъ ли онъ передъ нами въ õèòîí? изысканнаго александрійца, â?ðнаго ученика Эпикура, или въ шелковомъ êàìçîë? французскаго
пти­метра, или прямо говоритъ о ñåá?, — âåçä? и всегда онъ
хочетъ быть милымъ, красивымъ и немного жеманнымъ. Все, даже
трагическое, ïð³îáð?òàåòú въ его стихахъ поразительную легкость,
и его поэзія похожа на блестящую бабочку, въ солнечный день,
порхающую въ пышномъ öâ?òíèê?. Íåñîìí?ííîå дарованіе поэта,
даръ стиха ï?âó÷àãî и легкаго, М. Кузминъ обогатилъ изученіемъ
старо­французской поэзіи, изъ котораго вынесъ любовь къ слож­
нымъ строфамъ. Маленькія неправильности ритмики, удареній и
самого языка, которыя не трудно указать у М. Кузмина, придаютъ
его стихамъ какое­то новое очарованіе, и наводятъ на память слова
Пушкина:
Какъ устъ румяныхъ безъ улыбки,
Безъ грамматической ошибки
Я женскихъ писемъ не люблю...

Стихи М. Кузмина—поэзія для поэтовъ. Только зная технику стиха,
можно â?ðíî îö?íèòü всю ея прелесть. И ни къ кому не прило­
жимо такъ, какъ къ М. Кузмину, старое изреченіе: его стакань не
великъ, но онъ пьетъ изъ своего стакана...
1909.
* М. Кузминъ. Ñ?òè. Книгоиздательство «Скорпіонъ». М, 1907.

172

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

II. МАКСИМИЛІАНЪ ВОЛОШИНЪ. *

Стихи М. Волошина не только признанія души, сколько созда­
нія искусства; это—литература, но хорошая литература. У М. Во.
лошина вовсе í?òú непосредственности Верлэна или Бальмонта; онъ
не çàò?ìú слагаетъ свои строфы, чтобы выразить то или иное, пе­
режитое имъ чувство, но его переживанія даютъ ему матеріалъ,
чтобы ñä?ëàòü въ стихахъ тотъ или иной опытъ художника. Онъ не
слагаетъ стиховъ, какъ иные поэты, лишь çàò?ìú, чтобы разсказать,
что въ такую­то минуту было ему грустно или весело, что тогда­то
онъ âèä?ëú передъ собою закатъ или восходъ солнца, море или
ñí?æíóþ равнину. М. Волошинъ никогда не забываетъ о ÷èòàòåë?
и пишетъ лишь тогда, когда ему есть что сказать или показать чи­
тателю новаго, такого, что еще не было сказано или испробовано
въ русской поэзіи. Все это ä?ëàåòú стихи М. Волошина по меньшей
ì?ð? интересными. Въ каждомъ его стихотвореніи есть что­нибудь,
останавливающее вниманіе: своеобразіе выраженнаго въ немъ чув­
ства, или ñì?ëîñòü положенной въ основаніе мысли (большею частью
крайне парадоксальной), или оригинальность ðàçì?ðà стиха, или просто
новое сочетаніе словъ, новые эпитеты, новыя ðè?ìû.
М. Волошинъ много читалъ, при томъ такихъ писателей и такія
книги, которыя читаются немногими. Изъ своего чтенія онъ вынесъ
много любопытнаго,— фактовъ, мыслей, догадокъ, сопоставленій, —
и все это, съ большимъ óì?í³åìú, расположилъ въ своихъ стихахъ.
Книга стиховъ М. Волошина, до í?êîòîðîé степени, напоминаетъ
собраніе ð?äêîñòåé, ñä?ëàííîå любовно, ïðîñâ?ùåííûìú любите­
лемъ­знатокомъ, съ хорошимъ, развитымъ вкусомъ. Почти все, что
собрано въ этомъ маленькомъ ìóçåé÷èê?, стоитъ ïîñìîòð?òü, о мно­
гомъ стоитъ подумать, и нельзя не быть благодарнымъ собирателю )
что онъ все это выставилъ для нашего îáîçð?í³ÿ. Особенно полез­
ной книга М. Волошина должна быть для начинающихъ поэтовъ,
которые по ней прямо могутъ учиться òåõíèê? своего ä?ëà и ко­
торые найдутъ въ ней ö?ëûé рядъ пріемовъ, еще мало распростра­
ненныхъ, но заслуживающихъ широкаго ïðèì?íåí³ÿ.
Небольшой сборникъ, скромно озаглавленный „Стихотворенія",
* Максимиліанъ Волошинъ. Стихотворенія. МСМ—МСМХ. Книгоизда­
тельство сіГрифъ». Москва, 1910 г.

М. КУЗМИНЪ. М. ВОЛОШИНЪ. Ю. БАЛТРУШАЙТИСЪ и др.

173

обнимаетъ äåñÿòèë?òí³é періодъ работы. Это еще разъ говорить въ
пользу книги. М. Волошинъ написалъ не много, потому что онъ
óì?åòú критиковать себя. Âì?ñò? съ ò?ìú, сравнивая его áîë?å ран­
нія стихотворенія съ áîë?å поздними, видишь, что онъ совершилъ
èçâ?ñòíóþ эволюцію, прошелъ сознательный путь развитія. Наиболь­
шее вліяніе на М. Волошина оказали, повидимому, французскіе
поэты. Въ своихъ первыхъ стихахъ онъ старался усвоить русской
поэзіи импрессіонизмъ раннихъ декадентовъ. Большинство стихотво­
реній М. Волошина этого періода не áîë?å какъ стихотворные фо­
кусы, но они сыграли свою роль въ ä?ë? обновленія русскаго стиха.
Во вторую эпоху своего развитія М. Волошинъ находился подъ яв­
нымъ вліяніемъ парнасцевъ. Онъ перенялъ у нихъ чеканность стиха,
строгую обдуманность („научность", какъ выражаются í?êîòîðûå
критики) эпитета, отчетливость и законченность образовъ. Наконецъ,
въ третьемъ ïåð³îä? своей ä?ÿòåëüíîñòè М. Волошинъ обратился
къ темамъ áîë?å глубокимъ, расширилъ кругозоръ своей поэзіи, по­
пытался ставить и ðàçð?øàòü въ стихахъ í?êîòîðûÿ философскія
проблемы. Но стихи âñ?õú этихъ трехъ періодовъ ñä?ëàíû рукой
настоящаго мастера, любящаго стихъ и слово, иногда ихъ безжа­
лостно ломающаго, но именно такъ, какъ не знгетъ къ алмазу жа­
лости гранящій его ювелиръ.
1 91о .

III. Ю. БАЛТРУШАЙТИСЪ. *

Что Ю. Балтрушайтисъ истинный поэтъ, это чувствуешь сразу,
прочтя два­три его стихотворенія. Но странное ä?ëî: въ то же время
чувствуешь, что его первая книга должна быть и его единственной
книгой. Балтрушайтисъ какъ­то сразу, съ первыхъ своихъ шаговъ
въ . ëèòåðàòóð?, îáð?ëú себя, сразу нашелъ свой тонъ, свои темы и
уже съ ò?õú поръ ни въ чемъ не èçì?íÿëú ñåá?. Даже технически
его стихи съ годами почти не совершенствовались: какимъ онъ на­
чиналъ, такимъ онъ остается и теперь, и его книга — какъ бы еди­
ная ï?ñíü, строго выдержанная съ начала до конца.
* Ю. Балтрушайтисъ. Земныя ступени. Книгоиздательство иСкорпі
М. іди.

174

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Основной ïà?îñú поэзіи Ю. Балтрушайтиса—символизация всей
окружающей ä?éñòâèòåëüíîñòè, и въ этомъ ñìûñë? его сборникъ
очень удачно названъ „Земныя ступени". Балтрушайтисъ ничего въ
жизни и ничего въ ì³ð? не принимаетъ просто, какъ явленіе, но во
всемъ хочетъ âèä?òü иносказаніе, символъ. Вотъ характерные для
него стихи:
Божій міръ для васъ —какъ море.
Мы на темномъ берегу
Глухо плачемъ о ïðîñòîð?...

Подобно этому, когда Балтрушайтисъ говоритъ о ïîñòðîéê? замка,
надо ðàçóì?òü „строительство жизни"; когда описываетъ ручеекъ,
оказывается, что онъ течетъ „въ руслахъ бытія"; когда поминаетъ
кубокъ, то это не иной, а тотъ, въ которомъ „влага жизни"; сама
жизнь для него— „стояніе надъ бездной", каждый мигъ — „îá?òú",
день — „таинство великое" и т. д. Балтрушайтисъ почти не говоритъ
ни о чемъ единоличномъ, конкретномъ; постоянно противополагаетъ
себя—вселенной, всему міру; такъ, въ одномъ стихотвореніи онъ
óâ?ðÿåòú: „межъ мной­ и вселенной не стало ðàçä?ëüíîé черты";
морской валъ поетъ ему „о великомъ. о всемірномъ"; пасхальный
'звонъ звучитъ для него не въ данной êîìíàò? или на такой­то óëèö?,
но íåïðåì?ííî „въ ì³ð?" и ему кажется, что на первый лучъ утра
онъ слышитъ îòâ?òú „всюду въ ì³ð?". Таковы âñ? стихи Балтру­
шайтиса; въ нихъ í?òú никого другого, êðîì? самого поэта и „міра";
другихъ индивидуальностей для Балтрушайтиса словно не существуетъ
и онъ говоритъ или о ñåá? или о ÷åëîâ?÷åñòâ?.
Это придаетъ. его стихамъ строгость и серьезность, но порой
ведетъ и просто къ напыщенности и ðèòîðèê?.
1911.

IV. А. КОНДРАТЬЕВЪ *.

Самъ Ал. Кондратьевъ признаетъ за собой, какъ поэтомъ, ту
заслугу, что онъ—
Къ жизни отъ сна пробудилъ фавновъ, сатировъ и нимфъ.

Конечно, онъ далеко не одинокъ въ своей любви къ об.разамъ ан­
тичныхъ миеовъ, къ преданіямъ древняго Востока, Эллады и Рима.
* Ал. Кондратьевъ. Стихи. Книга 2­я. (Черная Венера). Спб., 1909 г.

м. кузминъ. м. волошинъ. ю. балтрушайтисъ и др.

175

Конечно, можно составить, длинный списокъ поэтовъ, русскихъ и
французскихъ, оказавшихъ свое вліяніе, притомъ слишкомъ явное,
на поэзію Ал. Кондратьева. Конечно, на древность онъ смотритъ
сквозь лже­классическую и романтическую призму. Конечно, форма
его стиховъ не всегда обусловлена содержаніемъ, порою совершенно
случайна. Но все же на картинахъ и образахъ поэзіи Ал. Кондратьева
есть отблескъ â?÷íîé красоты Эллады, â?÷íîé тайны древняго Во­
стока. Въ античныхъ преданіяхъ, въ древнемъ ì³ð? онъ иногда óì?åòú
óâèä?òü что­то свое, что­то новое, и выразить это ярко и отчет­
ливо. Особенно удачными кажутся намъ стихи: „Нимфа, ïðåñë?äóþщая отрока", „Парисъ—Ахиллесу", „Къ берегамъ Иліона", „Пери­
?îé —Тезею", „Вельзевулъ", „Признаніе Нимфы". Эти стихотворенія
еще разъ доказываютъ всю живучесть „антологической поэзіи", во
âñ? эпохи возрождающейся вновь и вновь. Çàì?òèìú, что со вре­
мени перваго сборника своихъ стиховъ (1905 г.) Ал. Кондратьевъ
ñä?ëàëú большіе шаги впередъ и, главное, научился придавать своимъ
стихамъ больше сжатости и стройности. Общимъ недостаткомъ его
поэзіи попрежнему остается ея холодность (впрочемъ, всегда свой­
ственная поэзія антологической) и ея гибельная склонность къ об­
щимъ ì?ñòàìú. Изъ недостатковъ формы îòì?òèìú— расположеніе
словъ. Ал. Кондратьевъ располагаетъ слова, принимая въ расчетъ
только требованія ðàçì?ðà и не считаясь (êðîì?, конечно, счастли­
выхъ исключений) съ ò?ìú значеніемъ, какое принимаетъ слово, за­
нимая то или другое ì?ñòî въ предложеніи, то или другое ì?ñòî
въ ñòèõ?.
1909.
V. ИСКУСЪ. *

Маленькая книжка В. Гофмана—также второй сборникъ стиховъ
поэта. Мы видимъ изъ нея, что В. Гофманъ ñóì?ëú сохранить то
лучшее, что было въ его раннихъ стихахъ: ï?âó÷åñòü. Его стихи
почти âñ?—поютъ. И въ этомъ отношеніи, въ непосредственномъ
äàð? ï?âó÷àãî стиха, у В. Гофмана среди современныхъ поэтовъ
мало соперниковъ: К. Бальмонтъ, А. Блокъ, кто еще? Âì?ñò? съ
* Викторъ Гофманъ. Искусъ. Новые стихи. Изданіе т­ва М. О. Вольфъ.
Спб., 1910 г.

176

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

ò?ìú основной недостатокъ своей юношеской поэзіи, ея безсодер­
жательность, В. Гофманъ въ новой êíèã? въ значительной ì?ð?
èðåîäîë?ëú. Съ годами его муза стала ñåðüåçí?å, âäóì÷èâ?å. У
В. Гофмана, повидимому, пропала охота писать стихи по всякому
поводу, только потому, что они легко даются. Его стихотворенія
стали áîë?å сжатыми; въ нихъ гораздо меньше, ÷?ìú прежде, „пу­
стыхъ" (въ художественномъ отношении) стиховъ и строфъ; а преж­
нее жеманство, такъ вредившее стихамъ г. Гофмана, íåçàì?òíî пере­
шло въ изящество.
Однако, общій характеръ поэзіи В. Гофмана остался прежній.
Ставъ í?ñêîëüêî áîë?å глубокой, она осталась однообразной; ея
кругозоръ не великъ; на ея ëèð? струнъ не много. В. Гофману уда­
ются непритязательныя картины природы, особенно ясныхъ весен­
нихъ дней, когда „становится небо ñîâñ?ìú бирюзовымъ", когда
весь міръ „какъ слабый больной"; картины „прозрачнаго вечера",
ë?òíÿãî бала „межъ темныхъ липъ", тихой зыби лодки на ночной
ð?ê?. Онъ óì?åòú разсказать о „çàñò?í÷èâîñòè и дрожи" влюблен­
ной ä?âóøêè, о тайной радости „продлить знакъ прощанья—прико­
сновенье рукъ", о „тихомъ и ñâ?òëîìú" îáëèê?, явившемся ему „въ
ласковомъ ñí?", — и, только какъ исключеніе, о счастіи остаться
вдвоемъ „въ душной натопленной ñïàëüí?". Изъ міра города онъ
можетъ передать ощущеніе отъ темныхъ, молчаливыхъ комнатъ, отъ
„бликовъ электричества на матовомъ полу", но самый городъ ему
приходится рисовать отрицательными чертами, говоря о своемъ оди­
íî÷åñòâ? въ шумной òîëï?, о своемъ óæàñ? передъ кошмаромъ
улицъ, бульваровъ, тяжелыхъ, недвижныхъ ñò?íú. Слова „í?æíûé",
„тихій", „ñâ?òëûé", „çàñò?í÷èâûé", „задумчивый", „äîâ?ð÷èâûé",
„ласковый", „тайный" повторяются буквально на каждой ñòðàíèö?
книги В. Гофмана и îïðåä?ëÿþòú границы его поэзіи. Въ этихъ
ïðåä?ëàõú, но только въ нихъ, В. Гофманъ — поэтъ, не лишенный
своеобразнаго отношенія къ ä?éñòâèòåëüíîñòè, óì?þù³é ñìîòð?òü на
нее не сквозь призму чужихъ âïå÷àòë?í³é. Âñ? его попытки затро­
нуть въ стихахъ вопросы áîë?å широкіе или передать иныя чувства
кончаются у него неудачей.
/"""ВТ Гофманъ ìåí?å всего новаторъ. Допуская въ своихъ стихахъ
кое­какія безобидныя новшества, онъ въ òåõíèê?, въ общемъ, остается
­вЬВНЬШЪ ученикомъ А. Фета, К. Фофанова, К. Бальмонта (если го­
ворить только~7ГТюэтахъ~ру1хкихъ^. Однако7~У стиховъ В. Гофмана

м. кузминъ. м. волошинъ. ю. балтрушайтисъ и др.

177

есть что­то свое, хотя слабый, но особенный, имъ однимъ свойствен­
ный ароматъ. Долженъ ли г. Гофманъ покорно держаться ò?õú не­
многихъ темъ, которыя до сихъ поръ удавались ему, или онъ мо­
жетъ развить свое дарованіе и расширить кругозоръ своей поэзіи
—мы судить не беремся. Îòì?òèìú только съ грустью, что лучшія
стихотворенія „Искуса" ïîì?÷åíû 1905 и 1906 годомъ; стихотво­
ренія ïîçäí?éø³ÿ — ñëàá?å.
1910.

?³. сквозь призму души. *
А. Курсинскій любитъ говорить о безднахъ. То своей ладьей
онъ „ðàçð?çàåòú пополамъ (?) бездну безконечную", то кого­то,
„вознеся надъ дикой кручею", бросаетъ „въ бездну çâ?çäîîêóþ"
то съ самаго „утра дня", „идетъ сквозь âñ? горнила бездны огне­
вой". Въ безднахъ есть свои обитатели, и вотъ г. Курсинскій сооб­
щаетъ намъ, что онъ „съ людьми и съ богами", и горько жалуется,
что „слишкомъ измученъ онъ ловлей тайны, доступной богамъ". Къ
ñîæàë?í³þ, несмотря на свое общеніе съ богами и на общія съ ними
охоты (ловли) въ безднахъ безконечныхъ, çâ?çäîîêèõú и голубыхъ,
г. Курсинскій такъ и не словилъ тамъ ни одной тайны. Правда, въ
одномъ ì?ñò? онъ проговаривается: „чудесное знанье душой я по­
стигъ", но тогда надо думать, что, постигнувъ, онъ утаилъ его.
Такіе çàâ?òû, какъ „иди! иди!" или „я поэтъ, для меня закона í?òú",
никакъ не могутъ быть признаны тайнами, ибо и раньше неодно­
кратно высказывались въ стихахъ и въ ïðîç?. Ìí? кажется, что
пристрастіе къ безднамъ только вредитъ г. Курсинскому. Поэтъ
всегда, какъ Антей, получаетъ силы лишь касаясь земли. И тамъ,
ãä? г. Курсинскій îòð?øàåòñÿ отъ притязаній быть „âí? закона",
а также âí? времени и пространства, ãä? онъ хочетъ быть â?ðíûìú
ä?éñòâèòåëüíîñòè, — онъ оказывается хорошимъ поэтомъ Бальмон­
товской школы, не лишеннымъ индивидуальности. Въ í?êîòîðûõú
стихотвореніяхъ, правда, немногихъ, онъ выказываетъ истинное óì?ніе âëàä?òü словомъ, заставляя его â?ðíî и точно передавать по­
рывъ души. И такія его пьесы не должны быть забыты въ харак­
теристик нашего современнаго творчества.
1906.

* А. Курсинскій. Сквозь призму души. Стихи. Разсказы. Переводы.
Книгоиздательство оГрифъ». М. 1906.
БІ2

ЮРІЙ СИДОРОВЪ, в. поляковъ,
Н. ЖИВОТОВЪ, А. ÁÓËÄ?ÅÂÚ.
I. СТИХОТВОРЕНІЯ Ю. СИДОРОВА И В. ПОЛЯКОВА. *

Общаго между Ю. А. Сидоровымъ и В. Л. Поляковымъ то, что
оба они умерли еще юношами, едва начавъ литературную деятель­
ность. Îá? книги „Стихотвореній",—Сидорова и Полякова,—изданы
уже по смерти авторовъ друзьями покойныхъ. Повидимому, эти из­
датели­друзья очень высоко îö?íèâàþòú дарованія двухъ безвре­
менно выронившихъ свою лиру юношей. Въ содержательномъ пре­
дисловіи, которое Андрей Á?ëûé предпослалъ стихамъ Ю. Сидорова,
о немъ говорится, какъ объ одной изъ лучшихъ надеждъ нашей
поэзіи. „Кто помнитъ Сидорова,—пишетъ А. Á?ëûé, — знаютъ, что
онъ унесъ сь собой ð?ä÷àéø³é даръ, который ä?ëàåòú ÷åëîâ?êà зна­
меноносцемъ ö?ëàãî теченія... Съ появленіемъ его въ томъ или дру­
гомъ êðóæê? онъ невольно ä?ëàëñÿ центромъ; говорившіе съ Сидо­
ровымъ хоть разъ серьезно — уже не могли его забыть никогда.
Съ нимъ ушло въ могилу ö?ëîå теченіе, какъ знать, можетъ быть,
важное для Россіи." Издателями стиховъ В. Полякова не дано его
характеристики, но по ихъ áëàãîãîâ?éíîìó отношенію къ рукопи­
сямъ покойнаго поэта и по ихъ словамъ, что „вопросъ объ изда­
ніи полностью всего сохранившагося (въ его бумагахъ) предостав­
ляется будущему", надо заключить, что въ В. Ïîëÿêîâ? они âèä?ëè
значительную и çàì?÷àòåëüíóþ силу...
Намъ, которымъ не довелось лично âñòð?÷àòüñÿ ни съ Ю. Си­
доровымъ, ни съ В. Поляковымъ, весьма трудно ïðîâ?ðèòü эти су­
* Юрій Сидоровъ. Стихотворенія. Книгоиздательство „Альціона". М.
igm г.—В. Поляковъ. Стихотворенія. Спб., 1909 г.

Ю. СИДОРОВЪ. В. ПОЛЯКОВЪ. Н. ЖИВОТОВЪ. А. ÁÓËÄ?ÅÂÚ.

179

жденія ихъ товарищей. Почти всегда въ начинающемъ ïèñàòåë? го­
раздо больше силъ потенціальныхъ, которыя чувствуются при не­
посредственномъ съ нимъ общеніи, нежели возможностей осуще­
ствить свои замыслы. Андрей Á?ëûé говорить о Ю. Ñèäîðîâ?, что
онъ былъ áîë?å „çàì?÷àòåëüíûé ÷åëîâ?êú", ÷?ìú „çàì?÷àòåëüíûé
писатель", но мы думаемъ, что то же самое, не обинуясь, можно
было сказать о любомъ изъ „çàì?÷àòåëüíûõú писателей" въ его мо­
лодости. Ðàçâ? могъ бы читатель угадать, какія силы и какія воз­
можности скрывались въ К. Áàëüìîíò?, если бы злая судьба пре­
рвала его ä?ÿòåëüíîñòü въ самомъ íà÷àë?, ïîñë? изданія его „Яро­
славскаго сборника" (1890 г.) въ годы, когда онъ былъ ровесникомъ
скончавшагося Ю. Сидорова и уже старше В. Полякова? Вотъ по­
чему приходится äîâ?ðÿòü показаніямъ друзей двухъ умершихъ поэ­
товъ и стараться найти въ оставленные ими „опытахъ" крупицы
ò?õú богатствъ, какія съ ними погибли.
Намъ представляется, что въ Ю. Ñèäîðîâ?, какъ ïîýò?, было
áîë?å широты, въ В. Ïîëÿêîâ? — áîë?å остроты. Сидоровъ былъ
áîë?å художникъ, Поляковъ—áîë?å ÷åëîâ?êú. Въ стихахъ Сидорова
много подражаній, но самыя эти подражанія ñâèä?òåëüñòâóþòú объ
исканіяхъ, о желаніи учиться своему ä?ëó. И то тамъ, то çä?ñü
среди строфъ и стиховъ, ñä?ëàííûõú по чужому образцу, мелькаютъ
пріемы самостоятельные, видны попытки создать свой языкъ. От­
ä?ëüíûå стихи ð?øèòåëüíî хороши, какъ, íàïðèì?ðú, такое описа­
ніе â?òðÿíàãî заката:
Видишь, что â?òðû çàò?ÿëè?
Слышишь ихъ радостный шорохъ?
Къ áë?äíîìó западу ñâ?ÿëè
Розъ ïëàìåí?þùèõú ворохъ.

Напротивъ, стихъ В. Полякова сухъ, однообразенъ, но въ немъ чув­
ствуется какая­то ранняя çð?ëîñòü. Стихи В. Полякова — не первые
опыты автора, которому предстоитъ длинный путь совершенствова­
нія, но твердо, óâ?ðåííî начатая ð?÷ü, которая только была обо­
рвана на первыхъ словахъ. Вотъ почему В. Поляковъ такъ часто
■является въ стихахъ не ученикомъ, но учителемъ, не ставитъ передъ
собою вопросъ (какъ Ю. Сидоровъ) — „Муза, ты?", но хочетъ су­
дить, какъ èì?þù³é на то право, и своихъ сотоварищей­поэтовъ и
вообще своихъ современниковъ. И у В. Полякова столь естественно
звучатъ его приговоры то надъ результатами нашей несчастной войны:

180

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

\
.«­ч. \

_,

Осталося: полъ­Сахалина,
Вождей преступныхъ имена...

то надъ âñ?ìú своимъ ïîêîë?í³åìú (въ обращеніи къ „отцамъ"):
Не­ вы одни осуждены:
И насъ осудягъ ä?òè наши!

Въ âûðàáîòê? міросозерцанія Ю. Сидорова участвовали самыя раз­
нообразныя силы; идеи Вл. Соловьева и Д. Мережковскаго причудливо
переплетались çä?ñü съ страстнымъ изученіемъ французскаго XVIII
â?êà, Вальтеръ ­ Скотта, Генсборо; онъ любилъ Византію, творенія
отцовъ Восточной церкви, и увлекался Бердсли и Сомовымъ (слова
С. М. Соловьева въ характеристик Ю. Сидорова); и самъ онъ при­
знается, что онъ не любилъ природы: —
•:

близки ìí? были áîë?
Папирусовъ полупрозрачные листы...

Міросозерцаніе В. Полякова, напротивъ, представляется ÷?ìú-òî ö?ëüнымъ, завершеннымъ въ ñåá? и крайне самобытнымъ. Онъ родился
съ îïðåä?ëåííûìú взглядомъ на міръ, âí?øí³ÿ вліянія не могли ни
èçì?íèòü, ни даже пошатнуть этого міросозерцанія, и въ äàëüí?éшей ä?ÿòåëüíîñòè поэту лишь оставалось углублять то, что онъ уга­
далъ съ самаго начала. Столько старческой трезвости въ его ирони­
ческихъ стихахъ:
Âñ? отысканы îòâ?òû,
Âñ? ïîää?ëàíû ключи...
Мы —ïîñë?äí³å поэты. "

Надо быть благодарнымъ друзьямъ Ю. Сидорова и В. Поля­
кова, сохранившимъ для русской литературы образы двухъ юношей,
такъ благородно, такъ безкорыстно начинавшихъ служеніе искусству.
Äâ? новыхъ книжки „Стихотвореній", подписанныя этими двумя име­
нами, — не лишнія въ áèáë³îòåê? новой русской поэзіи. Но мы со­
ìí?âàåìñÿ, чтобы была надобность издавать когда­либо то „Полное
собраніе сочиненій", о которомъ мечтаютъ издатели какъ стиховъ
В. Полякова, такъ и Ю. Сидорова.
1910.

Ю. СИДОРОВЪ. В. ПОЛЯКОВЪ. Н. ЖИВОТОВЪ. А. ÁÓËÄ?ÅÂÚ.

181

II. КЛОЧЬЯ НЕРВОВЪ И ПОТЕРЯННЫЙ ЭДЕМЪ. *

Если книги г. Животова и г. Áóëä?åâà можно сравнивать, то
только по закону контраста. Стихи г. Áóëä?åâà всегда стройны,
ясны, даже тамъ, ãä? автору хочется выразить смятенность чувства,
бредъ; онъ осторожно выбираетъ слова и не позволяетъ ñåá? ни
одного ð?çêàãî выраженія. Г. Животовъ въ своихъ стихахъ всегда
какъ­то неустроенъ, хаотиченъ; на каждой ñòðàíèö? онъ огороши­
ваетъ читателя какой­нибудь выходкой, какимъ­нибудь неожидан­
нымъ словцомъ, иногда прямо грубымъ. Г. Áóëä?åâú идетъ по до­
статочно проторенной äîðîã? „модернизма"; читая его стихи,
постоянно слышишь отголоски чего­то уже знакомаго. Г. Животовъ
идетъ безо всякихъ дорогъ, ломитъ какія­то заросли, силится найти
новые пути и поминутно завязаетъ въ áîëîò?.
Въ êíèã? г. Животова не мало „учености". Онъ изображаетъ
съ научной обстоятельностью ä?éñòâ³å различныхъ ядовъ и преду­
предительно называетъ ихъ âñ? по­латыни. Въ одной ïîýì?, „О
строптивомъ Íîâ?ãîðîä?", онъ имитируетъ стиль и языкъ XII â?êà
и тутъ же перечисляетъ, къ ñâ?ä?í³þ читателей, источники, кото­
рыми пользовался. Онъ также подражаетъ поэтамъ XVIII â?êà, за­
дается ö?ëüþ изобразить картины жизни XVI â?êà и т. д. Но,—
странное ä?ëî, — вся эта ученость не ïîá?æäàåòú въ г. Æèâîòîâ?
какой­то первобытной дикости. Выбирая темы, которыя подъ силу
только óòîí÷åíí?éøåìó художнику, онъ порой мажетъ по полотну
самыми „суздальскими" красками. Отважно вводя всякія новшества
въ стихосложеніе (допуская, напр., не только 7­стопные, но даже
12­стопные ямбы), онъ часто въ ôîðì? стиха до крайности небре­
женъ, неряшливъ. Его эпитеты, его сравненія порой — ïðèì?ðû
пошлости, и онъ способенъ, напр., написать:—
Ихъ ïîö?ëóè свыше ì?ðû
Рождаютъ мыслей пустоту.

При всемъ томъ есть у г. Животова что­то свое, не заимствованное
у другихъ. Лучше всего ему удаются не ïîää?ëêè подъ старину,
* Н. Животовъ. Клочья нервовъ. Собраніе стихотвореній. Книгоиз­
дательство «Вымпелъ». Кіевъ. 1910 г.— Александръ Áóëä?åâú. Потерянный
Эдемъ. Стихи. Москва. 1910 г.

182

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

но ò? стихи, ãä? онъ непосредственно касается современности. Въ
нихъ есть у него острота наблюденій, сила чувства и ñì?ëîñòü го­
ворить о томъ, о чемъ до него молчали. Поэтъ ли г. Животовъ,
мы судить не беремся, но óâ?ðåíû, что онъ можетъ стать писате­
лемъ интереснымъ.
Òðóäí?å сказать то же о г. Áóëä?åâ?, хотя сейчасъ онъ не­
сравненно áîë?å писатель, ÷?ìú г. Животовъ. У г. Áóëä?åâà гораздо
больше художественнаго вкуса, и онъ никогда не допуститъ себя
до ò?õú грубыхъ промаховъ, которыхъ сколько угодно у г. Живо­
това. Но зато напрасно было бы искать въ „ Потерянномъ Ýäåì?"
ò?õú неожиданныхъ, яркихъ блестокъ, которыя радуютъ среди
„Клочьевъ нервовъ". УчеЖкъ~Фета­^­Бальмонта,=­­­оаіб_енно Баль­
ìîíòàò^^?^óÿä?òú-ïøöåäú^î÷åíü гладко, иногда красиво, Htr­nourjt
всегда áåçöâ?òíî. Во всей его êíèã? не áîë?å трехъ­четырехъ
стихотвореній, по которымъ можно догадываться, что у автора есть
своя жизнь, свои глаза. Ö?ëûÿ страницы затопляетъ онъ форму­
лами, переходящими теперь отъ одного поэта къ другому, изъ
книги въ книгу: „ñì?ÿëàñü синева", „ñì?þòñÿ зарницы", „àðîìàòí?å
дня", „хрустальный сонъ", „áë?äíûé ужасъ сновъ", „сверканье
чаръ", „вольный, какъ â?òåðú", „ночь колдуетъ", и âñ?ìè „мод­
ными" словечками, какъ „миги", „отверженцы", „никнуть", или
какъ „Бальмонтовскія" существительныя на— ость, „безкрайность",
„воздушность", „кошмарность"... Читая стихи г. Áóëä?åâà, иногда
теряешь представленіе, на какомъ ÿçûê? читаешь, по­русски, по­
французски, ïî-í?ìåöêè, — настолько эти стихи типичны для совре­
менной стадіи модернизма, укрощеннаго, успокоеннаго. Но и у
г. Áóëä?åâà есть í?ñêîëüêî стиховъ и ö?ëûõú стихотвореній, позво­
ляющихъ обратить на него вниманіе. Среди áë?äíûõú ïåðåï?âîâú
слышится порой голосъ настоящаго поэта. Такъ, напр., намъ ка­
жется сильнымъ и очень удачнымъ его стихъ, обращенный къ ãðîç?:
Здравствуй, съ ликомъ обожженнымъ, здравствуй, горная гроза...

Или другой, къ морю:
Чаша холода и страсти!

Если въ г. Æèâîòîâ? есть оригинальность стихійная, первобытная,
то г. Áóëä?åâú, думается намъ, можетъ свою самостоятельность, какъ
поэта, разработать, найти въ ñåá? путемъ серьезнаго труда.

Ю. СИДОРОВЪ. В. ПОЛЯКОВЪ. Н. ЖИВОТОВЪ, А. булд­ьевъ.

183

Характеру двухъ книгъ ñîîòâ?òñòâóþòú ихъ заглавія и ихъ
âí?øíîñòü. Книга г. Животова озаглавлена грубо „Клочья нервовъ",
напечатана плохо и переполнена опечатками; шмуцтитулы въ ней
то и ä?ëî стоятъ не на ì?ñò?, а ея обложка — образчикъ вульгар­
ности. Книга г. Áóëä?åâà издана очень мило, чуть что не изящно,
во всякомъ ñëó÷à? старательно; рисунокъ обложки óì?ðåííî модер­
низованъ, а ея заглавіе такъ и хочется перевести на французскій
языкъ: „L'Eden Perdu".
1910.

Д. РАТГАУЗЪ.
ПОЭТЪ БАНАЛЬНОСТЕЙ. *

Критики íåð?äêî обвиняютъ поэтовъ въ банальности темъ и
образовъ, но до сихъ поръ понятіе „банальнаго" оставалось не­
сколько íåîïðåä?ëåííûìú. Íûí? этой íåîïðåä?ëåííîñòè приходитъ
конецъ, ибо издано „Полное собраніе стихотворныхъ банальностей",
подъ заглавіемъ „Полное собраніе стихотвореній Д. Ратгауза". Çä?ñü
собраны ïðèì?ðû и образцы âñ?õú избитыхъ, трафаретныхъ выра­
женій, âñ?õú истасканныхъ эпитетовъ, âñ?õú пошлыхъ сентенцій —
на любыя ðè?ìû (конечно, обиходныя) и въ любыхъ ðàçì?ðàõú
(конечно, общеупотребительныхъ). „Огонь любви въ крови", „ки­
пучій пламень въ крови", „çì?ÿ тоски", „жизни гнетъ", „забвенья
своды", „надеждъ огни", „зеленый уборъ сада", „страстная соловьи­
ная ï?ñíÿ", „знойные восторги ласкъ", „душа, объятая тоской",
„томленіе жаждой счастья", „пить забвеніе", „сорвать съ души
печать тоски"— âñ? эти и подобныя сочетанія словъ представлены
въ двухъ томахъ г. Ратгауза въ полномъ âûáîð?. Остается соста­
вить къ этимъ томамъ алфавитный указатель и получится книга не
безполезная для начинающихъ стихослагателей, âðîä? руководства
для изучающихъ французскій языкъ, „Ne dites pas", ãä? перечи­
слены выраженія, которыхъ должно èçá?ãàòü.
Въ той же ì?ð? поучительны ò? мысли, которыми г. Ратгаузъ
любитъ украшать свои лирическія изліянія. Эти изреченія мудрости,
большею частью заканчивающая пьесы, íåð?äêî составляютъ истин­
ные и ð?äê³å перлы трогательной наивности. Г. Ратгаузъ,' повиди­
' * Д. Ратгаузъ. Полное собраніе стихотвореній. Изд. Т­ва М. О. Вольфъ.

і тома. Спб. 1906.

185

Д. РАТГАУЗЪ.

мому, самъ, своимъ умомъ, дошелъ до положеній элементарнаго пес­
симизма и потому сообщаетъ своимъ читателямъ откровенія, âðîä?
ñë?äóþùèõú:
. .
Изъ грязи и изъ пыли
Земной весь созданъ ñâ?òú.
Рожденье—случай , жизнь — мгновенье,
Смерть íåèçá?æíà и â?÷íà.
Другъ мой— счастье—это дымъ. •
О, ë?òè праздной суеты!
Вы ñîìí?âàåòåñü ужель,
Что только мракъ небытія
Есть окончательная ö?ëü?
Въ ïðèðîä? все въ ñîþç?,
Одна семья лишь въ ней...
Çà÷?ìú же одиноки,
О вы, сердца людей?

Г. Ратгаузъ доходитъ даже до такихъ ïðåä?ëîâú міровой скорби,
что умоляетъ кого­то:
Дай ûí? нирвану на время,

л

„Нирвана на время" —выраженіе, которое должно стать класси­
ческимъ!
Однако, г. Ратгаузъ, будучи пессимистомъ по óá?æäåí³ÿìú, иногда
èçì?íÿåòú ñåá?, увлекаясь поэтической зыбкостью своей природы.
И тогда вдругъ онъ оказывается младенчески сентиментальнымъ.
Такъ, по поводу русско­японской войны обращается онъ къ людямъ
съ такимъ умилительнымъ призывомъ, въ которомъ íàì?÷åíú ге­
ніальный, хотя нельзя сказать, чтобы очень новый, планъ ð?øåí³ÿ
âñ?õú международныхъ вопросовъ:
О люди! âñ? мы — прахъ, но братья,
Âñ? лишь мгновенье мы живемъ, —
Къ чему ж"ь борьба, къ чему проклятья? —
Не лучше ль въ братскія объятья
Мы съ тихимъ плачемъ упадемъ?

Судя по упоминанію о „тихомъ ïëà÷?", съ какимъ намъ âñ?ìú

предлагается' попадать другъ другу въ объятія (ìí?, íàïðèì?ðú, въ

186

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

объятія г. Ратгауза, а маршалу Îéÿì? — въ объятія Куропаткина),
можно предположить, что г. Ратгаузъ не мужчина съ пышной бо­
родкой, какимъ онъ изображенъ на ïîðòðåò?, предупредительно
приложенномъ къ „Полному собранію стихотвореній", а 16-ë?òíÿÿ
институтка.
Впрочемъ, г. Ратгаузъ знаетъ и другія чувства, отнюдь не сен­
тиментальныя, а отдающія казармой, хотя и óâ?ðÿåòú, что его душа
„убаюкана грезой í?æíîé" и что онъ „возводить í?æíûìú чув­
ствамъ ñâ?òëûé храмъ". Такъ, въ одномъ стихотвореній онъ при­
знается, что „быстролетный желанья онъ удержать въ груди (?) не
могъ" и отъ этого „приблизилась развязка" любви и разлука на­
всегда. Въ другомъ онъ обращается къ какому­то „дитяти" съ та­
кимъ откровеннымъ, „мужчинскимъ" приглашеніемъ:
Ночь вся í?ãè полна. О, зайдемъ же ñêîð?é,
О, зайдемъ же ко ìí?, —и ты станешь моей.
О, не медли, дитя, о, зайдемъ же ñêîð?é,
О, зайдемъ же ко ìí?, —и ты станешь моей.

Какъ поэтъ, тщательно èçá?ãàþù³é всякой самостоятельности,
чурающійся ìàë?éøåé оригинальной черты, г. Ратгаузъ постоянно
ïåðåï?âàåòú чужіе стихи, постоянно повторяетъ сказанное раньше,
доходя въ своихъ подражаніяхъ чуть не до буквальныхъ повтореній.
У Фетгц íàïðèì?ðú, есть стихотвореніе, каждая строфа котораго
оканчивается стихомъ:
Ничего, ничего не îòâ?òèëà ты.

Г. Ратгаузъ ñï?øèòú написать стихи, ãä? строфы кончаются
стихомъ:
И òåá? ничего, ничего не сказалъ.

У Фета читаемъ:
Благовонная ночь, благодатная ночь...
Все бы слушалъ тебя и молчать ìí? не въ мочь.

У г. Ратгауза тоже есть í?÷òî подобное:
Въ эту лунную ночь, въ эту дивную вочь...
О мой другъ! я не въ силахъ любви превозмочь.

Вообще г. Ратгаузъ особенно старается сочинять „подъ Фета".

Д. РАТГАУЗЪ.

187

Все, что творится со мной,
Я передать не берусь...
Другъ! помолись за меня,
Я за тебя ужь молюсь.

Çä?ñü и „Тихая çâ?çäíàÿ ночь", и „Не отходи отъ меня" и,
наконецъ:
О, другъ мой, скажи, что съ тобою,
Я знаю давно, что со мной.

Однако, есть ïåðåï?âû и другихъ поэтовъ:
Предъ нами ò?íü качнулась...
Твоя дрожащая рука
Руки моей коснулась.

Это изъ Я. Полонскаго:
Но покачнулись ò?íè ночи,
Á?ãóòú шатался назадъ...
Въ моихъ рукахъ рука застыла.

Стихи г. Ратгауза:
. Судьбою данъ ìí? щитъ æåë?çíûé—
Твоя любовь!

— взяты прямо изъ М. Лохвицкой:
Всегда съ тобой твой щитъ могучій,
Моя покорная любовь.

А его стихъ:
Вся жизнь ìí? кажется какимъ­то страннымъ сномъ...

— по праву принадлежитъ г. Минскому.
Вся жизнь моя—великій, смутный сонъ.

Перелиставъ два довольно объемистыхъ тома г. Ратгауза, напол­
ненные áë?äíûìè, áåçöâ?òíûìè, безсильными ïåðåï?âàìè, невольно
соглашаешься съ поэтомъ, когда онъ говоритъ о своей äóø?:
Ничего въ äóø?, êðîì? скуки, í?òú.

И жаль, что эти скучные стихи убраны тонкими, красивыми,
истинно­художественными заставками и концовками Г. Фогелера.
1906.

I

СТИХИ i9 1 1 ГОДА.
I. СТАТЬЯ ПЕРВАЯ. *

1.

\

Шестнадцать новыхъ сборниковъ стиховъ, вышедшихъ за три­ че­
тыре ì?ñÿöà! Не слишкомъ ли это много? Между ò?ìú эти шест­
надцать сборниковъ выбраны мною изъ гораздо большого числа ихъ,
доставленныхъ съ сентября по декабрь въ редакцію журнала „для
отзыва". А сколько еще сборниковъ по ò?ìú или другимъ причи­
намъ доставлено не было и осталось ìí? íåèçâ?ñòíî! И сколько
еще поэтовъ тоже по ò?ìú или другимъ причинамъ не могли из­
дать своего сборника, и тетради ихъ стиховъ ждутъ­­ читателя въ
редакціонныхъ ящикахъ!
Изъ тридцати слишкомъ сборниковъ, бывшихъ въ моемъ распо­
ряженіи, я прежде всего отстранилъ книги поэтовъ уже установив­
шихся, о которыхъ нечего было сказать новаго. Отстранилъ я, напр.,
новое (второе) изданіе стиховъ покойной А. П. Барыковой, давно
îö?íåííîé критикой, новую книгу А. Рославлева („Карусели"), ни­
* G. .Алякринскій. Ö?ïè огней. М., 191 1 г. — Н. Брандтъ. Í?òú мира
міру моему. Кіевъ, 1910 г.— Модестъ Гофманъ. Гимны и оды. Спб., 1910 г. —
С. ' Клычковъ. Ï?ñíè. Изд. Альціона. М., 191 1 г. — Е. Курловъ. Стихи.
М., 19Ш г. — ?. Ëàäî-Ñâ?òîãîðñê³è. Ï?ñíè о ñâ?òëîé ñòðàí?. М., 191 1 г. —
В. Нарбутъ. Стихи. Книга 1­я. К­во Драконъ. Спб., 1910.— С. Окуличъ­Окша.
Гибель культуры. М., 1910 г. — Дм. Ремъ и А. Сидоровъ. Toga praetexta. М.,
1910 г. — Садокъ судей. М., 1910 г.—Ив. Тачаловъ. Аккорды мысли. Спб.
191 1. —Гр. Àëåêñ?é Н. Толстой. За синими ð?êàìè. К­во Грифъ, М., 1911г.
—Марина Öâ?òàåâà. Вечерній альбомъ. М., 191 о. — К. Шрейберъ. Тихіе ка­
нуны. М., 1911 г. — Э. Штейнъ. Я. Спб., 1911. — И. Эренбургъ. Стихи.
Парижъ, 1910 г.

СТИХИ 1911 ГОДА.

189

чего не èçì?íÿþùóþ въ нашемъ представленіи объ этомъ ïîýò?;
еще молодомъ, но, видимо, неспособноыъ итти впередъ, и т. д.
Çàò?ìú отстранилъ я сборники, такъ сказать, поэтовъ­любителей,
которые, не мудрствуя лукаво, сочиняютъ невинные стишки для
удовольствія своего собственнаго и своихъ добрыхъ знакомыхъ и
серьезно критиковать „плоды музы" которыхъ' было бы несправед­
ливостью,—каковы, напр., сборники В. Акимова, А. Баулиной, Хри­
стины Сперанской и др. Наконецъ, отстранилъ я и ò? книги сти­
ховъ, въ которыхъ не нашелъ­ни одного живого слова, которыя
■оказались сплошь наполненными банальными ïåðåï?âàìè съ чужого
голоса и авторовъ которыхъ называть я считаю çä?ñü излишнимъ.
Ïîñë? этого выбора остались у меня на ñòîë? шестнадцать книгъ,
не ðàâíîö?ííûõú ни по дарованіямъ ихъ авторовъ, ни по ò?ìú
литературнымъ надеждамъ, которыя îí? возбуждаютъ, но въ одномъ
отношеніи все же сходныхъ: îí? написаны людьми, которые отно­
сятся къ поэзіи серьезно, хотятъ мыслить, работать, искать, хо­
тятъ сказать читателямъ что­то свое.
Разнообразны, разнолики стихи этихъ шестнадцати поэтовъ.
Одни изъ нихъ не только искусны въ стихосложеніи, но почти мо­
гутъ быть названы виртуозами своего ä?ëà; другіе едва óì?þòú вы­
разить свою мысль въ стихотворныхъ строчкахъ, затруднены и ñò?снены ðàçì?ðîìú и ðè?ìîþ, какъ ä?âî÷êà-ïîäðîñòîêú длиннымъ
платьемъ; иные скромны и робки; другіе развязны, а í?êîòîðûå
даже наглы (это, впрочемъ, можно сказать только о поэтахъ изъ
сборника „Садокъ судей"); одни— исключительно лирики и ничего
за ïðåä?ëàìè личныхъ переживаній не видятъ; другіе пробуютъ
свои силы на сюжетахъ эпическихъ или даже ставятъ ñåá? гран­
діозныя задачи изобразить „гибель культуры"; но есть одна черта,
которая объединяетъ âñ?õú, черта âì?ñò? съ ò?ìú глубоко харак­
терная для всего нашего времени. Я говорю о поразительной, какой­
то роковой оторванности всей современной молодой поэзіи отъ
жизни. Наши молодые поэты живутъ въ фантастическомъ ì³ð?, ими
для себя созданномъ, и какъ будто ничего не знаютъ о томъ, что
совершается вокругъ насъ, что ежедневно âñòð?÷àþòú наши глаза,
о чемъ ежедневно приходится намъ говорить и думать.
Одинъ такъ прямо и заявляетъ:
... пою я о странахъ
Весеннихъ, ãä? â?÷íî сіяетъ весна.

J

190

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

И, â?ðîÿòíî, чтобы òî÷í?å îïðåä?ëèòü ì?ñòîïîëîæåí³å этой счаст­
ливой страны, въ другомъ стихотвореніи сообщаетъ:
Одна изъ ð?êú Судьбы Всемірной.
Моя ð?êà всегда течетъ
Отъ бездны низкой и куыирной
Въ Долину Необманныхъ Водъ.
(?. Ладо­Свгьтогорскій.)
Другому мечтается:
Міръ странный, ãä? öâ?ëè лишь
Кровавые öâ?òû...
{И. Брандтъ.)
Третій îïðåä?ëåííî противополагаетъ себя—жизни:
Грохочетъ жизнь...—Въ туманъ куреній
Моя душа погружена.
(С. Алякринскій.)
Четвертый, хотя и говоря отъ лица женщины, сознается:
Между мной и яркою землею
Протянулась тонкая ñò?íà.

(Дм. Ремъ.)
Пятый жаждетъ—
Âèä?òü то, чего другіе
Не óì?þòú увидать.

(Е. Еурловъ.)
Шестой это именно и видитъ,—видитъ, какъ
плаваютъ
На корабляхъ мечты
Неземныя души.
(„Садокъ судей".)
Седьмой óâ?ðÿåòú, что въ жизни онъ—
по îøèáê? режиссера
На пять ñòîë?ò³é опоздалъ.

(И. Эренбургъ.)
Восьмой âñ? свои стихи слагаетъ такимъ образомъ, словно бы
онъ былъ не нашимъ современникомъ, а жилъ во дни Горація и
Овидія (Модестъ Гофманъ). Девятаго и десятаго увлекаютъ образы
древне­русскихъ сказаній: они слагаютъ ï?ñíè Ëàä?, Áîâ?, Êóïàë?,

191

СТИХИ 1911 ГОДА.

о ë?øèõú, о русалкахъ (С. Клычковъ, гр. А. Н. Толстой) и т. д.,
и т. д.
Живя постоянно мечтой въ такихъ фантастическихъ мірахъ, эти­,
поэты любятъ и самихъ себя воображать какими­то фантастическими]
героями. Тотъ, который считаетъ себя опоздавшимъ родиться на
пять ñòîë?ò³é, óâ?ðåíú, что у него душа рыцаря, что его настоя­
щее ä?ëî— это
Свой мечъ рукою îñ?íèòü,
Умчаться съ â?ðíûìè слугами
На швабовъ ужасъ наводить,
А ïîñë? съ строгимъ капелланомъ
Благодарить святую мать...

(И. Эренбургъ.)
і

Другой съ удовольствіемъ èçîáðàæà?òú себя странствующимъ ры­
царемъ:
Я—â?ðíûé рыцарь круглаго стола.

(А. Сидорове.)
Третій считаетъ себя магомъ:
. .

Брожу по міру ñâ?òëûìú магомъ...

(С. Ллякринскш.)
Еще одинъ, прикрываясь образомъ кузнеца, восклицаегъ:
Я скоро кончу трудъ тяжелый,
Скую ïîñë?äíåå кольцо,
И встану, гордый и веселый,
Передъ всемірное лицо!

(И. Тачаловъ.)

Áîë?å ñì?ëûé, не прикрывая лица никакой маской, заявляетъ ð?шительно:
Я! Я одинъ! Только я!
Все остальное ничтожно.
Я ненавижу людей.
Я божества презираю.

{Е. Еурловъ.)

Находится и такой, который весь свой сборникъ такъ и озаглавли­
ваетъ: „Я" (Э. Штейнъ). Âñ?ìú кажется, что они какіе­то особые,
изумительные и великіе, но въ то же время âñ? они чуть не на

192

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

одно лицо, и .часто трудно угадать по сборнику стиховъ, . кто его
авторъ — русскій? í?ìåöú? гимназистъ? ïîì?ùèêú? военный?
Одинъ изъ нихъ â?ðíî выразилъ credo âñ?õú въ стихотвореніи,
прославляющемъ мечту:
Жить мечтою и жить для мечты!
Если это òåá? не понятно,
Такъ погибнешь ты весь безвозвратно
Въ жалкомъ ì³ð? ñë?ïîé суеты...

(Е. Еурловъ.)

Если подъ „ñë?ïîé суетой" понимать всю вообще жизнь, отъ яв­
леній нашей повседневности до событій міровой исторіи, а подъ
„мечтою" íåèçì?ííûå образы „ангеловъ", „лилій", „розъ", „ñòð?ëú",
„волнъ", „луны", „çâ?çäú", всего того, что издавна почитается
„поэтическимъ", то, действительно, наши поэты „живутъ мечтой"­
Ихъ воображеніе заполонено этими шаблонами, и они óâ?ðåíû, что
ä?ëàþòú реальность ïðåêðàñí?å только потому, что женщинъ срав­
ниваютъ съ ангелами, душу— съ кипарисомъ, çâ?çäû—съ лампадами,
вечернюю темноту—съ чернымъ моремъ и т. п. Свою милую они
представляютъ íåïðåì?ííî
. ... ? ,..­.
Въ ãèðëÿíä? ñâ?òëûõú небесныхъ лилій.

(Е. Шрейберъ.)

Изображая вечеръ, они призываютъ на помощь ангела:
Лучистый молится ангелъ á?ëûé
Въ печаляхъ сосенъ.
(Е. Шрейберъ).
Кинулъ ì?ñÿöú первый лучъ СВОЙ длинный.
Ангелъ взоры опустилъ святые.
(Ы. Цвктаева.)

Яркій день заставляетъ ихъ ïðèá?ãíóòü, — много ïîñë? Андрея Á?лаго,—къ образу „кубка":
.'..­.
Надъ міромъ á?äíûìú искрились кубки.
(К. Шрейберъ.)
Ïîñë?äí³é солнечный бокалъ
Въ лазури звонко опрокинутъ.

(С. Алякринскій.)

193

СТИХИ 1911 ГОДА.

И âñ? живутъ óâ?ðåííîñòüþ, по крайней ì?ð? въ стихахъ, что
Мы îâëàä?åìú
Волшебньшъ рулемъ...

[Е. Кг/рловъ.)

Поэзія сильна гармоническимъ сліяніемъ образовъ ä?éñòâèòåëüности съ образами фантазіи, сочетаніемъ наблюденія и мечты. Ис­
кусство не только начинается съ подражанія ïðèðîä?, но и опи­
рается на него, какъ на единственную твердую почву, которую оно
можетъ îáð?ñòè. Самая ñì?ëàÿ фантазія можетъ только комбиниро­
вать данныя опыта. Какъ только искусство отрывается отъ дейст­
вительности, его созданія лишаются плоти и крови, блекнуть и
умираютъ. Истинная дорога искусства лежитъ между мертвымъ вос­
произведеніемъ ä?éñòâèòåëüíîñòè и столь же мертвой îòð?øåííîñòüþ
отъ жизни.
Было время, когда русская поэзія нуждалась въ освобожденіи")
отъ давившихъ ее оковъ холоднаго реализма. Надо было вернуть^]
исконныя права ìå÷ò?, фантазіи. Надо было вновь указать поэзіи
на ея задачу— синтезировать данныя опыта, обобщать найденное
умомъ въ художественныхъ и, ñë?äîâàòåëüíî, идеальныхъ обра­
захъ. Къ ñîæàë?í³þ, по этому необходимому пути пошли слиш­1
комъ далеко. Молодая поэзія çàõîò?ëà летать въ ñòðàí? мечты, от­
казавшись отъ крыльевъ наблюденія, çàõîò?ëà синтезировать, nej
èì?ÿ за собой опыта, фактовъ. Отсюда ея безжизненность и ея
подражательность (о счастливыхъ исключеніяхъ скажу дальше). Когда
художникъ не хочетъ наблюдать ä?éñòâèòåëüíîñòü, онъ невольно
çàì?íÿåòú личныя наблюденія подражаніемъ другимъ художникамъ.
Это именно и случилось съ большинствомъ современныхъ молодыхъ
поэтовъ.
2.

Переходя теперь къ êðèòèê? îòä?ëüíûõú поэтовъ, я начну съ
áîë?å слабыхъ, съ ìåí?å определившихся.
Почти „за ïðåä?ëàìè литературы" стоитъ „Садокъ судей".
Сборникъ переполненъ мальчишескими выходками дурного вкуса,
и его авторы прежде всего стремятся поразить читателя и раздраз­
нить критиковъ (что называется epater les bourgeois). Такая до­
біз

194

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

рога можетъ вести къ добру лишь тогда, когда съ нея ð?øèòåëüíî
сворачиваютъ. Авторамъ „Садка", какъ кажется, еще далеко до
этого; а, между ò?ìú, у двухъ изъ нихъ, у Василія Каменскаго и
Н. Бурлюка, попадаются недурные образы. Удачно, напр., сравне­
ніе пережитаго дня съ ïîá?æäåííûìú врагомъ:
День падаетъ, какъ пораженный воинъ,
И я, какъ жадный мародеръ,
Влеку его къ брегамъ промоинъ
И, бросивъ, отвращаю взоръ...

Но не легко даже разыскать такіе счастливые стихи въ безконеч­
ной íåë?ïèö? поэмъ и разсказовъ, отпечатанныхъ на обойной áóìàã?.
Кое­что интересное есть еще у В. Õë?áíèêîâà, но больше въ ïðîç?,
÷?ìú въ стихахъ.
Очень мало, что можно сказать о г. Áðàíäò? и г. Òà÷àëîâ?. Они
просто недостаточно художественно образованы. Прежде ÷?ìú вы­
ступать передъ читателями, имъ надо учиться: учиться писать стихи
и вообще учиться. Чтобы быть поэтомъ, не довольно одного „добраго
желанія" и искренности; нужно èì?òü, что сказать людямъ, иначе не
къ чему и заговаривать, особенно на „священномъ ÿçûê?" поэзіи.
Близко къ нимъ стоитъ г. Алякринскій, еще ñîâñ?ìú не устано­
вившійся, способный ä?ëàòü наивные промахи, часто грубый тамъ,
ãä? õîò?ëú бы быть сильнымъ. Онъ не понимаетъ, насколько про­
стота выраженій ñèëüí?å, ÷?ìú его „сладостныя заклятья" и „таин­
ственно­зовущая мгла". Êðîì? того, онъ исключительно занятъ са­
мимъ собой и думаетъ, что âñ?ìú на ñâ?ò? интересно выслушивать,
какъ онъ впивалъ „сны чьихъ­то ð?ñíèöú" и какъ черезъ „отраву"
чьихъ­то ласкъ для него „ðàñöâ?ëî солнце".
Ñäåðæàíí?å г. Шрейберъ. Довольно рабски подражая К. Баль­
монту, онъ все же иногда даетъ красивыя описанія природы. Í?êîторую оригинальность его стихамъ придаютъ религіозныя настрое­
нія, но они у него какъ­то смутны, сбивчивы, лишены твердости
сознаніемъ добытой â?ðû. Если г. Алякринскій, стремясь къ страстно­
сти, впадаетъ въ грубость, то г. Шрейберъ, каждую минуту готовый
умилиться, часто превращаетъ свои стихи въ какую­то сладковатую
водицу.
Е. Курловъ, авторъ двухъ книгъ разсказовъ, среди которыхъ есть
и не ñîâñ?ìú плохіе, въ стихахъ примитивенъ и наивенъ. Онъ еле

СТИХИ 1911 ГОДА.

195

âëàä?åòú стихомъ и высказываетъ достаточно избитыя истины то­
номъ пророка, âîçâ?ùàþùàãî ÷åëîâ?÷åñòâó новые çàâ?òû.
Гораздо больше культурности чувствуется въ поэтахъ, написав­
шихъ книгу „Toga praetexta", Дм. Ðåì? и Àëåêñ?? Ñèäîðîâ?; они
áîë?å îñâ?äîìëåíû о ò?õú задачахъ, которыя въ настоящее время
■стоять передъ поэзіей; въ ихъ стихахъ гораздо меньше прямыхъ,
грубыхъ недостатков*,—почти âñ? ихъ стихи ñä?ëàíû недурно, по
хорошимъ образцамъ. Но все это еще ïåðåï?âû съ чужого голоса,
тювторенія уже èçâ?ñòíàãî. Впрочемъ, оба поэта, какъ кажется, очень
молоды и, êðîì? того, написали очень мало, такъ что сказать о нихъ
что­либо îïðåä?ëåííîå трудно.
То же приходится повторить о г. Ëàäî-Ñâ?òîãîðñêîìú, въ сбор­
íèê? котораго всего 24 пьесы, йог. Êëû÷êîâ?. Стихи этого по­
ñë?äíÿãî, впрочемъ, не банальны; выбравъ темы народно­русскія,
г. Клычковъ ищетъ для нихъ и подходящаго склада, иногда óñï?øíî
находя въ ритмическихъ строкахъ íàï?âíîñòü, ñîîòâ?òñòâóþùóþ на­
родному стиху. Намъ кажется, однако, что въ этихъ первыхъ опы­
тахъ, тоже весьма немногочисленных^ молодой поэтъ еще не îáð?ëú
самого себя. .
Очень умныя задачи ставитъ ñåá? г. Окуличъ­Окша, который хочетъ
Поэзію вернуть опять
На ясныя ума основы.

Создать поэзію въ лучшемъ ñìûñë? слова серьезную, которая, въ
согласіи съ современной наукой, развивала бы вопросы важные, вол­
нующіе современнаго ÷åëîâ?êà, это — мысль, которую пищущій эти
строки самъ высказывалъ и защищалъ не разъ. Однако, силы г. Оку­
лича­Окши далеко не въ ñîîòâ?òñòâ³è съ поставленной имъ ñåá?
задачей, и его сборникъ полонъ почти комическихъ íåäîðàçóì?í³é.
Стихи его вялы, скучны и, главное, однообразны, независимо отъ.
того, описываетъ ли онъ Помпею, великую революцію, „â?êú стри­
женыхъ аллей" или что другое.
Г. Э. Штейнъ написалъ ö?ëóþ книгу на í?ñêîëüêî странныхъ
темъ. Его изумляютъ въ ì³ð? такія явленія, какъ беременность жен­
щины, носящей въ ñåá? ö?ëûé новый міръ, возможность выразить
âñ? тайны мысли съ помощью только 35 значковъ, значеніе стати­
стическихъ цифръ, какъ бы ïðåäîïðåä?ëÿþùèõú çàðàí?å число бу­
дущихъ преступленій, и т. п. Все это, какъ идеи, не очень ново, но,
і 3*

196

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

конечно, могло бы быть обработано методами поэзіи. Къ ñîæàë?í³þ,
стихи г. Штейна весьма плохи и энергія выраженія çàì?íåíà въ нихъ­
пустыми восклицаніями. Í?ñêîëüêî ë?òú тому назадъ намъ случилось
читать гораздо áîë?å сильные стихи, подписанные ò?ìú же именемъ, и
хочется думать, что книга г. Штейна—только случайное íåäîðàçóì?í³å.
Г. Нарбутъ выгодно отличается отъ многихъ другихъ начинаю­
щихъ поэтовъ реализмомъ своихъ стиховъ. У него есть óì?í³å и же­
ланіе ñìîòð?òü на міръ своими глазами, а не черезъ чужую призму.
Рядъ ì?òêèõú наблюденій надъ жизнью русской природы разсыпанъ­
въ его êíèã?. Вотъ начало одного его стихотворенія:

ПОМОРЬЕ.

Съ налета â?òåðú стружить волны,
Кидая брызги въ берега;
Песокъ, студеный и безмолвный,
Узорятъ ï?ííûå ñí?ãà.
Все ниже тучи, все ñ?ð?å
Ихъ волокнистое руно.
А огонекъ на старой ðå?,
Качаясь, теплится давно.

Но у г. Нарбута не чувствуется любви къ стиху; стихами онъ вы­
ражается словно на чужомъ, нелюбимомъ ÿçûê?. Êðîì? того, г. Нар­
бутъ съ какимъ­то скучнымъ безразличіемъ относится ко âñ?ìú те­
мамъ своихъ стиховъ. Ему словно все равно, о чемъ ни писать:
ïîäì?òèòú что­нибудь въ âå÷åð?,—напишетъ о âå÷åð?; çàì?òèòú
особенность въ наступленіи бури,— сложитъ строфы о áóð?. Пуш­
кинъ говорилъ о ïîýò?-ýõî, дающемъ отзвукъ на всякій звукъ (хотя
самъ онъ такимъ эхо не былъ), но врядъ ли задача поэта — быть
. граммофономъ, записывающимъ безразлично все, что слышно вокругъ)..
Интересную попытку ñä?ëàëú г. Модестъ Гофманъ—усвоить рус­
скому стиху античные ðàçì?ðû. Онъ пишетъ не только гекзаметры
и элегическіе дистихи, но алкеевскія, асклепіадовскія, сапфическія и
иныя строфы. Въ í?ìåöêîé ëèòåðàòóð? есть не мало такихъ попы­
токъ (Клопфштока, Гельдерлинга и друг.); у насъ такіе опыты ä?лалъ Вяч. Ивановъ. Врядъ ли, однако, простой çàì?íîé долгихъ
слоговъ ударяемыми, а краткихъ — неударяемыми можно создать въ
нашей поэзіи античные ðàçì?ðû. Сила античной строфы въ томъ,

стихи 1911 года.

> .

197

что въ ней âñ? стопы равны между собой по числу „моръ", т.­е
по времени, нужному на ихъ произнесете: такого равенства не мо­
жетъ быть въ тоническомъ стихосложеніи, ãä? стопы разновелики.
Êðîì? того, долгота и краткость въ древнихъ языкахъ были по­
стоянными свойствами слоговъ (за малыми исключеніями), ударенія же,
въ новыхъ языкахъ, въ êîìïëåêñ? словъ зависятъ отъ произношенія
(напр., „на íåá?" и „на í¸á?"). Вотъ почему ð?äêî кто не запнется}
въ первый разъ читая такія строки:
На íåá? çâ?çäû свой хороводъ ведутъ,
Ñâ?òèëà ярче ñâ?òèòú краса твоя,
Сафо, средь ä?âú лесбосскихъ гражданъ,
Будто луна на большой ïîëÿí?.

Îá?ùàåòú выработаться въ хорошаго поэта И. Эренбургъ, деби­ \/
тирующій небольшой книжкой стиховъ, изданныхъ въ Ïàðèæ?. Въ его ,
стихахъ сказывается не столько непосредственное дарованіе, сколько 1
желаніе и óì?í³å работать. Появляясь въ печати въ первый разъ, '
онъ уже обнаруживаетъ хорошее мастерство стиха. Среди моло­
дыхъ ðàçâ? одному Н. Гумилеву уступаетъ онъ въ óì?í³è построить
строфу, извлечь эффектъ изъ ðè?ìû, изъ сочетанія звуковъ. Въ отли­
чіе отъ большинства начинающихъ, И. Эренбургъ не исключительно
лирикъ, но охотно берется за полу­эпическія темы, обрабатывая ихъ
въ ôîðì? баллады (въ этомъ отношеніи тоже напоминая Н. Гуми­
лева). Пока И. Эренбурга ò?øàòú образы ñðåäíåâ?êîâüÿ, культъ
католицизма, сочетаніе религіозности съ чувственностью, но эти ста­
рыя темы онъ пересказываетъ изящно и красиво. Строгость его ма­
неры, обдуманность его эпитетовъ, отчетливость и ясность его изло­
женія показываютъ, что у него есть âñ? данныя, чтобы въ поэзіи
достигать поставленныхъ ñåá? ö?ëåé. Но, â?ðîÿòíî, его стихамъ
всегда останутся присущи два недостатка, которые портятъ и его
первый сборникъ: холодность и манерность.
Довольно ð?çêóþ противоположность И. Эренбургу представляетъТі
Марина Öâ?òàåâà. Эренбургъ постоянно вращается въ условномъ
ì³ð?, созданномъ имъ самимъ, въ ì³ð? рыцарей, капеллановъ, труба­
дуровъ, турнировъ; îõîòí?å говоритъ не о ò?õú чувствахъ, которыя
ä?éñòâèòåëüíî пережилъ, но о ò?õú, которыя ему õîò?ëîñü бы пере­
жить. Стихи Марины Öâ?òàåâîé, напротивъ, всегда отправляются отъ
какого­нибудь реальнаго факта, отъ чего­нибудь ä?éñòâèòåëüíî ïåðå-?

198

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

,

житаго. Не боясь вводить въ поэзію повседневность, она беретъ не­
посредственно черты жизни, и это придаетъ ея стихамъ жуткую
интимность. Когда читаешь ея книгу, минутами становится неловко,
словно заглянулъ нескромно черезъ полу­закрытое окно въ чужую­
квартиру и ïîäñìîòð?ëú сцену, âèä?òü которую не должны бы по­
сторонніе. Однако, эта непосредственность, привлекательная въ áîë?å
удачныхъ пьесахъ, переходитъ на многихъ страницахъ толстаго сбор­
ника въ какую­то „домашность". Получаются уже не поэтическія со­
зданія (плохія или хорошія, другой вопросъ), но просто страницы
личнаго дневника и притомъ страницы довольно ïð?ñíûÿ. Ïîñë?äíåå
объясняется молодостью автора, который í?ñêîëüêî разъ указываетъ
на свой возрастъ.
Покуда
Вся жизнь какъ книга для меня,

говоритъ въ одномъ ì?ñò? Марина Öâ?òàåâà; въ другомъ, она свой
стихъ îïðåä?ëÿåòú эпитетомъ „невзрослый"; еще ãä?-òî прямо го­
воритъ о своихъ „восемнадцати годахъ". Эти признанія обезоружи­
ваютъ критику. Но, если въ ñë?öóþøèõú книгахъ г­жи Öâ?òàåâîé
вновь появятся ò? же ея любимые герои— мама, Володя, Сережа, ма­
ленькая Аня, маленькая Валенька,— и ò? же любимыя ì?ñòà ä?éствія—темная гостиная, растаявшій катокъ, столовая четыре раза въ
день, оживленный Арбатъ и т. п., мы будемъ íàä?ÿòüñÿ, что они
станутъ синтетическими образами, символами îáùå÷åëîâ?÷åñêàãî, а
не просто á?ãëûìè портретами родныхъ и знакомыхъ и воспомина­
ніями о своей êâàðòèð?. Мы будемъ также ждать, что поэтъ най­
детъ въ своей äóø? чувства áîë?å острый, ÷?ìú ò? милые пустяки,
которые занимаютъ такъ много ì?ñòà въ „Вечернемъ àëüáîì?", и
мысли áîë?å нужныя, ÷?ìú повтореніе старой истины: „надменность
фарисея ненавистна". Íåñîìí?ííî талантливая, Марина Öâ?òàåâà мо­
жетъ дать намъ настоящую поэзію интимной жизни и можетъ, при
той легкости, съ какой она, какъ кажется, пишетъ стихи, растратить
все свое дарованіе на ненужныя, хотя бы и изящныя áåçä?ëóøêè.
Ìí? остается сказать лишь объ одномъ ïîýò?, тоже почти де­
áþòàíò? (если не считать его раннихъ, чисто ученическихъ попы­
токъ, прошедшихъ совершенно íåçàì?÷åííûìè), но въ то же время
являющемся почти сложившимся мастеромъ: говорю о гр. А. Н. Тол­
стомъ. Не столько знаніе народнаго быта, всего того, что мы назы­

стихи 1911 года.

199

ваемъ безобразнымъ словомъ „фольклоръ", но ñêîð?å какое­то без­""]
сознательное проникновеніе въ стихію русскаго духа составляетъ
своеобразіе и очарованіе поэзіи гр. Толстого. Óì?ëî пользуясь вы­ ­
раженіями и оборотами народнаго языка, присказками, прибаутками,
гр. Толстой выработалъ складъ ð?÷è и стиха совершенно свой, удачно
ðàçð?øàþù³é задачу—дать не ïîää?ëêó народной ï?ñíè, но ея пере­
созданіе въ условіяхъ нашей „искусственной" поэзіи. Âñ? предыду­
щая попытки въ этомъ ðîä?, — Вяч. Иванова, К. Бальмонта, С. Горо­
децкаго,—значительно ïîáë?äí?ëè ïîñë? появленія книги гр. Толстого.
Îòä?ëüíûÿ цитаты не могутъ передать всей самобытности стиховъ
молодого поэга; и интересующихся приходится отослать къ его êíèã?,
къ такимъ ï?ñíÿìú, какъ „Весенній дождь", „Купальскія игрища",
„Заморозки", „Самаканъ", „Заклятье смерти". Í?êîòîðóþ расплыв­
чатость изложенія и í?êîòîðóþ склонность къ дешевымъ эффектамъ
можно отнести на счетъ неопытности дебютанта, и единственное
опасеніе, которое вызываетъ книга гр. Толстого,— это вопросъ, су­
ì?åòú ли онъ удержаться на разъ достигнутой âûñîò? и найти съ
нея пути впередъ. Õîò?ëîñü бы въ ñáîðíèê? „За синими ð?êàìè" ви­
ä?òü не только удачный опытъ, но и залогъ будущихъ достиженій.
191 '.

II. СТАТЬЯ ВТОРАЯ. *

Прошло три­четыре ì?ñÿöà съ ò?õú поръ, какъ я написалъ
эти строки, и—опять на моемъ ñòîë? груда стихотворныхъ сборни­
ковъ. Это какой­то потопъ стиховъ, въ которомъ тонетъ молодая
литература! Какой Ной построитъ новый ковчегъ, чтобы увезти
немногихъ праведниковъ на вершины новаго Арарата? Неужели
начинающіе поэты не понимаютъ, что теперь, когда техника русскаго
стиха разработана достаточно, когда красивые стихи писать легко, по
этому самому трудно въ области стихотворства ñä?ëàòü что­либо свое.
* Эллисъ. Stigmata. Книгоиздательство «Мусагетъ». М. 1911.— Бенедикгь
Лившицъ. Флейта Марсіа. Кіевъ 19.11. — Игорь Ñ?âåðÿíèíú. Электрическіе
стихи. Спб. 1911.— Софія Дубнова.. Осенняя. Ñâèð?ëü. Спб. 19".—Д. Діе­
сперовъ. Стихотворенія. Книгоиздательство «Грифъ». Спб. 1911.—Левъ Зи­
ловъ. Стихотворенія. Книгоиздательство «Метелив. М. 1911. — Е. Астори.
Диссонансы. Варшава iqil,— Викторъ Стражевъ. Стихи. М. 19.10.— А. М. ?åдоровъ. Мой путь. Изд. Н. Клочкова. М. І9ІІ.

200

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Пишите прозу, господа!

Въ русской ïðîç? еще такъ много недочетовъ, въ îáðàáîòê?
ея еще такъ много надо ñä?ëàòü, что даже съ небольшими силами
çä?ñü можно быть полезнымъ. Но, чтобы проложить новые пути
въ поэзіи (стихотворной), сейчасъ надо обладать дарованіемъ исклю­
чительнымъ и врядъ ли могутъ обладать имъ âñ? ò?, кто åæåì?сячно дебютируютъ 10—15 сборниками новыхъ стиховъ! Нетрудно
ïåðåï?âàòü Бальмонта, Сологуба и Блока, но что въ ихъ творче­
ñòâ? было созданіемъ и подвигомъ, въ копіи не превышаетъ ö?íности трехъ­копеечной фотографической „открытки", слабо воспро­
изводящей великій подлинникъ.
Опять до тридцати сборниковъ стиховъ въ моихъ рукахъ. Но что
говорить о стихахъ А. Руновской, Н. Реулло, В. Виноградова, Н. Са­
киной, Н. Мерцалова, Ивана Дубровы, А. Котомкина, А. Á?ëîçåðîâà,
если даже не упоминать многихъ другихъ, еще ìåí?å достойныхъ
поминанія? Что ихъ стихи áë?äíû, скучны, подражательны? Но
ихъ все равно никто не читаетъ. Давать имъ ñîâ?òû, учить ихъ?
Но если бы даже они могли научиться правильно писать стихи, на
что и кому это нужно? Guarda е passa...
Изъ груды книгъ остановлюсь только на немногихъ, и преиму­
щественно потому, что авторы ихъ, повидимому, во что бы то ни
стало хотятъ быть въ ëèòåðàòóð?, настойчиво заявляютъ свои права
на имя поэта.
Эллисъ,' въ предисловіи къ своей êíèã? „Stigmata", утверждаетъ,
что „ïà?îñú ея касается области, лежащей глубже такъ называемаго
чистаго искусства". Í?ñêîëüêî дальше онъ разъясняетъ свои слова,
говоря, что основное устремленіе его книги есть „обращеніе отъ эсте­
тическаго иллюзіонизма (?) къ мистицизму, говоря совершенно точно,
—къ христіанству". Такія заявленія автора могли бы избавить эсте­
тическую критику отъ обязанности разбирать его стихи, такъ какъ
ея îö?íê? подлежатъ именно созданія искусства, а то, что лежитъ
„глубже" или ìåí?å глубоко, подлежитъ иному суду. Можно, ко­
нечно, эстетически îö?íèòü христіанскія молитвословія, но такая
îö?íêà не будетъ для нихъ ни окончательной, ни даже существенной.
Однако, религіозный ïà?îñú г. Эллиса гораздо áîë?å выразился
въ построеніи книги, въ темахъ и заглавіяхъ стихотвореній и въ
эпиграфахъ, ÷?ìú въ самыхъ стихахъ. Выше мы назвали истинно­

СТИХИ 1911

ГОДА.

201

религиозными вдохновенія Вяч. Иванова, который, повидимому, не
ставилъ ñåá? ö?ëüþ быть íåïðåì?ííî христіанскимъ поэтомъ; на­
противъ, стихи г. Эллиса, при всемъ его желаніи быть во что бы
то ни стало ïîñë?äîâàòåëåìú Верлэна въ новой поэзіи, произ­
водить âïå÷àòë?í³å нарочитости и измышленное™. Интересный кри­
тикъ, г. Эллисъ такимъ остается и въ êíèã? стиховъ. У него
âñòð?÷àþòñÿ стоящія вниманія мысли, красивыя сравненія, энергиче­
скія выраженія, но духа истинной поэзіи í?òú въ его стихахъ, и
потому въ êîíö?-êîíöîâú безразлично, религіозный ли его „ïà?îñú"
или эстетическій. Препараты, приготовленные иногда искусно, иногда
не безъ существенныхъ изъяновъ, — стихи г. Эллиса могутъ за­
интересовать, но не увлечь, ихъ можно читать, но не хочется по­
мнить наизусть. И большинство его стихотвореній странно напоми­
наютъ переводъ съ французскаго.
Изъ другихъ сборниковъ стиховъ нельзя не îòì?òèòü маленькой
книжки Б. Лившица „Флейта Марсіа", изданной въ ʳåâ?. По­
явись она ë?òú десять назадъ, она заслуживала бы большого вни­
манія. Но теперь и темы и художественные пріемы г. Лившица
оказываются уже давно разработанными другими поэтами. Никого
теперь не удивишь прославленіемъ Марсіа, выраженіями, âðîä?
„пытка любви", пятисложными ðè?ìàìè и ðè?ìîâàí³åìú четырех­
сложныхъ окончаній съ трехсложными. Впрочемъ, âñ? стихи г. Лив­
шица ñä?ëàíû искусно; можно сказать, что мастерствомъ стихо­
сложенія онъ âëàä?åòú âïîëí?, а для начинающаго это уже не
мало.
На'противъ, на новые пути пытается выйти г. Игорь Ñ?âåðÿíèíú,
издающій уже „брошюру тридцатую" подъ íåë?ïûìú заглавіемъ
„Электрическіе стихи". Г. Ñ?âåðÿíèíú прежде всего старается об­*
новить поэтическій языкъ, вводя въ него слова нашего создающа­
гося булъварнаго арго, отважные неологизмы, и пользуясь самыми
ñì?ëûìè метафорами, причемъ для сравненія выбираетъ преимуще­
ственно явленія изъ обихода современной городской жизни, а не
изъ міра природы. Большею частью это выходить у него не со­
âñ?ìú удачно, а подчасъ и ñì?øíî. Такъ, онъ пишетъ: „струнятъ
глаза", „быстро­темпное упоеніе", „кувыркался â?òåðîêú", „эски­~~1
зитъ страсть", „прищуренный бутонъ губъ", „утопленный въ ëóí?", ,
„океана золотая" и т. д. Но все же есть въ стихахъ г. Северянина
какая­то бодрость и отвага, которыя позволяютъ íàä?ÿòüñÿ, что со­

202

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

временемъ его творчество найдетъ свои берега и что его мутный
плескъ можетъ обратиться въ ясный и сильный потокъ.
Хорошую школу и óì?í³å работать обнаруживаетъ г­жа Софія
Дубнова въ своей „Осенней ñâèð?ëè", но стихи ея мало ориги­
нальны. —Áîë?å самостоятеленъ г. А. Діесперовъ, но его постоянная
приторная умиленность íàäî?äàåòú, какъ только прочтешь пять­шесть
страницъ его „Стихотвореній". — Г. Л. Зиловъ „во второй êíèã?
стихотвореній" значительно подвинулся впередъ сравнительно съ
своими первыми опытами, но все еще не вышелъ изъ круга подра­
жаній. —Есть îòä?ëüíûÿ удачныя строки въ „Диссонансахъ" Е. Астори.
—О г. В. Ñòðàæåâ? и г. А. ?åäîðîâ? \ нельзя сказать ничего но­
ваго: ихъ поэтическіе облики давно îïðåä?ëèëèñü и äâ? новыя книги
ничего новаго къ нимъ не прибавляютъ.
194.

БУДУЩЕЕ РУССКОЙ ПОЭЗІИ
АНТОЛОПЯ К­ВА

„МУСАГЕТЪ". *

Кто­то въ печати назвалъ эту „Антологію" „пиромъ поэтовъ".
Ñë?äóåòú, однако, добавить, что этотъ ниръ покидаешь не безъ голов­
ной боли и съ тоской въ ñåðäö?. Въ ушахъ звучатъ ðàçì?ðíûÿ
строчки, воспоминаніе мучатъ хитро­придуманныя ðè?ìû, но въ äóø?
не осталось ничего, êðîì? давно слышанныхъ, прискучившихъ словъ.
Мы, конечно, не говоримъ çä?ñü о стихахъ поэтовъ старшаго
ïîêîë?í³ÿ. Хотя очень многіе изъ нихъ вовсе не представлены въ
„Антологіи" Мусагета (Д. Мережковскій, 3. Гиппіусъ, ?. Сологубъ,
К. Бальмонтъ и еще í?êîòîðûå), все же лучшіе стихи книги при­
надлежать именно старшимъ. Какъ всегда, мелодичны строфы А. Блока,
âåëèêîë?ïíî ñä?ëàíû „Газэллы" Вяч. Иванова, просты и хороши
его же подражанія духовньшъ стихамъ, изящны и утонченны сти­
хотворенія М. Кузмина, прекрасно одно изъ двухъ стихотвореній
Андрея Á?ëàãî. Не говоримъ мы и о í?ñêîëüêèõú поэтахъ, высту­
пившихъ ïîçäí?å, но уже достаточно îïðåä?ëèâøèõñÿ, представлен­
ныхъ въ „Антологіи" именно такими стихами, какіе мы привыкли
читать за ихъ подписью. Такъ, по обыкновенію, въ строфахъ М. Во­
лошина есть напряженная красивость и исхищренная торжественность;
у Ñåðã?ÿ Городецкаго — удаль, не чуждая грубоватости; у Ñåðã?ÿ
Соловьева—исключительная техника, соединенная на этотъ разъ въ
í?êîòîðûõú стихотвореніяхъ и съ сильнымъ подъемомъ чувства; въ
переложеніяхъ абиссинскихъ ï?ñåíú Н. Гумилева—яркая красочность
и большое мастерство.
* Антологія. Книгоизд. оМусагетъ». М. 1911. Ц. 2 р.

204

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

Но, за исключеніемъ этихъ именъ, въ „Антологіи" остается еще
больше 20 поэтовъ, которые въ сущности и представляютъ собою
„будущее русской поэзіи". Среди нихъ есть начавшіе писать сравни­
тельно давно, но еще не óñï?âø³å занять îïðåä?ëåííàãî ì?ñòà на
нашемъ современномъ Ïàðíàñ? (Ю. Верховскій, Б. Садовской, Эллисъ
и др.), есть случайные гости въ области поэзіи (Г. Рачинскій), есть,
и такихъ много, ñîâñ?ìú начинающіе (С. Раевскій, Дм. Ремъ, С. Ру­
бановичъ, С. Рюминъ, А. Сидоровъ и др.). И едва закроешь книгу,
какъ почти âñ? эти имена сливаются въ одно пятно или, òî÷í?å
говоря, въ два­три туманныхъ пятна, въ которыхъ не легко разли­
чить индивидуальности îòä?ëüíûõú поэтовъ. Они âñ? вращаются
въ двухъ­трехъ кругахъ îïðåä?ëåííûõú образовъ, настроеній и мы­
'слей (ð?æå всего мыслей), притомъ давно уже разработанныхъ ихъ
предшественниками. Они âñ? пользуются ò?ìè формами стиха, какія
возникли у насъ въ íà÷àë? этого ñòîë?ò³ÿ, если и прибавляя что
къ этимъ техническимъ завоеваніямъ, то такія крохи, безъ которыхъ
можно было бы âïîëí? обойтись. Отсутствіе самостоятельной мысли
и самостоятельныхъ исканій — вотъ характерная особенность нашей
молодой поэзіи; скука—вотъ основное âïå÷àòë?í³å отъ ихъ стиховъ;
читаешь ряды ðàçì?ðåííûõú, иногда­ красивыхъ строчекъ и думаешь:
кчему я это читаю, когда все это ìí? èçâ?ñòíî давно? И не­
вольно æàë?åøü, что въ кругъ участниковъ „Антологіи" книгоизда­
тельство „Мусагетъ" не включило г. Игоря Ñ?âåðàíèíà, о которомъ
мы говорили въ предыдущей ñòàòü?: тотъ, по крайней ì?ð?, впе­
÷àòë?í³ÿ скуки не производитъ, онъ страненъ, часто íåë?ïú, порой
вульгаренъ, но самостоятеленъ.
Только ïîñë? того, какъ особенно пристально присмотришься ■>
къ нашей молодой поэзіи, различаешь въ ней îòä?ëüíûÿ группы,
í?ñêîëüêî обособленныхъ теченій. Такъ, ö?ëûé рядъ поэтовъ ста­
раются писать „въ äóõ? Пушкина", и ихъ стихи иной разъ кажутся
прямо произведеніями какого­нибудь второстепеннаго поэта Пуш­
кинской эпохи, Туманскаго, или Подолинскаго, или подражаніемъ ран­
нимъ стихамъ А. Майкова. Удачно имитируетъ этотъ стиль Б. Садов­
ской, у котораго многія строки красивы и энергичны. Почти то же
можно сказать о Ю. Верховскомъ, старающемся, впрочемъ обога­
тить „классическіе" ðàçì?ðû и пріемы í?êîòîðûìè новыми пріоб­
'ð?òåí³ÿìè. У нихъ и „въ полдень колесница Феба", и „пламенный
союзъ Вакха съ Купидономъ", и „во ìðàê? дрогнувшія лиліи", и

БУДУЩЕЕ РУССКОЙ ПОЭЗІИ.

205

„лиры, поющія съ воздушной высоты", и рядъ другихъ такихъ же
готовыхъ словосочетаній. Врядъ ли, однако, Пушкинъ одобрилъ бы вы­
раженія „зажегся пиръ" (Ю. Верховскій) или „вступаешь медленно
ты въ стремя золотое" (Б. Садовской)—жесть, котораго не ñä?ëàåòú ни
одинъ сколько­нибудь опытный всадникъ. Другіе поэты ищутъ источ­
никовъ вдохновенія въ народной поэзіи, охотно подбираютъ „просто­
народныя" слова, щеголяютъ выраженіями въ ðîä? „дремная", „ша­
лая", „прыткій", „волосья", „вёдро", „пригожій", „молодуха", „али";
таковы С. Клычковъ и Л. Столица. Первый изъ нихъ въ своихъ
стихахъ гораздо âûäåðæàíí?å, вторая слишкомъ часто нарушаетъ
стиль какимъ­нибудь модернистическимъ словцомъ, но все же стихи
обоихъ производятъ âïå÷àòë?í³å нарочитости, придуманности, и имъ
еще далеко до попытокъ въ томъ же ðîä? гр. А. Н. Толстого. Но
большинство молодыхъ поэтовъ питаетъ íåïîá?äèìîå пристрастіе
къ стилю парнасцевъ, стараются писать подъ Леконта де­Лиля и
Эредіа: —âí?øíå красиво и безнадежно холодно' Ихъ стихи, весьма
íåð?äêî принимающее форму сонетовъ, — большею частью рито­
рическая разсужденія о какомъ­нибудь „ìóæ? древности", по воз­
можности о такомъ, существованіе котораго мало кому èçâ?ñòíî
и имя котораго даетъ поводъ для интересной ðè?ìû. Безпорно,
мастерства (не въ дурномъ ñìûñë? слова) достигъ въ этомъ ðîä?
Валеріанъ Бородаевскій, у котораго, напр., очень хорошо ñä?ëàíî
стихотвореніе „Волы священные — Іосифъ, Варсонофій". Удачно
работаетъ въ этомъ ðîä? и А. Сидоровъ, но онъ представленъ
въ „Антологіи" пьесой совершенно незначительной. Нельзя сказать,
чтобы въ этихъ стихотвореніяхъ, въ которыхъ исканіе красиваго
стиха я интересной ðè?ìû заслоняетъ все остальное, концы всегда
сходились съ концами. Напр., въ ñîíåò? г. П. К. поминается сна­
чала Проперцій (для ðè?ìû съ „сердце"), потомъ „мотивъ Шопе­
новскаго скерцо", äàë?å „Фидіемъ изваянный станъ", причемъ
„кровавыя уста", принадлежащая этому стану, „струятъ лобзаній
огненный дурманъ" (какъ это вяжется съ образами, созданными
Фидіемъ!) и въ êîíö? концовъ душу оюжетъ какой­то кли­
нокъ. Къ числу этихъ же „парнасцевъ" надо отнести и ò?õú, кто
своими темами выбираетъ преимущественно житія католическихъ свя­
тыхъ и разсужденія о ãð?õàõú и ðà?. Самый пламенный изъ иихъ,
Эллисъ, впрочемъ, выступилъ на этотъ разъ съ рядомъ чисто­пар­
насскихъ „гобеленовъ", къ ñîæàë?í³þ исполненныхъ промахами вся­

206

ВАЛЕРІЙ

БРЮСОВЪ.

каго рода: такъ, напр.,, разсказывая, какъ онъ „вышилъ" свою испо­
â?äü, онъ говоритъ, что при этомъ „ронялъ надъ шелками воспоми­
наній кисею" (мы ожидали бы, наоборотъ, что при вышиваніи онъ
„ронялъ" шелки надъ кисеей) или пишетъ, ñîâñ?ìú íåóì?ëî, „ужъ
дышитъ мертвый".
Намъ кажется, что неудача âñ?õú этихъ попытокъ зависитъ отъ
той же разобщенности молодыхъ поэтовъ съ жизнью, о которой мы
не разъ говорили. Они не наблюдаютъ, не мыслятъ, а, главное,
не живутъ,—или, по крайней ì?ð?, свою жизнь îòä?ëÿþòú отъ
своей поэзіи. Они только пишутъ стихи и, достигая порой большой
изощренности въ этомъ ä?ë?, не создаютъ поэзіи. Ихъ стихи не­
нуоюны, потому что за ними не чувствуется ÷åëîâ?êà, личности.
^Истинный поэтъ или долженъ чувствовать сильно, глубоко, по­своему,
открывать новый міръ души (ïðèì?ðú: ранніе стихи К. Бальмонта),
или мыслить оригинально, âèä?òü въ явленіяхъ то, что другіе въ нихъ
^не видятъ. Еще лучше, если цоэтъ одновременно и страстно чув­
ствуетъ и ñì?ëî мыслить (ïðèì?ðú: Баратынскій, не говоря о öàð?
âñ?õú нашихъ поэтовъ—Ïóøêèí?). Но на что могутъ быть нужны
виртуозныя изложенія общихъ ì?ñòú, новыя варіаціи на темы, разра­
ботанныя давно, стихотворный ðóêîä?ë³ÿ, къ которымъ сводится наша
молодая поэзія? Единственная ея заслуга въ томъ, что она до èçâ?ñòíîé
степени, хотя и крохотными шажками, все же движетъ впередъ тех­
нику нашего стиха. Придетъ новый „грядущій поэтъ", возьметъ, ко­
нечно, âñ? эти завоеванія и вдругъ придастъ имъ смыслъ, вдохнетъ
огненную душу въ ò? мертвыя формы, надъ выработкой которыхъ
òåðï?ëèâî трудится молодое ïîêîë?í³å.
Справедливость требуетъ çàì?òèòü, что проблески истиннаго чув­
ства есть въ стихахъ Вл. Ходасевича (какъ и въ его маленькой
êíèæê?, вышедшей года четыре назадъ, „Молодость") и въ стихахъ
Дм. Рема, милыхъ и тонкихъ. Мы больше â?ðèìú въ будущее вто­
рого изъ этихъ поэтовъ.
Остается сказать, что âñ? наши упреки меньше всего относятся
къ издательству „Мусагетъ". Оно ñä?ëàëî все, что могло, собравъ
на страницахъ своего сборника почти âñ?õú, за немногими исключе­
ніями, представителей нашей поэзіи (изъ „молодыхъ", объ отсут­
ствіи которыхъ надо ïîæàë?òü, назовемъ И. Эренбурга, Черубину
де­Габріакъ, А. Ахматову, В. Нарбута). Äàëüí?éøåå было уже не во
власти издателей.

ПРИЛОЖЕНІЕ.
НАШИ ДНИ. *

Наши дни — исключительные дни, одни изъ çàì?÷àòåëüí?éøèõú
въ исторіи. Надо óì?òü ö?íèòü ихъ. Неожиданный и дивныя воз­
можности открываются ÷åëîâ?÷åñòâó. Въ глубинахъ нашихъ душъ
начинаетъ трепетать жизнью то, что â?êà казалось косной, мертвой
матеріей. Словно какія то окна захлопнулись въ нашемъ бытіи и
отворились какія­то íåèçâ?ñòíûÿ ставни. Мы, какъ стебли, невольно,
несознательно обращаемъ наши лица туда, откуда льется ñâ?òú.
Ïðîâîçâ?ñòíèêè новаго — âåçä?: въ èñêóññòâ?, въ íàóê?, въ морали.
Даже въ повседневной жизни означаются тайны, которыхъ мы прежде
не знали. Событія, мимо которыхъ âñ? проходили не глядя, теперь
привлекаютъ все наше вниманіе: сквозь .грубую толщу ихъ явно
ïðîñâ?÷èâàåòú сіяніе иного бытія.
Но не надо преувеличивать силы движенія, увлекающаго насъ.
Мы гребень вставшей волны, но она упадетъ. Еше далеко до моря,
хотя съ нашей высоты уже слышенъ его соленый запахъ. Караванъ
÷åëîâ?÷åñòâà, въ своемъ пути, взошелъ на вершину холма, и ему
видна ö?ëü его странствій. Юноши, идущіе впереди, уже кричатъ:
„Іерусалимъ! Іерусалимъ!" — ö?ëóþòú землю, плачутъ отъ счастія.
Но старшіе сурово останавливаютъ ихъ. Они знаютъ, какъ прибли­
жаетъ миражъ пустыни далекія картины. Они знаютъ, что еще надо
будетъ спуститься по другому склону холма, еще придется опять
* Вступительный строки къ ñòàòü? о «Будемъ какъ солнце» (см. стр. 73)­
Не ðàçä?ëÿÿ въ настоящее время âñ?õú мыслей, высказанныхъ въ этомъ
вступленіи (статья впервые была напечатана въ 1903 г.), я нахожу возмож­
нымъ дать ему ì?ñòî лишь въ лПриложеніи».

208

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ.

итти по ðàâíèí?, переходить ð?êè, ïðåîäîë?âàòü новые холмы,
снова сбиваться съ пути и терять надежду.
Да, путь еще далекъ. Еще не скоро осуществится то, въ чемъ
íûí? дается намъ îá?òîâàí³å. Еще опять замрутъ и засохнутъ
ожившія въ насъ öâ?òû мистическаго созерцанія. Еще не разъ че­
ëîâ?÷åñòâî вернется âñ?ìè помыслами къ ближайшем­, къ земному;
еще не разъ прославить его, какъ единственное. Въ прошломъ, уже
бывали эпохи, подобныя нашей. Очень недавно, въ годы романтизма,
были видны ò? же дали, что открываются намъ, —правда, съ мень­
шей высоты и áîë?å смутно. Такая же эпоха ïðîçð?í³ÿ была въ
XVII â?ê?... Нашимъ книгамъ, созданіямъ нашего искусства суждено
пережить годы забвенія на кладбищахъ áåçì?ðíî разросшихся му­
зеевъ и библіотекъ. Быть можетъ, ö?ëûÿ ñòîë?ò³ÿ имъ придется
ждать своего торжественнаго воскресенія. Ð?äê³å безумцы, случай­
ные мечтатели, которымъ будетъ душно и ò?ñíî въ тогдашней
жизни, станутъ разыскивать эти запыленные переплеты, эти полу­
заброшенные холсты и бронзы, и, впивая ,«ши слова и ï?ñíè,
âñòð?÷àÿ въ далекомъ прошломъ отзвучья своимъ мечтамъ, изум­
ленно говорить: „рни уже знали все это! они уже мечтали объ
этомъ!"
Но и сознавая эту íåèçá?æíóþ—пусть временную—гибель âñ?õú
нашихъ на; ждъ, ò?ìú áîë?å жадно должны мы всматриваться въ
современность. Въ ней бьется въ первыхъ содроганіяхъ то, что въ
ïîëíîò? и ñîâåðøåíñòâ? развернется черезъ ñòîë?ò³ÿ. Въ ÷åëîâ?ê?
сегодняшняго дня естъ проблески ò?õú алканій и утоленій, кото­
рыя дикимъ вихремъ наполнять души нашихъ грядущихъ братій. Бу­
демъ ловить эти проблески. Въ ÷åëîâ?ê? завтрашняго дня ихъ,
быть можетъ, не будетъ: мы можемъ ïîäñìîòð?òü, угадать ту
жизнь, участвовать въ которой намъ не дано.
Именно объ этомъ говорить Тютчевъ:
С

Счастливъ, кто ïîñ?òèëú сей міръ
Въ ere минуты роковыя.
Его призвали всеблагіе,
■ Какъ собеседника, на пиръ.
Онъ—ихъ высокихъ çð?ëèùú зритель,
Онъ въ ихъ ñîâ?òú допущенъ былъ,
И заживо, какъ небожитель,
Изъ чаши ихъ безсмертье пилъ.

і
1903.

УКАЗАТЕЛЬ
Ы

УКАЗАТЕЛЬ
СОБСТВЕННЫХЪ ИМЕНЪ.
Акимовъ В., 189.
Александръ L, 58.
Àëåêñ?é царевичъ, 55.
Алкивіадъ, 55.
Алякринвкій С, 188—199.
Амари, 104.
Анаксагоръ, 83.
Анненій И. ?. 147, 159—160.
Аннунціо Г. де., 80.
Аполлонскій Тіанскій, 83.
Астори Е., 199—202.
Ахматова А., 206.
Байронъ лордъ Дж., 118.
Балтрушайтисъ Ю. К., 173—
174.
Бальмонтъ К. Д., 49, 50, 63,
73—106, 107, 132, 139, 143,
■ 151, 154, 155, 159, 164. 169,
172, 175, 176, 179, 182, 199,
200, 203, 206, 207—208.
? Баратынскій Е. А., III, 43, 88,
103.116,128,137,159,170,206.
Барыкова А. П., 188.
Батюшковъ К. Й., 142.
Баулина А., 189.
Бенедиктовъ В. Г., 168.
Á?ðäñëè 0., 180.
Блокъ А. А, III, 63, 135, 143,
' 151, 155, 160—162, 163, 169,
175, 200, 203.
Бодлэръ Ш., 50, 54, 60, 79.
Бородаевскій В., 205.
Брандтъ Н., 188—199.
Брюсовъ, В. Я., 65, 81, 137, 147,
169.
Áóëä??âú А. И., 181—183.
Бунинъ И. А., 154—156.
Бурлюкъ Н., 194.
Былины русскія, S3—99.
Á?ëîçåðîâú А., 200.
Á?ëûé Андрей, 63, 115—136,
143, 155; 169, 178, 179, 192,
' 203.

Â?íåâèòèíîâú Д. В., 46.
Â?ðãèë³é, 117, 135.
Верлэнъ, П., 88, 118, 159, 172,
201.
Верхарнъ Э , 80, 118.
Верховскій, 10. Н., 204, 205.
Вилькина Л. Н., 151—152, 156.
Виноградовъ В., 200.
Винчи Леонардо да, 58, 61, 62.
Волошинъ М. А., 172, 173, 203.
Габріакъ Черубина де, 206.
Галина Г., 152.
Гама Васко де, 146.
Гейне Г.,14, 54, 151.
Гельдерлинъ Ф., 196.
Генсборо Т., 180.
Герцынъ А. К., 150.
Гете В., 14, 54.
Гиль Р., 117.
Гишііусъ 3. Н., 49, 149—150.
Гоголь Н. В., 56, 58.
Голохвастовъ П. Д., 94.
Гомеръ, 93, 94. 137.
Горацій, 137, 139.
Городецкій С. М., 163—170, 199,
203.
Горькій Максимъ, 165.
Горнфельдъ А. Г., 17.
Гофманъ В. В., 139, 175—177.
Гофманъ М. Л., 188—199.
Гротъ Я. К., 169.
Гумилевъ Н. С, 137­147, 197,
203.
Гюго В., 14.
Дантесъ Г. К., 40.
Данте Алигьери, 146.
Демель Р., 80.
Ä?ðæàâèíú Г. Р., 14.
Діесперовъ А., 199—202.
Дмитріевъ И. Д., 118.
Добролюбовъ А. М., 73.
Дольче Карло, 140.

212

УКАЗАТЕЛЬ.

Достоевскій ?. М., 55, 58.
Дубнова С, 199—202.
Дуброва И., 200.
Жемчужниковъ A.M.,153— 154.
Животовъ Н., 181.
Жидъ Андрэ, 143.
Жуковскій В. А., 14, 116.
Зиловъ Л., 199—202.
Ивановъ В. И., 51, 115— 136,
137, 147, 150, 165, 196, 199,
201, 203.
Ибсенъ Г., 49, 57.
Іоанна д'Аркъ, 141.
Іоаннъ an., 141.
Іоаннъ Грозный, 141.
Іовъ, 61.
Кальдеронъ П., 79.
Каменскій В., 194.
Катуллъ, 118, 136.
Клопфштокъ Ф. Г., 196.
Клычковъ С, 188­199, 205.
Кольцовъ А. В., 137:
Кондратьевъ А. А., 174—175
Коневской Ив., 65­ 72, 107,161.
Котомкинъ А., 200.
Кошонъ Ïü?ðú, 142.
К. П. 205.
Кречетовъ С. А., 163—170.
Кузминъ М. А., III, 171— 172,
203.
Курловъ Е., 188—199.
Курсинскій А. А, 177—178.
Ëàäî-Ñâ?òîãîðñê³é ?., 188 —
199.
Ламартинъ А. де, 14.
Лафоръ Ж., 71.
Леконтъ де Лиль Ш. М., 144,
151, 205.
Ленау Н., 14, 83.
Лермонтовъ М. Ю., 78, 79, 105,
106, 117.
Лившицъ В.. 199—202.
Лохвицкая М. А., Ш, 148, 187.
Магабхарата, 93.
Майковъ А. Н.І 28, 204.
Макферсонъ Д., 93.
Маллармэ С, 49, 118.
Марлинскій, 167.
Мережковскій Д. С, 49, 54 ­64.
180, 203.

Мерцаловъ Н., 200.
Микель Àíäæ?ëî, 61.
Мильвуа, 142.
Минскій Н., 46—53, 59, 187"..
Мэтерлинкъ М., 49, 51, 57.
Мюссе А. де, 54.
Надсонъ С. Я., 46, 48, 59.
Нансенъ Ф., 98.
Нарбутъ В., 188—199, 206.
Некрасовъ Н. А., 21.
Никольский В., 19.
Ницше Ф., 54, 57, 94..
Овидій, 29, 137, 139.
Остолоповъ Н., 116.
Оссіанъ, 94.
Ойяма марш., 186.
Окуличъ­Окша С, 188­ 199..
Павелъ I, 58.
Павлова К. К, III.
Парни Э., 142.
Петръ Великій, 55­
Пири Р., 98.
По Э. 30, 54, 60, 72, 79.
Подолинскій А. И., 204.
Полонскій Я. П., 187.
Поляковъ В., 178—180.
Проперцій. 205.
Пушкинъ А. С, III, 14, 15, 17,.
29, 46, 60, 79, 80, 102, 105,
108, 115, 116, 117, 119, 128,.
137, 142, 196, 206.
Раблэ Ф., 147.
Раевскій С, 204.
Ðàñï?âöû (раскольничьи сти­
хи), 101­102.
Ратгаузъ Д. М., 184—187.
Рачинскій С. А., 204.
Ремъ Дм., 188­199, 204, 206.
Реулло Н., 200.
Ричардъ Львиное Сердце, 141 ­
Ромулъ, 146.
Ронсаръ П., 137.
Рославлевъ А., 188.
Рубановичъ С, 204.
Руновская А., 200.
Ргоминъ С, 204.
Садовской Б. А., 204, 205.
Сакина Н., 200.
Сапфо, 118.
Сентъ Бевъ Ш. 0., 116.
Сидоровъ А., 188—199, 204, 205,,
Сидоровъ Ю., 178—180.

іь.

213
Л

Скоттъ Вальтеръ, 180.
Случевскій К. К., III, 28, 41—
45.
Смородскій ?., 16і .
Соловьевъ В. С, III, 27 — 40,
62, 152.
'Соловьевъ С М., 137­147, 180,
203.
•Сологубъ ?. К., 49, 107 ­ 114,
163, 165, 200, 203.
■Сомовъ К. А.. 180.
■Сперанская X., 189.
Столица Л. Н., 205.
Стражевъ В., 199, 202.
Ñ?âåðÿíèíú Игорь, 199—202,
204.
Тарасовъ Е. М., 104.
Тачаловъ И., 188—199.
Тимуръ, 146.
Толстой гр. А. К., III, 28, 50,
98, 169.
Толстой, гр. А. Н., 188— 199,205.
Толстой гр. Л. Н., 55, 58.
Туманскій В. И., 204.
Тютчевъ ?. И., III, 1— 17, 28,
40, 105. 116, 117, 118., 149,
151, 208.
Уайльдъ 0., 57.
Фетъ А. А., III, 17, 18­26, 28,
29, 35, 46J 54, 75,78,79, 105,
106, 116, 117, 118, 176, 182,
186, 187.
'­­­­­­­­­­­­­

Фидій, 205.
s
; J .
Философовь Д. В., 50.
'Х
Фогелеръ Г., 187.
Фофановъ К. М., 50, 59, 157 ­
158, 176.
Францискъ Ассизскій, 60.
Фрэзеръ А., 121.
Õë?áíèêîâú В., 194.
Ходасевичъ В. Ф., 206,
Цецилія св., 138, 140.
Öâ?òàåâà М., 188­199.
Шелли П. Б., 79, 85.
Шенье А., 142­
Шиллеръ Ф., 14, 113.
Шопенъ, 205.
Шопенгауэръ А., 69.
Шрейберъ К., 188—199.
Штейнъ Э, 188­199.
Эйхендорфъ I., 14.
Эллисъ, 199—202, 204­206.
Эредіа X. М., 205.
Эренбургъ И., 183­199, 206.
Эсхилъ, 136, 137.
Ювеналъ, 75.
Юліанъ имп., 54, 58, 169.
Языковъ Н. М, 119.
?åäîðîâú А. М., 156, 199, 202.

СОДЕРЖАНІЕ.
?. И. Тютчевъ ..........................
А. А. Фетъ ..........................
Владиміръ Соловьевъ .....................
К. К. Случевскій .........................
' Н. Минскій . ........ • ..................
Д. С. Мережковскій .................... ■ . . .
Иванъ Коневскій .
• .......................
К. Д. Балыіонтъ. Статья первая ................. * .
»
*
»
вторая ..................
»
»
третья ..................
. ■•■
»
»
четвертая . ..............
£ ?åäîðú Сологубъ .........................
" Вячеславъ Ивановъ. Андрей Á?ëûé ........
.......
Ñåðã?é Соловьевъ. Н. Гумилевъ . . . is*. . . ­ ...........
/ Женщины­поэты. М. Лохвицкая, 3. Гиііпіусъ, А. Герцыкъ, А. Тэффи,
Л. Вилькйна, Г. Талина. ..........' ........ . .
Поэты­реалисты. А. Жемчужниковъ, И. Бунинъ, А. ?åäîðîâú. . . .
я Поэты­импрессіонисты. К. Фофановъ, И. Анненскій, А. Блокъ. ....
Ñåðã?é Городецкій. Ñåðã?é Кречетовъ................
М. Кузминъ, М. Волошинъ, ІО. Балтругпайтисъ, А. Кондратьевъ, В. Гоф­
манъ, А. Курсинскій./­ .......... ­­*г .........
Юрій Сидоровъ, В. Поляковъ, Н. Животовъ, А. Áóëä?åâú ......
Д. Ратгаузъ. .. ., .........................
Стихи 1911 года..........................
is. Будушее русской поэзіи.......... \. ..........
Приложеніе................. ;,.:; ........
Указатель............................

і
і8
27
40
46
J4
65
72
8}
88
юо
107
11j
137
148
15З
157
163
171
178
183
і88
20J
207
209

К. А Т А Л О Г Ъ
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВА

«СКОРПЮНЪ »
ОКТЯБРЬ 1911 Г.

I. СТИХИ.

Ю. Балтрушайтисъ. Земныя Ступени. Ýë?ã³è. М. 1911. Ц. 1 р. 50 к.
К. Д. Бальмонтъ. Полное еобраніе стихов ъ.
Т о м ъ I. (Подъ ñ?âåðíûìú Небомъ. Въ безбрежности. Тишина).
М. 1908. Изданіе третье. Ц. 2 р.
Т о м ъ И. (Горящія Зданія). Изданіе третье. М. 1908­ Ц. р. 50 к.
Т о м ъ III. (Áóä?ìú какъ Солнце). Изданіе третье. М. 1908.
Ц. 1 р. 50 к.
Т о м ъ V. (Литургія Красоты). Изд. 2­е. М. 1911. Ц. 1 р. 50 к.
Томъ VI. (Фейныя Сказки.? Злыя Чары). Изд. 2­е. М. 1911.
Ц. 1 р. 50 к.
Томы IV, ?Ø, IX. (Готовятся къ печати).
Томъ VII. (Жаръ­Птица). Фронтисписъ К. Сомова. М. 1907.
Ц. 2 р.
Томъ X. (Хороводъ Временъ). М. 1909. Ц; 1 р. 20 к.
Валерій Брюсовъ. Пути и перепутья. Собраніе стиховъ 1892 —
1909 гг.
Томъ I. Стихи 1892—1909 гг. (Chefs d'ceuvre. Me eum esse.
Tertia Vigilia). Вторая тысяча. M. 1907 г. Ц. 2 р.
Томъ П. Стихи 1902—1906 гг. (Urbi et Orbi. Stephanos). Вторая
тысяча М. 1908. Ц. 2 р.
Томъ III. Стихи 1907—1909 гг. (Âñ? Íàï?âû). Вторая тысяча.
М. 1909. Ц. 2 р.
Валерій Брюсовъ. Ö?ïü. Собраніе стиховъ 1892—1912 г. Печатается.
Ив. Бунинъ. Листопад ъ. Стихотворенія. М. 1905, Ц. 1 р.
Андрей Á?ëûé. Золото въ Лазури. Первый сборникъ стиховъ.
Обложка Н. ?åîôèëàêòîâà. М. 1904. Ц. 2 р.
Поль Верлэнъ. Собраніе стиховъ. Въ ïåðåâîä? Âàë?ð³ÿ Брюсова.
М. 1911. Ц. 2 р.
Юрій ВерховокІй. Разныя стихотворенія. М. 1908 г. Ц. 80 к.
3. Н. Гиппіусъ. Собраніе стиховъ. М. 1904 г. Ц. 1 р. 50 к.
Н. Гумилевъ. Жемчуга. Стихи. Обложка Д. Кардовскаго. М. 1910 г.
Ц. 1 р. 50 к.
Вячеславъ Ивановъ. Прозрачность. Вторая книга лирики. Обложка
Н. ?åîôèëàêòîâà. М. 1904 г. Ц. 1 р. 50 к.

Вячеславъ Ивановъ. Cor Ardens. Томъ I. (Cor Ardens. — Speculum
Speculorum.—Эроеъ.—Золотыя Çàâ?ñû). Фронтисписъ К. Сомова
(хромолитографія). М. 1911. Ц. 2 р. 40 к.
Вячеславъ Ивановъ. Cor Ardens. Томъ II. (Любовь и Смерть.— Rosa­
rium). (Печатается).
М. Кузминъ. С ? т и. Первая книга стиховъ. Обложка Н. ?åîôèëàêòîâà.
М. 1908 г. Ц. 1 р. 50 к.
Ив. Коневской. Стихи и проза. Посмертное собраніе сочиненій съ
портретомъ автора. Ред. Âàë?ð³ÿ Брюсова. М, 1904. Ц. 2 р.
Николай Морозовъ. Çâ?çäíûÿ ï?åíè. Съ2 картам и çâ?çäíàãî неба.
Обложка М. Соломонова. М. 1910 г. Ц. 1 р. 50 к. (Наложенъ àð?ñòú)
?åäîðú Сологубъ. Собраніе стиховъ. М. 1904 г. Ц. 1 р. 50 к.
Оокаръ Уайльдъ. Тюремная баллада. Ïåð?âîäú К.Д.Бальмонта
Обложка М. Дурнова. М. 1904 г. Ц. 50 к.
Уольтъ Уитманъ. П о á?ãè"'òð а вы. Пер. К. Д. Бальмонта. М. 1911.
Ц. 1 р. 80 к. (Наложенъ арестъ).

II. РОМАНЫ И РАЗСКАЗЫ.

Валерій Брюсовъ. Земная Ось. Разсказы и драматическія сцены
2­е, дополненное изд. Иллюстраціи Альберто Мартини. М. 1910.
Ц. 2 р. 20 к.
Валерій Брюсовъ. Огненный Ангел ъ. ²²îâ?ñòü изъ í?ìåöêîé
жизни XVI в. Изд. 2­е, дополненное ïðèì?÷àí³ÿìè. М. 1909.
Ц. 2 р. 50 к.
Андрей Á?ëûé. Серебряный Голубь. Ïîâ?ñòü въ семи главахъ
Обложка П. Уткина. М. 1910. Ц. 1 р. 80 к.
Андрей Á?ëûé. Ñ?âåðíàÿ симфонія (1­я, героическая). Въ 4 ча­
стяхъ. Обложка по рисунку Обри Бердслея. М. 1904 Ц. 75 к.
Андрей Á?ëûé. Кубокъ метелей. 4­я симфонія. Обл. А. ?åäîòîâà.
М. 1908. Ц. 1 р. 50 к.
Кнутъ Гамсунъ. С ь е с та. Очерки и разсказы. Переводъ съ норвежскаго
С. А. Полякова. М. 1900 г. Ц. 1 р.
М. Кузминъ. Первая книга разсказовъ. (Ïðèêëþ÷?í³ÿ Ýì?
Лебефа­ Письма Клары Вальмонъ. Ò?íü Филлиды. Флоръ и раз­
бойникъ. Ð?øåí³? Анны Ìåé?ðú. Кушетка тети Сони. Крылья)
М. 1910. Ц. 1 р. 50 к.
М. Кузминъ. Вторая книга разсказовъ. (Подвиги Великаго
Александра. Ïîâ?ñòü объ Åëåâñèïï?. Í?æíûé Іосифъ). М. 1910.
Ц. 1 р. 80 к.
Жагадисъ. Облака. Поэма въ ïðîç?. Обложка Н. ?åîôèëàêòîâà.
М. 1905. Ц. 65 к.
.Эдгаръ По. Собраніе сочиненій въ ïåðåâîä? К. Д. Бальмонта.
Томъ I. Поэмы, сказки. (Печатается второе изданіе).

Т о м ъ II, Разсказы, статьи. М. 1905. Ц. 1 р. 30 к.
Томъ III. Страшные разсказы, гротески. М. 1911 Ц. 2 руб
Томъ IV. Необычайный Приключения. (Печатается).
Томъ V. Эврика. Письма. Біографія. (Готовится).
Ст. Пшибышевсній. Собраніе ñî÷èí?í³é.
Книга II. Pro domo mea. De profundus. У Моря­
Сыны Земли (романъ въ 3 частяхъ) и др. Переводъ М. Се­
менова, Е. Троповскаго и С. Полякова. Обложка Е. Íàä?ëüìàíà.
М. 1905. Ц. 2 р. 40 к.
Книга III. Ä?òè Сатаны. Романъ въ 4 ч. Обложка Н. ?åîфилактова. М. 1906. Ц. 1 р. 30 к.
Книга IV. Заупокойная месса. Въ часъ чуда. Го­
родъ смерти. Поэмы въ ïðîç?. Переводъ М.'Семенова
и Е. Троповскаго. Обложка Фидуса. М. 1906 г. Ц. 1 р.
Ст. Пшибышевсній. Сыны Земли. Романъ. Переводъ Е. Троповскаго.
М. 1905. Ц. 50 к.
?åäîðú Сологубъ. Жало Смерти. Разсказы. М. 1905 г. Ц. 1 р. 50 к.
III. ДРАМЫ.

Эмиль Верхарнъ. Елена Спартанская. Трагедія. Единственный
авторизованный переводъ (съ рукописи) Валерія Брюсова. Съ
портретомъ Верхарна. М. 1909. Ц. 80 к.
Кнутъ Гамсунъ. Драма жизни. Переводъ съ норвежскаго С. А. По­
лякова. Изд. 3­е. М. 1909. Ц. 50 к.
Зигмунгь Красинскій. Небожественная êîì?ä³ÿ. Пер. А. Кур­
синскаго. Изд. 2­е. Съ портретомъ 3. Красинскаго. М. 1906. Ц. 60к.
А. Зиновьева­Аннибалъ. Кольца. Драма въ 3­хъ ä?éñòâ. Предисл.
Вячеслава Иванова. Обложка Н. ?åîôèëàêòîâà. М. 1904. Ц. 1 р.
80 к.
Шарль ванъ­Лербергь. Панъ. Они почуяли. М­1 1 е Кос и­С ? н о.
Сказки. Переводъ С. А. Полякова. Съ иллюстрациями Н.
?åîôèëàêòîâà. М. 1908. Ц. 1 р.
Шарль ванъ­Лербергь. Они почуяли. М­11е Êîñè-Ñ?íî. Переводъ
С. А. Полякова. Ц. 40 к.
Морисъ Мэтерлинкъ. Стихи. Пеллеасъ и Мелизанда. Переводъ
Валерія Брюсова. Съ 3 портретами М. Мэтерлинка и статьей о
его жизни и òâîð÷åñòâ?. М. 1905. Ц. 1 р.
Ст. Пшибышевсній. Â?÷íàÿ сказка. Пер. Е. Троповскаго. Обложка
Брунеллески. М. 1907. Ц. 1 р.
Оскаръ Уайльдъ. Флорентийская Трагедія. Единственный
авторизованный переводъ (съ рукописи) М. Ликіардопуло и
А. Курсинскаго. Съ 3 портретами 0. Уайльда. М. 1907. Ц. 80 к.
Артуръ Шницлеръ. Зеленый попугай. Трилогія („Парацельсъ".
„Подруга", „Зеленый попугай"). Перев. съ í?ìåöêàãî. М.
1900 г. Ц. 60 к.

IV. ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВЪ.

К. Д. Бальмонтъ. Çì?èíû? öâ?òû. Путевыя письма изъ Мексики.
Съ 43 рис. М. 1910 г. Ц. 3 р.
Обри Бердслей. Содержаніе: Робертъ Россъ. Обри Бердслей. Мо­
нография.—А ртуръ Симоне ъ. Обри Бердслей. Монографія.—
Обри Бердслей. Венера и Òàíã¸éç?ðú. Романтическая
новелла.— О бри Бердслей. Застольная болтовня. Избран­
ныя ì?ñòà изъ писемъ.—Подробная иконографія и библіогра­
фія.—Ïðèì?÷àí³ÿ.— Портреты, автопортреты, каррикатуры. —
Âîñïðîèçâåä?í³ÿ!ðèñóíêîâú (около 30) о. Бердслея'черныхъ и въ
краскахъ. Авторизованный переводъ съ англійскаго М. Ли­
кі ар­до пуло. (Выйдетъ къ 1912 г.).
Н. Брюсова. Временное и пространственное ñòðîåí³?
формы. М. 1911. Ц. 40 к.
Валерій Брюсовъ. Ëèöåéñê³? стихи Пушкина. Къ êðèòèê?
текста. М. 1907 г. Ц. 1 р.
Валерій Брюсовъ. Испепеленный. Къ õàðàêòåðèñòèê? Гоголя.
2 изд. М. 1910 г. Ц. 40 к.
Валерій Брюсовъ. Äàë?ê³å и близкіе. Статьи и çàì?òêè о рус­
скихъ поэтахъ. М. 1912. Ц. 2 р.
Валерій Брюсовъ. Aurea Roma. Золотой Римъ. Очерки литера­
туры и жизни IV* в. по Р. X. Готовится.
Г. /Іандсбергъ. Долой Гауптмана! Переводъ съ í?ìåöêàãî М.
Семенова. М. 1902 г. Ц. 70 к.
*".,;Лернеръ. Труды и дни А. С. Пушкина. Хронологическія
данныя жизни Пушкина. М. 1903 г. Ц. 1 р.
Письма Пушкина и къ Пушкину. Новые матеріалы. Редак.ція и ïðèì?чанія Валерія Брюсова. Приложены факсимиле рисунковъ и
рукописей А. Пушкина. М. 1903 г. Ц. 1 р. 50 к.

V. АЛЬМАНАХИ.

Ñ?âåðíûå öâ?òû на 1901 г. Стихи, разсказы, статьи. Обложка К. Сомова.
М. 1901 г. Ц. 1 р.
Ñ?âåðíûå öâ?òû на 1902 г. Стихи, разсказы, статьи. Обложка К. Со­
мова. М. 1902 г. Ц. 1р.
Ñ?âåðíûå öâ?òû. Альманахъ за три года—1901, 1902, 1903 гг. Большой
томъ свыше 600 стр. Стихи, разсказы, статьи К.Д.Бальмонта,
Валерія Брюсова, Зг Гиппіусъ, М. Лохвицкой, Д. Мережков­
скаго, Н. Минскаго, В. Розанова, К. Случевскаго, К. Фофанова,
А. Чехова и др. Письма: А. С. Пушкина, ?. Тютчева, И. С. Тур­
генева, А. Фета, Вл. Соловьева, Н. Некрасова и др. Виньетки

. и заставки К. Сомова, Л. Бакста, М. Волошина и др. Обложка
B. Борисова­Мусатова. М. 1904 г. Ц. 3 р.
Ñ?âåðíûå öâ?òû Ассирійскіе на 1904­5 гг. Роскошное изданіе. Ñîä?ðæàніе: „Три ðàñöâ?òà", драма К. Д. Бальмонта. „Земля", сцены изъ
будущихъ âð?ìåíú Валерія Брюеова. „Танталъ", трагедія Вяч.
Иванова. Стихи и разсказы С. Соловьева, Макса Волошина,
?. Сологуба, Н. Минскаго, 3. Гиппіусъ, М. Криницкаго, 10. Че­
реды, Л. Зиновьевой­Аннибалъ и др. Обложка и âñ? украшенія
Н. ?åîôèëàêòîâà. М. 1905 г. Ц. 3 р.
Ñ?âåðíûå öâ?òû.. на 1911 годъ. Стихи, разсказы, статьи. Обложка К.
Сомова. М. 1911. Ц. l р. 50 к.
VI. АЛЬБОМЪ.
Н. ?åîÔÈëàêòîâú. 66 рисунковъ (исполненныхъ фототипіей, одно­
äâ?òíîé и ìíîãîöâ?òíîé автотипіей). М. 1908 г. Ц. 3 р.
VII. МУЗЫКА.
Куранты Любви. Слова и музыка М. Кузмина. 30 стр. тек­
ста+70 стр. нотъ. Рисунки С. Судейкина и Н. ?åîôèëàêòîâà
М. 1910. Ц. 3 р.
VIII. „ВЬСЫ".
Åæåì?ñÿ÷íèêú искусствъ и литературы. Шесть ë?òú изданія (1904—1909).
72 №№, свыше 7000 страницъ текста большого формата съ
рисунками (черными и въ краскахъ), заставками и г дов­
ками èçâ?ñòíûõú русскихъ и иностранныхъ художниковъ. Въ
„Â?ñàõú" напечатаны неизданные стихи, ïîâ?ñòè, разсказы,
драмы, статьи, письма, воспоминанія русскихъ и иностран­
ныхъ писателей: Ренэ Аркоса, С Ауслендера, Ю. Балтрушай­
тиса/К. Д. Бальмонта, Е. Баратынекаго, 0. Бердетта, А. Блока,
Валерія Брюеова, Андрея Á?ëàãî, М. Волошина, Эмиля Вер­
харна, 3. Гиппіусъ, Ренэ Гиля, Ж­ ä? Гурмона, С. Городец­
каго, В. Гофмана, Н. Гумилева, И. Грабаря, В. Жуковскаго,
Вяч. Иванова, В. Каллаша, М. Кальвокоресси, Антона Край­
няго, А. Кондратьева, М. Кузмина, Н. Лернера, М. Ликіардо­
пуло, Д. Мережковскаго, В. Морфила, Н. Минскаго, Дж. Папини,
C. Полякова, А. С Пушкина, Ст. Пшибышевскаго, А. Ремизова,
В. Розанова, Р. Росса, И. Рукавишникова, Б. Садовского, Вл.
Соловьева, С. Соловьева, ?. Сологуба, Е. Тарасова, гр. А. Н.
Толстого, Оскара Уайльда, К. Чуковскаго, Г. Чулкова, Эллиса,
П. Эттингера и мн.­ др. Въ „Â?ñàõú", воспроизведены (въ одну
и í?ñêîëüêî красокъ), картины, рисунки, заставки и концовки
ñë?äóþùèõú художниковъ: А. Арапова, Л. Бакста, В. Борисова­

Мусатова, М. Врубеля, В. Дриттенпрейса, 0. Гиліа, К. Вальзера­
А. ä? Каролисъ, Р. Костетти, Фр. Кристофа, Н. Крымова, М. Ла,
ріонова, И. Ливитана, Павла Кузнецова, А. Мартини, В. Миліоти
\Л. 'Пастернака, О. Рэдона, Н. Рериха, Т. ванъ Риссельберга, А.
Рувейра, Н. Сапунова, К. Сомова, Т. Стерждъ­Мура, С. Судей­
кина, М. Шестеркина, Фидуса, К. Юона, Р. Якулова, Н. ?åîôèлактова и мн. др.

Значительная часть матеріала, обнародованная въ „Â?ñàõú", больше íèãä?
не появлялась.
Ö?íà полнаго комплекта „Â?ñîâú" за âñ? шесть ë?òú изда­
нія — 40 руб. безъ пересылки. Îòä?ëüíûå годовые комплекты:
1904, 1У05 и 1906— по 6 руб. безъ пересылки, 1908, 1909—по 7 руб.
безъ пересылки. Комплектъ за 1904, 1905, 1906, 1908 и 1909 гг.
(безъ 1907 г.)—27 руб., безъ пересылки; 1907 г. îòä?ëüíî не про­
дается. Пересылка по ä?éåòâèòåëüíîé стоимости. Издательство
сохраняетъ за собою право повысить указанныя ö?íû по ì?ð?
израсходования комплектовъ.

Âñ?, выписывающіе непосредственно изъ склада, пользуются пе­
ресылкой за счетъ книгоиздательства. Деньги, причитающаяся
за заказываемыя изданія, просятъ высылать впередъ — при за­
êàç?. При âûïèñê? наложенннымъ платежомъ расходы по нало­
женію платежа принимаютъ на себя гг. заказчики.
Адресъ конторы книгоиздательства „Скорпіонъ" Москва, Театраль­
ная пл., д. Метрополь, нв. 23 (телефонъ 50­89). Изданія к­ва „Скорпіонъ"
можно также получать въ книжномъ ñêëàä? „Комиссіонеръ**,
Петербургъ, Садовая, 18.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО

«МУСАГЕТЪ».
(1910—1911).
Москва, Пречистенскій бульв.,
д. 31, кв. 9.

Андрей Á?ëûé. Символизм ъ. Книга статей. М. 1910. Ц. 3 р.
Андрей Á?ëûé. Арабески. Книга статей. М. 1911. Ц. 2 р. 50 к.
Вячеславъ Ивановъ. Эллинская религія страдающаго
Бога. Опытъ религіозно­исторической характеристики. (Пе­
чатается).
Вольфингъ. Модернизмъ и музыка. Книга статей. М, 1911.
Ц. 2 р.
Эллисъ. Ðóññê³? символисты. М. 1910. Ц. 2 р.
Борисъ Садовсной. Русская Камеи а. Книга статей. М. 1910. Ц.
1 р. 50 к.
Леонардо да Винчи. Трактатъ о живописи. Переводъ и всту­
пительная статья М. С. Ñåðã?åâà. (Готовится).
Адольфъ Гильдебрантъ. Проблема формы въ изобразится ь­
ныхъ искусствах ъ. Переводъ подъ ред. Г. А. Рачинскаго.
(Печатается).
ЖозеФЪ Орсье. Агриппа Неттесгеймскій. Критико­біографи­
ческій очеркъ. Переводъ подъ редакціей и съ дополненіями Ва­
лерія Брюсова. Съ портретомъ. (Печатается).
Павлинъ изъ Пелы. Эв харистиконъ Богу. Автобіографія неудач­
ника V â?êà. Переводъ въ стихахъ ðàçì?ðîìú подлинника
Валерія Брюсова. (Готовится).
Провансальскіе лирики XII и XIII â?êîâú. Переводъ Н. П. Киселева
Т. I. Переводы. Т. II. Комментарии. (Готовится).
Фридрихт. Шлегель. Люцинда. Съ приложеніемъ писемъ Шлейерма­
хера. Переводъ и вступительная статья ?. А. Степпуна. (Го­
товится).
Бодлэръ. Стихотворенія въ ïðîç?. Переводъ Эллиса. М.
1910. Ц. 1 р.
Антологія. Книга стихов ъ. Москва. 1911. Ц. 2 р.
Александръ Блокъ. Собраніе стихотвореній въ трехъ книгахъ.
Книга первая. Стихи о Прекрасной Дам ?. Изданіе 2­е
исправленное и дополненное. М. 1911. Ц. 2 р.
Книга вторая. Нечаянная Радость. (Готовится).
Книга третья. Ñí?æíàÿ Ночь. Изданіе 2­е. (Готовится).

Александръ Блокъ. Н о ч н ы я Часы. Новый сборникъ. (Готовится).
3. Н. Гиппіусъ. Собраніе стихов ъ. Книга вторая. М. 1910. Ц. 1 р.
ˆåðã?é Соловьевъ. Àïð?ëü. Книга стиховъ. М. 1910. Ц. 2 р.
Эллисъ. Stigmata. Книга стиховъ. М. 1911. Ц. 2 р.
Алыианахъ стиховъ книгоиздательства „Мусагетъ" М. lgll. Ц. 2 р.
„Логосъ". Русское изданіе международна™ ежегодника по философіи
культуры. Книга первая М. 1910. Ц. 2 р.
„Логосъ". Книга вторая. М. 1910. Ц. 2 р.
„Логосъ". 1911 г. Книга третья. М. 1911. Ц. 2 руб.

, Изданія « Орфей».
Яковъ Беме. Aurora или Утренняя Заря въ восхожде­
н і и. Переводъ Àëåêñ?ÿ Петровскаго. (Готовится).
Гимны ОрФея. Переводъ Владиміра Нилендера. (Готовится).
Гераклитъ ЕФесскій. Фрагменты. Переводъ Владиміра Нилендера.
М. І910 г. Ц. 1 р.
Рэйсбрукъ Удивительный. Îä?ÿí³å духовнаго брака. Вступи­
тельная статья Мориса Мэтерлинка. Переводъ Михаила Си­
зова. М! 1910 г. Ц. 2 р.
Рихардъ Вагнеръ. Парсифаль. Переводъ Эллиса. (Готовится).
Лира Новалиеа въ переложеніи Вячеслава Иванова. (Готовится).
Мейстеръ Эккартъ. Ïðîïîâ?äè. Переводъ М. В. Сабашниковой.
(Готовится).

4

книгоиздатЕльство
«АЛЫДІОНА»,
Москва, Пречистенскій бульв.,
д. 31, кв. 9.

„Альціона". Альманахъ на 1911 г. (Готовится).
Андрей Á?ëûé. Лугъ зеленый. Книга статей. (Лугъ зеленый.—
Символизмъ.—Символизмъ и ñîâðåìåííîå^ðóññêî? искусство.—
Настоящее и будущее русской литературы.—Гоголь.— ×?õîâú.—
Ìåð?æêîâñê³é. — Сологубъ.— Брюсовъ.—Бальмонтъ.—Апокалип­
сисъ въ русской поэзіи). М. 1910. Ц. 1 р.
3. Н. Гиппіусъ. Разсказы. (Лунные муравьи. — Онъ á?ëûé. — Жен­
ское. — Былъ и такой. — Óâ?ðåííàÿ. — Дверь. — Çàñò?ííûé. —
Í?òú возврата. — Земля и Богъ. — Приказчикъ. — Подслушан­
ный слова). (Печатается).
Ñåðã?é Клычковъ. Ï?ñíè. Печаль ­ Радость, Лада, Бова. М. 1910.
Ц. 75 к.
М. Кузминъ. Новый Ролла. Поэма. Иллюстраціи Н. Сапунова­
(Готовится).
Борисъ Садовской. Узоръ чугунный. Разсказы. (Черты изъ жизни
моей. — Äâ? главы изъ неизданныхъ записокъ. — Петербург­
ская ворожея. — Праздничный день поручика Матрадурова. —
Погибшій пловецъ.— Сынъ á?ëîêàì?ííîé Москвы—Изъ бумагъ
князя Г.) М. 1910. Ц. 1 р.
Юрій Сидоровъ. Стихотворенія. Вступительный статьи А. Á?лаго, Б. Садовского, С. С о ловьев а. Рисунокъ 0. П.
Михайловой. Украшенія А. А. А р а п о в а. М. 1910. Ц. 1 р.
Листки изъ утраченнаго альбома Елизаветы Николаевны Уша­
ковой. Факсимильное изданіе рукописи. Стихотворенія А.
С. Пушкина, кн. П. А. Вяземскаго, Н. Д. Иванчина­Писарева,
кн. П. И. Шаликова, А. Башилова, безъ подписи сочинителя
карандашный рисунокъ А. С Пушкина. (Печатается).
А. С. Пушкинъ. Сужденія овсемірной литератур ?, со­
бранный систематически подъ редакціей и съ нредисловіемъ
Валерія Брюсова (Готовится).
Барбэ Д'Оревильи. Дендизмъ и Джорджъ Бфёммель. Всту­
пительная статья М. К у з м и н а. È?ðåâîäú М. А. Петровскаго.
(Печатается).

Поль Верлэнъ. Записки вдовца. Вступительная статья В а л е­
рія Брюсов а. Переводъ С. Я. Рубановича. Портретъ
Â?ðëýíà работы Н. Гончаровой. Рисунки Валлотона, II.
Â?ðë?íà, Казальса, Коля и др. М. 1910. Ц. 1 р.
Іоаннъ Сенундъ. Ïîö?ëóè. Переводъ съ латинскаго въ стихахъ
СергБя Соловьева. (Готовится).

Х\

­