Отсканировано в феврале 2025 года
специально для эл. библиотеки
паблика «Бэерзэефцэег»
(«Крестовый перевал»).
Скангонд эерцыд 2025 азы февралы
саермагондэей паблик «Бэерзэефцзег»-ы
чиныгдонэен.
В КОНТАКТЕ НИр://ук.сот/Ьаг2атсад
ТЕЛЕГРАМ НИр5:/А.те/Ьаг2атсад1

84(2Рос=Осет)
Х-29
Хачирти А.К.
X—29 Быть человеком...: Новеллы — Владикавказ: Ир,
2009 - 103 с.
15ВЫ 5-7534-1138-8(978-5-7534-1138-9)
© ГУП РСО-Алания «Издательство «Ир», 2009
© Хачирти А.К., 2009
© Григорян В.С, оформление, 2009
15ВЫ 5-7534-1138-8(978-5-7534-1138-9)

От автора
Жить в обществе его основному «действующему
лицу» — человеку — всегда испытание, ведь ему
постоянно приходится бороться за свое место в нем. Здесь
неограниченное и, чаще всего, непредсказуемое множество
событий, социальных и природных явлений, когда
человеку приходится принимать решения, порой оправданные,
а порой непонятные с позиций здравого смысла.
На рубеже тысячелетий человек попал в сложную сеть
социальных и цивилизационных процессов как
положительного, так и отрицательного свойства, при которых
традиционные общества и культуры испытывают
значительные изменения. Молодые поколения легче
поддаются современным влияниям, для старших это
оборачивается сложными испытаниями.
Этот социальный феномен осложняется еще
экологическим кризисом, когда человек оказывается
разделенным с природой — естественным лоном его
существования. В этом противостоянии природе человек
становится чрезвычайно эгоистичным, и действии его часто
основаны лишь на принципе «иметь». В результате человек
не становится лучше, как хотелось бы, а все ниже и
ниже опускается по лестнице социума, теряя свои
качества как носитель культуры.
И все же главные ценности, такие как любовь,
милосердие, верность, а также чувство юмора, сохраняют в
человеке человеческое. Всем этим процессам и
рождаемым ими явлениям и посвящен настоящий сборгшк
новелл. Именно новелла, с остротой постановки вопроса,
резкими переходами интриги, позволяет в какой-то мере
раскрыть коллизии, переживаемые нами сегодня.
Насколько удачны эти художественные решения —
судить читателю.

Картинки житейские
Последователь Пиросмани
Прошу прощения у читателя, но у входа в туалет сада-
ресторана владикавказского «Интуриста» стояли два
фанерных щита с изображениями мужчины и женщины.
Созданы эти «шедевры» были сторожем Никифором, когда-
то в школе научившимся рисовать карандашом.
Женщина указывала рукой влево, что означало, что
дамам, достигшим этой точки земного шара, надо
поворачивать в ту сторону.
Мужчин, которых всегда бывало во много раз больше,
женщина не интересовала: им надо было идти прямо к
изображению джентльмена в штиблетах, смокинге, шляпе
и бабочке.
Посетителей не волновал господин в целом. Но вот
только лицо его почему-то всех завораживало. Мужчины
останавливались как вкопанные, забыв, что только что куда-то
спешили, затем рвались вперед, наверстывая потерянное время,
и с удвоенной скоростью скрывались в проеме дверей.
«Ну и что было особенного в этом лице?» — спросите
вы. Да ничего, вот только усы... Они были лихо завернуты
вверх и придавали бы ему легкомысленный вид, если бы
не левый глаз, который был меньше правого и потому
казалось, что господин слегка прищурился, как будто
говорил: «Напились опять, цуцики?»
Случилось так, что в этой постоянно напряженной зоне кто-
то сломал шест, на котором было изображение господина.
Никифор Михеевич не стал долго думать, попросил у
электрика Васи кусок кабеля, наложил концы сломанного
шеста друг на друга и закрутил. Получился увесистый
моток. От этих операций джентльмен откинулся чуть на-
6

зад и чуть влево, приняв несколько пренебрежительный
вид. Но и это никому не мешало.
Все было тихо и спокойно. Посетители сада-ресторана
четко, как по графику, прибегали сюда и, согласно
изображениям, разбегались в разные стороны.
Но вот однажды эти места посетила группа туристов из
Англии. Гости столпились возле джентльмена и,
жестикулируя и перебивая друг друга, о чем-то заспорили.
— Бабын ыстзем, цыдаер жрцыди!* — сказал Алмахсит
Гранатович — дежурный по ресторану — и кинулся на
всякий случай к директору. Директор явился, бледный и
настороженный: все-таки иностранцы, мало ли что может
случиться. Когда он понял, что дело связано с
изображением у мужского туалета, он приказал привести сторожа
Никифора. Никифор пришел.
— Что ты наделал здесь? — грозно спросил его директор.
— А шуть его знае, э-э-э, а что вы имеете в виду? —
вопросом на вопрос ответил Никифор.
— Что им не нравится здесь? Я видел, как ты копался в
этом углу.
— А шуть...
Директор не дал ему продолжить и попросил выяснить
все у переводчицы. Переводчица, молоденькая девушка,
сказала:
— Они поражены тонкостью и вкусом автора,
художественным решением картины, тем, как она гармонично
вписалась в пейзаж, юмором и экспрессией картины... Они
говорят, что это подлинное искусство примитива.
Никифор ничего из этого объяснения не понял.
Убедившись, что скандалом здесь не пахнет, дежурный
Алмахсит был разочарован: он почему-то хотел
неприятностей для руководства.
Туристы уехали, но вскоре в адрес «Интуриста»
пришел пакет. В пакете оказался экземпляр лондонского
«Таймс»-а со статьей под названием «Чудо примитива»,
где автор пересказал ситуацию у туалета сада-ресторана
гостиницы «Интурист». Он назвал Никифора
«непревзойденным мастером» искусства примитива, продолжателем
* Пропали мы, что-то случилось! (осет.)
7

великого Пиросмани, обладающим чувством
«первозданной, экологически чистой красоты», создавшим
потрясающий образ, в котором «контурно-примитивистские решения
в каком-то непостижимом совершенстве переплелись с
элементарными представлениями первых людей о красоте, что
никого из знатоков примитива не оставляет равнодушным».
Прочитали статью Никифору.
— Ну и чешуть, сволочи! — не выдержал новоявленный
последователь Пиросмани, почесав в затылке, однако вид
у него был довольный...
Мартовский монолог
Владикавказское «Общество любителей женщин»
устроило очередное большое собрание. Обсуждался, однако,
вопрос не о принятии новых членов, как это делает
ежегодно Большая академия наук, когда собирается на
«дележ» освободившихся мест между различными группами
академиков.
Дела в обществе обстояли значительно хуже. Оно в
буквальном смысле разваливалось. Причина? Сбежала Та-
туся — единственная женщина, секретарь-машинистка. Она
не выдержала всеобщего внимания «любителей».
Написала заявление и, не дождавшись двухнедельного срока,
скрылась в неизвестном направлении.
Общество осиротело. И тогда руководство решило
обсудить положение. На помощь призвали известного
специалиста по феминизации Гастона Кадзакахова.
— Товарищи мужчины, — обратился к собравшимся
докладчик. — Нас никто и ничто не лимитирует, и поэтому
позволю себе высказаться полностью.
Никто не возражал: «Обществу» было не до лимитов.
— Вы все знаете, — продолжал докладчик, — известное
библейское сказание о том, как был создан первочеловек
Адам, и как ему было скучно в райском саду. И как Бог
наслал на Адама крепкий сон, по-научному — наркоз,
вынул из него ребро, и из этого ребра была создана
женщина, в буквальном смысле означающая «Ева». Знаете и о
8

том, как хитрый змей подговорил Еву вкусить плод с
дерева познания, а та, в свою очередь, соблазнила мужа Адама.
Тогда-то и упала завеса неведения с их глаз, они начали
мыслить, познавать. Эту хрестоматийную историю вы,
уважаемые мужчины, все знаете, и, я вижу, мои слова уже
успели вызвать досаду у многих моих слушателей. Но прошу
не спешить — я только подошел к главному.
А дело в том, что ни Адам, ни Ева в первоначальном
варианте просто-напросто еще не были людьми: они ведь
ничего не знали, ничего не умели. И лишь после того, как
вкусили с древа познания, начали соображать, что к чему,
другими словами, превратились в людей. Я думаю, против
этой логики трудно возразить. Или есть желающие?
Пожалуйста. Я готов выслушать любого.
Желающих не оказалось.
— И здесь роль Евы особая, — продолжил Гастон. —
Адам потерял ребро. Под это пустяковое явление
(осмелюсь напомнить, что сегодня хирургам ничего не стоит
удалить даже несколько ребер) мы подвели целую
философию о неполноценности Евы (т.е. женщины). Тогда как
Ева, а точнее — ее умный совет Адаму стал причиной
превращения его в гомо сапиенса.
— Выходит, по-вашему, что Ева... — попытался вставить
слово карликового роста мужчина.
— Именно, Ермолов Татариевич, — не дал ему
договорить докладчик, — именно Ева раньше стала человеком и
становление Адама как человека — это ее заслуга. А спесь
и высокомерие мужчины принесли человечеству немало
вреда — вот в чем дело, товарищи.
Благородное собрание «Общества любителей женщин»
пребывало в шоково-подавленном состоянии.
— Прелестно! — съязвил Ермолов Татариевич. — И
какое отношение весь этот карнавал имеет к спасению
нашего «Общества»?
Докладчик, услышав эти слова, продолжил:
— Из сказанного, товарищи, следует один вывод: и ваше
«Общество» в частности, и наше общество в целом будут
спасены и даже процветать, если с каждым из нас будет
сидеть Ева — прекрасная дама. Чтобы было, кого любить!
9

Каков цвет жизни человеческой?
Штабс-капитан Ахмат Адаев служил в Петербурге в
Генеральном Штабе под началом полковника Воронцова
Николая Кирилловича. Родом Ахмат был из аула Дони-
фарс, что раскинулся у входа в Дигорское ущелье, по
левой стороне Ирафа.
Как-то разговорились военные о Кавказе, о родине Ах-
мата, и Ахмат предложил полковнику поехать с ним во
время отпуска на его родину.
Полковник как будто ждал такого предложения, тут же
дал согласие.
Ахмат написал родным письмо, в котором предупредил,
что приедет домой со своим командиром, полковником
Воронцовым.
В дороге Ахмат объяснил, что они едут на горные
пастбища, где летом содержат скот, и что в аулах, кроме
женщин и малых детей никого не бывает, поэтому они будут
жить в кошаре с пастухами. И это принесет некоторые
неудобства.
— Не беда, — сказал Николай Кириллович, — мы,
военные, народ закаленный, перенесем и эти тяготы.
С этим они прибыли в Донифарс. Там их ждали
лошади, и они поехали на горные пастбища Таторс. Проехав
Кумбулта, повернули на северо-запад, и перед ними
открылась величественная панорама: в южном направлении
от горы Уаза склон, скрывающийся в ущелье, за ущельем —
громадное плато; за спиной, на востоке, за рекой Ираф —
возвышенности и горы, вдали — селения Задалеск,
Верхний Задалеск и Ханаза.
Николай Кириллович осматривал новые места с
исключительным интересом.
— Да-а-а, — сказал он, - чудесный пейзаж, смотри и
радуйся. Но надо двигаться.
Часа через полтора они перешли Донифарсский
перевал между Уаза и трехшпильной Месена, спустились в
небольшой каньон, выехали на перевал Таторс, и здесь им
открылось глубокое ущелье — Медаггаги ком.
10

К кошаре Адаевых они спустились ближе к вечеру.
Гости спешились у пристанища пастухов. Радостная, но
сдержанная встреча пришлась по душе Николаю Кирилловичу.
Пастухи, вернувшись с пастбищ со своими стадами,
естественно, начали готовиться к встрече гостей. Они
зарезали несколько ягнят — по ягненку в честь гостей и на
ужин для всех остальных.
Ахмат попросил прощения у Николая Кирилловича.
— Мне надо поговорить с родственниками о том, о сем,
но они не знают русского, поэтому мне придется
разговаривать по-осетински.
— Я понимаю, не беспокойся, пожалуйста, об этом.
Ахмат поговорил с родственниками. Затем старший из
них обратился к Николаю Кирилловичу. Ахмат переводил.
— Скажи, Ахмат, нашему почетному гостю, что в
домашних условиях мы оказали бы ему более достойный
прием. Мы очень просим его понять наше положение и все
сделаем, чтобы и здесь ему было хорошо и удобно.
Николай Кириллович — старый военный и русский
интеллигент, поблагодарил старшего и попросил его не
беспокоиться.
— Объясни, Ахмат, что, мы, военные, не в таких еще
условиях побывали, а здесь мир, тишина необыкновенная,
добрые люди, словом, все хорошо.
Когда мясо сварилось, его разложили в деревянные
корыта, посыпали солью и накрыли стол. На столе, кроме
мяса, чурека, испеченного в золе, и овечьего сыра, ничего
не было. Но к этому времени привезли из Донифарса
горячие пироги с сыром.
Начался ужин. Мясо ягнят, пасшихся на горных лугах,
было очень вкусным. Николай Кириллович обратил на это
внимание и поел больше, чем когда-либо; попробовал и
горского сыра. Но особенно восхитился пирогами с
сыром: ничего подобного он никогда не пробовал.
Прошло какое-то время, и младшие стали разносить
бульон в деревянных ковшиках. Младший поднес первый
ковшик с бульоном Аскеру — старейшему на кошаре, но
Аскер попросил передать ковш русскому гостю. Младший
отошел от Аскера, направился к Николаю Кирилловичу и
поднес ему ковш с бульоном.
11

— А чго это означает? — обратился тот к Адаеву, —
почему он не принял ковш, и его передают мне?
— Вы, Николай Кириллович, гость в этом «доме», и вам
оказывают уважение первому.
— Но и ты... не тут живешь, и тоже гость, а почему ты
не в почете?
Адаев посмеялся и говорит.
— Я не гость, я свой. Где бы я ни был, и сколько бы ни
отсутствовал, мне будет оказано внимание по чину и по
возрасту, не более. Это по осетинскому этикету в порядке
вещей.
Николай Кириллович не подавал виду, что ему
непривычно есть из деревянной посуды. Он дал немного остыть
бульону, потом осторожно сделал глоток. Не очень
горячий, но заправленный по-горски перцем и чесноком,
бульон огненной лавой прошел в его желудок, что оказало
непривычное, но приятное действие. Он отдышался и
сделал еще несколько глотков.
Прошло время. Николай Кириллович слышал, как за
перегородкой шумно и сильно взбалтывали какую-то
жидкость. Дело кончилось тем, что в чашах стали разносить
что-то белое. Жидкость в чашах пенилась, шипела. Это
был грибковый кефир, приготовленный в бурдюках, —
старинный скифский молочный напиток.
Опять пришлось сделать над собой усилие, но когда
Николай Кириллович попробовал этот напиток, то не
удержался и с большим удовольствием выпил его. Он
пробовал айран, кумыс — военному человеку где только не
приходилось жить, но этот напиток, по его мнению, не был
похож ни на какой другой кисломолочный продукт.
Наконец, принесли в чашах осетинское пиво. Оно так
пенилось и играло, что казалось, само веселится.
Аскер взял чашу и стал произносить тост. Обращаясь к
Ахмату, сказал:
— Ахмат, на сей раз ты нам сделал особый подарок —
привез в наши горы такого дорогого гостя, как Николай.
Я вижу, какой крови этот человек, и прошу тебя
поблагодарить его за то, что он решился посетить нас.
Мы ему желаем, чтобы он был всегда и везде
желанным гостем, чтобы люди стремились общаться с ним. Ведь
12

выше человеческой дружбы вообще нет ничего. Он
украсил наше скромное существование, и мы ему благодарны.
Пусть ему будет хорошо везде, где бы он ни находился.
Ахмат перевел. И тогда Николай Кириллович сказал:
— Мне очень приятно слышать эти мудрые слова. Мне,
конечно, очень непривычно здесь, но я чувствую тепло от
вашего сердечного отношения. Приятно, что вы особо не
отделяете меня от себя, и это хорошо. Спасибо вам.
Чтобы все, о чем хорошем вы думаете, сбывалось...
Ахмат опять перевел, и Аскер радостно закивал головой.
Пиво оказалось на редкость вкусным и хмельным, в
голове что-то приятно заиграло, и это добавило
комфорта...
После трапезы вышли из шалаша во дворик. Стояла
темная ночь. Шалаш стоял недалеко от черного горного
гиганта, и это сгущало темноту.
Вскоре начала подниматься луна. Из темноты
выступали громадные ребра горных великанов, а вдали гора Кун-
чий играла всеми цветами радуги.
— Величественно и таинственно, — еле слышно сказал
полковник.
Подошел Ахмат.
— Так же было и в Карпатах, Николай Кириллович,
помните? — проговорил Ахмат.
— Да нет, капитан, в Карпатах было по-другому.
Солдат на войне знает, что в любую минуту его могут убить,
он, человек, не может ни дышать, ни есть, ни пить, ни
ходить спокойно по земле и т.д. У него нет желания
восхищаться природой, осмысливать мудрость ее устройства.
Можно ли в таких обстоятельствах ощущать свое
единство с ней?
Разговор оборвался, не хотелось говорить. Здесь, в
глубине земли, было тихо. Иногда потоки воздуха с
перевалов Уаза и Таторс и снизу, с ущелья Медаггаг,
сталкивались в одной точке, и раздавался взрыв. Это было
непривычно. «Совершенно другой мир и другое ощущение
жизни...», — думал про себя Николай Кириллович.
Уезжали ранним утром, верхом. Перед ними открылась
изумительная панорама. Воздух был чист и свеж, реки
серебрились узкими лентами... Чудо-видение остановило
13

седоков; офицеры генерального штаба долго стояли и
восхищались величием кавказской природы. Наконец они
тронулись и долго ехали молча, уйдя в свои мысли и
переживания.
Молчание нарушил штабс-капитан. Начал он с вопроса:
— Ну, как, Николай Кириллович, не жалеете, что
приехали сюда?
— Нет, конечно, — поспешно ответил полковник. — Но
дело не в этом. Я просто поражен и, боюсь, сразу не смогу
описать тебе свое состояние. Ты понимаешь, мы в
Петербурге живем цивилизованной городской жизнью, она ярка
и комфортна. Здесь же люди живут скудно и сурово. Но
если там мы позволяем себе культивировать свои
слабости, то здесь, чтобы выжить, человек обязан быть
сильным. Если там мы склонны бесконечно уходить в свое
«Я», то здесь не прожить, не замечая того, кто рядом, не
поделившись с ним куском чурека и, главное, теплом
своей души. Здесь доброта и человечность — это целая
философия. Я не противопоставляю «там» и «здесь» и уж,
конечно, не ставлю под сомнение достижения цивилизации.
Просто я наглядно увидел, чем за них пришлось
заплатить. Да, за все надо платить...
Жертва
Первый секретарь Верхнегорного городского райкома
партии Владимир Малханов завершал очередной
хлопотный день. Он готовил на завтра собрание актива, на
котором должна была произойти встреча с новым первым
секретарем обкома партии товарищем Суконниковым. Момент
ответственный. Подкачать в чем-либо очень
нежелательно. Времена, правда, изменились. Перестройка. К критике
другое отношение. Все равно, береженого бог бережет:
эту мудрость еще никто не отменял. Старая философия —
надежная философия.
Он уже наметил ряд выступлений. Директор
крупнейшего металлургического завода выступит, как всегда,
солидно. Выступающая из швейного объединения известна.
14

Председатель райисполкома товарищ Петельников тоже
выступал уже не раз.
Надо бы пригласить кого-то из ветеранов. Позвонил в
пятый ЖЭК секретарю партбюро.
— Товарищ Муртазалиев, завтра встреча с новым
Первым, и хорошо было бы от вас выступить. Кто бы это
сделал?
— У нас боевые товарищи, любой на выбор, — бодро
отвечает в трубку секретарь партбюро.
— Нужно, чтобы в духе перестройки, конструктивно,
солидно, — настаивал секретарь райкома, — в ногу со
временем.
— В этом плане, пожалуй, сильнее Котаров Китаб Гама-
зиевич, полковник в отставке, открытый, честный,
прямой и в разговоре, и в деле. Лучшего не найти, — сказал
Муртазалиев.
— Хорошо, записываю. Предупредите его, пожалуйста, —
сказал Малханов и повесил трубку.
«Вроде все», — подумал он и начал собираться домой.
Но и дома Малханов не был спокоен. Он всегда
волновался перед ответственными мероприятиями. И сегодня
не исключение. Но к обычному и понятному
беспокойству профессионала — партийного работника — сегодня
примешивалось что-то другое, мучавшее его. Источник
тревоги он, хоть убей, не мог определить. И от этого
еще больше страдал.
В плохом настроении он лег спать. И только
расслабился, его как будто электрическим током ударило — Кота-
ров! «Открытый человек», «честный», «прямой»...
— Черт знает что, — зло накинулся он на самого себя, —
за язык тебя что-ли тянули, сам ведь хозяин района. «В
духе перестройки», «конструктивно», — передразнил он
себя и окончательно пришел к мысли, что дал маху.
Он долго ворочался в постели. Рядом тихо и мирно
спала жена Верочка. Он ей позавидовал. Его воспаленный
мозг никак не мог переключиться на что-нибудь другое, и
он ворочался с боку на бок.
Но всему есть конец, усталость взяла свое, и Малханов
забылся в тревожном сне.
И видит он залитый светом множества электроламп зал
15

завода «Позитрон». Все места заняты. Чинно сидят
члены президиума. Он, Малханов, в центре стола у
микрофона, по правую руку от него новый первый секретарь
обкома партии товарищ Суконников. А дальше на трибуне —
Мефистофель в образе Катарова сверлит все вокруг
огненным взглядом и говорит, а что говорит, — боже, спаси
нас!
— Господа присяжные заседатели! Я вышел сюда с
единственным намерением — пригвоздить к позорному столбу
первого секретаря райкома Владимира Исидоровича Мал-
ханова.
Владимир Исидорович не мог не видеть, как живо, с
задорным блеском в глазах повернул голову в сторону
выступающего Суконников.
«При чем тут присяжные заседатели, лучше не на-а-а-
до-о-о!» — не сказал, а простонал Малханов, и сердце его
обожгло горячей волной.
Но Котаров продолжал:
— Что есть наш райком? Гнездо бюрократов! — и
Мефистофель победоносно посмотрел в сторону членов
президиума, потом в притихший зал. — Они ни в чем тебе не
помогут. Единственное на что они способны, это —
объявить строгача или выгнать из партии.
Малханов увидел: на лицо Суконникова наползла тень,
как черная туча на солнце в ясный день, и сердце его
сжалось.
Тем временем Котаров продолжал громить:
— Райком знаком только с аппаратной работой. Его
сотрудники во главе с первым секретарем разучились
работать с массами, не бывают на местах, не интересуются
конкретным состоянием людей и их делами. Создаются
десятки комиссий, в которые работники партаппарата
включаются чисто номинально. Эти комиссии строчат справки,
по которым проводятся заседания бюро. Вот и вся
деятельность.
— Непра-а-вда-а-а! — пытается достать Малханов
Мефистофеля- Котарова, но его никто его не слышит, никто
не приходит на помощь.
Он видит, как губы Суконникова растягиваются в
струнку, как бледнеет его лицо, но ничего не может сделать. Он
16

потерял контроль над событиями, и это приносит ему
невыносимые страдания.
— Ма-а-а-ма-а а! — Малханов так завопил, что спящая
жена в ужасе подскочила в постели. Владимир
Исидорович ринулся в прихожую и со страшным стоном грохнулся
на пол.
Вызванная бригада «скорой помощи» начала хлопотать
вокруг него, но привести Владимира Исидоровича в
сознание не удавалось.
— Он пережил какой-то страшный стресс.
Неприятности на работе? — обратился врач к Вере Павловне.
— Да нет, вроде все в порядке. Ничего не замечала. И
он ничего не говорил. На сердце никогда не жаловался.
Сделали электрокардиограмму. Диагноз: инфаркт
миокарда. Наконец больной начал дышать ровнее, открыл глаза,
долго и непонимающе смотрел вокруг.
— Да это же был сон! — вдруг проговорил он и сделал
попытку встать. Но боль властно откинула его на кровать.
— Очень больно... Но это был сон... сон...
Голос его явно слабел.
— Больного в машину! — скомандовал врач
кардиологической бригады. — Необходимы стационарные условия.
Санитары аккуратно положили Малханова на носилки
и осторожно вынесли из квартиры.
— Сон... сон... — постепенно заглушалось ставшее
совершенно непонятным в этой ситуации слово.
Прошло более месяца, Владимир Исидорович явно
окреп. Часто гулял по больничному саду, был в хорошем
настроении.
Как-то в теплый солнечный день доктор Петров в час
отдыха подсел на скамейку к одиноко сидевшему Малха-
нову и задал своему пациенту вопрос, который не давал
ему покоя.
— Вы теперь орлом выглядите, и я уже не боюсь за вас,
Владимир Исидорович. Прошу, не сочтите за
любопытство...
— Ничего, ничего, — успокоил доктора Малханов. — Я
готов для вас на все. Спрашивайте, отвечу чистосердечно.
— Не могу понять причину того возбуждения, которое
2 Ангюр Хачирти
17

вас, простите, чуть на тот свет не отправило. Мне это как
врачу интересно. Очень прошу, расскажите.
Малханов задумался, помолчал, потом медленно начал:
— Я видел сон, страшный сон...
И он рассказал сон, который его так потряс.
«Да, к медицинской практике этот случай вряд ли что
добавит, — почти с сарказмом размышлял доктор Петров,
возвращаясь домой после как всегда нелегкого рабочего
дня. Странно, но сегодня между заботами и тревогами о
здоровье пациентов он то и дело возвращался в мыслях к
этому вроде бы незначительному разговору. — Достойная
цель жизни: попасть в золотой круг! И даже малая угроза
выпасть из него чуть не стоила человеку жизни!» —
Петров насмешливо передернул плечами и зло произнес вслух:
— Как живем и за что умираем?
Неожиданность следующей мысли заставила его
остановиться: оказывается, он, «простой смертный»,
бесконечно жалеет этого «сильного мира сего»...
Причудливый дуэт
Профессор пришел в мясную лавку купить говяжьего
филе. Лавка была пуста, лишь в углу подремывал мясник.
— Уважаемый, — обратился к нему профессор, — взвесьте
мне, пожалуйста, килограмм филе.
Продавец, увидев покупателя, оживился и в суете
добавил к филейной части и кусок второсортного мяса, что
было достаточно заметно.
— Уважаемый! — брови профессора вопросительно
поднялись вверх. — Где вы выработали такую тонкую
технологию определения филе?
— А что такое? — встрепенулся продавец, придав лицу
выражение крайней наивности и непонимания.
— А вот это? — показал на довесок к филе профессор.
— А разве это не филе? — лукаво поглядывая на
покупателя, сказал продавец.
18

— Я сорок лет занимался мясным делом и знаю, что к
чему. Меня не проведешь...
— Вы сорок лет... мясником? А когда же вы занимались
наукой? У нас, мясников, времени на науку никогда не
остается, по себе знаю.
— Это в другой жизни я был мясником. Вы что, ничего
не знаете о переселении душ? Сегодня каждый об этом
говорит, — профессор старался быть убедительным.
— Везет же людям! В той жизни вы были мясником,
что не так уж плохо, в этой — научным работником,
профессором. Иные бывают, я слышал, кто кошкой, кто
собакой, кто ослом, а я вот не могу сказать, кем был и буду
в будущей жизни.
— Не все потеряно, узнаете, — успокоил его профессор.
— Но, говорят, все зависит от того, как проживешь эту
жизнь: праведно или не очень. В первом случае вы можете
стать после смерти благородным существом, а если жить
так, как вы продаете филе, может статься, что вас в
другой жизни ждет не занятие мясника, а работа учителя,
врача или, на худой конец, научного работника, и тогда
вы узнаете, почем фунт лиха...
Мясник посмотрел на профессора с некоторым
страхом.
— Что вы говорите?! — с сомнением в голосе сказал он.
— То и говорю. И не прикидывайтесь, я точно знаю, что
вы не променяете свою работу на мою, свою жизнь,
легкую, приятную, с красивыми женщинами и выездами на
природу, с фирменными шашлыками из филейных
вырезок, когда на шампур нанизывается толстая «веревка» из
филе...
При этом монологе глаза у мясника заблестели, и он
зачмокал губами...
— Однако, — не выдержал мясник, — красочную
картину вы нарисовали, черт побери!
— И это, — продолжил профессор, — вы захотите
променять на мой тяжкий труд днем и ночью? Правда, иногда
выдаются и приятные занятия, встречи с интересными
людьми...
Мясник знал, что профессор прав: оглядываясь назад,
он не видел ухудшающих настроение обстоятельств. Про-
19

жил он легко, радостей в его жизни было предостаточно,
но ореол благородства вокруг собеседника беспокоил его
самолюбие, и он сказал:
— Нечего Бога гневить! Вы прожили красивую жизнь, о
тяготах которой я не знаю, но конечным ее результатом
гордимся и мы, мясники республики. Кому бы не хотелось
так прожить?!
— Ну, с моей точки зрения не все однозначно. Вот вы в
конце рабочего дня закроете свое заведение и
освободитесь. У меня же день и ночь часто меняются местами,
голова в постоянном напряжении, когда работать — днем
или ночью — не имеет значения. Сама работа приносит
удовольствие, но постоянное напряжение не отпускает ...
— Может быть, это и есть счастье?
— Не знаю. Только расслабиться я не могу и обмануть
никого нельзя. Обман в педагогике и науке — грех
большой и виден всем, безнаказанно он не проходит. Вам
обман может и сойти с рук, а мне нет.
— Наверное, это и отличает мою работу от вашей. Ну
что возьмешь с мясника? Есть же выражение: «работает,
как мясник». Этим все сказано, — рассуждал продавец мяса.
— Не согласен. Всякая работа хороша, позорно не
работать. И если мясник — мастер своего дела, он не
позволит себе обман, добавляя к филе низкосортные довески.
Это понятно?
— Понятно! Давайте решим вопрос полюбовно. — Было
видно, что мясник смущен. — Я отделю и взвешу для вас
чистое филе, и наша сделка будет законной.
— Но вы понимаете, что мне не жалко заплатить и за
весь кусок, который вы взвесили? — профессор не хотел
оставаться в долгу.
Но и мясник не сдавался:
— Договоримся так. Разговор, состоявшийся между
нами, многому меня научил. Поэтому я этот кусок филе
от имени всех мясников республики хочу преподнести вам
в подарок.
— Прекрасно, — сказал профессор, — но я не посрамлю
честь научной общественности республики и приобрету его
за полную стоимость, и разговор на этом считаю
законченным.
20

- Но...
— Никаких но. Я старше вас, а к старшим надо
прислушиваться. Ну, а за поддержку разговора на
академическом уровне, на академическом, запомните, спасибо!
Студенческий отряд
Студенческий отряд медицинского института был
призван на целину убирать урожай во главе с доцентом Цето-
евым Валерием. Руководитель завел казарменные
порядки: подъем в шесть часов, построение, физзарядка,
завтрак, работа, обед, ужин и никаких увольнительных.
Студенты устали от слишком жесткого порядка и
требовательности руководителя и решили проучить своего
командира, бросив в его миску с супом несколько
таблеток пургена. Поел командир, и пошло, поехало...
— Други мои, — с дрожью в голосе говорит он, — я
должен немного прокатиться, послеобеденный променад,
надеюсь, вы понимаете?
— По-ни-м-маем, — хором ответили злоумышленники.
Валерий Измаилович вскочил в бидарку и,
нахлестывая, погнал лошадь галопом. Но куда? Целинные земли не
знают даже бугорочков, где бы скрыться от глаз даже при
страшной нужде. Мозг Валерия сверлит мысль: «Куда
деться? Опозорюсь, это точно!».
Спрыгнул, поставил бидарку боком к стоянке
студентов и, укрывшись за колесами, засуетился, но в суматохе
упустил вожжи, и в самый разгар процесса лошадь,
отгоняя сумасшедшую целинную мошкару, двинулась, открыв
Валерия Измаиловича на всеобщее обозрение. Он
попытался на полусогнутых ногах поспеть за бидаркой, но это
ему не удалось. Стан видел упражнения Цетоева как на
ладони. До него доносился гомерический хохот...
Командир заподозрил неладное и решил поехать в
районный центр к медикам. Как только он уехал, отряд
устроил себе пир. Какая там работа! Они побежали к кошаре,
21

дали пастухам немного денег, зарезали несколько овец и
началось застолье!
Валерий вернулся только к вечеру. Медики ему
объяснили, конечно, причину его неудобств, и он решил не
обострять больше ситуацию. Увидев, как разложилось его
«войско», он, сойдя с бидарки, ничего другого не
придумал, как спросить:
— Что, празднуем?
— Именно, — закивали ребята, — празднуем, и нам это
очень нравится. Можете присоединяться.
— Хорошо, хорошо. Я поехал в становище, а вы не
очень задерживайтесь, ладно? — сказал он и на слабых
ногах заковылял к бидарке. Совсем больной человек.
Студенты не чувствовали себя победителями.
— Переборщили мы, ребята, — сказал староста отряда.
— А что он изображает капрала в строю? — со злостью
крикнул кто-то.
— Мы не армейская часть, — сказал другой, —
работаем неплохо, что ему еще надо?
— Мы же не военнопленные, — добавил третий.
Но многие молчали.
Без вины виноватая
Я гостил у сестры в деревне. Точнее, помогал
достраивать дом. Работа была нелегкой, но физические нагрузки
приносили удовлетворение. В порядке отдыха писал
статью.
На крестьянском дворе в это время выводились
индюшата. Индюшек было три, но только индюшка по кличке
Коко высидела большой выводок и ходила по двору с
высоко поднятой головой. Чувствовалось, что она довольна
собой и своим положением.
По-другому обстояло дело с индюшкой по кличке Фифи,
высиживающей яйца, но с явной неохотой. Она
соскакивала с кладки, пристраивалась к индюшатам и пыталась
изображать мать семейства.
Сестра ловила Фифи и сажала на яйца, но та через
22

некоторое время вновь убегала, и все повторялось
сначала.
— Пропадут яйца, — забеспокоилась сестра и не нашла
другого решения, как посадить на яйца Коко.
— Что ты делаешь? — вмешался я. — Не будет
высиживать Коко чужих индюшат, ты разве не понимаешь?
— А как быть, ведь пропадет целый выводок, яйца уже
ни на что другое не годятся.
Однако Коко оказала сопротивление: посидит немного,
а затем устремляется к своему выводку. А там Фифи и
присоединившаяся к ней бездельница Мими общими
усилиями прогоняли ее, а сами с высоко поднятыми головами
дефилировали с чужим выводком.
Двор наполнялся криком Коко. Она бегала по двору,
прыгала на крышу курятника и возмущалась: «Керр-кер-
кер-кер». И так целый день. Коко взывала к совести, к
справедливости, но ее никто не слушал.
«Кур-кур-кур! — стращала сестра птицу, — кури-кури-
кури», — ласкала она ее. Кормила чаще всех, однако
ничего не помогало, и эти «кер-кер» и «кур-кур» раздражали
всех до крайности.
Сестра не нашла другого решения, как прирезать Коко.
Она поймала ее и попросила меня совершить это злодеяние.
Я возмутился:
— За что ты хочешь лишить ее жизни? За то, что она
вывела индюшат и у нее их отняли? Надо резать этих
двоих, из-за них и кладка пропала, к тому же они лишили
Коко ее законных прав на выводок...
— Зарезать сразу двоих? — не поняла меня
крестьянская душа. — Ни за что!
На этом наш разговор закончился.
Дня через три я отправился в контору совхоза по
делам. Когда вернулся, застал непривычную тишину. В
ответ на мой вопрос сестра виновато показала на печь. Коко
варилась в котле.
Сестра, искусная кулинарша, приготовила отличное
блюдо из птицы, и мы сели обедать.
— Да, — протянул я, — отмучилась Коко, теперь у нас
будет тихо... Фифи и Мими тоже будут довольны...
Правда, я так и не понял, за что была наказана Коко.
23

Дур-ррак!!!
Светлой памяти Таймураза Ханикаева
Писатель Гасбо Котаров вырвался на охоту. Он очень
гордился собой: наконец-то он среди «сливок общества»,
каковыми считает себя целая группа достаточно
известных людей, вяло травящих байки и охотничьи анекдоты.
У Гасбо новая десятизарядная винтовка и полные
карманы патронов, словно он идет на передовую.
Таймураз Ханикаев взялся за привычное дело —
инструктаж.
— Как ему это не надоедает? — бурчит Пицхел, старый
охотник. — Каждый раз одно и то же.
— Не нужно нервничать. Это правило, —
примирительно сказал Таймураз. — К тому же у нас новые люди.
Всеми уважаемый Гасбо Сакадахович в первый раз на охоте и
должен знать правила. Вы знаете, что пока не сядешь на
номер, винтовка не должна быть заряжена. Ружье
заряжают только на номере. Нельзя стрелять в зверя, когда он
хорошо виден, и на тень. В самок не стрелять, в косуль не
стрелять. Если вы убили зверя, сообщите рядом сидящим.
Не все же должны в один день стрелять.
Наконец инструктаж окончен. Теперь за дело. Группа
охотничьим шагом начала подъем. Ах, эти подъемы и спуски
в предгорном лесу! Подъем от трассы на Кобань строго на
восток. Конечный пункт — хутор Пуповичи. На середине
подъема, когда у охотников открывается второе дыхание,
Гасбо выдохся и отстал.
— Гасбо, дай ружье, помогу тебе, трудно ведь с
непривычки, — обратился к нему Мурза.
— Что ты, я сам! — обиделся Гасбо и не отдал ружье.
Мурза шел за Гасбо, пытаясь его разговорить. Но
Гасбо было трудно поддерживать разговор, он берег силы для
подъема.
Группа ждала...
Поднялись на гребень длинного увала. Таймураз
оставил гайщиков, остальных повел на пересаду и стал
расставлять на неровной предгорной местности. Первым но-
24

мером поставили, конечно, Гасбо, строго наказав, чтобы
он никуда не уходил, потому что после гая охотники
вернутся к нему.
Гасбо сел на указанное место и отдышался. Гай
прошел, но впустую. Недовольный Тайму раз повел группу
дальним кругом, что оказалось для Гасбо испытанием выше
сил.
«Люди разучились ходить по ровной дороге, думал он,
— кругом одни косогоры и балки. Боже мой, когда же это
кончится? А пот? Сколько в человеке воды, двух рук не
хватает, чтобы вытирать ручьи, текущие со лба прямо в
глаза!»
Этот гай был роковым для нашего новоиспеченного
охотника: он потерял интерес ко всему происходящему, но в
целом оказался успешным: Мурза убил медведя. Тазрет
подошел к Мурзе, пожал ему руку и пригласил к месту
охотничьего пиршества, под навес к столам, накрывавшимся
и после удачной, и после неудачной охоты. И пошел пир:
удача развязала языки охотников, пошли байки, иные
задирали друг друга острым словом. Тут и там слышались
взрывы хохота, веселье пошло с удвоенной силой.
«Что за люди?— недоумевал Гасбо, — как они могут?..»
Он взял кусочек пирога, пожевал и не смог проглотить,
выплюнул. Хотел надкусить яблоко, кусок не полез в горло...
Гасбо даже не помнил, как оказался дома, и как его
укладывали в постель. Три дня ноги его лежали на
подушке, он не пил, не ел.
Как только Гасбо смог встать, он сел за рабочий стол и
вывел заголовок рассказа: «Дур-р-раки». Затем подумал и
стал писать:
«Есть люди, которые называются охотниками... У них
кроме ног ничего нет. «А куда подевались их головы?» —
спросит любознательный читатель, и я отвечу: мыслящих
голов у них не было с рождения. Нормальный человек этим
делом заниматься не станет — целый день ходить,
преодолевая горные и лесные перевалы с тяжелым ружьем и
патронами, которые тянут к земле, как тяжелая гиря. И во имя
чего? Во имя какого-то вшивого кабана или кого-либо еще!
Мяса дичи захотели, видите ли! Дур-р-раки и только!!!»
В дверь постучали, и сочинение пришлось прервать.Так
25

и не удалось в последующие дни прикоснуться к бумаге,
так как чувствовал себя Гасбо слабо, и рассказ «завис».
Постепенно Гасбо начал ходить по спальне, потом по
квартире, а потом, как больной после долгой-долгой
болезни, вышел на улицу.
На десятый день Гасбо почувствовал какую-то легкость
во всем теле. Болей уже никаких не было, поясница
отпустила, ноги, необыкновенно легкие, сами несли его
вперед. Настроение такое, что петь хочется.
«Что со мною происходит? Не конец ли мой пришел?
Говорят, перед смертью все больные чувствуют
облегчение. Тяжелый недуг и то отступает. Не это со мной
происходит?» — забеспокоился писатель.
Но нет, его физическое состояние было прекрасным.
«Это все охота, те тяжелые переходы, чуть не
погубившие меня, привели к таким результатам. И вообще, я
прошел этот адов путь, прошел сам, со своим снаряжением,
никому его не отдал! Оказывается, я еще ничего! А теперь
даже бегать хочется».
Он еще долго рассуждал сам с собой, но самое главное
свершилось потом, когда он пришел домой. Не
раздеваясь, он прошел в кабинет, сел за стол, достал начатый
рассказ, аккуратно зачеркнул в названии рассказа «Дур-р-
раки» последнюю букву «и», после чего остался
заголовок «Дур-р-рак!П» с тремя восклицательными знаками.
«Это самое главное, — подумал он, — а остальное
допишу потом ...»
с
Дружеский «саржнк»
В 198... году я вылетал на озеро Иссык-Куль, на
берегу которого располагался крупный военный санаторий
Среднеазиатского военного округа. Начальником санатория был
мой друг Епо Бериев — военврач второго ранга, а проще —
подполковник медицинской службы.
В аэропорту Минеральные Воды рейс задержали на двое
суток, и я пребывал в довольно «критическом» состоянии.
Ни одного знакомого за это время я не встретил и, не
26

зная, куда себя деть, ходил по залу ожидания туда-сюда.
Вдруг кто-то осторожно тронул меня за рукав.
Оглянулся.
— Абу из Ачхой-Мартана, ваш студент, — сказал
высокий красивый парень.
— Помню тебя, Абу Саийев. Можешь не
представляться.
— Что вы здесь делаете и чем вы так огорчены,
профессор?
— Я настроился лететь на Иссык-Куль к другу, он
работает там начальником санатория, давно его не видел, а
тут задержка с вылетом, и я вторые сутки загораю на этом
чудесном пятачке земного шара, — ответил я.
— А мы с мамой летим в Казахстан, — не обратив
внимания на мое красноречие, сказал Абу. — Давайте выпьем. У
мамы есть чудесный коньяк, мне она его не даст, но вас
обойти вниманием не сможет.
Поскольку возражений с моей стороны не было, Абу
проворно побежал за коньяком. В ресторане никого не
было, и мы выбрали столик в самом центре. Подошла очень
любезная официантка, приняла заказ и быстро уставила
стол закусками. Выпили по рюмке, и Абу решил разогнать
мое кислое настроение студенческой байкой.
— Рассказать, как я вам сдавал экзамен?
— Как? — вопросом на вопрос ответил я.
— Я не мог выучить эту вашу философию и несколько
раз заходил на пересдачу. Потом, очевидно, я вам надоел,
вы поставили мне «уд» и выкинули мою зачетку в окно...
— Ну, Саийев, можно байки обо мне рассказывать и
рассказывать, но такое я впервые слышу. Как я мог так
поступить?.. Не понимаю.
В это время дверь ресторана открылась, и вошли мой
друг Хетаг Мурадиев со своим водителем.
— Хетаг, идите к нам! — обрадованно зову его я.
— Да нет, спасибо, я все равно не пью, — отвечает
Хетаг.
— Но кушать-то ты еще кушаешь?
— За этим делом я сюда и пришел,— сказал он и, не
став больше усложнять ситуацию, подсел к нашему сто-
27

— Что, совсем ничего не пьешь, даже пиво?—
подначивал я своего друга.
— Лучше немножко шампанского...
Официантка принесла шампанское.
...Мы с Абу выпили половину бутылки коньяка, когда
Хетаг опорожнял третью бутылку шампанского.
— Хетаг Мурадиевич,— не выдержал я, — вижу, что ты
не пьешь, но сколько же ты пил, когда пил?
— Знаешь, однажды с Ашиновым в Зарамаге мы выпили
двадцать восемь бутылок шампанского, — чистосердечно
сознался мой друг ...
Маленький мужчина
Мой друг Сергей, выдающийся математик, решил
прихвастнуть математическим даром своего трехлетнего сына
Ивана.
— У него математическое мышление, — сказал он мне.
И, увидев мое изумление, добавил:
— Да, да, сам убедишься! — И тут же приступил к
демонстрации талантов сына.
— Ваня, видишь на платяном шкафу яблоки?
На шкафу в три ряда действительно лежали крупные
красивые яблоки.
— Вижу, — буркнул Ваня.
— Представь, что я дал тебе десять яблок, потом отнял
четыре. Сколько яблок у тебя осталось?
— Ты мне ничего не давал, — спокойно ответил Ваня.
— Да нет, это понарошку. Ты ведь знаешь, что такое
«понарошку»?
— Знаю, — сказал Ваня.
— Так вот, я дал тебе десять яблок, забрал шесть,
сколько у тебя осталось яблок?
Ответ был прежний:
— Ты мне ничего не давал.
Сергей заволновался. Эксперимент явно проваливался.
28

Сделав три круга по комнате, он присел на корточки
перед сидящим Иваном и ласково сказал:
— Ну как тебе лучше объяснить, Ва...
— Ты мне ничего не давал, — угрюмо прервал его Ванечка.
Мой друг стоял в полном недоумении.
— Да-а-а, — заключил я, — математические познания
Ивана Сергеевича просто удивительны.
— Ты понимаешь, — с виноватой улыбкой сказал
Сергей, — он так хорошо отвечал в прошлый раз...
— Твоя ошибка, Сергей Иванович, — я улыбнулся, — в
том, что ты из яблок сделал элемент дизайна, не дав их
попробовать Ванечке. И поэтому твой эксперимент
провалился. Дал бы ему одно яблоко, а остальные, может быть,
стали бы объектом его математических упражнений. А так...
математиком я его, конечно, не назову, но то, что он —
мужчина, это точно!

Страсти не по календарю
Учитель
Учитель Дабе Сонгурти, мужчина шестидесяти лет,
больше всего на свете любил свою работу, а в свободное от
любимой работы время — повозиться в саду. Большой
любитель природы, он всегда искал возможность посидеть у
речки с удочкой, вырваться в лес с ружьем, походить по
полянам и перелескам, а то и в чаще леса с ружьем. Охотой он
увлекался потому, что ему нравилось бродить по лесу и
общаться с самым веселым народом на земле — охотниками.
Убивать зверей он не любил, и когда мимо пробегали олени
или косули, то он начисто забывал о том, где находится, и
что в руках у него великолепное ружье немецкого
производства. Иногда он стрелял в кабана, и то потому, чтобы
охотники не списали его как субъекта, не пригодного для этой
древнейшей, состязательной игры человека с природой.
Садоводство же увлекало его возможностью
самоутвердиться, вырастить нечто такое, чего у других не было.
Особенно гордился он черешней и вишней-шпанкой.
Шпанка порой подводила его, а черешня — три дерева-гиганта —
давали урожай ежегодно, если весна была не капризной и
заморозки не губили их цветение.
Все было бы хорошо, но с тех пор, как черешни стали
обильно плодоносить, одна напасть портила ему жизнь.
Эта напасть — мальчишки, которые повадились в его сад.
Беда заключалась не в том, что они обрывали черешню,
это его совершенно не беспокоило. Беда была в том, что
мальчишки ломали ветки.
Учитель не знал, что делать.
В одну из суббот, когда «грабители» обычно не
трогали сад, зная, что хозяин дома, он открыл калитку. Его
30

внимание привлекли какие-то подозрительные звуки.
Приглядевшись, учитель насчитал на черешнях семь пацанов.
Он растерялся, хотел повернуться и уйти, ибо не знал, во
что выльется незапланированная встреча. Дети начнут
разбегаться, а кругом сетки, колючая проволока и
неизвестно, чем все кончится. Но потом подумал и вошел в сад.
Заметив хозяина, мальчишки стали прыгать с деревьев
и убегать в разные стороны.
— Стоять! — зычным голосом закричал учитель.
Ребята застыли от неожиданности.
— Вы что, дикари! Куда убегаете?
— Так вы же нас бить будете, — сказал кто-то из них.
В это время с дерева, под которым стоял Дабе,
спрыгнул мальчишка лет десяти и, сильно хромая, попытался
проскочить мимо, но учитель схватил его за руку.
Ребята моментально окружили их и стали просить:
— Не бейте его! Отпустите!
— С чего вы взяли, что я кого-то буду бить? Я просто
не хочу, чтобы вы разбойничали.
— Но мы рвали черешню, какой же это разбой?
— А посмотрите, сколько веток вы сломали! Разве нельзя
рвать черешню, не поломав ветки?
Ребята молчали.
— А как звать этого товарища? — спросил учитель.
— Чебурашка...
— «Чебурашка» — это кличка, а по паспорту?
— А паспорта у него нет.
— Ну, хорошо, паспорта нет, а фамилия, имя, отчество
у него есть?
Чебурашка немного осмелел.
— Гозоти Сосланбек Аслангериевич, — сказал он и
посмотрел на него большими карими глазами, в которых
затаилась смешинка.
«Ну, что ж, бой выигран, — решил про себя учитель, —
ребята вовлечены в разговор, теперь можно решать другие
вопросы».
— Ребята, — начал он, — не подумайте, что мне жалко
черешни, ешьте, рвите, сколько хотите, только не ломайте
деревья. Вот возьмите корзину и три пакета. Мне наполните
корзину, а себе пакеты. Устраивает вас такой план?
31

Ребята озадаченно молчали, недоверчиво поглядывая
на него.
— А вы не надуете нас? — осмелился самый старший из
них, видимо, вожак.
— Все-таки вы невоспитанные молодые люди! Я, что,
похож на обманщика? — спросил он Чебурашку, который
стоял к нему ближе всех.
— Кто его знает? — уклончиво ответил тот. — Но
попробовать можно.
— Тогда за работу.
Медленно, не очень уверенно, бригада разбойников
взялась за работу. Только Чебурашку Дабе попросил
остаться.
— Что с ногой, почему ты так хромаешь? — спросил он
его.
Мальчик молчал. И тогда вожак, с ближайшего дерева
услышавший вопрос, сказал:
— Он с рожденья такой. Мама умерла при родах, а ему
акушеры что-то повредили, с тех пор Сое тянет ногу...
— А к врачам обращался? Где твой отец, родственники?
Можно же было сделать хоть что-то?!
— Отец Соса пьет, и ему дела до сына никогда не было,
а родственникам он тем более не нужен, — вожак был
словоохотлив.
Учитель был потрясен, но не показал этого.
— А где и чем живет этот молодой человек? — был его
следующий вопрос.
И снова ответил вожак.
— А он живет у кого придется: то у одних, то у других и
кормится тем, чем мы кормимся. Мы же одна шай... —
хотел сказать он, но вовремя поправился, — команда.
— Вот в этом вы не шайка, а настоящее людское
сообщество. И вы молодцы, что не бросили друга в беде.
Мальчики набрали черешню и теперь уже доверчиво
окружили Дабе.
Учитель сказал:
— Два дня пропускаем, а потом этим же составом
собираемся здесь на сбор черешни. Пусть каждый возьмет
пакет для себя. Не забудьте взять и Сосланбека. Понятно?
— Понятно! — весело сказали ребята и разошлись.
32

Через два дня все были в сборе, собрали черешню, а
когда уходили, Дабе задержал вожака.
— Вот что, Борис, уговори Сосланбека, и мы его
покажем врачам. Сделаешь?
— Еще как, конечно! — обрадовался мальчишка.
— Тогда встречаемся завтра в девять часов возле
центральной больницы у входа в хирургическое отделение.
Идет?
Наутро Дабе пришел в назначенное место на полчаса
раньше. Вся команда была в сборе, и на сердце у учителя
потеплело.
«Кто постигнет мальчишескую душу? — думал старый
педагог, глядя на ребят. — И всегда ли мы, взрослые,
рядом с ними, и все ли делаем, чтобы из них вырастали
настоящие мужчины? Кто ответит на этот вопрос?»
— Привет вам, мои юные друзья! — весело
поздоровался он.
— Здравствуйте! — хором ответили ребята.
— Оказывается, вы молодцы, на вас можно положиться
в серьезном деле. Ну, что ж, пойдем, Сосланбек?!
Как только они открыли дверь в хирургическое
отделение, раздался радостный голос молодого человека в белом
халате.
— А-а-а, наш любимый учитель! Наконец-то! Я тут, Дабе
Мацкоевич, подсобрал разных специалистов — бывших
ваших учеников, и все готовы помочь вам. Пойдемте! — и
повел их в кабинет.
В ординаторской действительно было много народу. Все
обрадовались учителю и Сосланбеку.
Ведущий хирург Мурат Сосланбекович набросал план
обследования, к реализации которого тут же и приступили.
Мальчика увели, а Дабе предложили чай со сладостями и
оставили в ординаторской на попечении медсестры Сонечки.
Ровно через два часа все снова собрались, и начался
консилиум. Сосланбек ждал в коридоре.
— К сожалению, Дабе Мацкоевич, случай очень
сложный и запущенный. После рождения мальчика можно было
что-то сделать, но теперь операция нашими силами
невозможна, у нас для этого нет ни оборудования, ни опыта... —
Мурат обвел взглядом сотрудников.
3 Анзор Хачнртн
33

Учитель разочарованно вздохнул, плечи его поникли.
— Но, дорогой Дабе Мацкоевич, не отчаивайтесь. В
Москве в институте Склифософского могут взяться за
такую операцию. И чтобы долго не томить вас, я тут же
переговорю с ними.
Набрав номер, он сказал:
— Алло, Владимир Игнатьевич? Вас приветствует весь
Владикавказ в лице вашего ученика Мурата Сахарова. —
Он коротко изложил причину своего звонка, выслушал
ответ и сказал:
— Учитель, надо ехать с мальчиком в Москву. Но как
осуществить такой вояж? Родственники мальчика...
— У него никого нет: мать умерла при родах, отец пьет...
— А что же тогда делать? — врач был озадачен.
— Я сам его повезу. Только вот средства... — Дабе
задумался.
Мурат посмотрел на него и решительно сказал:
— Деньги будем искать вместе.
С этим учитель и Сосланбек вышли к ребятам.
— Теперь пойдемте в кафе, я вас подкормлю немного,
чтобы вы живыми добрались домой, — сказал Дабе и
купил каждому по два увесистых чебурека и двухлитровую
бутыль кока-колы.
Ребята мигом умяли еду, запили американским
напитком и стали наблюдать, как возится со своим чебуреком
Дабе. Утолив голод, компания начала «военный» совет.
Мальчишки сказали, что поговорят с родителями и те
помогут деньгами. Дабе это было, конечно, по душе, о чем
он и сказал ребятам.
— Этим и отличается хороший человек от дурного.
Вы станете настоящими людьми... Думаю, за неделю мы
сможем подготовиться к отъезду, если средства будут
собраны.
В назначенный день все собрались у больницы.
Мальчики неожиданно для Дабе принесли довольно крупную
сумму, а когда врачи, помимо своих собственных,
выложили перед учителем деньги, пожертвованные их
состоятельными друзьями, у Дабе слезы навернулись на глаза.
Этой суммы хватало на операцию и дальнейшее лечение
мальчика в московских клиниках.
34

Приехав в Москву, Дабе и Сосланбек тут же
отправились в больницу. Здесь их уже ждали. Владимир
Игнатьевич повел мальчика на консилиум. Через час он вернулся
и сказал:
— Дабе Мацкоевич, случай, как правильно определил
Мурат, очень сложный и запущенный. Но отступать
некуда, мальчику надо помочь, и мы это сделаем. Сегодня его
начнут готовить, а послезавтра состоится первая операция...
— Как первая? — встревожился Дабе, — неужели
необходимы две операции?
Врач замялся:
— Э-э-э...Дабе... никак не могу запомнить вашего
отчества, операций понадобится не две-три, а несколько.
— Бедный мальчик, — расстроился Дабе.
Но Владимир Игнатьевич успокоил его:
— Это займет определенный срок, не один год, прямо
скажем, но последующие операции будут не такими
болезненными, как первая.
И началась эпопея выздоровления Чебурашки-Сослан-
бека.
Первая операция была очень тяжелой. Но постепенно
Сосланбек окреп, и они приехали домой. Мальчик стал
ходить более или менее прямо, правда, на костылях.
Через год предстояла вторая операция, и, когда
пришло время, Сосланбек решил ехать сам, отказавшись от
помощи Дабе. Однако учитель настоял на своем и поехал
с мальчиком.
После второй операции, уже не такой сложной, но тоже
достаточно болезненной, Дабе Мацкоевич пришел к
Владимиру Игнатьевичу и сказал:
— Мне уже трудно совершать такие поездки, а
мальчику после операции необходимы уход и внимание, поэтому
у меня к вам одна просьба. Я оставлю у вас деньги,
собранные окружением Сосланбека, чтобы он ни в чем не
нуждался. Эта сумма достаточно внушительная и вы
сможете распоряжаться ею в интересах мальчика по своему
усмотрению.
Владимир Игнатьевич подумал и сказал:
— Это хороший план, но мы тоже попробуем ему
помочь, ведь Сосланбек у нас как сын полка, сын нашей
35

клиники, мы попробуем определить его в штат в какой-
либо форме. Ведь ему еще не меньше трех операций надо
сделать. Зачем таскать мальчика туда-сюда? Как вы на
это смотрите?
— В этом что-то есть, — Дабе Мацкоевич поблагодарил
врача и вышел из кабинета.
И Сосланбек больше не появлялся в родном городе.
Только звонил, когда делали очередную операцию.
Звонил и Владимир Игнатьевич.
Однако после последней операции Сосланбек больше
не позвонил. Дабе спрашивал его друзей при встрече, но
никто ничего не знал. И никто не понимал такого
поведения.
...Прошло десять лет. Был конец июня — самое время
для сбора черешни. Дабе сидел в мягком кресле на
веранде своего дома, греясь на солнышке. Иногда он сладко
позевывал и прикрывал глаза. Вдруг в полудреме он
услышал шум подъехавшей к дому машины. Через пару
минут на ступеньках веранды появилась молодая стройная
женщина со светлыми пышными волосами. Она держала
за руки двух малышей примерно пяти и трех лет.
Женщина не поздоровалась, просто сказала мальчикам:
— Идите обнимите вашего дедушку.
Мальчики нерешительно подошли к Дабе, еще не
пришедшему в себя от изумления, и прижались к нему с
обеих сторон. Дабе обнял их, и хотя он еще не понимал, в
чем дело, у него потеплело на душе.
Но тут случился еще один сюрприз. На веранду
буквально взлетел Сосланбек, учитель его сразу узнал:
молодой, красивый, правда, с посеребреными висками, с
палкой в руке. Подойдя к Дабе, он встал на колени и обнял
его.
— Сосланбек, — только и смог сказать Дабе, — куда ты
пропал? Мы не знали, что и думать...
— Отец, — горло Сосланбеку перекрыли слезы, ему было
трудно говорить. — Я не хотел появляться в родном
городе больным и видеть сочувствие и жалость в глазах
окружающих. Это было бы невыносимо.
— А эта красавица...
— Это моя жена Камилла, подарок судьбы.
36

Дабе встал, подошел к Камилле и, притянув к груди,
поцеловал в глаза.
— Счастья тебе, дочь моя, благоденствия и здоровья... —
Ну, а что означает твоя палка? — Дабе обернулся к Со-
сланбеку,— я видел, как ты взлетел по ступенькам и вроде
не опирался на нее. В чем же тогда дело? — старик
вопросительно посмотрел на него.
— Дабе, я без нее и шага сделать не в силах, как будто
земля — это натянутый в воздухе канат, и я должен по
нему пройти. Все-таки пятнадцать лет — срок большой, да
и привычка-
Дабе слушал Сосланбека, и слезы текли по его
изрезанному морщинами лицу. Он поднялся и позвал всю
компанию в сад к старой черешне, которая все еще
продолжала плодоносить.
— Помнишь это дерево, Сосланбек? С него когда-то
соскочил маленький Чебурашка, и я поймал его... — тихо
сказал старик.
— Никогда не забуду этого, как не забуду и того, что
произошло потом... — так же тихо ответил Сосланбек.
Дабе подвел мальчишек к «судьбоносной» черешне,
нагнул им по веточке, научил, как срывать ягоды, и
спросил:
— Так как зовут твоих богатырей, Сосланбек?
— Старшего — Дабе, а младшего — Владимир! —
подчеркнуто торжественно сказал Сосланбек, — а родится
дочь, назову Камиллой.
Камилла покраснела, а Дабе, глядя на нее, подумал:
«Эта женщина красива не только внешне...»
И громко сказал:
— Сосланбек, как насчет праздника с участием всей
компании, которую я когда-то поймал за воровством
черешни? Можно это устроить, а? Вот здесь, под этим же
деревом?
Глаза Сосланбека излучали свет и благодарность. А рука
его непроизвольно поглаживала жухлую кору старого
дерева.
37

Селена
Счастье приходит к человеку
каждый день, но если он не осознает
этого, оно уходит.
Писатель Энн был высоким, суховатым, спортивного
сложения мужчиной лет шестидесяти. Писать он начал в
молодости, но признание пришло не так давно, лет
двадцать тому назад. Признание солидное — его книги
издаются не только в ближнем, но и дальнем зарубежье, и потому
жизнь стала свободной во всех отношениях...
Он был дважды женат, но ни одна из жен не
выдержала жизни рядом с ним. Им не хватало внимания и заботы
со стороны мужа, и они уходили обустраивать свое
будущее на иных началах. После этого, решив больше не
связываться с женщинами, по крайней мере, на постоянной
основе, Энн перешел на свободный стиль. Охотником, тем
более страстным, по женской части писатель никогда не
был. Обычно он подходил к понравившейся женщине,
пытаясь добиться своего, но нельзя сказать, что его охота
всегда была удачной. Были успехи, но были и огорчения.
Но Энн не зацикливался на этом, да и творчество
требовало много времени. Его жизнь как-то замедлилась, и он
успокоился, смирился с таким ритмом.
Автомобиль у него был, но он не любил ездить за
рулем, особенно по городу, и пользовался городским
транспортом, чаще всего маршрутным такси. Он жил у
конечной остановки и садился всегда на второе сиденье в
первом ряду. Сидя в маршрутке, набитой людьми, он
незаметно разглядывал лица. Это занятие его захватывало как
профессионала. До чего же не похожи люди, — думал он
всегда и удивлялся. Вроде бы все «человекн», но
разнообразие лиц абсолютное. Интересно, почему? Даже
близнецы не очень похожи, стоит только приглядеться к ним.
Однажды он привычно сел на «свое» место, и
микроавтобус покатился по своей дороге. В пути, как обычно, он
останавливался, пассажиры то выходили, то садились. На
проспекте Ударников в маршрутку вошла высокая, моло-
38

дая, с благородными чертами лица, великолепно сложенная
шатенка и села на свободное место рядом с Энном.
Расплатилась за проезд и, чуть повернув лицо, посмотрела на Энна.
Он заметил, как взметнулся огонек в углу ее левого глаза,
и какой-то невидимый луч поразил его сознание.
Ночью Энн спал очень беспокойно.
На второй день все повторилось. Ночью во сне явилась
Прекрасная Незнакомка в белых газовых одеяниях и
молча, горящими лучами глаз пронизывала Энна, однако не
приближалась к его постели.
Третий день. На том же самом месте останавливается
маршрутка и снова входит она. И снова садится на это же
место, которое оказывается свободным, и опять тот же
взгляд, то же живое инфракрасное излучение, которое
согревало и повергало Энна в состояние, до этого ему
незнакомое. «Надо же, дожил до шестидесяти лет, а такого со
мной еще не было», — вяло подумал он и попросил
остановить на проспекте Победителей. Не успел Энн
подняться, как Прекрасная Незнакомка, быстро выйдя из салона,
подала ему руку при выходе.
— Разве я сам, без поддержки не могу выйти? — не то
обиженно, не то смущенно сказал Энн.
— Женщина создана быть опорой жизни для мужчины, —
и она так светло и мило улыбнулась, что он, не
задумываясь, взял тонкие и длинные пальцы и ступил на землю.
Незнакомка подхватила его под руку и повела от
маршрутки. Энн послушно шагал рядом с нею и, поразительно, ему
казалось, что так и должно быть. Он шел и слушал милое
щебетание красавицы. Так он оказался в ее квартире.
Она посадила его в кресло и исчезла. Он огляделся:
однокомнатная квартира очень скромно, но со вкусом
обставлена. На стене фотография, по-видимому, родителей
Незнакомки и небольшая картина: восход солнца
освещает одинокое дерево, уцепившееся за край утеса...
Вскоре появилась Прекрасная Незнакомка в белом
шелковом халате, в изящных домашних туфельках и села
рядом, прижавшись к нему. Писателя пронзила дрожь, и он
подумал: «Оказывается я еще ничего». Мысль отлетела,
как и появилась, внезапно, и мужчина с женщиной в
унисон стали наслаждаться жизнью.
39

Потом был чудесно накрытый стол. С таким аппетитом
он никогда еще не ел.
— Как тебя зовут? — наконец удосужился спросить
женщину наш герой. Она улыбнулась интересному и вовремя
заданному вопросу и сказала:
— Селена.
— Селена? — переспросил Энн. — Красивое имя. Но не
очень тебе подходит.
— Что такое, — не поняла Селена, — почему вам не
нравится мое имя?
— Да все просто. Селена — богиня Луны. И ты, конечно,
настоящая богиня, но богиня любви, сжигающая все на
своем пути. У тебя ничего общего нет с холодной Луной...
Селена смотрела на него радостно искрящимися
глазами. Ох, как она довольна своей жизнью сегодня, ни о чем
другом она и не могла мечтать. В ее власти не кто-нибудь,
а сам Энн — и по сегодняшний день мечта многих женщин.
Даже молодые девушки, зачитывающиеся его книгами,
хотели бы с ним, с мужчиной уже в возрасте, разделить
любовное ложе, но не они, а Селена добилась этого.
— Разве Селена — символ холодности? — мягко
спросила она.
— Но Луна же холодная...
— А вы греческую легенду о Селене не читали?
— Читал, конечно, но очень давно.
— По-моему, господин мой, вы не очень внимательно
читали, иначе не забыли бы этого. — И она прочла по памяти:
«...Вот как бы зарево показалось на востоке.
Разгорается оно все сильнее и сильнее. Это восходит на небо богиня
Луны — Селена. Круторогие быки медленно везут ее
колесницу по небу. Спокойно, величественно едет богиня Луна
по небу в своей длинной белой одежде, с серпом Луны на
головном уборе. Она мирно светит на спящую землю,
заливая все серебристым сиянием. Объехав небесный свод,
богиня Луны спускается в глубокий грот горы Латма в Кари.
Там лежит погруженный в вечную дремоту прекрасный Эн-
димион. Любит его Селена. Она склоняется над ним,
ласкает его и шепчет ему слова любви. Но не слышит ее
погруженный в дремоту Эндимион, потому так печальна Селена,
и печален свет ее, который льет она на землю ночью».
40

— Разве здесь что-то сказано о холодности Селены?
Вы что-то не поняли, уважаемый писатель, инженер
человеческих душ.
Энн удивленно смотрел на Селену.
— Кстати, — продолжала Селена, — что-то созвучное
слышится мне в именах Эндимион и Энн, и это страшит
меня: «лежит погруженный в вечную дремоту прекрасный
Эндимион». Несмотря на ласки Селены, не слышит ее
Эндимион. Ох, эта дремота! Вы, Энн, — мой Эндимион,
умоляю вас, не погружайтесь в дремоту, будьте всегда,
как сегодня — огненно солнечным, а я вас не подведу, вы
слишком много значите для меня...
Селена давно мечтала о сегодняшнем дне, но боялась
знаменитого писателя. Он казался таким недоступным, что
оторопь брала при мысли приблизиться к нему. Однако
сегодня, изобразив свободную от предрассудков молодую
женщину, Селена освободилась от скованности и
получила радость и счастье от любви. Других расчетов в ее
голове не было — только любовь!
Медовый месяц этой случайно, по крайней мере для
одного из них, образовавшейся пары продолжался ровно
три месяца. Эти месяцы были чудом: они ни о чем не
думали, только искали возможность быть друг с другом...
Энн познал счастье. Оно было даже не в телесной
близости с прекрасной женщиной. Больше всего его поражало
мягкое, теплое отношение к себе. Он познал и оценил
домашний уют, вкусно ел и у него был творческий всплеск:
он урывал время и работал исключительно плодотворно и,
как никогда, радостно.
И вдруг, в один день все исчезло. Энн, как обычно,
пришел к Селене, но в дверях нашел записку: «Мой
прекрасный Эндимион. Ты так и остался погруженным в
вечную дремоту и подвел меня, отдал мое счастье на съедение
злобствующей судьбе... Твоя несчастная Селена. Прощай».
Он не поверил случившемуся. Пришел один раз,
второй раз, третий раз... Селена исчезла. Энн растерялся и,
как рыба, выброшенная на сушу, кидался то в одну, то в
другую сторону, забыл про творчество, его голова была
занята только Селеной. Его любимая исчезла, и он не знал,
что делать. Это было мукой, равной тому счастью, кото-
41

рое он потерял. Он слонялся по городу и не представлял,
как жить дальше.
Однажды он встретил ее на площади Ласточек. Она
тянула под руку молодого человека, довольно
привлекательной внешности, но очень больного на вид. Энн
окликнул ее:
— Селена!
Селена узнала голос и испуганно оглянулась.
— Что все это значит? — беспомощно спросил он.
— Энн, не вини меня. Я пыталась уйти от судьбы, но ты
не помог мне. Это мой бывший муж, с которым я не жила
уже несколько лет, потому что он вел себя преступно
несерьезно и довел себя до края. Я порвала с ним и даже не
знала, где он и что с ним. И вот недавно он объявился с
покаянием. Муж нездоров, нуждается в моей помощи, и я
не могла поступить по-другому...
Что мог сказать Энн? Он повернулся и ушел. Ему было
невыносимо тоскливо. В груди была болезненно давящая
тяжесть, которая не давала вздохнуть в полную силу и
тянула его вниз, в бездну.
Однажды, когда он сидел за рабочим столом и пытался
сосредоточиться над каким-то сюжетом, раздался
телефонный звонок.
— Слушаю, — сказал он.
В трубке раздался голос Селены: в нем было и
смущение, и сожаление, и чувство вины.
— Энн, это я, Селена, — извиняющимся голосом
сказала она.
— Я узнал тебя. Как твои дела, что тебя беспокоит?
Говори, не мучай себя.
— С Оскаром плохо, врачи рекомендуют ему морской
воздух и морские ванны. А он явился ко мне нищим... Ты
знаешь мои возможности, вот я и решила обратиться к
тебе...
— Не беспокойся, — прервал ее Энн, — приходи, я
сделаю все, что надо, не переживай, прошу тебя.
— Спасибо большое, я скоро...
Прошло полчаса, и дверь открылась. У Селены были
ключи от его квартиры, хотя она ни разу здесь не бывала.
Селена была ошеломлена — такой просторной, чистой, обу-
42

строенной и роскошной была квартира Энна. Все здесь
было подобрано с большим вкусом.
Энн встал, но навстречу Селене не пошел. В
правильности своего поведения он убедился, когда увидел, в
каком состоянии она была. Женщина с трудом управляла
своими чувствами.
Не желая испытывать судьбу, Энн открыл ящик
письменного стола, вытащил большую пачку денег и, не
считая, положил на край стола.
Селена вопросительно посмотрела в глаза Энна и, не
увидев в них привычной теплоты, взяла деньги, оставив на
их месте ключ от квартиры, и пошла к дверям. У выхода
она остановилась, обернулась, и так, что Энн вздрагивал
после каждого слова, прошептала:
— Как легко вы отдали меня на съедение судьбе! — Она
согнулась, будто невыносимая тяжесть придавила ее, и
закрыла за собой дверь.
«Пойди верни ее, не отпускай свое счастье!» — шептал
Энну какой-то внутренний голос. Он заметался по
квартире, потом остановился и тупо смотрел на дверь, за
которой только что скрылась любимая женщина.
А судьба, как горный обвал, не сворачивала с
избранного пути...
Оскару не помогли ни деньги, ни лечение. Его
ослабленный организм был поражен туберкулезом. Селена
пережила его не намного. Она даже не осознала опасности
болезни, которая оказалась столь скоротечной...
Потерянный, Энн стоял на кладбище у свежего
могильного холма, скрывшего его Селену, и не знал, что ему
делать. Он много раз описывал в своих романах и любовь,
и смерть, но сейчас в голове и в душе его была пустота.
Одна единственная мысль не давала ему покоя: «Упустил,
поосторожничал, потерял ее... Сам виноват... Сам... Сам...»
Поразительно, но человек в беде лучше начинает
понимать жизнь. Счастье может прийти к человеку
неожиданно, но человек воспринимает его как должное, не
понимая, что он обрел то, о чем только можно мечтать.
Энн тоже воспринял этот дар как само собой
разумеющееся и благодаря своей классической осторожности ли-
43

шил себя великого счастья. Он слишком поздно осознал,
что преодолевая свое самолюбие, молодая женщина вывела
его, шестидесятилетнего, на стезю счастья и не вник в
трагические обстоятельства, что привели любимую к могиле.
«Не услышал ее погруженный в дремоту, Эндимион»...
Так плохо Энн никогда еще себя не чувствовал ...
История любви
Кули Габеев, житель аула Моска, что в Дигорском
ущелье, был человеком стойким и своенравным. Прослышав,
что в ауле Ногкау в роду Тетцоевых есть достойная
девушка, он решил: быть свадьбе. Тетцоон должна стать
женой его сына Баде и, стало быть, его невесткой. Так
было решено, так было сделано. Сыграли свадьбу, а
через год у молодых родился сын, и нарекли его Иналом.
Однако девушку, теперь уже жену Баде Габеева, любил
названый брат Баде — Гути Гобеев. После свадьбы брата
Гути исчез из села. Баде встревожился и начал его искать.
Поиски продолжались долго, но однажды он все-таки
нашел его на высокогорных пастбищах Харес в далеком коше.
Между братьями состоялся разговор, но Гути отказался
раскрыть причину своего исчезновения. И только когда
Баде прямо спросил, не связан ли его уход из аула с его
женитьбой, Гути ничего не оставалось, как признаться во
всем. Тогда Баде спросил брата:
— Гути, допустим, я умер, женился бы ты на Тетцоон?
Гути возмутился:
— Глупости не говори, зачем мне такое счастье?
Чувствуя, что ничего не добьется от друга, Баде
поставил вопрос более жестко:
— Брат мой! Между нами встала женщина. Сама того не
ведая, она может стать источником нашего несчастья,
которое отразится и на ней. Я этого не хочу. Поэтому я тебя
спрашиваю, если я отступлюсь от Тетцоон, ты женишься
на ней?
Гути долго молчал, но в конце концов ответил
утвердительно.
44

Так сложился счастливый союз Гути и Тетцоон.
А судьба тем временем продолжала испытывать Баде
Габеева.
Однажды с двумя приятелями он оказался на свадьбе в
Верхней Балкарии в Безенги у Казаховых, выдававших
дочь замуж. Много красивых девушек было на той
свадьбе, но Баде понравилась только невеста — Казахон, и он
сказал приятелям:
— Нельзя допустить, чтобы эта девушка ушла от меня...
— Ты сошел с ума! Девушка уже под венцом, тут два
знатных рода и целая ватага вооруженных гостей... Что ты
задумал, Баде, опомнись! — пытались отрезвить его
друзья. — Прольется кровь...
— От вас нужно только одно, — пропустил мимо ушей
слова приятелей Баде, — отвлеките погоню, остальное вас
не касается.
— Нельзя и думать об этом! — в один голос заявили
друзья, — такое безумие ничем не оправдано!
— Вы боитесь?! — спросил потерявший терпение Баде.
Этот вопрос был оскорбителен для людей, которые
ничего не боялись, для которых жизнь в опасности была
обыденным делом, и Баде прибег к нему, как к
последнему, хотя и не очень честному аргументу.
— Если бы я один мог сделать это, я бы вас не просил...
Итак, или вы мне помогаете, или я рискую один...
Друзья согласились помочь, собственно, другого
выхода у них и не было. Баде все равно поступил бы
по-своему, а оставить его одного они не могли.
К невесте Баде подобрался, пользуясь правом всадника
во время свадьбы въезжать в дом. Оказавшись в комнате
невесты, подхватил ее, прорвался через выход на улицу и
ускакал в сторону перевала Штулу. Друзья же обманом
направили погоню к перевалу Сукан. Преследователи
убили одного из друзей Баде, другому удалось уйти. Ушел и
Баде с Казахон: они скрылись в Харесе, громадном
каньоне, окруженном горными вершинами.
Два рода, род Казаховых и род жениха, потеряли
покой, разыскивая беглецов, но те словно сквозь землю
провалились.
И тогда обманутые семьи стали действовать скрытно,
45

потихоньку расспрашивая местных жителей. Вскоре
беглецов обнаружили в Харесе, в укромном месте, куда
подойти незамеченным было невозможно. Значительной
группой преследователи подошли к месту пребывания
беглецов. К ним навстречу вышла Казахон.
— Где разбойник, обрекший нас на позор? Почему не
вышел к нам, или он боится за свою жизнь? — язвили
родственники несостоявшегося мужа Казахон.
— Это не так. Он не трус. Не надо терять времени на
пустые разговоры, — ответила девушка.
— Тогда собирайся, мы должны уйти отсюда и
поскорее.
Казахон обвела взглядом окруживших ее
родственников:
— Баде предоставил мне право самой решать: остаться с
ним или уйти с вами, — девушка потупила взор. — И я не
хочу уходить...
— Как это? Что это такое?! Видано ли это? —
раздались возмущенные голоса.
— Конечно, она не хочет уходить, — криво
ухмыльнулся несостоявшийся муж, — ведь похититель — парень
сильный, мужчина хоть куда...
— Вы несправедливы к нему, — сказала девушка, даже
не взглянув в его сторону. — Он достойный человек и
заслуживает уважения. Он настоящий мужчина...
— Мы в этом и не сомневаемся, — оборвал ее
незнакомый мужчина, видимо, кто-то из родственников жениха.
— Продолжай, — обратился к девушке ее дядя,
младший брат отца, Тасолтан.
— Поверите или нет, но вот уже три месяца, как мы
вместе и днем, и ночью, а он и близко ко мне не подошел,
не тронул меня...
— Как? Этого не может быть! — раздались голоса.
Тасолтан при этих словах вздрогнул и сурово взглянул
на племянницу: их глаза встретились. Казахон
покраснела, но глаз не отвела.
Тасолтан улыбнулся, лицо его смягчилось. Мужество и
порядочность он ценил превыше всего.
Исхудавшая, бледная, измученная ожиданием своей
46

судьбы, Казахон покорно стояла перед мужчинами. Но за
этой внешней покорностью угадывалась сила, и глаза на
худом, бледном лице горели внутренней убежденностью.
Ох, какими трудными были для нее эти длинные ночи,
проведенные с чужим мужчиной! Она видела, как страдал
Баде, как мучался молодой, здоровый горец, как
ворочался ночами, не в силах уснуть... Она снова пережила время,
когда страх перед этим невероятно сильным мужчиной
сменился уважением к нему. Как сердце ее вспыхнуло
страстным желанием быть любимой им... Сколько раз
порывалась она кинуться к нему и отдать себя во власть
сжигающего их обоих чувства. Но каждый раз ее сдерживала
аскетическая суровость Баде.
«Хватит испытаний, — думал он не раз, — которые
устроил мне отец. Хватит одного отчаянного поступка,
стоившего мне жизни друга, поступка, который мог лишить
жизни и меня, что, в общем, было бы справедливо, ибо я
действовал безрассудно, но ведь могла пострадать и
невинная девушка. Я должен создать безупречную семью и
буду все делать по закону». И сейчас, издали наблюдая за
происходящим, он говорил себе: «Если она уйдет с этими
людьми, клянусь, я не подниму оружия, чтобы остановить
ее».
— Ты остаешься? — тихо спросил Тасолтан племянни-
ЧУ-
— Да! У меня было время подумать и разобраться в
происходящем. Я не хочу от него уходить, а силой вы
меня не увезете! — щеки девушки пылали.
— Еще как увезем! — сделал шаг в ее сторону бывший
жених.
— Прошу, остановись! — она предупреждающе подняла
руки. — В противном случае ни один из вас отсюда живым
не уйдет. Произойдет страшное кровопролитие. Я этого
не стою, и тут же покончу с собой, — в руках девушки
блеснул небольшой охотничий нож, выскользнувший из
рукава.
Мужчины испуганно попятились: умирать они не
хотели, да и мертвая девушка им была ни к чему. И один за
другим, без слов, они ушли в сторону перевала. Казахон
смотрела им в след, и слезы текли по ее красивому лицу.
47

На подъеме Тасолтан оглянулся. Казахон помахала ему
рукой, прощаясь с любимым дядей.
Все это видел Баде, стоявший на увале. Не выдержав,
он кинулся вниз к своей избраннице. Казахон тоже
рванулась к нему, но, не добежав нескольких шагов, они
остановились и горящими глазами смотрели друг на друга.
Затем Баде подошел к Казахон и обнял ее. Сердца их, как
молоты, отстукивали секунды охватившего их счастья,
которым, как им казалось, был залит весь каньон с
ожерельем из серебристых горных вершин.
Потом, как и следовало ожидать, было примирение. И
стали жить Баде с Казахон в любви и согласии, и наградой
им были семеро сыновей и две дочери.
...По улицам Владикавказа ходит Валерий Васильевич
Габеев, потомок Баде в пятом поколении, который и
рассказал мне эту историю...
Собачье милосердие
Кошка Асу опять окотилась. Котят было пятеро.
Когда они открыли глаза и стали двигаться, Мисират —
хозяйка дома, привычно побросала в целлофановую сумку
всех, кроме самого маленького. Тот, испугавшись
суматохи и предчувствуя беду, спрятался в высокой траве и
таким образом спасся. Всех остальных бросили в Терек, и
они погибли. Когда же обнаружился сбежавший котенок,
Мисират сказала сыну:
— Будешь завтра уезжать в город, захвати этого
партизана и выбрось на окраине, некогда мне таскаться с ним к
Тереку.
— Но это жестоко, мама, ведь он живой!
— Ну и что же, не разводить же мне здесь кошачий двор!
— Отдала бы людям, ведь хорошая порода.
— Времени у меня нет заниматься кошачьими делами...
Утром Руслан поймал котенка и положил его в
багажник своей машины. Крышка закрылась мягким щелчком,
и маленький живой комочек забился в темный угол.
48

Через какое-то время машина плавно остановилась,
багажник открылся, и котенок почувствовал, как его
поднимают, несут, а затем опускают на траву. Он оказался в
небольшом лесу с редкими кустарниками и одиночными
ветвистыми деревьями.
Что там было делать новорожденному котенку? Он
свернулся комочком и пугливо озирался вокруг.
Недалеко под деревом жило семейство сучки Желе.
Желе, худая, с обвисшими боками, свалявшейся шерстью,
сама почти всегда голодная, кормила целый выводок.
Когда остановился автомобиль, семейство встрепенулось
и стало наблюдать за происходящим. Желе ожидала
подношений. Когда же машина уехала, и обнаружился
котенок, кутята ринулись к нему. Они и сами были
маленькими, но котенок был еще меньше, поэтому они окружили
его и пытались поиграть с ним.
Котенку же было холодно и голодно и совсем не
хотелось играть. Мать кутят подошла, понюхала котенка и
тихо зарычала, так как в ней заговорила вечная неприязнь
ко всей кошачьей породе. Потом, успокоившись,
разогнала кутят, села и стала наблюдать за котенком.
Котенок сидел и боязливо оглядывался вокруг. И тогда
Желе отнесла его к своему пристанищу, где его окружили
кутята.
Кутята время от времени бросались к матери, сосали
молоко. Котенок не мог этого делать; он умел сосать молоко
у своей матери, а ее не было. Собачье же сообщество было
ему непонятно, и он не мог следовать природе собачьего
выводка. Желе не знала, как ему помочь, да и котеночек
был бессилен сделать что-то для своего спасения — таков
был плачевный итог этого трагического разлада,
осуществленного современным разумным человеком.
Котеночек слабел и вскоре перестал двигаться.
Кутятам был неинтересен неподвижный комок, и они оставили
его в покое.
Желе два дня не трогала котенка. Но, видя, что он
остается неподвижным, она взяла трупик, отнесла его
подальше от своего выводка и положила... под куст.
4 Анзор Хачиртн
49

Боко
Бычка звали Боко. Он был молодой, в меру
упитанный, чуть приглушенной красной масти, веселого нрава,
однако строго следил, чтобы бычки из его окружения не
посягали на его права. Боко любил подраться, когда этого
требовали обстоятельства.
Все пастухи горной кошары любили Боко, но больше
всех его любил молодой пастух Беслан. С Бесланом Боко
дружил. Только ему он позволял трогать себя, с ним он
играл, и только у него брал подарки: кусок чурека, сыр,
другие деликатесы из пастушьих закромов.
Как-то стадо паслось на летних пастбищах в
высокогорном Цагате. Много травы, раздолье необыкновенное.
И все бы было хорошо, но пришла беда. Матерый,
опытный волк нашел стойбище и стал терзать стадо. Приходил
ночью. Единственная овчарка, стерегущая стадо, была уже
стара и справиться с волком не могла.
Однажды ночью волк попытался напасть и на Боко. Но
тот дал ему отпор, в ярости сломав верхнюю жердь
ограды, и погнал от кошары...
Больше Боко не вернулся к своему стаду. Не
показывался и волк.
Беслан потерял покой. Больше недели он искал и не
находил Боко ни живого, ни мертвого. Обошел всю
округу, горные перевалы, лесные поляны.
«Не мог же Боко бесследно исчезнуть? Что-то от него
должно остаться: кости, кусочек кожи, — думал он. — На
горных пастбищах есть высохшие глубокие колодцы — и
там ничего. Может, он упал в какую-нибудь горную
расщелину, которую я не знаю?»
Медленно идя по берегу горной речки Ехдон и изучая
расщелины, он вдруг учуял острый запах мертвечины.
Сердце Беслана болезненно сжалось, он вынужден был
остановиться, присесть на валун. Успокоившись, с трудом
заставил себя встать и, зажимая нос, зашагал в
направлении, куда тянул его запах. Вскоре он пришел к узкому
проходу между скатами, где речка Ехдон с грохотом
прорывалась на более широкое равнинное пространство. Там,
50

за горной складкой, открылась страшная картина: Боко
прижал волка рогами к скале. Волк уже разложился,
черви из гниющего зверя сыпались на голову и шею быка, но
Боко держал его так уже который день. Посмотрел на
своего любимца Беслан и сжал кулаки. От красавца быка
остались кожа да кости. Без воды, без пищи, и главное, от
страха и переживаний Боко стал живым скелетом.
Беслан тихо позвал:
— Боко, ты не бойся. Это я, Беслан. Я тебя нашел,
теперь не бойся, все будет хорошо.
Подошел и, хотя смрад мешал ему дышать, погладил
ему подбородок, почесал за ушами. Боко направил
напряженный взгляд на Беслана и, увидев любимого человека,
отпустил свою жертву, после чего рухнул на землю: страх
освободил его тело, но сил уже не осталось.
Беслан убрал смердящую тушу волка, очистил Боко,
принес в войлочной шляпе воду и облил ею голову быка.
Боко жадно ловил струйки воды, стекавшие с головы. Так
пришлось проделать несколько раз. Вскоре Боко поднял
голову и пытался держать ее ровно, но поскольку он
лежал на боку, это ему не удавалось. Беслан срубил жердь и
помог Боко сесть. Теперь нужно было накормить Боко.
Траву он, конечно, разжевать не мог, нужно было горячее
пойло, но где его достанешь. Беслан сел на валун и стал
думать. Вдруг его осенило. Он открыл сумку, достал
чурек, разломил его на две части, размял и бросил в
войлочную шляпу, наполнил ее речной водой и положил на
горячий камень, дав постоять полчаса. Затем подошел с
похлебкой к Боко. Приподняв голову быка, поднес к его
губам еду. Челюсти Боко остались сомкнутыми: бык есть
не мог. Беслан растерялся.
— Ты что, Боко?! Боко, ты что?! Надо поесть.
Боко не двигался.
Тогда пастух приспособил войлочную шляпу с едой
перед носом быка, сел на камень и стал ждать. Солнце стало
клониться к закату, когда Боко тяжело вздохнул и
облизал еду, потом еще, и паек был съеден. Беслан побежал в
лесок, набрал охапку травы, принес и положил перед
быком. Бык долго нюхал ее, затем начал жевать, но Беслан,
боясь за здоровье друга, убрал траву и стал ждать. Про-
51

шло много времени, была уже ночь, а Беслан все сидел
около быка и ждал. И только когда Боко срыгнул
съеденное и стал жевать свою жвачку, Беслан спустился к реке,
пригоршнями выпил воду, вернулся, развернул бурку, лег
и мгновенно заснул.
Засветло встав, взял оставшуюся половину чурека,
размял ее в войлочной шляпе, наполнил водой и поднес к
носу Боко. Эту порцию пойла Боко съел уже охотно.
Потихоньку Боко стал оживать. Воду пил охотно:
обезвоженный организм требовал ее в огромных количествах,
и он получал ее столько, сколько надо было.
Тем временем в кошаре хватились Беслана и начали
искать. Каково же было удивление пастухов, нашедших
своего товарища в узком проходе между скалами, да еще в
обществе Боко, которого они уже не чаяли увидеть
живым.
К месту, где лежал Боко, привезли все, что нужно, и
стали его выхаживать. Вскоре, хотя ноги его еще плохо
слушались, он смог встать. Двое суток Боко возвращался
домой на кошару. Было еще светло, солнце только
собиралось нырнуть в свое вечное обиталище, когда он вошел
в загон.
Коровы лениво жевали жвачку, прихода Боко даже никто
и не заметил. Ни одно животное из целого стада не
взглянуло на быка с впалыми боками и ободранной шкурой.
Его просто не узнали. Самки, как известно, любят блеск и
силу, а все это Боко потерял, когда защищал этих
безразличных к нему теперь существ.
Но самым страшным было состояние самого Боко. Он
был безразличен ко всему. Коровы, которые еще недавно
так волновали его, теперь ровным счетом ничего для него
не значили.
В нем пропало стремление к жизни, кровь его
«молчала». Она, конечно, пульсировала, но так, по привычке,
вяло, а это означало конец всему. Прошло еще несколько
дней, и в одно утро Боко нашли мертвым...
52

Испытание верности
1904 год. Русско-японская война. Сухие сводки о
военных событиях. В одной из них сообщается, что
Кавказская сотня вступила в схватку с противником. Противнику
был нанесен значительный урон, но и сотня понесла
большие потери. Среди не вернувшихся с поля боя был
командир сотни кабардинец Азнауров.
В этой же сотне служил и житель горного Цмити Те-
миркан Басаев. Из боя он вышел без единой царапины и в
душе возблагодарил Святого Уастырджи за то, что не
остался лежать на этом непонятном его горской душе
бескрайнем пространстве. Но, узнав, какое несчастье
случилось с командиром, он потерял покой.
— Оставив командира на поле боя, мы покрыли себя
позором! Неужели никто не видел его, хотя бы мертвого? —
обращался он к товарищам.
Молчание было ему ответом.
— Мы должны пойти на поиски командира, — взывал он
к сослуживцам.
Но желающих рисковать жизнью не было.
Тогда Темиркан обратился к поручику с просьбой
разрешить ему заняться поисками. На что поручик ответил:
— Басаев, если считаешь это своим долгом, я не буду
удерживать тебя. Но пойдешь один!
— Хорошо! — сказал Темиркан и, взяв винтовку,
повернулся, чтобы идти.
— Постой, Басаев, — остановил поручик солдата. — Куда
ты с винтовкой?..
— Без нее нельзя, — не дал ему договорить Темиркан.
— Понимаю, что нельзя, но как ты будешь выносить
Азнаурова, да еще с винтовкой?
— Справлюсь, командир...
Поручик молча развязал ремень с наганом и отдал его
Темиркану.
— Это тебе больше подойдет, бери.
Темиркан опоясался и исчез в темноте. Всю ночь его не
было. Только на рассвете он вернулся в свой лагерь, таща
на себе тяжело раненного Азнаурова.
53

Георгиевский крест был наградой за этот подвиг Темир-
кану Басаеву из аула Цмити.
В один из летних дней 1914 года в Куртатинском
ущелье показалась кавалькада из двенадцати всадников на
великолепных кабардинских лошадях. Это были полковник
князь Азнауров, его сын майор Азнауров, бывший
командир Кавказской сотни и десять сопровождающих их лиц.
Долго готовился князь Азнауров к визиту в Цмити,
чтобы поблагодарить Темиркана Басаева за спасение его
единственного наследника. Наконец этот день настал.
Гости приехали в середине дня. И хотя для Темиркана
их приезд был неожиданностью, он не растерялся, позвал
соседей, накрыл с их помощью богатые столы и, пока
женщины пекли пироги, привел из ближайшего загона белого
бычка. К этому времени подоспели пироги, а с ними
принесли холодное пиво в турьем роге. Темиркан поднял рог
и произнес:
— Князь, гость в доме — посланец Великого Бога. Мои
предки чествовали уважаемых гостей закалывая белых
бычков. Пусть Бог благосклонно примет и нашу жертву.
Табу покровителю мужчин Уастырджи за то, что привел
вас в мой дом. Пусть порог моего дома всегда переступают
такие люди, как вы. Счастья вам и благоденствия!
Гости пировали целую неделю. Попытки уехать раньше
решительно пресекались хозяином. Князь подарил Темир-
кану кинжал, отделанный золотом, саблю с золотыми
насечками, газыри с золотыми головками и пригласил в свое
имение под горой Бештау. Темиркан обещал приехать.
Проводы были трогательными. Горская сдержанность
была забыта: князь с Темирканом на прощание обнялись.
Уложив в хурджины припасы на дорогу, гости в
сопровождении провожающих всадников двинулись в путь.
Доехав до границы с Кабардой, всадники остановились, и князь
произнес прощальную речь, рожденную чувством
благодарности к спасителю его единственного сына.
— Посмотрите на эти горы! — сказал он. — Они
рождают и воспитывают людей, красивых не только лицом и
телом, но и душой. Людей гордых и благородных, как
сами горы. И мы с ними одной крови. Тысячи лет наши
предки бок о бок жили в мире и согласии. В трудный
54

момент во всей Кавказской сотне нашелся только один
человек, бросившийся спасать моего сына, который не был
ему ни братом, ни кровным родственником. И этот
человек был осетином...
Князь обвел взглядом внимательно слушавших его
людей.
— И меня, — продолжил он свой монолог, — не
оставляет мысль, что мой народ не все сделал, когда аланы-ассы
попали в тяжелые испытания, когда наши общие враги
решили смести их с лица земли. Когда остатки народа
спасались в горных расщелинах, мы не всегда оказывались на
высоте по отношению к ним. Да что говорить! — князь
задумался. — Настали другие времена, и нам нужно быть
мудрее, держаться вместе, ибо с такими соседями, как
осетины, мы будем значительно сильнее.
Провожающие не понимали слов князя, говорившего по-
кабардински, но чувствовали, что речь произносится в их
адрес и слушали внимательно.
Князь Азнауров еще раз попрощался с провожающими,
и кавалькада двинулась в сторону Кабарды.
...Прошло время, и Темиркан решил ответить на
приглашение князя.
Будучи отчаянным человеком, он решил взять с собой
свою жену Ахполон, которая вот-вот должна была родить.
— Ты навлечешь на нас позор, везя меня в таком
состоянии, — сопротивлялась беременная женщина, но это не
подействовало на мужа.
— Посмотри, какое мягкое ложе я тебе приготовил! —
говорил видавший виды кавалерист, показывая на
приготовленную в арбе постель.
Женщина поняла, что вопрос не подлежит обсуждению,
и супруги отправились в путешествие.
Через сутки, ближе к вечеру, Басаевы добрались до
имения князя Азнаурова. Князь, увидев экипаж Темирка-
на, обратился к сыну:
— Теперь мне ясно, каков твой спаситель. Только такой
человек мог решиться искать тебя в чужих степях. Да
поможет ему аллах! — И, спохватившись, повысил голос: —
Что, живых в этом доме не осталось? Скорее на помощь
женщине!
55

Все засуетились вокруг гостей. Ахполон оказали
царский прием и необходимые в ее положении помощь и заботу.
Две недели гостили Басаевы у Азнауровых. Причина
задержки была уважительной: за это время Басаевых
стало трое — у Ахполон родился сын.
Князь Азнауров сам дал мальчику имя — Бештау...
А рассказал мне эту историю Барысби Басаев — сын
Бештауа, родившегося в местности под горой Бештау и
принятого заботливыми руками кабардинских женщин.
Баллада о матери
Доброй памяти сказочника Дзардага Тубети.
Дзардаг Тубети — высокий кряжистый старик с
широкой окладистой бородой, с крупными чертами лица и
смеющимися глазами, необыкновенно добрый, как все
физически сильные люди, был сказочником из моего детства.
Зимой и летом в белом тулупе, он любил сидеть и греться
на солнышке на южной террасе нашего дома.
Придя, обязательно звал меня:
— Амзор, иди, я тебе сказку расскажу.
Я залезал к нему на колени и слушал сказки: знал он их
бесконечное множество.
Детская память цепкая — несколько сказок я запомнил.
Но крепче всех в память врезалась легенда о матери,
потерявшей своих детей. Попробую ее вам рассказать так, как
рассказывал ее Дзардаг и как я ее запомнил.
— Э-э-э, битдзеу,* — начал Дзардаг, — рассказ мой
сегодня будет о любви и ненависти, человеческой
жестокости, о тяжелой женской доле.
В некие времена жила семья: семеро братьев и
единственная сестра. Жили, ни в чем не нуждались, честным
трудом добывали себе баркад-берекет. Сестра была
красавицей, Мариам ее звали. Братья ее лелеяли, а она была
им не только сестрой, но и матерью.
* Мальчик, юноша (диг.).
56

Жизнь идет и фарн с собой несет — говорят наши
старики. Это правда, истинная правда, если жить мудро и
любить друг друга. Когда же Бог отнимает у людей
разум.... Ох-хо-хо... тогда наступают тяжелые времена, и
какая тут может быть благодать? Полюбила Мариам, но
сказать об этом братьям не могла.
— Почему? — не выдержал я.
— Э-э-э, битдзеу, не принято было. Кто женщину в те
времена спрашивал о ее чувствах? Полюбила, а братья и
думать об этом не думали. Мариам была очень красивой,
значит, сватали ее многие, но она всем отказывала. Раз
отказала, два отказала...
И тогда братья позвали ее и спросили, почему она так
поступает. Ведь выходить замуж надо. Молчит Мариам.
Спросили второй раз — молчит. Третий раз — молчит.
Любили братья сестру единственную. Но видят, что-то с ней
неладно. И заставили ее признаться. Что мешало братьям
согласиться с выбором сестры, сыграть свадьбу, никто не
знает.
— Нет, — сказали они в один голос, — не бывать этому.
Ты не должна была через наши головы выбирать себе мужа.
Взяли и отдали ее первому, кто пришел в дом
свататься. Сестре даже посмотреть на него не дали.
Мариам открыто высказалась против решения братьев,
на коленях просила не лишать ее счастья, но братья были
непреклонны.
Тогда Мариам собрала в узелок вещи и ушла к
любимому. И скрылись они из этих мест.
Потеряли братья покой. Бросили дела, ушли в разные
стороны искать беглецов. Искали год, искали два, искали
три и... нашли. У них уже подрастали двое
мальчиков-близнецов, два лучика солнца. Жили молодые счастливо, в
любви и согласии.
— И что? — не выдержал я.
— Большое зло сотворили братья. Убили мужа Мариам,
а мальчиков отняли у матери и продали в чужие страны.
— А почему? Что сделала им Мариам? А мальчики?!
Они же маленькие совсем!
— Э-э-э, солнышко мое, тебе трудно понять жестокость
тех времен, особенно по отношению к женщине. Кто счи-
57

тался с ее умом и сердцем? У женщины волос длинен, а
ум короток, — вот так говорили тогда. Ее судьбу решали
отец, брат, муж. А Мариам решилась пойти против всех, и
это ей даже родные братья не простили.
Но не покорилось страшному горю материнское сердце.
Мариам пошла к кузнецу и говорит:
— Отец, прошу тебя, изготовь мне посох, на который я
могла бы опираться в пути, а острием его защищаться от
зверей.
Исполнил кузнец просьбу женщины, и Мариам
отправилась в путь искать детей своих.
Шла она, куда глаза глядят, много дорог прошла,
питалась чем попало, посохом отбивалась от зверей. Шла, шла
и очутилась в пустыне, где ни тени, ни воды. Идет день,
два, еле передвигает ноги, но идет. Однако есть предел
всему. Упала она без сознания на горячий песок,
последние силы покинули ее разбитое тело. Из закрытых глаз
покатились слезы и упали в горячий песок необъятной
пустыни. И свершилось чудо, мой мальчик, великое чудо!
Из песка, куда упали слезы Мариам, забил родник, и
живительная влага оросила ее лицо.
Мариам открыла глаза. Радоваться она не могла, но
вода спасла ее от смерти. И пошла она дальше на поиски
своих детей. Она шла, падала и снова шла, орошая
слезами землю. И там, куда падали ее слезы, начинали бить
родники.
Все родники земли, мальчик мой, это слезы
страдающей матери. Светлые, чистые, они дарят жизнь, силы
идущим, — закончил печальную повесть Дзардаг Тубети,
человек с большим добрым сердцем, мудрый сказочник из
моего далекого детства.
Целительный консилиум
Жене одного очень уважаемого человека понравилось
болеть. Как-то раз она в очередной раз занемогла, и вся
родня окружила ее таким вниманием, что выздоравливать
ей расхотелось. Три месяца прошло, а она и не думала
58

поправляться. Муж ее, Тате, понял хитрость жены, но как
благородный человек, не мог упрекнуть ее в недостойном
поведении. Он решил действовать по-другому.
Однажды он пригласил родственников в гости, сказав,
что хочет посоветоваться с ними по очень важному делу.
Стол попросил накрыть в комнате, смежной с комнатой жены.
— Пусть больная тоже послушает. Красавице нашей
будет интересен этот разговор, — сказал он.
Когда родственники собрались и сели за стол, Тате
обратился к приглашенным с такой речью:
— Дорогие мои, я собрал вас сегодня по очень важному
делу. Вы видите, в каком положении находится моя
молодая жена: она уже много месяцев болеет, в доме ни детей,
ни женской руки, сам я не ухожен, да и вам уже надоело
бегать туда-сюда. У вас и своих дел хватает, а вы еще
должны заниматься моим домом. Должен сознаться, —
продолжал он, — что я люблю свою жену и, учитывая ее
болезненное состояние, не намерен разводиться с нею. Об
этом не может быть и речи...
— Но что ты тогда хочешь? — прервал его Батырбек,
друг детства. — Ничего не понимаю! Какое еще есть
решение?
— Действительно! Что ты хочешь? — вступили в
разговор другие гости.
— Не спешите, дайте довести разговор до конца. Вы
знаете меня не один год, понимаете, что я не способен на
низкий поступок, но дом мой пропадает без женских рук,
и я должен что-то делать.
— Что ты решил? Скажи прямо, — пристал к нему
Батырбек, и все поддержали его.
— Я хочу привести новую жену. На этот поступок я иду
с болью в сердце, но другого выхода не вижу. Знаю, что
меня будут осуждать, но что же делать? Новая жена
будет ухаживать и за больной и, естественно, за мною.
Таким образом я поправлю свои семейные дела.
В большой комнате воцарилась тишина. Все молчали,
не зная, как реагировать.
— Ну, ты и даешь! — нарушил тишину Така,
двоюродный брат Тате, — как ты себе это представляешь?
— Я понимаю, что вы мое решение сразу не одобрите,
59

но это шаг отчаяния и лучший выход из создавшегося
положения. Ну, не могу же я больную женщину отправить
в отцовский дом, я ее люблю и хочу сделать так, чтобы
было хорошо нам обоим.
— Ну, я не думаю, что женщины встанут в очередь,
чтобы стать твоей второй женой, — почесав в затылке,
задумчиво сказал Батырбек.
— В очередь, конечно, не встанут, но вы учтите: второй
женой будет больная, ее участь решена, и она должна с
этим смириться, а та, которую я приведу, будет первой
женой, надеюсь, и детей от нее заимею, как же без
наследников мне оставаться? — повысил голос Тате.
— У тебя есть кто-то на примете? — тихо спросил
молчавший до сих пор Варфоломей, родственник по матери.
— Есть одна, имени ее я пока не назову, — сказал Тате. —
Но скоро кто-то из вас пойдет сватом в ее дом, это я вам
обещаю.
Сидевшие за столом были растеряны и без особого
энтузиазма произносили тосты, в том числе и за здоровье
жены Тате, которая отвернулась к стене и не реагировала
на происходящее.
Наконец все разошлись. Тате прибрал в комнате и лег
спать.
На рассвете он был разбужен таким грохотом, словно
дом переносился с одного места на другое. Он вскочил и,
приоткрыв дверь, увидел, что жена в переднике, с
закатанными рукавами, с разрумянившимся лицом производит
генеральную уборку.
«Консилиум сработал», — весело подумал Тате и
обратился к жене:
— Ты с ума сошла, дорогая, такие тяжести таскаешь,
надорвешься ведь — снова по врачам будешь бегать...
— Ты никого сюда не приведешь! Ишь, вторую жену он
захотел...
— Не вторую, а первую, — поправил ее Тате. — Надо же
понимать, что к чему...
— Я здорова и никого в свой дом не пущу! — оборвала
мужа прекрасная, но ленивая Хадизат.
— Ну-ну! — сказал Тате. И вышел из дому, весело
насвистывая.
60

Кто познает человека?
Андрон Буцкиевич, высокий, статный мужчина
пятидесяти лет, широким шагом шел по улице. Он явно был не в
своей тарелке.
Вдруг он обратил внимание на группу людей, сидящих
за столиком у входа в магазин и о чем-то спорящих.
Почувствовав, как тело его налилось интересом к жизни, он
заспешил, широко выбрасывая вперед длинные ноги, и
вскоре оказался возле спорящих. На столе перед ними были
две бутылки коньяка и три ломтика колбасы. В желудке
Андрона Буцкиевича неприятно засосало: ко всему своему
никудышному настроению он был еще и голоден. Андрон
Буцкиевич поздоровался. Мужчины за столом оказались
все знакомые.
— Что это вы так выразительно размахиваете верхними
конечностями, уважаемые? Поссорились, что ли? Не
можете поделить эти две несчастные бутылки?
— Что ты, что ты, Андрон! Какие тут ссоры? У нас
проблема: выпить хочется, а денег наскребли
всего-навсего на две бутылки. Вот и решили: кто разом выпьет литр
коньяка без передышки, тот покупает, хотя бы в долг, по
бутылке на каждого ...
— Ну, а пить с горла, что ли? Это же дикость!
— Это не важно, кто как захочет, — сказали вразнобой
мужчины.
— Давайте я попробую, только коньяк надо слить в одну
посуду. Уважаемый, сообразите что-нибудь, — сказал он,
обращаясь к продавцу.
Продавец поискал в подсобке, но ничего не нашел.
Андрон указал ему на банку с соленьями:
— Я покупаю у тебя двухлитровую банку, а содержимое —
на стол ребятам.
Слили содержимое бутылок в баллон, и Андрон сказал:
— Видно, Богу было так угодно: придется вас наказать, —
и большими глотками начал пить.
Зрители с тревогой и удивлением смотрели на
убывающую жидкость. Выпив содержимое баллона, Андрон
разжевал ломтик колбасы, откусил от огурчика и вырази-
61

тельно посмотрел на публику. Затем, помахав высоко
поднятой рукой и тихо напевая, пошел прочь. Ничего не
осталось от его еще недавно плохого настроения. Это
чувствовалось и по походке: она стала какой-то подпрыгивающей,
он как будто издевался над мужчинами, ошарашенным
неожиданно свалившимся на них несчастьем и уныло
взиравшим ему вслед.
— Да, наспорились, дураки! — друзья постепенно стали
приходить в себя. — Тоже мне, нашли решение вопроса!
— Честное слово, — убежденно начал Самел, — я
слышу, как наш коньяк булькает в желудке этого
мастодонта...
— И главное, ему хоть бы что, как будто лимонад
выпил — ни в одном глазу! Смотрите, какой у него шаг!
— Лимонад?! Тоже сказал! Как можно целый литр
лимонада в один прием выпить? — удивился кто-то из
мужчин.
— А коньяк можно? — воскликнул Бодел.
Но когда все выразительно посмотрели на него, а
Марат даже покрутил пальцем у виска, Бодел густо
покраснел.
— А коньяк наш, оказывается, неплохо работает.
Смотрите! — воскликнул Кахарман. — Наш герой теряет
скорость, остановился...
— Хи-хи-хи! — начал кривляться Самел.
— Так ему и надо! — сказал Мурат, — не может же ему
это сойти безнаказанно.
Тем временем Андрон повернулся к разгромленному стану
и задумчиво глазел на жестикулирующих мужчин.
Подумав немного, он двинулся к ним. Те заволновались, литр
коньяка — это тебе не фунт изюма...
Что стоило Андрону с его ногами-кеглями преодолеть
расстояние в сто метров! И он произнес перед притихшей,
но воинственно настроенной аудиторией такую речь:
— Вы меня знаете, знаете и то, что я сделал все честно,
на условиях, которые поставили вы сами. И тем не менее,
я не чувствую себя победителем, чует мое сердце, что я
вас наказал... Не так ли, друзья?
Мужчины настороженно молчали.
— Какой-то внутренний голос говорит мне: «Ты, Анд-
62

рон, не то делаешь». Я ему: «С чего ты взял, что я не то
делаю, все честно, по условиям спора... Я стопроцентно
прав...»
«Нет, — не отстает этот внутренний и довольно
настырный голос, — ты не прав, ты обидел этих людей, на
холодный камень посадил. Разве они этого хотели? Разве силу
так испытывают?»
— У тебя, Андрон Буцкиевич, очень симпатичный
внутренний голос, — не выдержал Кахарман, —
прислушиваться к нему надо...
— Вот я и решил прислушаться и вернулся к вам. И в
самом-то деле, кем бы я был, оставив вас... испытывать
такие душевные муки?..
Андрон повернулся к продавцу и сказал:
— Дайте им пять бутылок коньяка и килограмм колбасы.
Он расплатился, отдал честь компании и теперь уже
решительно зашагал прочь.
Мужчины безмолвно смотрели вслед удаляющемуся
Андрону. Они как будто считали его шаги и боялись сбиться
со счета.
Амулет
Мулла Афил, высокий, сухой, как жердь, старик, в
шубе и низко надвинутой каракулевой шапке сидел в
самодельном кресле на южной террасе своего дома и
блаженно дремал под лучами весеннего солнца. Ни о чем не
хотелось думать. И дела никакие его не беспокоили. «Ля-
илляха-илля-ляха, — произнес он вполголоса и сладко
зевнул. — Хорошо-то как, слава Аллаху...»
Постучали в ворота. Мулла и бровью не повел.
Постучали еще раз, но уже более нетерпеливо и требовательно.
Мулла поднял суковатую палку и стукнул в окно.
Выглянула жена.
— Оглохла, что-ли? — сказал он недовольно. — Кто-то
стучит в ворота.
— Два шага не может сделать и открыть двери, — тихо
ворча себе под нос, старая Зурмахан пошла открывать
63

калитку. Во двор вошла молодая женщина, закутанная в
легкую шаль.
«Такая теплынь, — подумал мулла, — зачем ей шаль?»
Все выяснилось, когда вошедшая открыла лицо: оно
было в синяках.
Женщина бросилась перед муллой на колени и
взмолилась:
— Отец, спаси меня и моих малых детей от злой
напасти, ворвавшейся в наш дом!..
— Нельзя так убиваться, мае хор*, все в руках Аллаха.
Встань, дочь моя.
Зурмахан помогла подняться вконец расстроенной
женщине.
— Расскажи, что случилось, — просит мулла.
— Муж пьет и избивает меня каждый вечер, дети
напуганы. Покончила бы с собой, да малышей жалко. Люди
надоумили обратиться к тебе. Сделай амулет, ради
Аллаха. Ты, говорят, умеешь это делать.
— Ты, дочь моя, расскажи все подробнее. — Афил с
жалостью смотрел на молодую женщину. — Он приходит
домой и сразу же кидается на тебя, начинает избивать?
— Сразу не кидается. Приходит пьяный, злой,
грязный... А каким он был раньше: опрятным, подтянутым,
внимательным ко всем нам... — Женщина горестно
вздохнула. — Напомнишь ему в сердцах обо всем — и в плач... А
он и бесится, учиняет погром. Совесть, видно, его мучает.
И так каждый божий вечер. С ума можно сойти.
— Да, дочь моя, не простое это дело. Надо все
обдумать. Приходи через неделю, — заключил мулла.
— Отец, — взмолилась женщина. — Неделю я уже не
выдержу. Или он убьет меня, или я сама лишу себя
жизни.
— Ладно, приходи послезавтра, мне надо немного
поразмыслить, — сдался мулла.
Женщина ушла. Через день рано утром она была уже
тут как тут. Передавая ей амулет из черного сафьяна, мулла
приступил к инструкциям:
— Амулет всегда держи при себе. Как только пьяный
* Солнышко мое. (диг.)
64

муж переступит порог, ты амулет клади под язык. Как
валидол кладут, знаешь?
— Как не знать, — упавшим голосом говорит женщина. —
Но что это даст? Если все останется, как сейчас, то
валидол уже не понадобится.
Настроение ее упало, рецепт священнослужителя не
вдохнул в нее ни сил, ни уверенности. Почему амулет
должна класть себе под язык она? Ведь источник зла — муж,
и амулет должен иметь непосредственное отношение к нему.
— Все во власти Аллаха, дочь моя. Делай так, как я
тебе сказал, — настаивал на своем мулла. — Ровно через
месяц мы встретимся, — добавил он вслед уходящей.
Мало ли у священнослужителя забот? Мулла стал
забывать эту историю. Дней через двадцать, придя
домой, он застал там празднично разодетую женщину, в
которой с трудом узнал свою пациентку. На свежем,
красивом лице женщины не было никаких следов
побоев. На столе красовались три пирога, индюк, подарки
мулле и его жене.
— Ну, как наши дела? — спросил мулла.
— Чудо, великое чудо свершилось благодаря твоему
амулету. Первый же вечер ни жива, ни мертва жду прихода
этого мучителя. Заявился, наконец, угрюмый,
потемневший, зыркает глазами. Я незаметно кладу амулет под язык,
как ты меня научил, отец. Такое неудобство испытывала!
Злюсь на него, хочется ругаться, но амулет под языком
ни одного слова не дает сказать. Муж кинулся в один
угол, кинулся в другой, а в доме тишина. Непривычно
человеку. Покружился, покружился и — в постель! Глазам
своим не поверила, а амулет вынуть боюсь. Он уже
захрапел, а я все держу его под языком. Подошла, потолкала
его, а он уже и в самом деле спит. И так каждый вечер. Он
только войдет — я амулет под язык кладу. Он помечется
немного и сразу в постель ложится. Кажется мне,
последние дни он стал меньше пить, один раз даже зарплату
принес, правда, не всю. Я не вытерпела, от радости
раньше к тебе пришла. Спасибо тебе, отец! — женщина сияла
от счастья.
— Ну вот видишь, все образовалось, — сказал мулла. —
Обращайся с амулетом так же, и все будет хорошо.
5 Лнзор Хачиртн
65

С тем женщина и ушла, как показалось мулле, тихо
напевая про себя.
Через два дня женщина вернулась к нему вся в синяках.
Мулла ахнул, увидев крах так удачно сотворенного им
семейного счастья.
— Что же это такое? — спросил он.
— Потеряла амулет, и все повторилось сначала, — чуть
не плача, ответила женщина.
— Дочь моя, ты очень осложнила дело, но попробую
тебе снова помочь. Приходи завтра.
На следующий день мулла вынес ей новый амулет, но
оказалось, что старый нашелся...
Мулла был озадачен: два амулета вроде бы исключали
друг друга. Но вдруг его осенило, и он радостно поднял
длинный и худой указательный палец:
— Клади под язык оба амулета! — решительно объявил
мулла.
Что оставалось делать женщине, — она взяла второй
амулет и ушла. И с тех пор как канула в неизвестность.
...Как-то мулла Афил шел на похороны по главной
улице села и у ворот Афцагатовых увидел свою знакомую,
беседующую с хозяйкой дома. Он поприветствовал ее.
Ответом ему был низкий поклон.
«Все в порядке, амулеты работают исправно, а моя
красавица цветет. Но что бы стало с верой в Аллаха,
если бы не умные его служители?» — усмехнулся про
себя мулла. И хотя никто не мог прочесть его мысли, он
оглянулся по сторонам, а потом закинул палку на
поясницу, прижал ее к себе двумя согнутыми руками и
зашагал своей дорогой.
Рассказ о друзьях
Было это в сентябре 1961 года. Как-то я решил
пройтись по проспекту Мира. Было чудесное утро. Столовая
гора рельефно вписывалась в голубизну неба. Дышалось
легко. Я шел быстрым шагом, не глядя по сторонам, как
вдруг меня остановил чей-то окрик:
66

— Битдзеу!
Я оглянулся. На скамейке, напротив ресторана
«Интурист», сидел Гадзо Васильевич Казбеков. Я
поздоровался. Он, не отвечая на мое приветствие, сказал:
— Как ты себя ведешь?
— Как? — растерялся я.
— Ты пон-н-нимаэшь, что ты идешь не по лесу и не по
полю в окрестностях своего Лескена? Это же проспект!
Тут, пон-н-нимаэшь (это слово он произносил по особому,
вытягивая губы в линию), люди сидят вокруг, а ты
таранишь пространство и никого не видишь, как будто никого,
кроме тебя, и нет вокруг.
— Прошу пардону, Гадзо Васильевич, я это делал
нарочно, иначе и двух шагов не сделаешь по проспекту, а я
хотел прогуляться в темпе, видишь, как вокруг все
красиво.
— Так себя больше не веди! Садись, — и он показал на
место рядом с собой.
Я сел.
— Нет больше приличных людей. Эти двое уже ни к
черту. Вечером еще как-то тянут, а на следующий день
уже ни к черту, — с досадой повторил он.
«Двое», как догадался я, были Михаил Сосланбекович
Тотоев и Борис Александрович Цуциев, его закадычные
друзья и уважаемые люди. Гадзо, будучи младшим,
любовно опекал их. Очень часто они бывали вместе.
Знакомясь, он говорил: «Знакомьтесь. Два профессора и один
человек!» При этом Михаил Сосланбекович с улыбкой
поправлял его: «Один баламут». Борис Александрович тихо
смеялся: «Кир-кир-кир». Широкое доброе лицо его
расплывалось в улыбке, а глаза светились умом и хитростью.
— Ладно, есть еще время. Я расскажу тебе, как
однажды спас этих двоих от позора в Тбилиси.
— От позора? — удивился я.
— Ну, может быть, и не от позора, но от очень
неудобного положения, — поправился он. — Слушай!
— Слушаю, — доложил я, поняв, что плакала моя
прогулка.
— Значит так, — начал Гадзо. — Оказались мы как-то
67

втроем в Тбилиси в командировке. Ну, ты понимаешь,
какой прием нам там могли устроить... Утром пошли
завтракать в полуподвальное кафе на проспекте Руставели.
Заняли столик. Сидим... Никакого внимания. Буфетчик
обслуживал только своих и в нашу сторону даже не
смотрел.
— Это из-за вас, — говорю я своим аксакалам, — вы не
производите впечатления. Это вам не Владикавказ, где вас
все знают...
— Что-то и на тебя не обращают внимания, — ответил
Борис Александрович.
— Дорогой профессор, да будет тебе известно, что я к
этому охламону-буфетчику сижу спиной, он просто не
может меня оценить.
— Ну повернись к нему лицом, красавец, —
подковырнул меня Михаил Сосланбекович, делая ударение на слове
«красавец».
— Ну и что, — не удержался теперь я, — ты и правда
красавец.
— Ну, ты хватил, — говорит Гадзо, — насчет моей
красоты можно поспорить, но ты лучше не учись льстить, ты
еще молодой...
— Ну и что дальше? — вернул я его к разговору.
— А дальше я пересел так, чтобы буфетчик мог меня
лицезреть. И то ли в это время обслуживать было некого,
то ли совесть в нем заговорила, но буфетчик подошел к
нам и небрежно бросил:
— Чего хотите?
— Молодой человек, дайте нам бутылочку армянского
коньяка и полкурицы.
О-о-о! Что тут началось! Буфетчик покраснел,
зажестикулировал и, наконец, выдохнул:
— Армянского коньяка здесь нет и не бывает. Не
бывает, слышишь, батоно!
— Ах, так, — говорю я спокойно, — тогда дайте бутылку
грузинского и пол курицы.
Он повернулся, быстро прошел к стойке, взял курицу,
огромным ножом со всего размаха разрубил тушку на две
неравные части, и меньшую, с ножкой и крылышком при-
68

нес и кинул на стол. Две трети курицы остались на стойке
в качестве второй половины. Мне нравилась ситуация. И я
спокойно спросил:
— Это половина курицы?
— Да, не видишь, что ли? — ответил буфетчик.
— А где другая половина?
— Там, где я ее оставил.
— Тогда эту половину оставь себе, а другую принеси
нам.
Буфетчик задохнулся от возмущения, потерял дар речи,
но видно было, как лихорадочно работал его мозг. Потом
он взорвался хохотом и пошел к буфету. Не прошло и
десяти минут, как он подошел к нам с подносом,
уставленным всякими яствами.
— Это вам от меня!
Сел с нами и начался настоящий пир.
К нему обращались его посетители, знакомые, друзья,
но он только отмахивался.
— Не видите, я завтракаю с друзьями! Берите сами, что
хотите.
Так мы сидели до обеда. Буфетчик только
приговаривал: «Какие люди, какой я болван!» Такая вот была
история. Понимаешь, он и денег не взял, как мы ни
старались. Ну, довольно разговоров. Ресторан уже открыли.
Пошли!
— Так рано? — идти в ресторан мне не хотелось.
— Не спорь, надо выпить немного для равновесия, а
одному в горло не полезет. Пошли, составишь компанию.
Зашли в малый зал ресторана «Интурист». Нам
принесли немного водки, маринованных огурцов, другие
закуски. Гадзо Васильевич разрезал огурец вдоль, затем
поперек, выпил рюмочку, зацепил кусочек огурца вилкой
и с хрустом разжевал его. Этот хруст до сих пор стоит у
меня в ушах, как и многое из того, что всегда с охотой и
нескрываемым интересом рассказывал этот великий
жизнелюб...
69

Человек?
Он любил шкодить. Хлебом не корми, но дай сделать
что-нибудь не так, как принято у людей... Люди его не
любили, боялись его проделок. Он от этого получал
удовольствие: боятся его, значит, он чего-то стоит... Лет ему
было пятьдесят. Звали его Соло.
Однажды он увидел, как старый рыболов, известный в
округе человек, Сармат Цардамонти, привязал конец
веревки к ветке плакучей ивы, что наклонилась с берега к
бурной горной реке, и спустился по наклонной, но
достаточно крутой скале. Там, в труднодоступном месте, он
знал речные ямы, где рыбы было больше, чем в других
местах. Он часто так делал.
— Ну-ну, я тебе покажу, как лазить по чужим местам, —
сказал Соло и надрезал узел веревки.
После рыбалки Сармат стал подниматься по веревке на
кручу. Когда он почти поднялся, надрезанный узел
разорвался, рыболов полетел вниз, ударился головой и погиб.
За этой картиной с другого берега наблюдал сельский
пастух Саге, который и известил о происшедшем
несчастье.
Естественно, возник вопрос: как это могло случиться.
Позвонили в райцентр. После того, как приехал
следователь и было поднято тело погибшего, он, конечно, стал
расспрашивать Саге. Саге рассказал, как Сармат полез вниз,
затем наверх, как он упал. Следователь обнаружил
надрезанный узел и показал его людям.
— Видите этот надрез?
— Видим.
— Можно сказать, что этот надрез сделал Сармат?
Люди молчали. Они действительно ничего не знали.
Погибший был им хорошо знаком, они его очень ценили,
и сейчас стояли, удрученные происшедшим.
Следователь понимал их, но надо было найти
преступника, и он снова приступил с расспросами к Саге.
— Саге, ты видел, как Сармат спускался по круче?
— Да, видел.
— Кто-нибудь еще подходил к этому месту?
70

Саге молчит.
— А все-таки?
Саге молчал. Он не хотел связываться с Соло, потом
хлопот не оберешься.
Составив акт о происшедшем и исполнив другие
формальности, следователь вызвал машину «скорой помощи»,
вытащил наручники и подошел к Саге.
— Ты, Саге, покрываешь убийцу, и я вынужден тебя
арестовать.
— Подожди, — сказал тот с дрожью в голосе, — скажу...
У обрыва стоял Соло...
— Стоял или что-то делал?
— Делал... Возился у дерева...
— Где Соло?
Соло на месте не оказалось. Поняв, в чем дело, он ушел
в сторону соседнего села.
Следователь сел в машину и поехал искать его. Нашел
и привез к месту происшествия. Взял веревку, показал
надрез и спросил:
— Твоя работа?
Соло молчит, опустив голову. С трудом сдерживая гнев,
следователь приподнял его голову, сказал:
— Смотри мне в глаза, это твоя работа?
Ответа нет.
Следователь резко повернул его голову в сторону
лежащего на траве тела:
— Твоя работа?.. Не отпирайся, тебя чидели у дерева,
ты что-то делал.
Соло продолжал молчать. И тогда следователь резким
движением развернул его спиной к себе и стал надевать
ему наручники. Соло каждый раз вздрагивал, когда руки
следователя, как бы проверяя надежность железных оков
на руках задержанного, со злостью одергивали их. А
застегнув наручники, так резко дернул их вниз, что Соло
воскликнул:
— Что ты делаешь? Больно!
— Что-о-о?! Что ты сказал? — спросил следователь. —
Больно? А ему не больно было?
— Я не думал об этом, я не хотел его смерти.
71

— А о чем ты думал, когда надрезал узел, чего ты
хотел, чтобы тебя, смердящего, съели бешеные собаки!
— Хотел попугать.
— Зачем?
— Не знаю...
— Ты его знал? Кто он? Что за человек?
— А кто его не знает... Его все знают. Он известный
человек.
Собравшиеся люди, а здесь было почти все население
аула, по которому быстро разнеслась весть о
случившемся, стали волноваться.
Следователь решил закончить предварительный допрос
в присутствии свидетелей, но задал еще один вопрос:
— Может, он тебя когда-нибудь обидел?
— Нет, он ко мне хорошо относился, сигареты мне
давал...
— Тогда я ничего не понимаю. Почему ты погубил
хорошего человека?
— А что он всюду ходит и все к нему с распахнутыми
объятиями: «Сармат, Сармат! Что тебя не видно? Что так
долго не появлялся, мы соскучились по тебе», хотя почти
каждую субботу он появлялся здесь и встречался со всеми...
Следователь возмутился:
— Боже ты мой!.. Зависть! Сколько же душ хороших
погубило это мерзкое чувство. Вот и у этого недоноска —
зависть...
В это время народ кинулся к убийце и начал рвать его в
разные стороны. Следователь выхватил пистолет и стал
стрелять в воздух. Однако никто не обратил внимания на
пистолетные выстрелы, люди просто оттеснили
следователя, который было протиснулся к Соло и пытался
оградить его от расправы. Чьи-то грозные руки схватили
убийцу, закрывшего руками голову, и одним взмахом сбросили
с кручи.
Соло летел в воздухе под лучами заходящего солнца
мимо ивы, которая нависла над бушующим потоком
горной реки, и зацепился за тонкую ветку. Поток настойчиво
тянул Соло за собой. Соло плакал и не просил пощады.
Народ молча расходился по домам. Следователь стоял
и глядел вслед уходящим, не зная, что делать...
72

«Хороший человек»
Рассказал мне эту историю известный коневод Михаил
Ахседарфов.
— Я был в Кабарде, — начал свой рассказ Михаил, — и
меня повели на конезавод. Каких красавцев и красавиц
мне показали, ты и представить не можешь! Я подошел к
молодому, приглянувшемуся мне жеребцу. Его масть трудно
было определить: темная шерсть на крупе переходила в
красную, а грудь и голова были приятного розового
оттенка. В центре лба белела звездочка. Я погладил жеребца по
шее, щеке, провел рукой по лбу и отошел.
Он повернул голову и не отводил от меня взгляда. У меня
были сладости: сахар, карамельки и даже шоколадные
конфеты. Я угостил его сахаром и отошел. Жеребец схрумкал
сахар, снова уставился на меня, не отводя взгляда.
Я дал ему карамельку. Все повторилось.
В третий раз я подошел к нему с шоколадкой. Когда он
ел шоколад, у него из глаз покатились слезы, оставляя
мокрый след на сухой шерсти.
Я ахнул: шоколадки вызвали у коня слезы
удовольствия... Надо же!
Конфеты кончились, и я собрался уходить. Конь
провожал меня взглядом. Сворачивая на боковую улицу, я
оглянулся. Жеребец все смотрел мне вслед.
А ночью во сне он явился ко мне и говорит:
— Ты хороший человек!
Я поразился разумному поведению лошади и, решив
ответить ему, начал:
— Не...
— Ты хороший человек... — прервал меня жеребец.
— Не... вот... есть, — заикаюсь я.
Он опять свое:
— Ты хороший человек...
Я расстроился от того, что мне не дают слова сказать и
проснулся.
— Теперь, — признался Михаил, — меня всегда
преследуют эти слова: «ты хороший человек». Особенно, когда
я злюсь и хочу сказать что-то резкое или грубое. И злость
моя куда-то уходит...

Реалистические фантазии
Калруша
Каждое утро ровно в 8 часов из слухового окошка
чердака девятиэтажного корпуса в зоне «Д» Дома студента
МГУ выходил щеголеватый молодой ворон. Поблескивая
сине-черным крылом, он говорил:
— Калрр!
Подождет и опять:
— Калрр!
Так несколько раз. Его и прозвали Калрушей.
«Прозвали? — спросит читатель. — Кто же?» Люди и
прозвали. Потому что поселившись здесь, в людском
окружении, он вошел в контакт с ними.
Возглас «Калрр» был сигналом не только для начала
дневных дел, а и началом разных хитростей молодого
ворона, я бы сказал, разбойных его похождений.
Прежде всего, он совершал набеги на студенческие и
аспирантские запасы, что лежали на подоконниках
общежития. Исчезали колбаса, сосиски, сыр и прочие
припасы. Поймать его за воровством было невозможно. Окон-
то было много, но на одну и ту же точку дважды подряд
он никогда не нападал. Хоть и молод был, но не сорока же
какая-то. Воронью мудрость, осторожность проявлял:
всегда заставал людей врасплох, потому что знал — о его
проделках успели забыть. Стабильную кормежку
Калруша имел всегда!
Одно окошко Калруша любил особенно, и в отношении
него отступал от своего правила — воровал там чаще. Там
жила дочь генерала, командира дивизии, стоявшей под
Москвой, с мужем, тоже студентом. Подоконник был бога-а-т!
Но особенно разбойника-ворона развлекало то волнение,
74

в которое приходили жители за этим окном, их
жестикуляция, угрозы, проклятия.
Калруша любил пугать разных птичек, котят: он мог
внезапно спикировать на выбранную жертву и вызвать
переполох. Я видел, как однажды котенок перебегал через
дворик, а Калруша, заметив его, резко спланировал и
пристроился к нему сзади. Клювом по хвосту раз, два, три.
Котенок убегает в кусты. Калруша за ним. И вдруг оттуда
душераздирающее: «Мя-я-у-ма-а!» Как будто звал маму.
Что он там с ним сделал — только они сами знали.
Любил Калруша полетать, открыть новые места.
Наестся генеральских припасов, напьется в бассейне и,
полный сил и здоровья, взлетает к небесам и парит в
благодатных просторах.
Красивы Ленинские горы с высоты птичьего полета,
особенно летом! Громадная парковая зона поражает
многообразием зеленых насаждений. В центре взметнулся вверх
своими «архитектурными излишествами» красавец
университет — сказочная гора со своими ажурными
пиками-вершинами. Вдали лента Москвы-реки окаймляет подножие
гор, как пояс — талию красавицы.
Калрушу привлекала и громадная чаша стадиона в
Лужниках, особенно в дни футбола. Правда, не мог он понять,
почему так переливается, волнуется людское море, когда
молодые ребята, словно одержимые, бегают туда-сюда. Его
в такие дни как электрическим током подбрасывало над
стадионом.
Весело жилось на свете Калруше.
В один из прекрасных солнечных дней в начале
сентября Калруша пустился в обычный полет. Он летел от
университета над массивом между Университетским и
Ломоносовским проспектами в сторону Гагаринской
площади. Внизу ленты автомобилей играли в странную игру:
срывались с места и обгоняли друг друга. Затем резко
останавливались, и везде загорался красный свет — на
столбах, на автомобилях... Снова срывались, снова
останавливались. Игра эта доставляла Калруше удовольствие,
он и не заметил, как оказался над Гагаринским полем.
Здесь, напротив Дома тканей, на зеленой лужайке его
75

глаз поймал знакомые очертания черной птицы.
Опустился ниже и видит — молодая ворониха что-то клюет.
Опустился еще ниже: ворониха пытается разгрызть бумажный
стаканчик от фруктового мороженого. Калруша сел в двух
метрах и наблюдает. Подумал: «Красавица, ох, какая
красавица, но отощала». Больно ему стало. Не выдержал:
— Гей, дурочка, что ты делаешь?
— Что ты ругаешься? Не видишь что-ли, грубиян, —
скосив красивую головку, ворониха отвечала таким нежным
и ослабленным голосом, что его сердце защемило в
сладчайшем восторге от непонятного ему состояния.
Ему не хотелось ругаться, но по инерции он продолжил:
— Дура есть дура! Москвичи, ты думаешь, вот так
взяли и съестное выбросили, чтобы ты полакомилась? Ты
хоть понимаешь, что грызешь?
— А что мне грызть. Очень кушать хочется...
— Как ты вообще здесь оказалась?
— Из Боровска я, жили в лесах около института...
питания.
— Питания... А кого питают, если оттуда улетела?
— Не знаю... Хотела посмотреть Москву и потерялась,
— опять пожаловалась она на свою судьбу.
— Ну, ладно, — миролюбиво, с теплотой в голосе сказал
Калруша, подлетел и хотел погладить незнакомку.
— Ну-ну, полегче, — строго сказала незнакомка и
отодвинулась подальше.
Это ему страшно понравилось, и он стал совсем мягким
и добрым. Он сам удивился тому, каким добрым и
ласковым он может быть.
— Ну хорошо, не буду больше. Только скажи, как тебя
зовут?
Незнакомка недоверчиво и в то же время кокетливо
поглядывала на него, чем сводила Калрушу с ума.
— Даду меня звать, а зачем тебе это?
— Кто такую красавицу назвал Даду? Даду! —
передразнил он возмущенно. — Я тебя буду звать ... Дудуки.
Ду-у-ду-у-ки. Понятно? Дудуки!
— Дудуки! Какой ты смешной. Ду-у-ду-ки... — и
засмеялась звонким малиновым смехом. Видимо ей понравилось
ее новое имя.
76

Этот смех окончательно погубил Калрушу. Крылья его
стали ватными. Сознание совсем помутилось.
— А тебя как звать?
— Калруша, — гордо отвечал наш герой. — Калруша! —
А потом мечтательно повторил: — Дудуки... Дудуки, давай
улетим отсюда, здесь не место для тебя.
— А куда?
— Туда, где мы живем. Мы — это воронье сообщество
МГУ.
«МГУ» ей было не очень понятно, но ее, заблудшую и
голодную, здесь ничего не держало. Да и Калруша,
несмотря на его нахальство, заинтересовал ее: если заняться его
воспитанием, может что-то путное из него и получится.
— Согласна, полетим.
...В одно утро Калруша, как обычно, вылетел из гнезда
и прокричал обычное: «Калрр! Калрр! Калрр!» Подлетел
к нему недавно поселившийся неподалеку ворон по имени
Карр. Разговорились.
— Ну как твое житье-бытье, Калруша?
— Непонятное что-то со мной происходит, —
пожаловался ворон.
— Да-а-а, — согласился Карр. — Я тоже замечаю это в
последнее время. Это, я тебе должен сказать, коварство
любви... Это Дудуки виновата во всем.
— Да-а-а, — согласился Калруша. — Дудуки есть
Дудуки...
В это время заверещали с чердака дети-воронята...
Студенческий век короток. Я покинул Москву, прервав
свои наблюдения над перипетиями семейной жизни
чернокрылого удальца.
Так же быстро промчались и последующие годы. Все
изменилось вокруг. Сегодня генеральские дочки живут не
в общежитиях, да и студенческие припасы сохраняют свои
витамины и минералы не на подоконниках, а в
холодильниках. Изменился и я сам. Другие заботы, другой ритм
жизни... Но посещая Московский университет, я не
забываю взглянуть на козырек того чердака, чтобы вновь
убедиться, посылает ли старый ворон Калруша мне привет из
моей юности? Да и знает ли кто его сегодня по имени?
77

Досуг ли нынешним студентам считать ворон? Они такие
практичные, целеустремленные, живущие в двух
измерениях — реальном и виртуальном, они по сравнению с нами,
тогдашними, знают сто-о-лько!
И все же... Все же я хитро улыбаюсь про себя, потому
что только я знаю, почему воронье сообщество в зоне «Д»
Дома студента МГУ самое дерзкое в Москве!
Звуки Вселенной
Я шел лесной дорогой Верхний Дидинат в сторону
выхода из Дигорского ущелья, где узкий каньон Ахсинта,
перекрытый мостиком, железобетонным и вполне
надежным, все же вызывает чувство опасности у путника, стоит
ему посмотреть вниз на бурлящий поток в узкой
сумрачной горловине. Когда-то это место было местом казни
революционеров — когда побеждали враги революции, и
противников революции — когда они попадали в руки
партизан-революционеров.
Иду бодро, здесь нет подъемов, резких спусков, только
дорога петляет, как ей вздумается. Внизу грохочет Ираф,
вырываясь из узкой горловины Ахсинта на широкое ложе
равнины.
Хорошо кругом: лес, воздух чист, дышится легко. Вдруг
слышу звон колокольчиков — серебряную трель, а откуда
этот чудо-звон, не могу определить.
Подхожу ближе и вижу: родничок, падая с небольшой
высоты, со сланцевой плиты на проезжую дорогу,
пересекает ее и снова падает вниз. Отсюда и серебряная трель:
сверху — тоньше и звонче, в середине — спокойствие, а на
перепаде вниз — звонкое победное клокотание.
Я остановился. Не удержался и спросил:
— Что ты так развеселился, как будто будешь жить
вечно, и будущее совсем тебя не беспокоит?
— А что-о-о? — пропел ручеек вопросом на вопрос, —
почему мне не петь, почему я не буду жить вечно?
— Да потому, что ты не слышишь, как дышит Ираф.
Ты и две минуты в этом хаосе не продержишься...
78

— Ошибаешься, уважаемый! Ты говоришь, я исчезну в
потоке Ирафа. Но Ираф тоже исчезает в водах Терека, а
Терек — в волнах Каспия, а Каспий — в Мировом океане,
который и рождается из таких ручейков, как я. Разве ты
этого не знаешь?
— Я это знаю, но я говорю о том, что малые ручейки
служат и Каспию, и Мировому океану, сами исчезая при этом...
— Ошибаешься, уважаемый! Ты же разговариваешь со
мною, слушаешь мои песни, и они тебе нравятся. Завтра
или через месяц, а, может, и через год ты снова придешь
сюда, и будет то же самое, ты услышишь те же песни. По-
твоему это говорит о том, что я исчезну, перестану
существовать?
— А разве это не так? Вот ты срываешься к Ирафу и...
— И что? Я с песнями срываюсь с кручи и наполняю по
мере сил своих могучий поток. Разве без меня и таких,
как я, этот поток может быть? И самое главное — я не
иссякаю... Разве не со мной ты разговариваешь, разве не я
остановил тебя своим журчанием? И так будет и завтра, и
послезавтра, и всегда...
Я начинал понимать нить рассуждений ручейка и хотел
ответить, но ручеек вдохновенно продолжал:
— Ты когда-нибудь обращал внимание на солнечный
луч?
— Вроде да, но причем тут это?
— Да при том, — обрывает меня ручеек, — что
солнечный луч проходит космические расстояния и при этом еще
согревает нас на земле. Почему его тепло не пропадает
после столь длительного путешествия в холоде? Потому
что солнечный луч — это как канал, беспрерывно
пополняемый горячим источником — Солнцем, он много теряет
в пути, но тепло его сохраняется настолько, что приходит
на Землю и питает все живое. И так все время, и этому не
видно конца. Это как сосуды в организме, их постоянная
наполняемость кровью означает их собственную жизнь и
жизнь тех органов, которые они питают. И здесь
непрерывность, постоянство течения является законом,
устойчивым процессом. А разве не так и с тобой, и с
человечеством? — спросил ручеек.
— То есть? — не понял я.
79

— Вот ты, человек, индивид, идешь один. Так ведь?
— Так, конечно.
— Но ты выйдешь отсюда и вольешься в какое-то
сообщество людей, хочешь или не хочешь, но тебе этого не
избежать.
— Нет, конечно. Но при этом я останусь самим собой, не
растворюсь в этом сообществе, ты же прекращаешь свое
существование, растворившись в Каспии и Мировом океане.
— Не более, чем ты в своем народе и человечестве.
Разве не так? — серебряно звенел ручеек.
Показалось или нет, но он хитро моргнул глазком
закрученного малюсенького водоворота и побежал дальше
вниз, к водному потоку, который несся к Мировому
океану. Все шло по законам природы.
Игры природы
У меня в кабинете на подоконнике растет глоксиния.
Однажды, выйдя утром к рабочему столу, я увидел:
глоксиния выстрелила вверх двумя граммофончиками.
Цветы были чудесны: пятилепестковые граммофончи-
ки с белыми язычками в горловине, окруженные нежным
фиолетом, меняющим у основания цветка густую
фиолетовую окраску на снежно-белую...
Спустя время куст удивил семью цветками-красавцами.
Так трудился он целое лето. А под конец выпустил хилый
побег с одним-единственным поникшим бутончиком.
— Да, припоздал ты, братец, что-то, — сказал я ему.
Подождав неделю, я срезал старые подсыхающие стебли.
— Голову выше! — подбодрил я цветок и поставил
подпорку. Растение стало смотреть бутоном на солнце, и
через два дня он раскрылся. Цветок был вялый. Я подлил
воду, взрыхлил почву вокруг него.
И в цветочке заиграла гордость. Он полностью
раскрылся и завис в полупоклоне с полным сознанием своего
величия. А затем и вовсе зазнался, потянулся чашей ввысь,
как будто ловил не солнечные лучи, но только ему
слышные космические звуки.
80

Вид его говорил: «Не думай, что я слабый. Я сильный,
я очень красивый и равного мне нет во всей Вселенной!»
Описанное выше великолепие жило четыре дня. На
четвертый день цветок стал склонять свою головку все ниже
и ниже: он умирал. В воде он не нуждался; ее в почве
было предостаточно, в подкормке тоже. Я это знал, и
помочь ему ничем не мог.
Но за спиной умирающей глоксинии стали набухать два
бутончика, между ними проклюнулись нежные листочки, и
молодая поросль потянулась к свету. Жизнь продолжалась...
Каждому свое
Проселочная дорога вьется по разнолесью, петляет
между деревьями. Бывает, лес обрывается, дорога
выскакивает на лесную прогалину и со скоростью ракеты летит
вперед: нет препятствий, не надо оглядываться по сторонам.
Там, где ровная поверхность заканчивается, дорога
поднимается на холм или ныряет в низину.
— А что? — говорит она мне в ответ на мое удивление и
продолжает свой путь.
Шиповник
На крохотной горной терраске над дорогой навис куст
шиповника. Площадка, которой завладел куст, не давала
ему разрастаться, поэтому большая часть его корней
засохла, другие же цепко держались за жизнь, укрепившись
между камнями. Куст был небольшой, но здоровый, он
весело смотрел на мир и радовался каждому дню. Весной
его цветы были особенно красивы: нежно-розовый цвет
переходил в прозрачно-фиолетовый и матово-белый, и куст
был похож на букет невесты. Осенью же шиповник
полыхал ярко-красными ягодами.
Дорожная пыль сюда не долетала, а ежеутренние
купания в свежей росе и летние ливни шли ему только на пользу.
— Для чего живешь? — хотелось задать ему вопрос.
6 Лнзор Хачиртн
81

— Для красоты, — отвечала всем своим видом дикая
роза. — Посмотри, вокруг скалы, обрывы. Но ты этого не
замечаешь, ты стоишь и любуешься мною, и я вижу по
твоему лицу, что ты счастлив.
— Это, конечно, так, — продолжаю я, созерцая
девственную красоту шиповникового куста, — но ведь я хотел
бы вкусить и твоих плодов...
— Этого тебе не дано, волей случая семя мое было
занесено именно сюда, на эту терраску, куда не ступала нога
человека. А о моих плодах можешь не беспокоиться.
Птицы рассядутся на моих ветках и, вкушая сладкие ягоды,
затянут свои веселые песни. И я буду петь вместе с ними,
с радостью отдавая свои плоды. Ведь говорят, что дерево,
на котором поют птицы, и само поет. Хорошо сказано,
правда? И сказал это ни кто иной, а ты сам, человек!
Счастье
Шел человек по дороге и увидел перед собой
глубокую яму. Он заглянул туда и увидел на дне большие
красивые глаза.
Глаза спрашивают человека:
— Чего ты хочешь, человек?
— Большой, богатый дом, много денег, — отвечает он,
подумав.
— Хорошо, — сказали глаза, — будешь иметь все это, но...
Путник не дослушал и ушел своей дорогой.
Идет другой путник, и опять та же яма, и те же глаза, и
тот же вопрос. Второй путник пожелал власти и влияния.
Идет третий путник мимо той же ямы. Глаза спрашивают:
— Чего ты хочешь, путник?
Путник задумался и сказал:
— Мне ничего не нужно, я здоров, мне есть куда и во
имя чего идти... А вот вы, глаза, нуждаетесь в помощи, вам
плохо в грязной яме. Скажите, чем вам помочь?
— Помоги нам выбраться отсюда, — попросили глаза.
Путник вытащил глаза из грязи, и они оказались его
счастьем...
82

Притча
Сидит медведь, обливается горючими слезами и
причитает:
— Что за времена пошли! Житья не стало от шакалов,
куда не повернешься — всюду шакалий запах, дышать уже
нечем в нашем лесу.
Мимо проходил волк и спросил:
— Что приуныл, Михайло Потапыч, что пригорюнился?
— Ша-ка-лы о-до-ле-ли... — вконец расстроился
Потапыч.
— Тебя? Шакалы? — не поверил волк.
— Не можешь представить, Серый, — оборвал свои
стенания медведь, — открыто подойти они боятся, но шкодят
повсюду: кто наследит около логова, кто кусок мяса из-
под носа утащит, а потом еще и выть начинают. Да так
противно! А в том, что их столько развелось, твое, волчье
племя и виновато, — уже зло сказал Миша. — Вы рвете и
уничтожаете всех подряд: кого надо, и кого не надо. Вот
за вас и взялись и стали истреблять, а без вас появилась и
размножилась эта нечисть. В лесу теперь места нет, где от
них укрыться.
— И что теперь делать? — уныло спросил волк, ведь
шакалы и ему претили своей ненадежностью и
мелочностью, уж очень примитивными получились они у природы:
тихо пролезть, сорвать плохо лежащее и — наутек. Прав
Михайло...
— Ждать надо, — сказал Михайло Потапыч, — когда
шакалье время пройдет. Но когда это будет, не знаю...
Тогда волк встрепенулся и говорит:
— Сражаться надо, а не стонать, почтенный Михайло
Потапыч, действовать всем миром! Если мы объединимся,
то вместе мы — сила... Может быть, что-то и сделаем,
чтобы в нашем прекрасном лесу установить достойную жизнь
для всех...

С любовью к природе
За калиной
Золотая осень склонялась к холодам. Настало время
осенних заготовок. Калину уже давно оборвали, но я не
спешил. Был у меня заветный уголок с калиновой
рощицей, и я ждал первых заморозков, после чего, собственно,
и завершается ее созревание.
Пришел день, и мы с Русланом Потиевым двинулись в
путь. На его «Жигулях» доехали до села Фарбун.
Машину оставили у дороги, а сами нырнули в лес, что
начинался в трехстах шагах от села, и пошли бодрым шагом.
«Бодрым шагом» относилось больше ко мне. Руслан был
сельским горожанином, привыкшим к автомобилю. Ноги его
отвыкли от ходьбы, и он все время искал ровной дороги,
А мы шли по глубоким колеям, проложенным тракторами,
и Руслан постоянно кидался из одной колеи в другую, что
окончательно выбило его из сил.
Когда мы подошли к месту, мой спутник был похож на
взмыленного коня. Но как он был рад своему успеху!
Незавидное состояние, в котором он находился, его мало
смущало: дошел ведь!
Моя плантация калины предстала перед нами в полной
красе. Она представляла собой небольшую лужайку,
поросшую большими кустами. Лужайку пересекал
небольшой овражек, по которому бежал ручеек. На пологих
склонах росли молодые кусты с особо крупными ягодами.
Лужайку окружал ольховник: высокие, вытянутые к небесам
молодые деревья красовались, как новобранцы в строю.
Чуть выше лужайки — небольшие прогалины, усеянные
колючими нитями ежевики — излюбленное пастбище
косуль. В какое бы время года ты ни пришел — лесные кра-
84

савицы здесь. Посмотрят настороженно раскосыми
глазами—и наутек. Воздушно-легкие, необыкновенно
грациозные, они мгновенно скрываются в лесной чаще.
Было раннее утро. Солнце только поднималось. Его лучи
пробивались сквозь крону высокого леса.
Что за чудо наша осень! Капризное лето, то жаркое, то
дождливое, забывается, когда приходит осень с ее
устойчивым бархатным теплом. Воздушные потоки этого тепла
трепетно обнимают тебя, и ты так явно его ощущаешь,
что хоть собирай горстями.
Наша осень ласкова со всеми: и с людьми, и с
животными.
Жирует медведь. На скошенных лугах соревнуются
кузнечики: кто дальше прыгнет. На нерест идет форель. В
неглубоких заводях с плоским песчаным или
мелкогалечным дном самки-форелихи откладывают икру. Самцы
сходят с ума от любви. Те, что посильнее, отгоняют от
заветного места самцов послабее. А рыболов прямо к их носам
подводит жирного червя или целый набор разноцветных
козявок, для верности еще поплюет на них — сам с трудом
сдерживается, чтобы не клюнуть на эту наживку! Рыба же
воротит нос. Ах, любовь, любовь! Что ты с нами
делаешь?!
Пауки блаженствуют. Тепло. Простор. Их ткацкие
способности возрастают в несколько раз. Все вокруг опутано
кружевами. Видишь полотна паутины на кустах ежевики и
не можешь подступиться к отливающим густотой фиолета
ягодам. Кружевное чудо паутины перекинуто и поперек
лесной дорожки. Знаешь, что паучок делает это не ради
красоты, и обойдешь стороной, чтобы не испортить
искусное творение.
Осень — это разноцветие, богатство красок. И хотя это
отходящие краски, и это не буйное лето — господство
зеленого цвета, и не прелесть белоснежных зимних полей,
расцвеченного узорами инея благородного букового леса,
все же именно осень — музыка красок. Пожелтели и
осыпаются листья бука. Грязно-коричневая, с зеленым
налетом стоит ольха. Шоколадно-кремовым цветом светится
дуб. Потеряла листья могучая предгорная рябина — дар
необъятных просторов России, занесенный птицами и сбро-
85

шенный ими перед преодолением могучих горных вершин.
То здесь, то там дикая груша или яблоня с остатками
листьев и богатством плодов спокойно осматривается вокруг.
Только сосна красуется зеленью, утверждая бесконечность
жизни.
Осень — «смотр достижений» природы. И ее самый
чудесный дар — калина. Все живое погибает от холода. А
калиновая ягода набирает силу: тугие, наполненные соком
ягоды лоснятся на солнце, и ароматнее становится нектар,
таящийся в них.
Какой подарок охотнику, мучающемуся от жажды, кисть
прохладной, кисло-горькой калины в зимнем лесу не
понять человеку от асфальта! Он тоже поклонник калины,
но на балконе городской квартиры.
В этом калиновом царстве мы с Русланом одни, вдали
от цивилизованной суеты. Вокруг нас — природа в
гармонии, в движении, в действии. Все здесь — красота. И мы
эту красоту не нарушаем. Ножницами срезаем ягоды с
кистей, и они весело сыплются в целлофановый мешочек, а
ветка, целая, невредимая, торжественно поднимается и,
вздохнув свободно, распрямляется, снова ищуще глядит в
глаза лучам солнца.
Особенно радуют глаз молодые кустарники по краям
овражка. Здесь больше простора и чистой влаги.
Раздвинешь высокие стебли подсохшего борщевика, и алые
кисти с крупными смеющимися плодами падают в руки: бери,
радуйся, наслаждайся.
Время позднего завтрака. Воздух нагрелся. Настройка
птичьих инструментов закончилась, и зазвучал хор на все
голоса: настоящая музыкальная круговерть. Особенно
старается зяблик, звонко тянет голос ввысь: тю-тю-тю-тю-ю-ю.
И на высокой ноте вдруг срывается — то ли не хватает
дыхания, то ли под лучами солнца сладкая дрема начисто
выключает его, затем, пробормотав что-то по инерции, он
затихает совсем. Не проходит и минуты, и опять: тю-тю-
тю-тю... — ввысь, в поднебесье, и снова спад, бормотание и
сладостное забытье. Первая скрипка лесного оркестра —
явно с тонким музыкальным вкусом.
Ближе к обеду жара начинает сгущаться. Запахи леса
становятся осязаемей. Дыхание учащается, на лбу высту-
86

пает легкая испарина. А ласковый бриз как будто ждет
этого момента. Налетает, расшвыривает липкое тепло и
убегает в. дальний угол поляны. Так играют тепло и
прохладный ветерочек, создавая необыкновенный комфорт и
тонкое ощущение жизни, когда ты всеми фибрами души
чувствуешь сладость бытия.
Жара и прохладный бриз породили вокруг сплошное
чмоканье: это листья отрываются от веток. Из-за разницы
температур лист отрывается от ветки с характерным
звуком: «тп», как будто влюбленные прикасаются друг к
другу губами...
Вдали застрекотало: «тп-тп-тп-тп». Это листья
оторвались от большой ветки и понеслись друг за другом,
кувыркаясь в воздухе, не догадываясь, что это их последнее
путешествие.
Обедали в низине. Ручеек, что весело бежал по дну
овражка, здесь накатывался на сланцевую плиту и,
образуя треугольник водной струи, узким концом врезался в
небольшой водопадик. Струя воды вдавливала воронку в
прозрачное зеркальце запруды. Вокруг воронки кипел
кружок воды; пузырьки, образовавшись, тут же лопались,
создавая вокруг фон стерильного воздуха, выходящего из
самой сути воды, этого чуда природы.
Разговаривать не хотелось.
— К чему разговоры? — вяло философствовал Руслан,
что было неожиданным для меня, и начал собирать завтрак
на ровной поверхности большого камня у основания
водопада. Нарезал хлеб, сыр, положил зелень, налил по
рюмочке. Хлеб помакали в студеную воду. До чего же здесь все
вкусно! А кругом благодать... Все плохое забывается,
человек размягчается, становится добрым, отзывчивым.
Уходили довольные, с полными рюкзаками даров
милостивой природы.
Калиновая роща как будто осознавала содеянное добро
и открыто радовалась: множество смеющихся глаз,
освещенных заходящим солнцем, весело подмигивали нам...
Так получилось, что я не смог попасть на «свою»
плантацию несколько лет. И только недавно мы с сыном
решили нанести туда визит.
87

Еще издали я стал искать взглядом калиновую рощу.
Но что это: вместо калиновой красоты — табун лошадей.
Молодой калинник на берегу овражка вырублен, из
жердей соорудили ограду. У стенки загона остался
один-единственный куст с несколькими мелковатыми гроздьями
калины. Из ягод вытек сок, и они напоминали пустые
глазницы. Ни одной птицы вокруг. Перед нами было
сплошное разорение.
Ни о чем не хотелось думать...
Быть человеком
Аул Ханаза. Нихас. Спорят о всякой всячине. Слово
берет Тотте.
— Мне рассказывали, — начал он, — как один человек —
инвалид войны — ходил в лес с топором, чтобы срубать
ветки орехового куста. После него оставались только
срубленные на корню кусты. На немые вопросы младших он
отвечал: «Я пострадал за людей и могу позволить себе
подобное».
— Его-то можно понять, хотя оправдать никак нельзя, —
вступил в разговор Боркон, — он инвалид, а вот что
сказать о здоровых мужчинах, которым ничего не стоит
срубить калину, боярышник, облепиху, дикую грушу или
яблоню на дрова.
— А что, других деревьев нет? — простодушно спросил
юный Созур.
— Есть, почему же нет, — отвечал Боркон, — но поляна
Морга рядом, а большой лес подальше, поэтому рубят то,
что поближе.
— А разве в Морга калина была? — удивился Созур.
— Видимо-невидимо, а теперь ни одного куста.
Срубали, чтобы сорвать ягоды, и на дрова. И делали это жители
наших аулов.
— Какая глупость! — воскликнул кто-то.
— В урочище Сарват то же самое: едут отовсюду, в том
числе и из нашего села, и срубают плодоносящий лес. А
ведь там, прямо на краю поляны, молодая калиновая по-
88

росль, протяни руку, нагни ветку и срывай ягоды! Нет, в
ход пускают топоры, и вот уже ветви калины валяются на
поляне, как порубленные детские руки.
— А куда смотрят лесники, природоохранные органы,
их вон сколько развелось? — не отставал Махамат.
— Один Бог знает, куда смотрят. Они тоже должны
работать, иметь свои глаза и уши, чтобы наладить охрану
природных ценностей, должны устраивать облавы, короче
говоря, работать на общественное благо, а не заниматься
только собственными делами. Пора кончать и с
осетинским «зардахудтом»* и решать задачи
по-государственному, — Тотте мрачно оглядел сидящих на нихасе.
— Это, конечно, так... Но я хочу сказать о нас самих, —
продолжал Боркон. — По какому праву мы живем, как
гости на земле?
— А мы и есть гости на земле, — встрял в разговор
Садулла.
Боркон пристально посмотрел на него, похоже было,
что он чему-то очень удивился.
— Ты-то... ты-то именно так себя и ведешь, — сказал он
наконец. — Вы с Мавлаха вырубили в Морга всю калину,
а теперь поднимаетесь выше в горный лес. О таких, как
вы, сказано: «Пусть весь мир окажется под водой, утке
все равно». Сколько деревьев ты посадил в своей жизни?
— Ни одного! Зачем мне это, мы живем рядом с лес.ом!
И что это вдруг вас осенило? Где вы были, когда мы
рубили калину в Морга? Вы же видели это. Видели, но
молчали! Мы рубили, а вы все молчали, а теперь после драки
кулаками машете. Кому это теперь нужно? Мне лично ни
к чему! — уже сердито закончил Садулла.
На нихасе установилась тягостная тишина. Наконец
после долгого молчания в разговор вступил старейшина села
Тико.
— Пустой ты человек, Садулла, не хочется на тебя
слова тратить, толку все равно не будет... Ты живешь по
волчьим законам, только сегодняшним днем. Это не
по-людски. Но и твоя далекая от мудрости голова уловила одну
* Зардахудт — боязнь обидеть кого-либо.
89

вещь, которой ты ловко пользуешься, сознаешь ты это
или нет. Это, — продолжал он, оглядев всех, — наше
безразличие. В действительности, кто не видел и не знал, что
ты и Мавлаха рубите калиновую рощу в святом месте
Морга, срубаете все подряд и губите не только природу, но и
души людей. И ведь мы все действительно молчали. Что
мы за люди такие? Заклинанием «завязывают» пасть
волку, чтобы он не задрал скотину, оставшуюся на ночь в
поле. Точно так же оказываются завязаны наши уста,
когда мы видим всякие безобразия.
Садулла сидел как на иголках, его самоуверенность
исчезла с вступлением в разговор Тико, нрав которого ему
был хорошо известен. К тому же он слишком близко
сидел от старейшины и при неосторожности мог получить
посохом, на который тот опирался. Мавлаха же стоял в
стороне с кислым выражением лица и даже не пытался
оправдаться.
— Вот я и говорю, — продолжал Тико, — откуда мы
взялись, такие безразличные люди, что нашего осуждения
не боятся такие недоумки, как эти двое? Когда же мы
поднимем головы и глаза наши увидят все в полной мере,
и уста наши вслух произнесут правду о каждом из нас?
Ведь ничего лучшего не придумал еще человек, чем
откровенно сказанное слово. Когда же откроются наши сердца
для правдивого слова? Быть человеком очень трудно!
Человек — делами и мыслями человек! Никто из разумных
людей не убивает курицу, которая несет золотые яйца,
чтобы один раз наесться досыта. Не губите природу и она
отплатит вам добром. Да и вы будете жить в согласии с
совестью... — Тико суровым взглядом оглядел всех и сел
на место.
Народ молчал.
Цветок кактуса
Год «молчит» кактус, бывает «молчит» и несколько
лет. И вдруг из множества колючих бутончиков несколько
приходят в движение. При этом соблюдается какая-то пос-
90

ледовательность: один из бутончиков начинает стремительно
расти, остальные тоже прибавляют в росте, но медленнее.
Мой кактус ждал целый год, и вдруг один из трех
бутонов начал набухать и расти и в один прекрасный день
выкинул белый граммофон. Боже ты мой! Какая это была
красота!
В глубине граммофончика — тончайшая вязь из белых
волокон. Пять рядов длинных, конусами, лепестков.
Внешний ряд — зеленый — цвет жизни, остальные слепят
белизной — глаз не оторвать. Да, такое чудо можно ждать
год и более... Но... но это чудо цветет только одни сутки.
К утру граммофончик закрылся, потянулся к земле...
Только одни сутки отведены для такой красоты. Что
же ты делаешь, кормилица-земля, отводя такой малый срок
этому чуду?!
Эту бы умную голову людям...
Летним жарким днем я шел к гостинице
«Владикавказ». Поравнявшись с прудом в парке, я словно ощутил
какой-то толчок и оглянулся.
На северной оконечности пруда, там, где вода лучше
прогревалась, купались дети. В центре пруда плавала ле-
бедиха с шестью лебедятами. Пруд был большой, и им
явно было очень комфортно.
У самой южной кромки пруда с запада на восток
протянулась узкая, шириной в метр, коса. У края косы лебедь —
отец семейства — вытаскивал мусор из водоема. Около
него уже высилась значительная куча палочек, веток,
соломы, клочков бумаги и даже раздавленная консервная
банка: все это мы, люди, бросаем где попало.
На мое удивленное восклицание стали собираться люди.
— Умница! — не выдержала молодая женщина.
— Это действует разум природы, — изрек пожилой
мужчина.
— А мы, люди, эту природу захламляем...— продолжила
женщина.
91

— Да, человек принес в природу грязь, много грязи, и
она вынуждена очищаться, — философствовал мужчина.
Так рассуждали люди, а лебедь работал и за себя, и за
них. Грязи на планете скопилось много, и зов природы
побуждал его действовать...
«Ли-и-и-ть»
Мы ехали на рыбалку. Старенький «газик» резво
катил по проселочной дороге урочища Дагом. Подъехали к
речке, рукаву знаменитого Хазнидона, медленно и лениво
протекавшему по равнине, среди сенокосов и ольховых
рощиц.
Что-то заставило шофера остановиться, прежде чем
въехать в воду. Мы вышли из машины, и нашим глазам
представилась ужасная картина. Водная гладь была покрыта
полумертвой и мертвой рыбой. Задохнувшуюся в хлорной
извести форель-пеструшку — здешнюю красавицу —
медленно относило потоком. Они поблескивали
красно-белыми пятнами: одни на боку, другие белыми животиками вверх.
Невдалеке пыхтел мужчина, вылавливая рыбу. Ту, что
покрупнее, бросал в рюкзак, остальная проплывала мимо.
Браконьер увидел нас и побежал прочь. Я подошел ближе.
В небольшом заливчике у ствола старой ольхи
боролось за жизнь маленькое существо форелевой молоди —
рыбка с мизинчик ребенка. В целом водоеме, в
полноводной реке она не могла напиться. Высовывая ротик из воды,
рыбка делала отчаянные глотательные движения и как
будто взывала: «Пи-и-и-ть, пи-и-и-ть...»
Я подвел под нее ладони, она даже не испугалась. Ей
было не до этого. Чем я мог ей помочь? Рыбке был нужен
глоток чистой воды, а ее не было. Беда была непоправимая...
Силы были неравными: разрушительная человеческая
мощь и форелевая молодь. Долго ли могло продлиться
такое единоборство? Вопль о помощи оборвался,
маленький ротик остался открытым...
Водоворот покрутил тельце, затем выкинул в поток, и
оно поплыло в общей массе мертвой рыбы...
92

Культя
У меня под окнами квартиры на втором этаже
проходят электрические провода. Когда-то в этом месте росли
акации, они на свою беду вымахали слишком высоко и их
ветки спутались с проводами. Потом пришли работники
электросетей и срубили деревья.
На проводе осталась култышка, сросшаяся с проводом.
Висит она вот уже более двадцати лет, вся иссохла.
Порывы ветра как хотят, так и обращаются с ней. Дождь
идет — она мокнет, и падающие с нее капли похожи на
слезы. В зимнюю стужу вовсе застывает, превращается в
сосульку и висит, закоченевшая. Солнце сияет — она
высыхает, нагревается и звенит в еле приметных потоках
свежего воздуха. Поет? О чем? Не о былом ли? Когда-то
она была веткой огромного раскидистого дерева, и ее жилы
наполнялись живительными соками, что питали ее листья.
Вокруг было полно красок и звуков, которыми она
наслаждалась. Может, она плачет? О чем? О своем
беспросветном настоящем, о горьком одиночестве?
При виде культи у меня всегда портится настроение.
Она напоминает мне людей без Родины, оторванных от
родной земли и не приставших к чужим берегам.
Одиночество и неприкаянность делают их жизнь бессмысленной.
Какие блага могут заменить Родину, родной народ,
общение с близкими людьми? Не понимал я этого никогда и
не смогу понять.
Костер
Весело горит костер. Поленья елового сушняка
охвачены ярким пламенем. Огонь ширится, разгоняет тьму
вокруг. Дует с Гондарайского ледника*, насылая на нас
потоки целебного воздуха. Резкие порывы ветра направляют
бушующее пламя то в одну, то в другую сторону.
* Находится в горах Карачаево-Черкессии, на границе со
Сванетией.
93

Высоко в небе бегут луна и белые облака. Облака
набегают на ночное светило, и тогда оно лукаво подмигивает нам.
Дышится вольно. Мысли плавно и легко текут в
никуда. Вдруг резкий порыв ветра затушил костер, и вся
красота исчезла. Разбросанные угли задымились и стали
гаснуть. Не так ли и с людьми?
Человек на людях набирает силу. И горит, когда он
среди людей и служит им. Стоит ему выпасть из их круга,
и он непременно гаснет, погибает...
Люди, как ручьи
Весна. Горы. На крутых скальных и лесных склонах —
снежные островки. Под лучами солнца они мутнеют,
уходят в землю.
Одни из них выйдут чистыми родниками и вольются в
реки, облагораживая их. Другие мутными потоками
ворвутся и замутят воду, испортят нрав и красоту рек.
Так и люди. Одни из них вливаются в жизнь
человечества добрыми делами, другие до конца дней своих несут
смуту, видя в этом источник самоутверждения.
Капканы
— Пойдешь по моим следам, и они приведут тебя к
капканам, — наставлял меня старый охотник Замадин, с
которым я отдыхал как-то в феврале в урочище Сатум.
В ту зиму снега выпало много, по ночам мороз
сковывал все вокруг, и только ледниковая Сахола, покрытая
водяным паром, катила свои воды под льды Ирафа.
Замадин расставлял силки на куницу и в этот день на их
осмотр послал меня. Следы охотника привели меня к
огромному буку, под которым оказался первый капкан.
Цепкие кольца капкана держали белку. Белочка дрожала, ей
было очень больно, и она даже не делала попыток
освободиться.
94

— Ах, ты, бедняжка, из-за своего любопытства
осталась без ноги, — вслух сказал я и дрожащими руками
освободил пленницу.
Белка тут же вскарабкалась на высокий сук букового
дерева и оттуда смотрела вниз. Крупные слезы нависли у
нее на глазах, вот-вот сорвутся. «Белочка, это не я», —
невольно попытался я отвести вину от себя. Белка
продолжала смотреть на меня с укором. «Я никогда не ставлю
капканов!» — твердо сказал я и с тяжелым сердцем пошел
прочь.
Но можно ли уйти от этих глаз?
В саду
Я пришел в сад посмотреть на дерево, которое почему-
то засыхало. Ощупал ствол, и вдруг на руку мне сел
слепень. Я его — хлоп и раздавил. Не выбросил, принес на
площадку перед домом и бросил на землю, где туда-сюда
сновали муравьи, и стал с интересом наблюдать за ними.
Мне кажется, что нюх у них или отсутствует, или очень
слабый. Пробегают мимо тушки слепня и не
останавливаются. Но так долго продолжаться не может, муравьев много,
и вот наконец один, самый маленький, наткнулся на
трофей. Поев от тушки, он потянул ее куда-то в сторону. Но
у него плохо получается, сил явно не хватает, и он часто
останавливается.
Вдруг откуда-то появился мощный, крупный муравей,
нахально отнял у своего собрата добычу и потянул в том
же направлении, откуда появился. Муравей уже прошел
расстояние примерно в полтора метра, как вдруг из травы
выскочила маленькая юркая ящерица, явно наблюдавшая
за ним, подхватила тушку слепня и моментально скрылась
в траве.
Внезапная потеря добычи ошеломила муравья, и он
начат со скоростью описывать круги, причем радиус их все
расширялся, и так продолжалось довольно долго...
Муравей не осознавал, конечно, от какой опасности увело его
Провидение, а я подумал, что живое существо странно
95

устроено. Муравей переживал потерю своей добычи, хотя
только что спасся от смерти. Где ему осознать, что
ящерица и не заметила бы, как вместе с тельцем слепня
проглотила и его?
С кем поведешься
Зимняя охота. Сижу «на застреле». Вдалеке на
высоком обрыве виден редкий уже в наших местах,
нетронутый человеком лес. Это — настоящий отборный бук,
сохранившийся на небольшой площадке.
А у самого края обрыва застыло какое-то другое, явно
не буковое дерево. Смотрю в бинокль: это ольха, дерево
«так себе» по сравнению с благородными породами: она
мягкая, любит влажные, мокрые места. Здесь же, рядом с
красавцами-буками, и ольховое дерево вытянулось, как
мачты на белом корабле.
Говорят же, с кем поведешься... Не могла же она быть
другой в таком окружении! Потому она высока, стройна и
дарит красоту окружающему миру!
О тишине
Тишина... Она бывает разной. Есть, говорят, могильная
тишина, когда молчит все. Могила — это вечная обитель,
и там должно быть тихо, там вечный покой, в отличие от
мира живых.
Но есть и другая тишина, когда вдруг все вокруг
замолкает, замирает в ожидании чего-то: лист на дереве
зависает, не шелохнется, река, уставшая от вечного «бега»,
затихает, как будто прислушивается к чему-то. Эта
неожиданная тишина ласкает душу, и человек как бы пребывает
в каком-то блаженстве.
И все-таки что такое тишина? Отдохновение от трудов
праведных? Перерыв в беге времени? Отказ от действий
или что-то другое?
Мне кажется, тишина — это умиротворение. Отдохно-
96

вение. Упорядочение чувств. Сердечный покой... Чтобы
ринуться снова в движение, в действие, в поиски,
невозможные без шума. Затем опять покой, тишина...
Тополя
Чуть севернее профилактория «Сосновая роща», что
на Реданте, стрелами в небо ушла дюжина пирамидальных
тополей. Деревья очень старые, их ветви, когда-то
шелестевшие живой зеленой листвой, теперь слепыми глазами
смотрят в небо.
Но умирать не хочется никому, и потому видавшие виды
тополя пустили в небо по пять, по семь очень длинных и
прямых ветвей, образующих кроны с листьями. Эти
кроны как папахи на головах молодых юношей...
Кажется, что уходящие из жизни тополя в молодецких
зеленых папахах приветствуют всех живущих, а заодно и
прощаются с ними, как бы говоря, что и они прожили
жизнь не зря. Их можно понять: умирая, хочется оставить
после себя красивую память.
И еще в этом последнем движении старых деревьев
угадывается их сокровенное желание проникнуть живыми
зелеными шапками в небесную синь и пропеть свою
последнюю тополиную песню, а заодно пожелать всем жить
долго и счастливо, и обязательно — с песней...
7 Лнзор Хачнрти

Цвет человеческой жизни
Внешность человека, равно, как его манеры, походка,
одеяние, зачастую лучше любых слов выдают его сущность.
Анзор Кансаович Хачирти (Хачиров) остался в моей
памяти мужчиной высокого роста, статным, крепкого, почти
атлетического телосложения, а еще красивым, таким
красивым, каким только может быть мужчина в зрелые годы
жизни. Было в его облике, в его седой, чуть
взлохмаченной шевелюре, в куртке оригинального покроя серовато-
белого цвета, пошитой на манер бешмета с длинным рядом
пуговиц-горошин, идущих от самой горловины, нечто
благородное, даже княжеское. Беседы с ним, какой бы темы
они не касались — свежих событий общественной жизни,
насущных проблем философии или новинок национальной
литературы и искусства — были всегда интересны и в
высшей степени познавательны. Он знал многое о многом и о
многих. В процессе беседы он то и дело задерживал на
собеседнике пытливый внимательный взгляд своих
голубых глаз и, казалось, он видит все твое нутро насквозь,
ничто, ни одно движение твоей мысли от него не
ускользнет. При этом он всегда оставался корректным и
деликатным, никогда не старался навязать оппоненту свою точку
зрения, а лишь приводил свои доводы, как правило,
весьма существенные и убедительные.
Подобные отзывы можно услышать и от тех, кто
хорошо знал Анзора Кансаовича по совместной педагогической
и научной работе.
«Хачиров заведовал кафедрой философии в ГСХИ,
когда я, тогда еще молодой специалист-ассистент,
познакомился с ним, — делится своими воспоминаниями Е.Н. Го-
98

хюбоблев, начальник отдела периодической печати
Комитета РСО—Алания по печати и делам издательств. — Он
производил на меня неизгладимое впечатление своей
необычайно широкой эрудицией и доброжелательностью.
Казалось, что смысл жизни он видит только в том, чтобы
творить добро и дарить людям радость. Даже заседания
кафедры, порой с рутинными, но обязательными для
рассмотрения вопросами, он вел так, что обсуждение
становилось живым и интересным. На занятиях Анзор Кансао-
вич создавал удивительную атмосферу
предрасположенности к знаниям, когда и нерадивые студенты
внимательно вслушивались в слова лектора, записывали и старались
запомнить их. Часто студенты не хотели отпускать
профессора, и заинтересованное обсуждение продолжалось
вплоть до закрытия института. И даже его уникальная
манера носить зимой шикарную шевелюру, делавшую его
похожим на мифического героя, а летом бриться наголо,
становилась предметом для подражания».
В Осетии за Анзором Хачирти давно и заслуженно
закрепилось имя одного из крупных ученых-философов и
видного общественного деятеля. Это подтверждается целым
рядом изданий его трудов по истории, культуре и быту
осетин, а также острыми публицистическими
статьями-откликами на злободневные события, происходящие в
республике. Все, что выходило из-под его пера, было
отмечено печатью незаурядного таланта, а также обостренным
чувством ответственности решительно за все, что
происходит в жизни вокруг нас — качество, априори
свойственное натурам активным, неравнодушным, творческим.
Особенно переживал Анзор Кансаович за будущность своего
народа, за сохранность родного языка, который мы с
честью пронесли через века, но которому сегодня, в XXI веке,
грозит реальная угроза исчезновения.
«Проблема «быть или не быть» для нашего этноса
звучит настолько злободневно, что, если мы еще не
опоздали, надо принимать экстренные меры, которые отведут
национальное наше бытие от пропасти... надо спасать язык
— наше основное богатство. Чтобы, имея свое этническое
лицо, мы бы в братском единстве с другими народами
сохранили это лицо в национальной культуре». Эти слова
99

Анзора Хачирти из статьи «Напутствие потомкам» звучат
грозным набатным предупреждением.
Для всех, кто был знаком с Анзором Хачирти —
человеком и ученым — несомненный интерес представят первые
опыты Анзора Кансаовича — литератора, творца, а
именно, его обращение к жанру художественной прозы в
сборнике, получившем название «Быть человеком». В
предисловии автор выражает тревогу, что в современном
обществе «...человек становится монстром, эгоизм которого
выстраивается новейшими «достижениями» цивилизации,
основанными на принципе «иметь», что в конечном итоге
приводит к тому, что у человека «забираются его людские
качества, человек становится не лучше, как должно быть, а
все ниже и ниже опускается по лестнице социума, теряя свои
качества как носитель культуры». «Этим процессам, —
заключает автор, — и рождаемым ими явлениям посвящен
сборник моих новелл».
Так автором определяется круг вопросов и проблем,
охватываемым его художественной новеллистикой. К
этому кругу можно отнести такие острые, подчас
драматические новеллы из сборника, как «Жертва», «Человек?»,
«Студенческий отряд...» и другие. В то же время автор
выходит далеко за рамки им же самим очерченной и заявленной
проблематики. Жизнь в преломлении автора предстает
богаче, разностороннее его же схемы.
Сборник по общепринятым литературным нормам
вроде бы небольшой, около 40 новелл, самой разной
сюжетной и стилистической направленности. Автор, безусловно,
имеет основательный жизненный опыт, оперирует
большим объемом знаний, почерпнутых из жизни и книг, что
позволяет ему тематически разнообразить, варьировать
содержание и форму своих новелл. Здесь и рассказы вполне
романного содержания (к примеру, «Селена»), и новеллы-
притчи («Игры природы»), и философские мысли,
облаченные в художественную плоть («Люди, как ручьи»,
«Счастье», «Из рощи мелколесья...», «Тишина...»), и точно
подмеченные зарисовки осетинского быта («Каков цвет
жизни человеческой?»), и трогательные рассказы о
братьях наших меньших («Без вины виноватая», «Боко»), и
истории, отмеченные одновременно печатью юмора и гротес-
100

ка («Мартовский монолог», «Последователь Пиросмани»),
и документальные рассказы, услышанные из уст друзей и
знакомых, добросовестно записанные автором и к
которым он, по его же словам, «добавил не так уж и много»
(«Испытание верности», «История любви»), и
психологические новеллы о сложных человеческих
взаимоотношениях («Учитель», «Причудливый дуэт»), и выразительные
зарисовки о природе («Быть человеком», «Капканы»,
«Цветок кактуса», «За калиной»), и как бы отдельно стоящая
в книге мудрая «Баллада о матери».
В приведенных новеллах прежде всего хотелось бы
отметить творческую смелость писателя, который отнюдь не
чурается запретных тем, а стремится мыслить свежими,
нетривиальными образами, затрагивать подчас самые
острые злободневные темы.
Знакомясь с литературным творчеством Анзора Хачир-
ти, трудно поверить в то, что у автора это первая «проба
пера». Скорее можно придти к заключению, что перед нами
опытный, бывалый прозаик, за плечами которого многие
годы успешного труда за писательским столом. Глаз у
художника острый, проницательный, фразы емкие,
объемные, форма и стилистика продуманы, выверены. Правда,
пытливый исследователь может обнаружить отдельные
огрехи в применении тех или иных не совсем корректных с
литературной точки зрения форм и оборотов русского
языка, с другой стороны, эти же неточности придают книге
особую неповторимую экзотичность, некий флер, вполне
оправданный и естественный для прозы национального
автора.
Можно не сомневаться, что сборник новелл Анзора Ха-
чирти будет с интересом встречен читателями.
Анатолий Дзантиев

Содержание
От автора 5
Картинки житейские
Последователь Пиросмани 6
Мартовский монолог 8
Каков цвет жизни человеческой? 10
Жертва 14
Причудливый дуэт 18
Студенческий отряд 21
Без вины виноватая 22
Дур-р-рак!!! 24
Дружеский «саржик» 26
Маленький мужчина 28
Страсти не по календарю
Учитель 30
Селена 38
История любви 44
Собачье милосердие 48
Боко 50
Испытание верности 53
Баллада о матери 56
Целительный консилиум 58
Кто познает человека? 61
Амулет 63
Рассказ о друзьях 66
Человек? 70
«Хороший человек» 73
Реалистические фантазии
Калруша 74
Звуки Вселенной 78
Игры природы 80
Каждому свое 81
Шиповник —
Счастье 82
Притча 83
102

С любовью к природе
За калиной 84
Быть человеком 88
1{веток кактуса 90
Эту бы умную голову людям 91
«Пи-и-и-ть» 92
Культя 93
Костер —
Люди, как ручьи 94
Канканы —
В саду 95
С кем поведешься 96
О тишине —
Тополя 97
Цвет человеческой жизни (А.Дзантиев) 98

Литературно-художественное издание
ХАЧИРТИ АНЗОР КАНСАОВИЧ
Быть человеком
Новеллы
Редактор 3. У. Дзуцева
Художник В. С. Григорян
Художественный редактор Г.З. Чеджемты
Технический редактор А. В. Ядыкина
Корректор Г. Б. Кардапова
Компьютерная верстка 3. С. Мисиковой
Сдано в набор 28.10.08. Подписано к печати 11.12.08. Формат бумаги
60x841/16. Бум. офс. №1. Гарн. шрифта «Кис1га5ПОУ». Печать офсетная.
Усл.-п. л. 6,05. Учетно-изд.л. 5. Тираж 500 экз. Заказ . №1173. С 1
Комитет Республики Северная Осетия—Алания по печати и делам
издательств.
ГУП РСО—Алания «Издательство «Ир», 362040, г.Владикавказ, проспект
Мира, 25.
Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Издательско-полиграфичес-
кое предприятие им. В.А. Гассиева», 362011, г. Владикавказ, ул.
Тельмана, 1о.