АК
1ИГ
О. ВЕЛЛЫ
>&|вЙ||||^ Я -МЙЙ|

СТЕФАН ЦВЕЙГ
НОВЕЛЛЫ
77е^е$оЭ с немецкого под Ьедакцией
JB.A ЗоРггнср рея.
ГРАВЮРЫ НА ДЕРЕВЕ
А. К РЛВ ЧЕНК.О •
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
МОСКВА 1936
STEFAN ZWEIG
NOVELLEN
MOSKaU
)93o

к
В марте 1912 года, в Неаполе, при разгрузке в порту боль-
шого океанского парохода, произошел своеобразный несча-
стный случай, по поводу которого в газетах появились подроб-
ные, но весьма фантастические сообщения. Хотя я сам был пас-
сажиром «Океании», но так же, как и другие, не мог быт» сви-
детелем этого необыкновенного происшествия, так как оно слу-
чилось в ночное время, при погрузке угля и выгрузке клади,
и мы, чтобы спастись от шума, съехали все на берег и там про-
водили время в разных кафе и театрах. Как бы то ни было, я
лично думаю, что некоторые предположения, которых я тогда
’публично не высказывал, содержат в себе истинное объяснение
7
той ужасной сцены, а давность события позволяет мне исполь-
зовать доверие, оказанное мне во нремя одного разговора, не-
посредственно предшествовавшего странному эпизоду.
Когда я хотел заказать в пароходном агентстве в Калькутте
место для возвращения в Европу на борту «Океании», клерк
только с сожалением пожал плечами. Он не знает, возможно ли
еще обеспечить мне каюту, так как теперь, перед самым на-
ступлением дождливого времени, все места бывают распрода-
ны уже в Австралии, и он должен сначала дождаться теле-
граммы из Сингапура. Но на следующий день он сообщил мне
приятную новость, что может еще занять для меня одну каюту,
правда, не особенно комфортабельную, под палубой и в сред-
ней части парохода. Я с нетерпением стремился домой, поэтому
не. стал медлить и просил закрепить место за мной.
Клерк правильно осведомил меня. Пароход был переполнен,
а каюта плоха — тесный четырехугольный закоулок недалеко
от паровой машины, освещенный только тусклым глазом иллю-
минатора В душном, застоявшемся воздухе пахло маслом и
плесенью: ни на миг нельзя было уйти от электрического вен-
тилятора, который, как обезумевшая стальная летучая мышь,,
вертелся и визжал над головой. Внизу машина кряхтела и сто-
нала, как грузчик, без конца взбирающийся с углем по одной
и той же лестнице; наверху непрерывно шаркали шаги гуляю
щих пи палубе. Поэтому, сунув чемодан в какую-то затхлую
серую дыру, меж пыльных переборок, я поспешил назад на па-
лубу и, поднимаясь из глубины, вдохнул полной грудью мягкий,
сладостный воздух, доносившийся к нам с берега.
Но и наверху царили сутолока и теснота: тут было полно
людей, которые с нервностью, вызванной вынужденным бездей-
ствием. без умолку болтали и ходили взад и вперед Щебетание
и трескотня женщин, безостановочное кружение по тесным про-
ходам палубы, возбужденная болтовня пассажиров, скопляв-
шихся перед стульями для отдыха,—< все это почему-то причи-
няло мне боль. Мне пришлось видеть новый мир, впивать ели-
S
кающиеся, мелькающие с бешеной быстротой картины. Теперь-
я хотел подумать, привести в порядок свои впечатления, вос-
произвести воображением то, что воспринял глаз, ио здесь, на
этом тесном бульваре, не било ни минуты покоя, Сарочки в
книге разбегались от мелькания теней проходивших мимо пас-
сажиров. Невозможно было оставаться наедине с собой на
этой залитой солнцем и полной движения пароходной улице.
Я три дня боролся с этим чувством и присматривался к лю-
дям и к морю, но море было всегда одним и тем же, пустын-
ным и синим, и только на закате вдруг загооалось всеми крас-
ками радуги; а людей я уже через трое суток знал наизусть.
Все лица были мне знакомы до тошноты; резкий смех женщин
больше не раздражал меня, и не сердили вечные споры двух
голландских офицеров, моих соседей. Мне оставалось только
бегство; но в каюте было жарко и душно, а в салоне англий-
ские мисс беспрерывно упражнялись у рояля, выбирая для это-
го самые затасканные вальсы. Кончилось тем, что я решитель-
но изменил порядок дня и нырял в каюту сразу после обеда,,
предварительно оглушив себя стаканом-другим пива; это да-
вало мне возможность проспать ужин и вечерние танцы.
Я проснулся, когда в моем маленьком гробу было уже сов-
сем темно и тихо. Вентилятор я выключил, и воздух полз по
вискам, жирный и влажный. Чувства были притуплены, и мне
потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, где я и ко-
торый может быть час Очевидно, было уже за полночь, потом}
что я не слышал ни музыки, ни неустанного шарканья шагов
Только машина, дышащее сердце Левиафана, кряхтя, толкала
потрескивающее тело корабля вперед, в необозримое.
Ощупью выбрался я на палубу. Опа была пуста. И когда
я поднял взор над дымящейся башней трубы и призрачно мер-
цающими тросами, мои глаза озарил вдруг магический свет.
Небо сияло. Оно казалось темным—:рядом с белизной прони-
зывавших его звезд, но все-таки оно сияло; казалось, что бар-
хатный полог застилает какую-то светящуюся поверхность, а
звезды—только отверстия и прорезы, сквозь которые просве-
чивает этот неописуемый блеск Никогда не видел я неба та-
ким, как в ту .ночь, таким сияющим, таким как сталь холодным,
и в то же время искрящимся, пенящимся, залитым светом, из-
лучаемым луной и звездами, и горящим как будто в какой-то
таинственной глубине Белым лаком блестели в лунном свете
очертания парохода, резко выделяясь на темном бархатном фо-
не неба; канаты, реи, все тонкое, все контуры растворялись
в этом струящемся блеске. Словно в пустоте, висели огни на
мачтах, а над ними круглый глаз наблюдательной корзинки —
земные желтые звезды среди сверкающ,их небесных.
Над самой головой стояло таинственное созвездие, Южный
Крест, прибитый мерцающими бриллиантовыми гвоздями к Не-
видимому; казалось, он колыхался, тогда как движение созда-
вал только ход корабля, который, слегка дрожа и дыша полной
грудью, то поднимаясь, то опускаясь, гигантским поплавком
подвигался вперед по темным волнам. Я стоял и смотрел вверх.
Я чувствовал себя как под душем, где сверху падает теплая
вода; только это был свет, белый и теплый, изливавшийся мне
на руки, на плечи, нежно струившийся вокруг головы и, каза-
лось, проникавший внутрь, потому что все смутное в моей ду-
ше вдруг прояснилось. Я дышал свободно и чисто и с востор-
гом ощущал на губах, как прозрачный напиток, мягкий шипу-
чий, пьянящий воздух, напоенный дыханием плодов и арома-
том дальних островов. Теперь, теперь впервые с тех пор, как
я поднялся по трапу, меня охватила священная радость мечта-
ния и другая, более чувственная, заставлявшая меня, словно
женщину, отдавать свое тело окружающей неге. Мне хотелось
лечь и устремить взор вверх, на белые иероглифы. Но кресла
были все убраны, и нигде, на всей пустынной палубе для про-
гулок, я не видел удобного местечка, где можно было бы
отдохнуть и помечтать.
Я начал пробираться ощупью вперед, подвигаясь к передней
части парохода, совершенно ослепленный светом, все сильнее
изливавшимся на меня со всех сторон. Мне было почти больно
от этого резко-белого звездного света, мне хотелось укрыться
куда-нибудь в тень, растянуться на цыночке, не чувствовать
блеска на себе, а только над собой вместе с отражением его от
вещей, как смотрят на внешний мир из затемненной комнаты.
Спотыкаясь о канаты и обходя железные лебедки, я добрался
наконец до бака и стал смотреть, как форштевень рассекает
мрак и расплавленный лунный свет вскипает пеной с обеих сто-
рон лезвея. Неустанно поднимался и опускался плуг в черную
жидкую почву, и я чувствовал всю муку побежденной стихии,
всю радость земной мощи в этой искристой игре. И в созерца-
нии я утратил чувство времени. Не знаю, час ли я так просто-
ял или несколько минут; качание чудовищной колыбели ко-
рабля унесло меня за пределы времени. Я чувствовал лишь, что
мной овладевает усталость, похожая на сладострастье. Я хотел
спать, грезить, но только не уходить от этих чар, не спускаться
в мой гроб. Бессознательно я нащупал нотой сверток канатов.
Я сел, закрыл глаза, но в них все-таки проникал струившийся
10
отовсюду серебристый отсвет. Под собой я чувствовал тихое
журчание воды, вверху—неслышный звон белого потока все-
ленной. Л мало-по-малу это журчание напоило мою кровь — я
больше не сознавал самого себя, не отличал, мое ли это дыха-
ние или биение далекого сердца корабля; я растекался, сливал-
ся в этом неумолчном журчании с полуночным миром.
Тихий сухой кашель возле меня заставил меня вздрогнуть.
Я сразу очнулся от своего опьянения. Глаза, ослепленные бе-
лым блеском, проникавшим даже сквозь закрытые веки, с тру-
дом открылись — как раз против меня в тени борта, сверкало
что-то, похожее на отблеск от очков; потом вспыхнула большая
круглая искра, несомненно огонек трубки. Очевидно, сидя и
любуясь пеной у носа корабля и Южным Крестом вверху, я
не заметил этого соседа, неподвижно сидевшего здесь все вре-
мя. 11евольно, не придя еще в себя, я произнес по-немецки:—
Простите!—О, пожалуйста...— по-немецки же ответил голос
из темноты.
Не могу передать, как странно и жутко было сидеть безмолв-
но во мраке возле человека, которого не было видно. Я чув-
ствовал, что этот человек смотрит на меня так же напряженно,
как и я на него; струящийся и мерцающий белый свет над на-
ми был так силен, что каждый из нас 'видел только контур
другого в теня. Но мне казалось, что я слышу, как дышит
этот человек и как он посасывает свою трубку.
Молчание стало невыносимым. Охотнее всего я ушел оы, но
это казалось мне слишком резким и внезапным. В смущении
я вынул папиросу. Вспыхнула спичка, и огонек ее секунду дро-
жал в нашем тесном углу. За стеклами очков я увидел чужое
лицо, которого ни1 разу не замечал на борту—ни за обедом, ни
во время прогулки, и не знаю, было ли больно моим глазам от
внезапной вспышки или то была галлюцинация, но лицо пока-
залось мне м_рачным, искаженным ужасом, призрачным. Одна-
ко, прежде чем я мог отчетливо-разглядеть его. темнота погло-
тила опять осветившиеся на миг черты; я видел лишь очерк фи-
гуры, темной на темном фоне, и минутами круглое огненное
11
кольцо трубки среди пустого пространства. Оба мы молчали,,
и это молчание угнетало, как душный тропический воздух.
Наконец я не выдержал. Вскочив на ноги, я вежливо ска-
зал:— Спокойной ночи.— Спокойной ночи,— ответил из мрака
хриплый, жесткий, словно заржавленный голос.
Спотыкаясь, я побрел мимо такелажа и стоек. Вдруг позади
раздались шаги, торопливые и нетвердые. Это был мой быв-
ший сосед. Невольно я остановился. Он задержался в несколь-
ких шагах от меня, и в темноте я ощутил какую-то робости и
удрученность в его походке.
— Простите,— поспешно заговорил он,— если я обращусв к
вам с просьбой. Я... я,— он запнулся и от смущения не мог
сразу продолжать,— я... у меня есть личные... чисто личные
причины искать уединения... у меня траур., я избегаю общества
пассажиров... Вас я не имею в виду... нет, нет... Я хотел только
попросить вас... вы меня очень обязали бы, если бы никому на
борту не говорили о том, что видели меня здесь.. На это есть...
так сказать, личные причины, мешающие мне быть в настоя-
щее время на людях... да... так вот... мне было бы чрезвычайно
* неприятно, если бы вы упомянули о том, что кто-то здесь
ночью... что я...— Слова опять застряли у него в горле. Я по-
спешил вывести его из замешательства, тотчас же обещав ему
исполнить его просьбу. Мы пожали друг другу руки. Потом я
вернулся в свою каюту и усиул глухим, чрезвычайно тревож-
ным сном, полным причудливых видений.
Я сдержал обещание и никому не рассказал о странной встре-
че, хотя искушение было велико. Б морском путешествии вся-
кая мелочь обращается в событие, будь то парус на горизонте,
взметнувшийся над водой дельфин, замеченный новый флирт
или случайная шутка. Кроме того, меня мучило желание уз-
нать что-иибудь об атом необыкновенном пассажире. Я про-
смотрел судовые списки в поисках его имени, присматривался к
12
людям, стараясь отгадать, не имеют ли они отношения к нему;
целый день я был во власти нервного нетерпения и ждал ве-
чера, когда мог бы снова встретиться с незнакомцем. Загадоч-
ные психологические явления неодолимо притягивают меня; они
волнуют меня до безумия, и я не могу успокоиться, пока мне
не удается разгадать скрытую в них тайну. Люди со странно-
стями могут зажечь во мне жажду узнать их, которая немно-
гим меньше жажды обладания женщиной. День казался мне
длинным и пустым. Я рано лег в постель, я знал, что в пол-
ночь проснусь, что какая-то сила меня разбудит-
И, действительно, я проснулся в тот же час, как и вчера. На
покрытом фосфором циферблате часов обе стрелки перекрывали
друг друга в виде светящейся черты. Я поспешно поднялся
из душной каюгы в еще более душную ночь.
Звезды сверкали, как .вчера, и обливали рассеянным светом
дрожавший пароход; в вышине горел Южный Крест. Все было,
как вчера—'в тропиках дни и ночи еще более похожи на близ-
нецов, чем в наших широтах,— только во мне не было вчераш-
него, нежного, баюкающего, мечтательного опьянения. Что-то
влекло меня, смущало, и я знал, куда меня влекло; туда, к чер-
ным лебедкам на носу; я хотел знать, не сидит ли там тот, не-
подвижный и таинственный. Сверху раздался удар корабель-
ного колокола. Меня словно что-то толкнуло. Шаг за шаном
я подвигался вперед, уступая какой-то притягательной силе.
Не успел я еще добраться до места, как впереди что-то сверк-
нуло, точно красный глаз,— его трубка, Значит, он сидит там.
Я невольно отступил и остановился. В следующий миг я
ушел бы назад, но что-то зашевелилось в темноте, кто-то
встал, сделал два шага, и вдруг я услышал вплотную перед
собою его голос, вежливый и сдержанный.
— Простите,— сказал он.— вы, очевидно, хотите пройти на
ваше место, и мне показалось, что вы решили уйти, когда ме-
ня увидели. Црошу вас, садитесь, я сейчас уйду.
Я, со своей стороны, поспешил ответить, что прошу его
остаться и что я отошел назад, чтобы ему не помешать.— Мне
вы не мешаеге,— с какой-то горечью сказал ан,— напротив, я
рад не быть некоторое время один. Уже десять дней, как я не
произнес ни слова... собственно, даже несколько лет... и мне
тяжело — я задыхаюсь, верно, оттого, что должен все глотать
молча... я больше не моту сидеть в каюте, в этом... в этом гро-
бу... я больше не могу... и людей я тоже не переношу, потому
что они целый день смеются... Я не могу этого выносить те-
перь... я слышу это в самой каюте и затыкаю себе уши. .
13
правда, они ведь не знают, что... они и понятия не имеют," а
потом, какое дело до этого чужим...
Он снова запнулся и вдруг неожиданно и поспешно ска-
зал:— . 1о я не хочу стеснять вас... простите мою болтли-
вость.
Он поклонился и хотел уйги. Но я настойчиво удерживал
сто.— Зы нисколько не стесняете меня. Я тоже рад обменяться
здесь, в тиши, двумя-тремя словами... Не хотите ли папи-
росу?
Он взял. Я зажег спичку. Снова в колеблющемся свете поя-
вилось его лицо, оторвавшееся от черного фона; на этот раз
оно было прямо обращено ко мне Глаза из-за очков впились в
мое лицо, жадно и с какой-то безумной силой. Меня охватил
трепет, Я чувствовал, что этот человек хочет говорить, что он
должен говорить. И я знал, что мне нужно молчать, чтобы
облегчить ему это.
Мы снова сели. У него было второе палубное кресло, кото-
рое он предложил мне. Мы курили, и по тому, как беспокойно
прыгало в темноте световое кольцо от его папиросы, я видел,
что его рука дрожала, Но я молчал, молчал и он. Потом вдруг
голос тихо спросил:
— Вы очень устали?
— Нет, нисколько.
Голое во мраке снова на минуту замер.— Мне хотелось спро-
сить вас кое о чем... то есть я хотел бы зам кое-что рассказать..
Я знаю, я прекрасно знаю, как нелепо обращаться к первому
встречному, однако... я... я нахожусь в ужасном психическом со-
стоянии... я дошел до предела, когда мне во что бы то ни ста-
ло нужно с кем-нибудь поговорить... не то я погибну... Вы пой-
мете меня, когда я... да, когда я вам расскажу... Я знаю, что
вы не можете помочь мне... но я прямо болен от этого молча-
ния... а больной всегда смешон в глазах других...
Я прервал его и просил не терзаться напрасно. Пусть он, не
стесняясь, расскажет мне все... конечно, я не могу ему ничего
обещать, но на всяком человеке лежит долг предложить свою
помощь. Когда мы видим ближнего в беде, то, естественным об-
разом, рождается долг помочь.
— Долг... предложить свою помощь... долг сделать попыт-
ку... так и вы, значит, думаете, что на нас лежит долг... долг-
предложить свою помощь?..
Трижды повторил он эту фразу. Мне стало жутко от этой
тупой, упорной манеры повторять слова. Не сумасшедший ли
этот человек? Не пьян ли он?
14
И слоено угадывая мою мысль, он изменившимся голосом
произнес:— Бы, может быть, принимаете меня за безумного или
за пьяного? Нет, этого нет—пока еще нет. Только сказанное
вами слово странно поразило меня... поразило потому, что это
как раз то, что меня сейчас мучит — лежит ли на нас долг...
долг...— Он снова начал запинаться. Потом замолк и начал с
новым усилием:
— Дело в том, что я врач. В нашей практике часто бывают
такие случаи, такие роковые... да, я бы сказал, предельные слу-
чаи, когда не знаешь, лежит ли на тебе долг... долг ведв не
дин — перед ближним, есть еще долг перед самим собой, и пе-
ред государством, и перед наукой... Нужно помогать, конеч-
но, для этого мы и существуем... но такие правила хо-
роши только в теории... До каких пределов нужно помогать?..
Вот вы чужой человек, и я для вас чужой, и я прошу вас
молчать о том, что вы меня видели... хорошо, вы молчи-
те, исполняете этот долг... Я прошу вас разговаривать со мной,
потому что я прямо издыхаю от своего молчания... Вы готовы
слушать меня... хорошо.. Но это ведь легко... а что, если бы
я попросил вас схватить меня и бросить за борт? . тут уж кон-
чаются любезность, готовность помотать. Где-то они должнь
кончаться... там, где начинается наша собственная жизнь, паша
собственная ответственность... где-то это должно кончаться. ..
где-то должен прекращаться этот долг... или, может быть, как
раз у врача он не должен кончаться? Неужели врач должен
быть каким-то искупителем, каким-то всесветным помощником
только потому, что у него есть диплом, написанный латинскими
буквами; неужели он, действительно, должен отбросить всякую
личную жизнь и подлить себе воды в кровь, когда какая-ни-
будь... когда какой-нибудь пациент является и требует от неге
благородства, готовности помочь и доброты? Да, где-нибудь,
кончается долг... там, где человек больше не может, именно там....
Он снова приостановился и затем продолжал:
— Простите, я говорю с таким возбуждением, но я не пьян...
пока еще не пьян... впрочем, и это со мной теперь часто бывает,
я спокойно признаюсь вам, здесь, в этом дьявольском одиноче-
стве... Подумайте — я семь лет прожил почти исключительно
среди туземцев и животных... тут можно отучиться от спокой-
ной речи. Потом, как начнешь говорить, так сразу и хлынет че-
рез край... Но, подождите... да, я уже знаю... я хотел вас спро-
сить, хотел представить вам один случай... лежит ли на нас долт
помочь... так, с ангельской чистотой помочь. . Впрочем, я боюсь,,
что это будет длинная история. Вы, в самом деле, не устали?
16.
— Да нет же, нисколько.
— Я... я очень признателен вам... не хотите ли?
Он пошарил где-то за собой в темноте. Звякнули одна о дру-
гую две, три, несколько бутылок, которые он поставил возле
себя. Он предложил мне стакан виски, к которому я едва при-
коснулся, в то время как он разом опрокинул свой. На миг
между нами воцарилось молчание. Вдруг ударил колокол: по-
ловина первого
— Итак... я хотел рассказать вам один случай. Предположи-
те, что врач в одном... в маленьком городке... или, вернее, в де-
ревне... врач, который... врач, который...
Он снова запнулся. Потом вдруг, вместе с креслом, рванулся
ко мне.
— '1 ак ничего не выйдет. Я должен рассказать вам все .пря-
мо, с самого начала, а то вы не поймете... Это нельзя наложить
в виде примера, в виде теоретической возможности... я должен
рассказать вам свою историю, Гут не должно быть ни стыда,
ни игры в прятки... передо мной ведь тоже люди раздеваются
донага и показывают мне свои язвы и выделения... когда хо-
чешь, чтобы тебе помогли, то нечего вилять и стараться что-
нибудь утаить... Итак, я не стану рассказывать вам1 таро случай
с неким воображаемым врачом... я раздеваюсь перед вами до-
гола и говорю: «я»... стыдиться я разучился в этом собачьем
одиночестве, в этой проклятой стране, которая выедает душу у
f человека и высасывает у него моет из костей.
Вероятно, я сделал какое-нибудь движение, так как он вдруг
остановился.
— Ах, вы протестуете... понимаю —вы в ьосторие ог Индии,
ог храмов и пальм, от всей романтики двухмесячной поездки.
Да, тропики полны очарования, если видеть их только из ва-
гона железной дороги, в автомобиле, на рикше: я сам это чув-
ствовал, когда семь лет назад впервые приехал сюда. О чем я
только не мечтал — я хотел овладеть языками и читать свя-
16
^ценные книга в подлжгнок; тексте, хотел изучать болезни, ра-
ботать для науки, ознакомиться с психикой туземцев; сделать-
ся, как говорят на европейском жаргоне, миссионером человеч-
ности и цивилизации. Всем, кто сюда приезжает, грезится тот
же сон. Но за невидимыми стеклами этой оранжереи человек те-
ряет силы, лихорадка — от нее ведь не уйти, сколько ни жрать
хинина —подтачивает нервы, становишься вялым и ленивым,
рыхлым, как медуза. Европеец невольно отстает от своего ес-
тественного образа жизни, если попадает из больших городов
на этакую проклятую болотную станцию. Рано или поздно при-
стукнет всякого: одни запивают, другие курят опиум, третьи де-
рутся и звереют — так или иначе, но тупеют все. Они стремят-
ся в Европу, мечтают о том, чтобы когда-нибудь опять пройти
по улице, посидеть в светлой каменной комнате среди белых
людей, год за годом мечтают об этом, а когда наступает срок,
когда можно было бы получить отпуск, то им уже лень дви-
нуться с места. Они знают, что всеми забыты, сознают, что
они чужие, как морские ракушки, на которые всякий наступа-
ет ногой. И они остаются, завязшие в своих болотах, и поги-
бают в этих жарких, сырых лесах. Будь проклят тот день, ког-
да я продал себя в эту вонючую дыру...
Между прочим — это было не так уж вполне добровольно.
Я учился в Германии, сделался, как полагается, врачом, даже
хорошим врачом, и работал при лейпцигской клинике. В од-
ном из медицинских журналов того времени много писали по
поводу нового впрыскивания, которое я первый ввел в практи-
ку. Тут подоспела история с одной бабенкой, которую я впер-
вые увидел в больнице; она своего любовника довела до бе-
шенства, и он ранил ее из револьвера; вскоре и я был таким
же бешеным. У нее была манера держаться высоко мерно и хо-
лодно,— это и выводило меня из себя—властные и дерзкие
женщины всегда умели прибрать меня к рукам, а эта так скру-
тила меня, что я и совсем потерял голову. Я делал все, что она
хотела, я... да что там, отчего мне не сказать всего, ведь про-
шло уже восемь лет... я из-за нее растратил больничные день-
ги, и когда это выплыло наружу, скандал был ужасный. Прав-
да, моему дяде удалось прикрыть мое преступление, но карь-
ера погибла. В это время я услышал, что голландское прави-
тельство вербует врачей для колоний и предлагает подъемные.
Я сразу сообразил, что это, верно, хорошенькое дельце, раз за
него предлагают деньги вперед; я знал, что могильные кресты
на этих пораженных лихорадкой плантациях растут втрое быс-
трее, чем у нас; но когда человек молод, ему всегда кажется,
2 Стефам Цвейг
17
что лихорадка и смерть .постигнут кого угодно, но только нс-
сго. Ну, что же, выбора у меня не было, я поехал в Роттердам,,
подписал контракт на десять лет и получил внушительную пач-
ку банкнот. Половину я отослал домой, а другую выудила у
меня в портовом квартале одна особа, которая обобрала меня
дочиста только потому, что была удивительно похожа на ту
проклятую кошку. Без денег, без часов, без иллюзий уезжал я
из Европы и не испытывал особой грусти, когда наш пароход
выбирался из гавани. А потом я сидел на палубе, как вы си-
дите, как сидели все, и видел Южный Крест и пальмы, сердце
таяло у меня в груди— Ах, леса, одиночество, тишина! — мечтал,
я. Ну, одиночества-го я получил довольно. Меня назначили не в
Батавию или Сурабайю, в город, где есть люди, и клубы, и гольф,
и .книги, и газеты, а — впрочем, название не играет никакой ро-
ли— на одну из районных станций, в двух днях езды от бли-
жайшего города. Два-три скучных иссохших чиновника, несколь-
ко полубелых туземцев — это было вес мое общество, а кроме
него вширь и вдаль тотько лес, плантации, заросли и болота..
Вначале еще было сносно. Я занимался всякой всячиной; раз,
когда вице-резидент упал .во время инспекторской поездки из-
автомобиля и сломал себе ногу, я без всяких помощников сде-
лал ему операцию, о которой много говорили. Я собирал яды и
оружие туземцев, занимался множеством мелочей, лишь бы не
опуститься. Но все это шло только до тех пор, пока во мне-
действовала привезенная из Европы сила; потом я завял. Мои
европейцы наскучили мне, я прервал общение с ними, пил и
отдавался думам. Мне оставалось ведь всего два года, потом
я мот освободиться с пенсией, вернуться в Европу, еще .раз на-
чать жизнь. Я, собственно говоря, забросил все занятия и толь-
ко ждал, лежал в своей берлоге и ждал. И так я торчал бы
там и по сей день, если бы не она... если бы не случилось все
это.
Голос во мраке умолк. И трубка больше не тлела. Стало так
тихо, что я сразу услышал опять звук воды, пенившейся под
носом парохода, и отдаленное глухое биение сердца машины-
18
Мне хотелось зажечь папиросу, но я боялся резкой пенышки
огня и отсвета на его лице. От: все молчал. Я не знал, кончил
ли он, дремлет ли или спит, таким мертвым казалось мне его
молчание.
Вдруг прозвучал отрывистый, сильный удар колокола: час.
Он встрепенулся: и я снова услышал звон стакана. Очевидно,
его рука искала виски. Послышался тихий глотающий звук, за-
тем вдруг его голос раздался снова, но на этот раз более нап-
ряженный и страстный.
— Да, так вот... подождите... да, так вот, это было так. Си-
жу я там, в своей проклятой дыре, сижу неподвижно, как паук
в паутине, уже целые месяцы. Это было как раз после дождей.
Неделя за неделей барабанила вода по крыше, ни одна душа нс
заглядывала ко мне, ни один европеец: изо дня в день сидел я
в доме со своими желтыми женщинами и своим добрым виски.
Я был тогда как раз совсем «down» \ совсем болен Европой:
когда я читал в каком-нибудь романе про светлые улицы и
белых женщин, у меня начинали дрожать пальцы, я не могу
передать вам это состояние, это особого рода тропическая
болезнь, яростная, лихорадочная и в то же время бессильная
тоска по родине, Так я сидел тогда, кажется, с географическим
атласом в руках и мечтал о путешествиях. Вдруг раздался тре-
вожный стук в дверь, и я увидел «боя» и одну из женщин.
Лица обоих выражают крайнее изумление. Они докладывают с
важным видом: пришла дама, кахая-тс леди, белая женщина.
Я вскакиваю. Я не слышал звука экипажа или автомобиля.
Белая женщина здесь, в этой глуши?
Я готов уже выбежать на лестницу, но делаю над собой уси-
лие и останавливаюсь. Смотрю мельком в зеркало, наскоро
привожу себя немного в порядок. Я нервничаю, чувствую бес-
покойство, меня MV4HT неприятное предчувствие, так как я не
знаю никого на свете, кто из дружбы пришел бы ко мне. На-
конец я спускаюсь вниз.
В передней ждет дама и поспешно направляется мне навстре-
чу. Густая автомобильная вуаль закрывает ее лицо. Я хочу
поздороваться с ней, нс она сама начинает говорить.— Добрый
день, доктор,— говорит она по-английски. Ее речь кажется мне
слишком плавной и как бы наперед заученной.— Простите, что
я застаю вас врасплох. Но мы были как раз на станции,
наш автомобиль остался там («почему она не подъехала к
дому?»— молнией блеснула у меня в голове мысль), и
1 Пришибл«н
2*
19
вот я вспомнила, что вы живете здесь Я так много
слышала о вас, с вице-резидентом вы проделали прямо чудо,
его нога в безукоризненном состоянии, и он попрежнему играет
в гольф. О, да, у нас там все говорят об этом, и мы охотно
отдали бы нашего .ворчуна военного доктора и обоих других в
придачу, если бы вы приехали к нам. Вообще, почему вас ни-
когда пе видно? Вы живете, точно йог...
И так она тараторит без конца, торопится и не дает мне
вставить ни слова. Что-то нервное и неспокойное чувствуется в
этой скользкой болтовне, и я сам заражаюсь беспокойством
своей гостьи. Почему она так много говорит, задаю я себе во-
прос, почему не называет себя? Почему не снимает вуали? Ли-
хорадка у нее, что ли? Больна она? Сумасшедшая? Я все боль-
ше волнуюсь, чувствую себя в смешном положении, стоя так
перед ней и позволяя изливать на себя поток этой бесконечной
болтовни. Наконец она на миг останавливается, и я прошу ее
наверх. Она делает бою знак остаться и первая поднимается по
лестнице.
— Как у вас мило,— говорит она, осматривая мою комнату.—
О, какая прелесть—книги! Я хотела бы их все прочесть! —
Она подходит к полке и рассматривает названия книг. В пер-
вый раз с тех пор, как я вышел к ней, она на минуту умол-
кает.
— Разрешите мне предложить вам чаю?—спросил я.
Она, не оборачиваясь, продолжает рассматривать книжные
корешки.— Не.т, спасибо, доктор.-, нам нужно сейчас же даль-
ше... у меня мало времени... это была ведь просто маленькая
прогулка... Ах, у вас есть и Флобер, я его так люблю... чудес-
ная, удивительная вещь его «Education sentimentale»... я ви-
жу, вы читаете и по-французски. Чего только вы не знаете!.,
да, немцы, они проходят все в школе... Право, удивительно —
знать столько языков!.. Вице-резидент бредит вами и говорит
всегда, что вы единственный хирург, к кому он пошел бы под
нож... наш добряк-доктор годится только для игры в бридж.,
кстати, знаете ли (она все еще говорит, не оборачиваясь), се-
годня мне самой пришло в голову, что хорошо было бы разок
посоветоваться с вами... и так как мы как раз проезжали мимо,
то я подумала... Ну, вы сегодня, может быть, заняты... я луч-
ше заеду в другой раз.
«Наконец-то ты раскрыла карты!»—сейчас же подумал я.
Но я не дал ей ничего заметить и заверил ее, что для меня
составит честь быть полезным ей теперь или когда ей угодно.
— У меня ничего серьезного,— сказала она, полуобернувшись
2D
ко мне и в тс же время перелистывая книгу, снятую с полки,—
ничего серьезного, пустяки... женские неприятности, головокру-
жение, обмороки. Сегодня утром, во время езды, на повороте,
мне вдруг стало дурно, ra’:de morte... бой должен был под-
держать меня и принести воды... ну. может быть, шофер слиш-
ком быстро ехал... как вы думаете, доктор?
— Не могу так об этом судить. У вас часто подобные обмо-
роки ?
— Нет... то есть да... в последнее время... именно в самсе
последнее время... да... обмороки и тошнота,
Она снова стоит уже перед книжным шкапом, ставит книгу
на место, вынимает другую и начинает перелистывать Удиви-
тельно, почему это она все перелистывает—так нервно, почему
не подымает взора под вуалью? Я намеренно ничего не говорю
Мне хочется заставить ее ждать. Наконец она снова начинает,
со своей развязной и суетливой манерой:
— Не правда ли, доктор, в этом нет ничего серьезного? Это
не какая-нибудь опасная тропическая болезнь?..
— Я должен сначала посмотреть, нет ли у вас жара. По-
звольте ваш пульс...
Я направляюсь к ней, но она уклоняется легким движением,
— Нет, нет, у меня нет жара... безусловно, безусловно нет...
я измеряла температуру каждый день, с тех пор... с тех пор, как
начались эти обмороки. Жара нет, всегда ровно тридцать шесть
и четыре. И желудок в порядке.
Минуту я медлю. Во мне все растет недоверие: я чувствую,
что эта женщина чего-то от меня хочет, в такую глушь ведь не
приезжают, чтобы поговорить о Флобере. Я заставляю ее ждать
минуту, другую.— Простите,— говорю я затем,— разрешите
мне задать вам совершенно откровенно несколько вопро-
сов ?
— Конечно, вы ведь врач!—отвечает она, но тут же пово-
рачивается ко мне спиной и начинает возиться с книгами.
— У вас есть дети?
— Да, сын.
— А было ли у вас... было ли у вас раньше... я хочу ска-
зать— тогда., было ли у вас подобное состояние?
- Да.
Ее голос стал теперь совсем другим — ясным, определенным,
без всякой трескучести и нервности.
— А (возможно ли, чтобы вы... простите мой вопрос... воз-
можно ли, чтобы вы находились теперь в таком же состоя-
нии?
21
Да.
Резко и остро, словно ножом, отрезала она это. Ничто не
дрогнуло в ее лице.
— Будет лучше всего, сударыня, если я как следует осмотрю
вас... вы разрешите попросить вас... перейти в другую ком-
нату?
1 ут она вдруг оборачивается. Сквозь вуаль я чувствую ее
холодный решительный взгляд, устремленный на меня.
— Нет... в этом нет надобности... я вполне уверена в своем
состоянии.
Голос на миг умолк. В темноте снова блеснул наполненный
стакан.
— Итак, слушайте... но сначала [Постарайтесь вдуматься не-
много во все это К человеку, погибающему от одиночества,
вторгается женщина, впервые за много лет белая женщина пе-
реступает порог его комнаты... и вдруг я чувствую присутствие
в комнате чего-то зловещего, какой-то опасности. Бессознатель-
но ощутил я это: мной овладел трепет перед стальной реши-
мостью этой женщины, вошедшей с беспечной болтовней, а по-
том вдруг обнажившей свое требование, словно сверкнувший
нож. 51 знал ведь, чего опа от меня хотела, угадал это сразу —
это было не в первый раз, что женщина обращалась ко мне с
такой просьбой, но они приходили не так, приходили присты-
женные и умоляющие, плакали и заклинали спасти их. Но тут
была... о, тут была стальная, чисто мужская решимость... с пер-
вой секунды почувствовал я, что эта женщина сильнее меня...
что опа может подчинить меня своей воле... Однако... однако.,
и во мне сидела какая-то злоба... гордость мужчины, обида,
потому что... я сказал уже, что с первой секунды, даже раньше,
чем я увидел эту женщину, я почувствовал в ней врага.
Сначала я молчал. Молчал упорно и ожесточенно. Я чувство-
вал, что она смотрит на меня из-под вуали, смотрит прямо и
22
вызывающе и хочет заставить меня говорить. Нс я не уступал
так легко. Я заговорил, но... уклончиво... невольно переняв ее
болтливую равнодушную манеру. Я делал вид, что не понял ее,
потому что — не знаю, можете ли вы почувствовать это — я хо-
тел заставить ее высказаться яснее, я не хотел предлагать, на-
оборот... хотел, чтобы меня просили... чтобы просила она, явив-
шаяся с таким властным видом... и, кроме того, я знал, как
легко я подчиняюсь власти таких высокомерных, холодных жен-
щин.
Я ходил вокруг да око до, говорил, что ей нечего опасаться,
что такие обмороки вполне в порядке нормального хода вещей,
более того, они даже являются залогом нормального развития
беременности. Я приводил случаи из клинических журналов... я
говорил, говорил спокойно и легко, рассматривая ее недомога-
ние как нечто весьма обычное и... все ждал, что она меня оста-
новит. Я знал, что она не выдержит.
И, действительно, она резким движением руки прервала меня,
словно отметая все эти успокоительные разговоры.
— Меня, доктор, не это тревожит. В тот раз, когда я роди-
ла своего мальчика, мое здоровье было в лучшем состоянии... но
теперь я уж не all right... у меня бывают сердечные при-
падки...
— Вот как, сердечные припадки,— повторил я, изображая на
лице беспокойство,— сейчас же посмотрим.— Я сделал вид, что
встаю и достаю слуховую трубку. Но она мгновенно остановила
меня. Голос ее звучал теперь резко и повелительно, как коман-
да на плащу.
— У меня бывают припадки, доктор, и я должна просить
вас верить моим словам. Я не хотела бы терять время на иссле-
дования— вы могли бы, думается, оказать мне немного больше
доверия. Я, с своей стороны, достаточно доказала свое доверие
к вам.
Теперь это была уже борьба, открыто брошенный вызов. И я
принял его.
— Доверие требует откровенности, полной откровенности, Го-
ворите ясно, я врач. И, первым делом, снимите вуаль, садитесь
сюда, оставьте книги и псе эти уловки. К врачу не приходят
под вуалью.
Гордо выпрямившись, она окинула меня взглядом. Минуту
помедлила. Потом села и подняла вуаль. Я увидел лицо, такое,
какое боялся увидеть: непроницаемое лицо, твердое, уверенное,
отмеченное не зависящей от возраста красотою, лицо с серыми
английскими глазами, казалось, исполненными спокойствия, но
23
скрывающими внутренний огонь. Эти узкие сжатые губы умели,
хранить тайну. Она смотрела на меня повелительно и испытую-
ще, с такой холодной стальной жестокостью, что я не выдержал
и невольно отвел взор.
Она слегка постукивала пальцами по столу. Значит, и она
нервничала. Затем она вдруг сказала: —Знаете вы, доктор, че-
го я от вас хочу, или не знаете?
— Кажется, знаю. Но лучше поговорим начистоту. Вы хо-
тите освободиться от вашего состояния... хотите, чтобы я изба-
вил вас от ваших обмороков и тошноты, устранив... устранив
причину. В этом все дело?
- Да-
Как топор гильотины, упал, это слово.
— А вы знаете, иго подобные эксперименты опасны... для
обеих сторон?..
- Да.
— Что закон запрещает их?
— Бывают случаи, когда это не толью- не запрещено, но, на-
против. рекомендуется.
— Это бывает только при наличии врачебных показаний.
— Так вы найдете эти «показания?;. Вы—врач.
Ясно, твердо, не мигая, смотрели на меня ее глаза. Это был при-
каз. и я, слабохарактерный, дрожал, пораженный демонической
мощью ее воли. Но я еще корчился, не хотел показать, что уже
раздавлен-«Только не спешить! Всячески оттягивать! Принудить
ее просить»,— мелькало во мне какое-то смутное вожделение.
— Это не всегда во власти врача. Но я готов... посоветовать-
ся с коллегой в больнице...
— Не надо мне вашего коллеги... я пришла к вам.
— Позвольте узнать, почему именно ко мне?
Она холодно взглянула на меня.
— Не пижу причины скрывать это от вас. Вы живете в сто-
роне, вы меня не знаете, вы хороший врач, и вы...—-она в пер-
вый раз запнулась,— вероятно, недолго пробудете в этих ме-
стах, особенно, если... если вы сможете увезти домой прилич-
ную сумму.
Меня так и обдало холодом. Эта сухая, деловая, чисто ком-
мерческая ясность расчета ошеломила меня. До сих пор губы ее
еще нс раскрылись для просьбы, но опа давно уже все вычи-
слила и сначала выследила меня, а потом начала травить. Я
чувствовал, как проникала в меня ее демоническая воля, но-
сопротивлялся с ожесточением. Еще раз заставил я себя при-
деловитый, почти иронический тон.
24
— И эту приличную сумму вы... вы предоставили бы в мое
р асггар яжеми е ?
— За вашу помощь и немедленный отъезд.
— Вы знаете, что я, таким образом, теряю свою пенсию?
— Я возмещу вам ее.
— Вы говорите очень определенно... Но я хотел бы еще боль-
шей определенности. Какую сумму имели вы в виду в качестве
гонорара?
— Двенадцать тысяч гульденов, с выплатой по чеку в Ам-
стердаме
Я задрожал... задрожал... от гнева и... и от восхищения. Все
сна рассчитала—и сумму, и способ платежа, принуждавший
меня к отъезду; сна меня оцени та и купила, не зная меня, рас-
порядилась мной в предвидении своей власти. Я был бы рад
дать ей пощечину... 11с когда я поднялся дрожа (опа тоже
встала) и посмотрел ей прямо в глаза, взглянул на этот плотно-
сжатый рот, не желавший просить, на этот надменный лоб, не-
желавший склониться, мной вдруг овладела... овладела... какая-
то жажда насилия. Должно быть, и она это почувствовала, по-
тому что высоко подняла брови, как делают, когда хотят оса-
дить навязчивого человека,— между нами сверкнула открытая
вражда. Я знал, что она ненавидит меня, потому что нуждает-
ся во мне, а я ее ненавидел за то... за то, что она не хотела про-
сить. В эту секунду, в эту единственную секунду молчания мы
в первый раз говорили друг с другом вполне откровенно. По-
том, словно липкий гад, заползла .мне в душу мысль, и я ска-
зал. . сказал ей...
Но подождите, так вы неправилънс поняли бы, что я сделал ..
что сказал... мне нужно сначала объяснить вам, как... как за-
родилась во мне эта безумная мысль..
Опять тихонько звякнул в темноте стакан, И в голосе появи-
лось еще большее возбуждение.
— Не думайте, что я хочу извиняться, оправдываться, обе-
лять себя... Но вы без этого не поймете... Не знаю, был ли я
когда-нибудь хорошим человекам... но, кажется, помогал я всег-
25-
.да охотно... это была ведь единственная радость в моей со-
бачьей жизни, когда я, пользуясь крупицей науки, удержав-
шейся у меня в голове, спасал какую-нибудь тлеющую искорку
жизни... я чувствовал себя тогда маленьким богом... Право, это
были мои лучшие минуты, когда приходил этакий желтый пар-
нишка, посиневший от страха, с змеиным укусом на вспухшей
ноге, заранее выл, умоляя, чтобы ему не отрезали ногу, и я
умудрялся спасти его. Я проводил долгие часы в пути, чтобы
посетить лежащую в лихорадке женщину; случалось мне ока-
зывать и такую помощь, какой ждала от меня сегодняшняя по-
-сетительница— еще в Европе, в клинике. Но тогда я чувство-
вал, что я кому-то нужен, тогда я знал, что спасаю кого-то от
смерти или от отчаяния.— а это и нужно самому помогающему,
это сознание, что ты нужен другому.
Но эта женщина — не знаю, магу ли объяснить вам это —
волновала, раздражала меня с той минуты, когда вошла в мой
дом, словн > мимоходом, вызывала своим высокомерием на со-
противление, будила во мне все... как бы это сказать... будила
все подавленное, все скрытое, все злое. Меня сводило с ума то. что
она разыгрывает леди и с холодной неприступностью предлагает
мне сделку, когда речь идет о жизни и смерти. И затем... за-
тем... в конце .концов, от игры в гольф не становятся ведь бе-
ременными... я знал... то есть я должен был вдруг с ужасающей
ясностью представить себе — это и была та мысль — с ужасаю-
щей ясностью представить себе, что эта спокойная, эта надмен-
ная, эта холодная женщина, презрительно поднявшая брови над
своими стальными глазами, когда я, только для протеста... да,
почти негодующе взглянул на нее, что она два или три месяца
назад, разгоряченная, каталась по постели с мужчиной, голая
как зверь, и, может быть, стонала от наслаждения, и тела их
впивались друг в друга, как их губы... Вот это, вот это и была
обжигавшая меня мысль, когда опа посмотрела на меня с та
ким высокомерием, с такой неприступной холодностью, словно
английский офицер... и тогда, тогда все напряглось во мне... и
я обезумел от мысли унизить ее... с этого мгновенья я видел
сквозь платье ее голое тело... с этого мгновенья я только и жил
мыслью овладеть ею, вырвать стон из се жестоких губ, видеть
эту холодную, эту гордую женщину в порыве сладострастия,
как тот другой, которого я не знал. Это... это я и хотел вам
объяснить... Как я ни опустился, я как врач никогда не пытался
злоупотреблять своим положением... но на этот раз это ведь
не была похоть, в этом не было ничего сексуального, я говорю
правду... я ведь не стал бы отпираться... только страстное же-
.26
лание победить ее гордость... стать ее господином как мужчи-
на... Я, кажется, уже говорил вам, что высокомерные, холодные
па вид женщины всегда имели надо мной особую власть... но
теперь, теперь к этому прибавлялось еще то, что я уже семь лет
не имел белой женщины, что я не знал сопротивления.. Здеш-
ние девушки, эти щебечущие милые создания, дрожат ведь от
благоговения, когда их берет белый человек, «господин»... они
расплываются в смирении, всегда доступны, всегда готовы от-
даться с тихим гортанным смехом... но именно эта покорность
эта рабская угодливость и отравляет все наслаждение. , Пони-
маете ли вы теперь, понимаете ли вы, как ошеломляюще подей-
ствовало на меня внезапное появление этой женщины, полной
презрения и ненависти, наглухо замкнутой и в то же время
дразнящей своей тайной и отягченной недавней страстью... когда
подобная женщина дерзко входит в клетку такого мужчины,
такого одинокого, изголодавшегося, отрезанного от всего мира
полузверя... Это... вот это я хотел вам только сказать, чтобы
вы поняли все остальное... поняли то, что теперь произошло.
Итак... полный какого-то злого желания, отравленный мыслью
о ней, юлой, чувственной, отдающейся, я словно сжался весь
в комок и напустил на себя равнодушный гид Я холодно про-
изнес:— Двенадцать тысяч гульденов?.. Нет, это мент не удов-
летворяет.
Она взглянула на меня, немного побледнев. Вероятно, она
уже догадывалась, что мой отказ вызван не денежной алчно
стью. Но все же она сказала:
— Сколько же вы хотите?
Я больше не желал говорить спокойным тоном.
— Будем играть в открытую. Я не делец... не бедный апте-
карь из «Ромео и Джульетты", продающий яд за corrupted
gold1. . я представляю собой скорее противоположность делово-
го человека... этим путем вам не удастся достигнуть желаемого.
— Так вы не хотите это сделать?
— За деньги—нет.
На миг между нами воцарилась тишина. Было так тихо, что
я в первый раз услышал ее дыхание.
— Чего же вы еще можете хотеть?
Теперь я больше не владел собой.
— Во-первых, я хочу, чтобы вы... чтобы вы не обращались
ко мне, как к торговцу, а как к человеку. Чтобы вы, если вам
нужна помощь, не... совали сразу же ваши гнусные деньги... а
1 Презренное зогото.
27
попросили.- попросили меня, как человека, помочь вам, как чело-
веку... Я не только врач, у меня не только приемные часы... у меня
бывают и другие часы... может быть, вы пришли в такой час...
Она минуту молчит. Потом ее рот слегка кривится, дрожит и
быстро произносит;
— Значит, если бы я вас попросила... тогда вы бы сделали
это?
— Вот ты уже опять хотите заключить со мной сделку, вы
согласны попросить только в том случае, если я сначала обе-
щаю. Сначала вы должны меня попросить, тогда я вам отве-
чу— Она высоко закидывает голову, как горячая лошадь. С
гневом смотрит на .меня.
—  Нет, я нс стану вас просить. Лучше погибнуть.
Тут мною овладевает гнев, красный, безумный гнев.
— 1 огда я требую, если вы не хотите просить. Я думаю, мне
нс нужно выражаться яснее —вы знаете, чего я от вас хочу.
Тогда, тогда я вам помогу.
На миг она уставилась на меня. Потом—о, я не могу, не мо-
гу передать, как ужасно это было — потом... потом ее черты на-
хмурились, и потом... потом она вдруг расхохоталас ь...
с нескрываемым презрением расхохоталась мне прямо ® лицо...
с презрением, которое уничтожило меня... и в то же время еще
больше опьянило... Это было похоже на взрыв, внезапный, рас-
катистый, мощный... Такая чудовищная сила чувствовалась в
этом презрительном смехе, что я... да, готов был упасть на ко-
лени и целовать ее ноги. Это продолжалось одно мгновенье...,
словно молния; у меня огонь прошел по телу... вдруг она повер-
нулась и быстро пошла к двери.
Я невольно хотел пойти за ней... просить прощения... умолять
ее... моя сила была ведь совсем сломлена... но она еще раз обер-
нулась и произнесла... нет, приказал а:
— Не смейте итти за мной или наводить справки... Вам при-
шлось бы раскаяться.
В тот же миг за ней захлопнулаеь дверь.
28
С нова пауза. Снова молчание... Снова неумолчное журчание,
словно от струящегося лунного света. И, наконец, опять ого
голос:
— Хлопнула дверь... но я стоял, не двигаясь с места... я был
словно загипнотизирован ее приказом... я слышал, как опа спу-
скалась по лестнице, как закрылась входная дверь... я слышал
все, и вся моя воля устремилась ей вслед... чтобы ее... я не
знаю, что... чтобы позвать ее назад, или ударить, или заду-
шить... но только за ней... за ней... Но что-то удерживало меня.
Мои члены были словно парализованы электрическим ударом...
я был поражен, поражен в самую душу убийственной молнией х
ее взора... Я знаю, что этого не объяснить и не рассказать...
это может показаться смешным, но я все стоял н стоял... Про-
шло несколько минут, может быть, пять, может быть, десять,
прежде чем я мог отделить ногу от земли...
Но как только я ступил ногой, я уже снова весь горел и го-
тов был бежать... вмиг слетел я с лестницы... Она могла ведь
пойти только по улице, ведущей к станции... я бросаюсь в са-
рай за велосипедом, вижу, что забыл ключ, срываю засов, бам-
бук трещит и разлетается в щепы. И вот я уже на велоси-
педе и несусь ей вдогонку... я должен... я должен догнать се,
прежде чем она сядет в автомобиль... я должен говорить с ней...
Я мчусь, оставляя за собой облака пыли... теперь только я
вижу, как долго я простоял в оцепенении.... там... на повороте в
лесу, перед самой станцией я вижу ее, идущую торопливым
твердым шагом, в сопровождении боя... Но и она, несомненно,
заметила меня, потому что говорит что-то бою, и тот останавли-
вается, а она идет дальше одна... Что она задумала? Почему хо-
чет быть одна?.. Может быть, она хочет поговорить со мной
так, чтобы он не слышал? . Яростно нажимаю я на педали...
Вдруг что-то бросается сбоку передо мной на дорогу... это бой...
я едва успезаю рвануть велосипед в сторону и лечу на
землю...
Встаю с ругательствами... невольно заношу кулак, чтобы дать
болвану тамака, но он легко увертывается... Встряхиваю свой
велосипед, собираясь снова вскочить на него... Но подлец опять
тут как тут, хватается за велосипед и бормочет на ломаном ан-
глийском языке: You remain here1.
Вы не жили в тропиках... Вы не знаете, какая это дерзость,
когда такой бездельник хватается за велосипед белого «госпо-
дина» и ему, «господину», приказывает оставаться на месте.
1 Вы останетесь здесь.
29
Вместо ответа я заезжаю ему кулаком з физиономию.. он от-
шатывается, но все-таки держит велосипед... его глаза, узкие
трусливые глаза, широко раскрыты и полны рабского страха...
но он держит руль, держит его чептовски крепко...—You re-
main here,— бормочет он еще не раз. К счастью, при мне не
было револьвера, а то я непременно пристрелил бы маль-
чишку.— Прочь, каналья!—прорычал я. Он глядит на меня,
весь согнувшись, но не отпускает руля. Я наношу ему новый удар
по голове, он все еще не отпускает. Тогда я прихожу в ярость...
я вижу, что ее уже пет, может быть, она уже уехала,., я зака-
тываю ему настоящий боксерский удар под подбородок, сшибаю-
щий его с ног... ] шерь велосипед опять в моем распоряжении...
вскакиваю в седло, но машина не идет.., во время борьбы по-
гнулась спина... Доожащими руками я пытаюсп выпрямить ее...,
ничего не выходит... Тогда я швыряю велосипед на дорогу ря-
дом с негодяем, который встает весь в крови и отходит в сто-
рону .. И тогда — нет, вы не можете понять, каким смешным
и позорным считается там, если европеец... словом, я не сооб-
ражал уже, что делал... у меня была только одна мысль: бе-
жать за ней, догнать ее... и я пустился бежать, бежал, как су-
масшедший, по деревенской у .лице, мимо лачуг, где желтый
сброд в изумлении теснился у дверей, чтобы видеть, >как бе-
жит белый человек, как бежит доктор.
Обливаясь потом, добрался я до станции... Мой первый во-
прос был: — Где автомобиль?.. — Только что уехал...—.С удив-
лением смотрели на меня люди — я должен был показаться им
сумасшедшим, когда прибежал мокрый и покрытый грязью, еще
издали выкрикивая свой вопрос... На улице за станцией я вижу
клубящийся белый дымок автомобиля... ей удалось удрать...
удалось, как должно удаваться все ее твердым, жестоким рас-
четам...
Но бегство ей не поможет... В тропиках нет тайн между
европейцами... один знает другого, всякая мелочь вырастает в
событие... Не напрасно простоял шофер целый час перед пра-
вительственным бенгало... через несколько минут я знаю все..
Знаю, кто опа... что живет она внизу в... ну, в областном го-
роде в восьми часах езды отсюда по железной дороге... что
она... ну, скажем, жена крупного коммерсанта, безумно богата,
из хорошей семьи, англичанка... знаю, что ее муж пробыл те-
перь пять месяцев в Америке и в ближайшие дни... должен
приехать, чтобы взять ее с собой в Евоопу...
По она — и эта мысль, как яд, сжигает меня — она не боль-
ше двух или трех месяцев в положении.
30
До сих пор я мог еще быть понятным для вас... может быть,,
только потому, что до этого момента сам еще .понимал себя.,
сам, как врач, ставил диагноз своего состояния. Но тут мной
словно овладела лихорадка... я потерял способность управлять
собой... то есть я ясно сознавал, как бессмысленно было все,
что я делал, ко я не имел больше власти над собой... я больше
не понимал самого себя... я как безумный бежал вперед, видя
перед собой только одну цель... Впрочем, подождите... я поста-
раюсь сделать это более понятным для вас... Знаете вы, что
такое «амок»?
— Амок?..—(что-то припоминаю.. Это род опьянения... j
малайцев...
— Это больше, чем опьянение... это бешенство, напоминаю-
щее собачье... припадок бессмысленной, кровожадной монома-
нии, который нельзя сравнить ни с каким другим видом алко-
гольного отравления... во время своего пребывания там я сам
наблюдал несколько случаев — когда дело идет о других, мы
всегда ведь очень рассудительны и деловиты,— но мне так и не
удалось выяснит в ужасной и таинственной причины этой бо-
лезни,,. Она находится в какой-то связи с климатом, с этой
душной, сгущенной атмосферой, котооая, как гроза, давит на
нервы, пока, наконец, сини больше не выдерживают . Итак, я
говорил об амоке... да, амок — вот как это бывает: какой-ни-
будь малаец, человек простой и добродушный, сидит и тянет
свою водку... сидит, отупевший, равнодушный, вялый... как я
сидел у себя в комнател. и вдруг вскакивает, хватает нож и
бросается на улицу... и бежит все вперед и вперед... сам пе зная,
куда... Кто бы ни попался ему на дороге, человек или живот-
ное, он убивает его своим «крисом», и вид крови еще больше
разжигает его... Пена выступает у него на губах во время бе-
га. он воет, как дикий зверь... и бежит, бежит, бежит, не смот-
рит ни направо, ни налево, бежит, вопя неистово, с окровав-
31*
Го,
Публи
ленным «Крисом» в руке, по своему ужасному, неуклонному
пути... Люди в деревнях знают, что нет силы, которая
могла бы остановить гонимого амоком... они кричат, преду-
преждая других, при его приближении: «Амок! Амок!»,
и все обращается в бегство... а он бежит, не слыша,
не видя, убивая встречных... пока его не пристрелят,
как бешеную собаку, или он сам не рухнет, с пеной
у рта...
.‘I видел это раз из окна своего бенгало... это было жуткое
зрелище... но только благодаря тому, что я это видел, я пони-
маю самого себя в те дни... потому что точно так же, с тем же
ужасным, обращенным вперед взором, с тем же бешенством
ринулся я... вслед за этой женщиной... Я не знаю теперь, как
я все это проделал, с такой чудовищной, безумной быстротой
мелькало все мимо меня ., Через десять минут, нет, что я го-
ворю, через пять, через две .. после того как я узнал все под-
робности об этой женщине, ее имя, адрес, историю, се жизнь,
я мчался уже на одолженном мне велосипеде домой, швырнул
в чемодан костюм, захватил денег и уехал в экипаже на
железнодорожную станцию... уехал, не предупредив районного
чиновника... не назначив себе заместителя, бросив дом на
произвол судьбы... Вокруг меня столпились слуги, изумленные
женщины о чем-то спрашивали меня, но я не отвечал, даже не
обернулся... уехал на железную дорогу и первым поездом
пустился в город... Прошло не больше часа с того мгно-
венья, как эта женщина пошла в мою комнату, а я успел
уже разбить всю свою жизнь и мчался, гонимый амоком,
в пустоту,..
Я 'мчался вперед, готовый головой пробивать стены... в шесть
часов вечера я приехал... в десять минут седьмого я был у нее
в доме и велел доложить о себе... ,’"")то было... вы понимаете...
самое бессмысленное, самое глупое, тгго я мог сделать... но го-
нимый амоком бежит с незрячими глазами, он не видит, куда
бежит... Через несколько минут слуга вернулся... вежливый и
холодный,., госпожа плохо себя чувствует и не может меня
принять...
Я вышел, шатаясь... Целый час я бродил вокруг дома, в бе-
зумной надежде, что она пошлет за мной... лишь затем я за-
нял номер в Странд-отслс и потребовал себе в комнату две бу-
тылки виски... этот виски и двойная доза веронала помогли
мне... я, наконец, уснул... и тяжелый, мутный сон был
единственной передышкой в этой скачке между жизнью и
смертью.
32
Прозвучал колокол — два твердых, полновесных удара, дол-
зго вибрировавших в мягком, почти неподвижном воздухе и
постепенно угасших в тихом неумолчном журчании, долетав-
шем из-под киля и вое время сопровождавшем возбужден-
ную речь рассказчика. Человек, сидевший во мраке против
меня, как будто вздрогнул, и слова его пресеклись. Я опять
услышал, как рука тянется к бутылке, услышал тихое буль-
канье. Потом, несколько успокоившись, он более твердым голо-
сом начал:
— То, что последовало с этого момента, я едва ли сумею
вам передать. Теперь я думаю, что тогда у меня была лихо-
радка, но всяком случае, я был в состоянии крайнего возбуж-
дения, граничившего с безумием—. человек, гонимый амоком,
как я вам говорил. Но не забудьте, что я приехал во вторник
ночью, а в субботу, (как я успел узнать, должен был прибыть,
пароходом из Иокогамы, ее супруг; следовательно, оставалось
только три дня, три коротких дня, чтобы решить вопрос и ока-
зать ей помощь. Поймите: я знал, что должен оказать ей не-
медленную помощь, и не мог говорить с ней. И именно эта по-
требность просить прощения в моем смешном, необузданном по-
ведении и разжигала меня дальше. Я знал, как драгоценно
каждое мгновенье, знал, что для нее это вопрос жизни и смер-
ти, и все-таки не имел возможности шепнуть ей словечко, по-
дать ей какой-нибудь знак, потому что она была напугана как
раз этим моим неистовым и нелепым преследованием. Это бы-
ло... да, подождите... как бывает, когда один бежит предосте-
речь другого, что его хотят убить, а тот принимает его самого
за убийцу и бежит вперед, навстречу своей гибели... она
видела во мне только гонимого амоком, который пресле-
дует ее, чтобы унизить, а я... в этом и была вся ужасная бес-
смыслица... я больше и не думал об этом... я был вконец уни-
чтожен, хотел только помочь ей. быть ей полезным... я пошел
бы на убийство, на преступление, чтобы ей помочь.., Но она,
□на этого не понимала. Когда я утром проснулся и сейчас же
побежал опять к ее дому, у дверей стоял бой, тот самый бой,
• Стефан Цвейг	?3
которого я ударил в лицо, и как только издали меня заме-
тил— несомненно, он поджидал меня,— он проворно юркнул в
дверь. Возможно, что он это сделал только для того, чтобы
предупредить о моем приходе... возможно. . ах, эта неизвест-
ность, как мучит она меня теперь!., может быть, тогда все бы-
ло уже подготовлено для моего приема... но в тот миг, когда я
его увидел и вспомнил о своем позоре, я опять потерял вся-
кую решимость повторить свой визит... У меня дрожали ко-
лени. Перед самым поротом я повернулся и ушел... ушел в ту
минуту, когда она, может быть, в не меньшей муке ждала,
меня.
1 епсрь я совсем уже не знал, что делать в этом чужом го-
роде, который жег мне. казалось, подошвы... Вдруг у меня
блеснула мысль; в тот же миг я окликнул экипаж, поехал вс
тому самому вице-резиденту, которому я тогда оказал помощь
у себя на станции, и велел о себе доложить... В моем внешнем,
виде было, вероятно, что-то странное, потому что оп посмот-
рел на меня как-то испуганно, и в его вежливости сквозило
беспокойство... может быть, он тогда уже отгадал во мне че-
ловека, гонимого амоком... Я решительно заявил ему, что про-
шу перевести меня в город, так как не могу больше выдержать
на моем посту... я должен переехать немедленно... Он взглянул
на меня.., не могу вам передать, как он на .меня взглянул., ну,,
примерно, так, как смотрит врач на больного... — У вас нервы
не выдержали, милый доктор,— сказал он затем,— я это пре-
красно понимаю. Ну, это можно будет гак-нибудь устроить, по-
дождите только немного... скажем, недели четыре... мне нужно
сначала подыскать вам заместителя.— I 1е могу ждать ни еди-
ного дня,— ответил я. Он опять взглянул на меня этим стран-
ным взглядом. — Нужно потерпеть, доктор,— серьезно сказал
он,—i мы не можем оставить станцию без врача. Но обещаю*
вам, что сегодня же займусь этим.— Я стоял перед ним со-
стиснутыми зубами,— в первый раз ясно ощутив, что я продав-
шийся человек, раб Во мне уже накипало упрямое сопротив-
ление, но он, светский и ловкий, опередил меня:—* Вы отвыкли
от людей, доктор, а это тоже своего рода болезнь. Мы тут все
удивлялись, почему вы никогда не приезжаете, никогда не бере-
те отпуска. Вы нуждаетесь в обществе, в развлечениях. При-
ходите, по крайней мере, сегодня вечером,— сегодня прием-
у губернатора, вы встретите нею колонию. Многие давно
уже хотели познакомиться с вами, часто осведомлялись о*
вас и высказывали пожелание, чтобы вы перебрались
сюда.
34

Последние его слова поразили меня. Осведомлялись обо мне?
Не она ли? Я сразу словно переродился и, поблагодарив вице-
резидента самым вежливым образом за приглашение, обещал
быть точным. И я был точен, даже слишком точен. Нужно ли
говорить вам, что, гонимый своим нетерпением, я первый явил-
ся в огромный зал правительственного здания и стал ждать;
безмолвные желтокожие слуги сковали туда и сюда, мягко сту-
пая босыми ногами и, как мерещилось моему помрачненному
сознанию, посмеивались за моей спиной. В течение четверти
часа я был единственным европейцем среди этой бесшумной
толпы и настолько ушел в себя, что слышал только тиканье
часов в своем жилетном кармане. Наконец пришли два-три чи-
новника со своими семьями, а затем появился и сам губерна-
тор, вступивший со мною в продолж'гтельную беседу; я вни-
мательно слушал его и, как мне казалось, удачпо отвечал, по-
ка... пока мной не овладела вдруг какая-то необъяснимая нерв-
ность, я потерял самообладание и стал говорить невпопад. Я
стоял спиной к входной двери зала, но сразу почувствовал, что
вошла она, что она уже здесь. Я не мог бы объяснить вам, как
возникла во мне эта смутившая меня уверенность, но, говоря
с губернатором и прислушиваясь к звуку его слов, я в то же
время ощущал где-то за собой ее присутствие, К счастью, гу-
бернатор вскоре окончил разговор — мне кажется, если бы он
не отпустил меня, я все равно, пренебрегая вежливостью,
обернулся бы, так сильно было это странное напряжение моих
нервов, так мучительно хотелось мне оглянуться. И, действи-
тельно, не успел я повернуться, как увидел ее на том самом
месте, где мысленно представил себе ее. На ней было желтое
бальное платье, оставлявшее обнаженными прекрасные узкие
плечи, сверкавшие, как матовая слоновая koctd. Она разгова-
ривала, стоя средн группы гостей. On улыбалась, но мне по-
казалось, что я уловил на ее липе какое-то напряжение. Я по-
дошел ближе,— опа не могла меня видеть или и не хотела ви-
деть,— взглянул на эту улыбку, любезную и вежливую, играв-
шую на тонких губах. И эта улыбка снова опьянила меня, по-
тому что она. . ну. потому что я знал, что это ложь, искусство,
техника, шедевр притворства. Сегодня среда, мелькнуло у ме-
ня в голове, в субботу приходит пароход, на котором едет ее
муж... как может она так смеяться, так... так уверенно, так
беззаботно смеяться и лениво играть веером, вместо того чтобы
скомкать его от волнения? Я.. я, чужой... я дрожу уже
два дня с того часа... я, чужой, переживаю за нее ее
боязнь, ее ужас, со всеми эксцессами расходившегося чув-
37
ства... а она явилась на бал и улыбается, улыбается, улы-
бается...
Где-то 'позади заиграла музыка. Начались танцы. Пожилой
офицер пригласил ее, она, извинившись, оставила круг разго-
варивавших и прошла под руку с ним мимо меня в другой зал.
Когда она заметила меня, внезапная судорога пробежала по ее
лицу—но только на секунду, потом ока вежливо кивнула мне,
удостоив узнать меня как случайного знакомого, прежде чем
я успел решить, поклониться мне или нет,— Добрый вечер, док-
тор.— Миг, и она ушла. Никто не мог бы разгадать, что было
скрыто в этом серо-зеленом взгляде, и я, я сам этого не знал. По-
чему она поклонилась... почему вдруг узнала меня?.. Было ли это
самозащитой, или шагом к примирению, или просто следствием
неожиданности? Не могу вам изобразить, в каком я находил-
ся волнении, во мне все всколыхнулось и готово было выр-
ваться наружу. Я смотрел на нее, спокойно вальсирующую в
объятиях офицера, с холодным и беспечным выражением на ли-
це, а я ведь знал, что она... что она, так же, как и я, думала
только о том... только о том... что между нами двумя среди
всей этой толпы была ужасная тайна., а она вальсировала.,
в эти секунды моя боязнь, мое страдание и восхищение стали
страстнее, чем когда-либо. Не знаю, наблюдал ли кто-нибудь
за мной, но, несомненно, я своим поведением выдавал гораздо
больше, чем она хотела скрыть,— я не мог заставить себя смо-
треть в другом направлении, я должен был... да, должен был
смотреть на нее, я пожирал ее глазами, издали впивался в ее
невозмутимое лицо, следя, не уронит ли она маску, хотя бы на
миг. Опа, несомненно, чувствовала на себе этот упорный взор,
и ей было неприятно. Возвращаясь под руку со своим кавале-
ром, она сверкнула на меня глазами повелительно, словно при-
казывая уйти. Уже знакомая мне складка гордого гнева снова
прорезала ее лоб...
Но... но... я ведь уже говорил вам., меня гнал амок, я не
оглядывался ни вправо, ни влево. Я мгновенно понял ее •— этот
взгляд говорил: не возбуждай внимания! владей собой!—я
узнал, что она... как бы это выразить?., что она требует от ме-
ня выдержки, здесь, в общественном зале... я понимал, что.
уйди я теперь домой, я мог бы завтра с уверенностью рассчи-
тывать быть принятым ею... Она хотела только избегнуть
здесь бросающейся в глаза интимности с моей стороны... «я
знал, что она—'.и с полным основанием — боится какой-нибудь
моей неловкой выходки... Вы видите... я узнал все, я понял
этот повелительный серый взгляд, но. . но это было свыше мо-
33
их сил, я должен был говорить с нею, Итак, я, шатаясь, напра-
вился к группе, среди которой ома стояла, разговаривая и
присоединился к этому немногочисленному кружку, хотя знал
лишь немногих из присутствовавших... я хотел слышать, как она
говорит, но избегал, точно побитая собака, ее взгляда, изредка
так холодно скользившего по мне, словно я был холщевой
портьерой, к которой прислонялся, или воздухом, который слег-
ка эту портьеру колыхал. Но я стоял в ожидании слова от
нее, какого-нибудь знака примирения, стоял столбом, не сводя
г нее глаз, среди общего разговора. Безусловно, это должно
было уже обратить на себя внимание, безусловно, потому что
никто не сказал мне ни слова; и она страдала от моего неле-
пого поведения.
Долго ли я так простоял, не знаю... может быть, целую веч-
ность... я не мог разорвать этих ча,р, сковывавших мою золю...
Я был словно парализован яростным своим упорством... Но
она больше не могла выдержать... Со свойственной ей восхи-
тительной непринужденностью она внезапно повернулась к муж-
чинам и сказала:—Я немного утомлена., хочу сегодня рань-
ше лечь... Спокойной ночи! —|И вот она уже торопливо прошла
мимо меня, по-светски холодно кивнув головой. Я успел еще
заметить складку на ее лбу, а потом видел уже только спину,
белую, холодную обнаженную опину. Прошли мгновенья, преж-
де чем я понял, что сна ушла . что я больше не увижу ее, не
смогу говорить с ней в этот вечер, -в этот последний вечер, ко-
гда еще возможно спасение... итак, я стоял, окаменев на месте,
пока не понял всего... а тогда... тогда...
Однако подождите... подождите. Так вы не поймете всей
бессмысленности, всей глупости моего поступка,., сначала я дол-
жен описать вам все место действия... Это было в большим зале
правительственного здания, в огромном зале, залитом светом
и почти пустом... пары ушли танцевать, мужчины — играть в
карты... только по углам беседовали небольшие кучки... итак,
зал был пуст, малейшее движение бросалось в глаза при яр-
ком свете люстр... и она медленно, легкой походкой, шла по
этому огромному залу, изредка величественно отвечая на по-
клоны... она шла с тем великолепным, высокомерным, не-
возмутимым спокойствием, которое так восхищало меня в ней...
Я... я оставался на месте, как вам уже говорил. Я был слов-
но парализован до того мгновенья, когда понял, что опа ухо-
дит... и тогда, когда я это понял, она была уже на другом
конце нала у самого выхода... Тут... о, до сих пор мне стыдно
вспоминать об этом... тут что-то вдруг толкнуло меня, и я по-
39
бежал — вы слышите: я побежал... не шел, а. бежал за ней, s®
стук моих каблуков громко отдавался от стен зала... я слышал
свои шаги, видел удивленные взгляды, обращенные на меня...:
я сгорал от стыда... я уже во время бега сознавал свое безу-
мие... но я не мог... не мог вернуться на место... я догнал ее.
у дверей... Ока обернулась... ее глаза серой сталью вонзились
в меня, ноздри задрожали от гнева... я только собрался что-то
пробормотать... как она... как она, . вдруг громко рассмеялась...
звонким, беззаботным, искренним смехом и произнесла... так
громко, что все могли слышать...
— Ах, доктор, теперь только вы вспомнили о рецепте для.
моего матьчика... ах, эти люди науки!..— Стоявшие вблизи до-
бродушно засмеялись... я понял, я был поражен—| как мастер-
ски спасла она положение!.. Порывшись в бумажнике, я наско-
ро вырвал из блокнота чистый листок... она спокойно взяла его
и... ушла... поблагодарив меня еще раз холодной улыбкой..; В.
первый миг я чувствовал себя хорошо... я видел, что она ис-
кусно загладила неловкость моего поступка, спасла положение....
но тут же я понял, что для меня все потеряно, что эта женщи-
на ненавидит меня за мою нелепую горячность... ненавидит
больше смерти... понял, что мо.гч сотни раз подходить к ее две-
ри и она будет отгонять меня, как собаку.
Шатаясь, шел я по залу... я чувствовал, что на меня смот-
рят... у меня был, вероятно, странный вид... Я пошел в буфет,
выпил подряд две, три... четыре рюмки коньяку... это спасло-
меня от обморока... нервы больше не выдерживали, они словно-
оборвались... Потом я выбрался чеоез боковой выход, тайком,
как злоумышленник... Ни за какие блага в мире не прошел бы.
я опять по тому залу, где стены еще хранили отзвук ее смеха....
я пошел... точно не знаю, куда я пошел... в какие-то кабаки. ..
и напился, напился, как человек, который хочет все забыть...
но... но мне не удалось одурманить себя... этот смех отдавался
во мне, резкий и злобный... этого проклятого смеха я никак не
мог заглушить... Потом я бродил по .гавани... револьвер я оста-
вил в отеле, а то непременно бы застрелился. Я больше ни с
чем и не думал, и с одной этой мыслью пошел домой... с
мыслью о левом ящике комода, где лежал мой револьвер... е.
одной этой мыслью.
Если я тогда не застрелился... то, клянусь вам, это была не
трусость... для меня было бы облегчением спустить уже взве-
денный холодный курок... но, как бы объяснить это вам... я
чувствовал, что на мне еше лежит долг... да, тот долг помощи,
тот проклятый долг... меня сводила с ума мысль, что я могу
40
еще быть полезен ей, что я нужен ей, уже... было ведь утро чет-
верга, а в субботу... я ведь говорил вам... в субботу должен
был прийти пароход, и я знал, что эта женщина, эта надмен-
ная, гордая женщина не переживет своего позора перед муже?л
и перед светом... О, как мучили меня мысли о бессмысленно по-
терянном драгоценном времени, о моей безумной опрометчи-
вости, сделавшей невозможной своевоеменную помощь... Часами,
часами, клянусь вам, ходил я взад и вперед по комнате и
ломал себе голову, стараясь найти способ приблизиться к ней,
исправить свою ошибку, помочь ей... Что опа больше не
допустит меня к себе, было для меня совершенно ясно... я
всеми своими нервами ощущал еще ее смех и гневное вздраги-
вание ее ноздрей... часами, часами метался я по своей уз-
кой комнате... был уже день, время приближалось к полу-
дню...
И вдруг меня толкнуло к столу... я выхватил пачку почтовой
бумаги и начал писать ей... писать обо всем... визгливое, собачье
письмо, в котором я просил у нее прощения, называл себя су-
масшедшим, преступником... в котором умолял се довериться
мне.,. Я обещал исчезнуть в тот же час из (города, из колонии,
даже со свету, если бы она этого пожелала... лишь бы она про-
стила мне и поверила и позволила помочь ей в этот последний,
роковой час... Я исписал двадцать страниц... Это было безум-
ное, невероятное письмо, похожее на горячечный бред. Когда я
поднялся из-за стола, я был весь в поту. . комната плыла пе-
ред глазами, я должен был выпить стакан воды... тогда лишь
попытался я перечитать письмо, но мне стало страшно при пер-
вых же словах... дрожащими руками сложил я его и собирался
уже положить в конверт... и вдруг меня осенило. Я нашел
истинное, решающее слово. Еще раз схватил я перо и приписал
на последнем листке: «Я жду здесь, в Странд-отеле вашего
прощения. И если до семи часов не получу ответа, я застре-
люсь!»
После этого я позвонил бою и велел ему отнести письмо. На-
конец-то было сказано все!
4k
Возле мае что-то зазвенело и покатилось,— неосторожным
движением он опрокинул бутылку с виски. Я слышал, как ено
рука шарила по палубе и, наконец, схватила пустую бутылку;
широким взмахом бросил он ее в море. Несколько минут его
голос молчал, потом он продолжал еще более лихорадочно, еще
более возбужденно и торопливо.
— Я больше не верю ни во что... для меня нет ни неба, ни
ада... а если и есть ад, то я его не 'боюсь — он не может быть
ужаснее гех часов, которые я пережил от утренних часов до ве-
чера Вообразите маленькую комнату, нагретую солнцем, все
более накаляемую полуденным жаром... комнатку, где только
стол, стул и кровать... на этом столе—ничего, кроме часов и
револьвера, а за столам—человек... неподвижный и не сводя-
щий взора с секундной стрелки часов... человек, который все
время... слышите, все время, три часа подряд смотрит на белый
круг циферблата и на маленькую стрелку, с тиканьем бегущую
по этому кругу... Так... так провел я этот день, все ждал, ждал.,
но делал это так, как делает гонимый амоком, бессмысленно,
тупо, с безумным, прямолинейным упрямством.
Ну... не стану описывать вам эти часы... это не поддается
описанию... я и сам ведь не понимаю теперь, как можно было
это пережить, не .. не сойдя с ума... И... в двадцать две минуты
четвертого... я знаю, точно, потому что смотрел ведь на часы...
раздался внезапный стук в дверь... Я вскакиваю... вскакиваю,
как тигр, бросающийся на добычу, одним прыжком оказываюсь
у двери, распахиваю ее... в коридоре испуганный маленький
китайчонок с запиской. Я выхватываю бумажку у него из рук,
и он сейчас же исчезает
Разворачиваю записку, хочу прочесть... и не могу... красные
круги плывут передо мной... подумайте об этой муке... наконец,
наконец я получил от нее ответ.., а тут все прыгает и пляшет
перед моими глазами... я окунаю голову в воду... становится
лучше... Снова берусь я за записку и читаю:
«Поздно! Но ждите дома. Может быть, я вас еще позову».
Подписи нет. Бумажка измятая, оторванная ог какого-нибудь
старою печатного проспекта... торопливые, набросанные каран-
дашом строки твердого по существу почерка... я не знал сам,
почему так меня взволновал этот листок... какой-то ужас, ка-
кая-то тайна были в этих строках, написанных словно во время
бегства, где-нибудь на подоконнике или в экипаже... какой-то
неописуемый страх и холод повеяли мне в душу от этой тайной
записки... и все-таки... и все-таки я был счастлив... она написала
мне, я не должен был еще умирать, она позволяла мне помочь
42

ей... может быть. . я мог бы... о, я сразу исполнился самых не-
сбыточных надежд и ожиданий... Сотни тысяч раз перечитывал
я маленькую бумажку, целовал ее... осматривал, в поисках како-
го-нибудь забытого, незамеченного слова... все тяжелее, все ту-
маннее становились мои грезы, это был какой-то фантастический
сон с открытыми глазами... оцепенение, тупое и в то же время
напряженное, между дремотой и бодрствованием, тянувшееся
не то четверть часа, не то целые часы.,.
Вдруг я встрепенулся... Как будто постучали? Я притаил ды-
хание... минута, две минуты мертвой тишины... А потом опять
тихий, словно мышиный шорох, тихий, но настойчивый стук...
Я вскочил, голова у меня закружилась, я открыл дверь — за ней
стоял бой, ее бой, тот самый, которому я тогда дал в зубы...
его коричневое лицо было пепельного цвета, блуждающий взор
говорил о несчастья... Мной овладел ужас...— Что... что случи-
лось?— с трудом выговорил я.—Come quickly1, ответил он...
и больше ничего... Мигом сбежал я с лестницы, он за мной...
Внизу стояла «садо», маленькая коляска, мы сели...—Что слу-
чилось? — еще раз спросил я... /(рожа, взглянул он на меня и
промолчал, стиснув зубы... Я повторил свой вопрос, но он все
молчал и молчал... я охотно дал бы ему опять по физиономии,
но... меня трогала его собачья преданность этой женщине... и я
не стал больше расспрашивать... Колясочка с такой быстротой
мчалась по оживленным улицам, что прохожие с ругательства-
ми отскакивали в сторону. Мы оставили за собой европейский
квартал на берегу, проехали нижний город и врезались в крик-
ливую сутолоку китайского квартала... Наконец, мы добрались
до узкой улички, где-то в стороне... остановились перед низкой
лачугой... Домишко был грязный, вросший в землю, впереди —
лавчонка, освещенная светом сальной свечки... одна из тех лав-
чонок, за которыми прячутся курильни опиума и публичные до-
ма, воровские притоны и склады краденых вещей.. Бой поспеш-
но постучался.. За щелью двери послышался сиплый голос...
начались бесконечные расспросы .. Я не выдержал, выскочил из
экипажа, толкнул прикрытую дверь... передо мной отступила,
вскрикнув, испуганная старуха-китаянка... бой шел за мной,
провел меня узким проходом... открылась другая дверь... в тем-
ную комнату, где стоял запах водки и свернувшейся крови. От-
туда послышался стон... я ощупью стал пробираться вперед...
Снова пресекся его голос. И дальнейшая речь прерывалась
непрестанными всхлипываниями.
1 Идите скорее.
45
— Я... я нащупывал дорогу... и там... там, на грязном ма-
траце... скорчившись от боли... лежало и стонало человеческое
существо... лежала она..
В темноте я не видел ее липа .. Мои глаза еще не привыкли...
ощупью я нашел ее руку... горячую... как огонь.., у нее был
жар, сильный жар.... и я содрогнулся... я сразу понял все... опа
убежала сюда от меня... дала первой копавшейся грязной кита-
янке искалечить себя... только потому, что надеялась лучше со-
хранить так свою тайну... позволила какой-то ведьме убить се-
бя, лишь бы только не довериться мне. . только потому, что я,
безумец... не пощадил ее гордости, не помог ей сразу.,, потому
что смерти она боялась меньше, чем меня...
Я крикнул, чтобы дали свет. Бой вскочил,— отвратительная
китаянка дрожащими руками внесла коптящую керосиновую
лампу... я должен был сделать чад собой усилие, чтобы не схва-
тить за горло желтую бестию... она поставила лампу на стол...
желтый луч скользнул но измученному телу... И вдруг... вдруг
с меня точно рукой сняло все мое отупение и гнев, весь этот
нечистый нагар накопившейся страсти... теперь я был только
врач, помогающий, исследующий, вооруженный знанием чело-
век. я забыл о себе... мое сознание прояснилось, и я вступил
в борьбу с надвигавшимся ужасом... Нагое тело, о котором я
столько мечтал, я ощущал теперь только как... ну, как бы это
сказать... как материю, как организм... я не чувствовал, что это
она, я видел только жизнь, борющуюся со смертью, человека,
корчившегося в убийственных муках... Ее кровь, ее горячая,
священная кровь, текла по моим рукам, но я не чувствовал ни
восторга, ни трепета... я был только врач... я видел только стра-
дание... и увидел...
И увидел, что все погибло, если не вмешается чудо... у нее
было повреждение, и она истекала кровью от неумелого вмеша-
тельства преступной руки... а у меня не было ничего в этом
гнусном вертепе, чтобы остановить кровь... не было даже
чистой воды... все. до чего я дотрагивался, было покрыто
грязью.
— Нужно сейчас же в госпиталь,— сказал я. Но не успел
я этого произнести, как больная судорожным усилием припод-
нялась с подушки.
— Нет... нет лучше смерть... чтобы никто не узнал... чтобы
никто не узнал... домой... домой...
Я пенял... только за тайну, за свою честь боролась опа...
не за жизнь.. И я послушался .. Бой принес носилки... мы уло-
жили ее... и гак... словно труп, слабую и лихорадящую... по—
46
несли мы ее сквозь ночь домой... отстранили недоумевающих^
испуганных слуг... как воры... внесли ее в комнату и заперли
двери... Л потом... потом началась борьба, долга» борьба со.
смертью.,.
Внезапно в мою ,ру,ку судорожно впилась рука, и я чуть не'
вскрикнул от испуга и боли. Я видел во мраке его лицо прямо
перед собой, его белые зубы, стучавшие от волнения, стекла
очков в отблеске лунного света, точно два огромных кошачьих
глаза. Теперь он уже не говорил — он кричал, потрясаемый
охватившим его пневом:
— Знаете ли вы, вы — чужой человек, сидящий здесь спо-
койно на палубном кресле, совершающий увеселительную по-
ездку по свету, знаете ли вы, чтб это значит, когда умирает
человек? Случалось вам когда-нибудь быть при этом, видели
вы как корчится тело, как синие ногти впиваются в пустоту,
как хрипит глотка, как каждый член борется, каждый палец
упирается в борьбе с неумолимым призраком, как глаза вылеза-
ют из орбит от ужаса, которого не передать словами? Случа-
лось вам переживать это — вам, праздному человеку, туристу
вам, рассуждавшему о долге помощи? Я часто видел все это,
как врач, наблюдал это, как... как клинические случаи, как
факты... я, так сказать, изучал эго — но пережил я это только
один раз... я вместе с умирающей переживал это и умирал вме
сте с чею в ту ночь... в ту ужасную ночь, когда я сидел и на-
прягал свой мозг, чтобы найти что-нибудь, придумать,
изобрести кротив крови, которая все лилась, лилась и ли-
лась, против лихорадки, сжигавшей ее на моих глазах... про-
тив смерти, которая подходила все ближе и которую я
не мог отогнать от ее постели. Понимаете ли вы, что
это значит—быть врачом, знать все обо всех болезнях —
чувствовать на себе долг помочь, как вы столь основательно
заметили — и все-таки сидеть бессильно возле умирающей,
47
знать и не иметь силы... знать только одно, только эту ужас-
ную истину, что помочь нельзя... нельзя, хотя бы даже вскрыв
все жилы в своем теле... видеть беспомощно истекающее кровью
любимое тело, терзаемое болью, чувствовать пульс, учащенный
и прерывистый... затухающий у тебя под пальцами... быть вра-
чом и ничего не знать, ничего, ничего, ничего... только сидеть
и бормотать какую-нибудь молитву, как церковная старушонка,
или угрожать кулаками ничтожеству — богу, о котором только
и знаешь, что его нет. Понимаете вы это? Понимаете?.. Я... я
только... одного нс понимаю, как... как люди умудряются не
умереть вместе с больным в такие минуты... как, поспав, встают
на следующее утро и чистят себе зубы и завязывают галстук...
как можно жить после того, что я пережил... чувствуя, как уле-
тает ее дыхание... как этот человек, за которого я боролся, ко-
торого хотел удержать всеми силами моей души, ускользает от
меня... куда-то в неведомое, ускользает все быстрее с минуты
на минуту, и я ничего не нахожу н своем лихорадочном мозгу,
что бы могло удержать этого человека...
И к тому же еще, чтобы удвоить мои дьявольские муки...
еще вот это... Когда я сидел у се постели — я дал ей морфий,
чтобы успокоить боли, и смотоел, как сна лежит, с пылающи-
ми щеками, горячая и истомленная — да... когда я так сидел,
я все время чувствовал за собой два глаза, устремленные на
меня с ужасным напряжением... Это бой сидел там на корточ-
ках, на полу, и шептал какпе-то молитвы... Когда его взор
встречался с моим, то в нем... нет, я не могу это изобразить..,
в нем отражалась такая мольба, такая благодарность была в
его собачьем взгляде, и в такие минуты он протягивал ко мне
руки, словно заклинал меня ее спасти... вы понимаете: ко мне,
ко мне простирал он руки, как к богу... ко мне... безвольному,
бессильному человеку, знавшему, что все потеряно... знавшему,
что он здесь так же не нужен, как ползущий по полу муравей...
Ах, этот взгляд, как мучил он меня... эта фанатическая, эта
животная надежда на мое искусство... мне хотелось крикнуть па
него и ударить ногой, такую боль причинял он мне... и все-таки
я чувствовал, что мы оба связаны нашей любовью к ней., и
тайной... Как притаившийся зверь, сидел он, свернувшись клуб-
ком, за моей спиной... стоило мне потребовать чего-нибудь, как
он вскакивал, бесшумно ступал своими голыми подошвами и,
дрожа, исполненный ожидания,' подавал просимую вещь, словно
в этом была помощь... спасение... Я знаю, он позволил бы
вскрыть себе жилы, чтобы ей помочь... такая была это женщина,
такую власть имела она над людьми... а я... у меня не было
-18
власти спасти каплю ее крови... О, эта ночь, эта ужасная, бес-
конечная ночь между жизнью и смертью!
К утру она еще раз очнулась... открыла глаза... теперь в них
не было ни высокомерия, ни холодности... они горели влажным,
лихорадочным блеском, и она, славно чужая, озиралась .в ком-
нате.. потом она взглянула на меня; казалось, она думала, ста-
ралась вспомнить что-то, глядя мне в лицо . и вдруг... я уви-
дел... она вспомнила... какой-то страх, какое-то негодование...
что-то... что-то... враждебное, гневное исказило ее лицо... она
начала двигать руками, как будто хотела бежать... прочь, прочь,
прочь от меня, я увидел, что она думает, о гом... о том часе, ког-
да я... Но потом к ней вернулось сознание... она спокойно взгля-
нула на меня, но дышала тяжело... я чувствовал, что она хо-
чет говорить, что-то сказать... опять пришли в движение ее
руки. . она хотела приподняться, но была слишком слаба. . Я
стал ее успокаивать, наклонился над ней... тут она посмотрела на
меня долгим, полным страдания взглядом... ее губы тихо шевель-
нулись... это был последний угасающий звук... она сказала:
— Никто не узнает?.. Никто?
— Никто,— сказал я решительным, уверенным голосом,—
обещаю вам.
Но в глазах ее все еще было беспокойство... Невнятно, с
усилием она пробормотала:
— Поклянитесь мне... никто не узнает... поклянитесь.— Я
поднял руку, как для присяги. Она смотрела на меня... неопи-
суемым взглядом... нежным, теплым, благодарным... да, поисти-
не, поистине благодарным... она хотела еще что-то сказать, но
ей было слишком трудно... Долго лежала она, обессилев от нап-
ряжения и закрыв глаза. Потом начался ужас... ужас... Еще дол-
гий, мучительный час боролась она. Только к утру настал конец...
Он долго молчал. Я заметил это только тогда, когда со
средней палубы раздался в тишине колокол — один, два, три
сильных удара—три часа Лунный свет потускнел, но в воз-
духе уже дрожала какая-то новая желтизна, и изредка на-
-4 Стефан Цвейг
49
летал легкий ветерок. Еще полчаса, час, и настанет день, и
весь этот кошмар погаснет в его ярком свете. Теперь я яснее
видел черты рассказчика, так как тени были не так уж густы
и черны в нашем углу. Он снял фуражку, и я увидел его лы-
сину и измученное лицо, казавшееся еще более страшным.
Нс вот сверкающие стекла его очков опять уставились па
меня, он сел прямее, и его голос принял резкий, язвительный
оттенок.
— Для нее теперь настал конец — но не для меня. Я был
наедине с трупом — и1 один в. чужом доме, один в городе, не
терпевшем тайн, и я... я должен был оберегать тайну... Да, во-
образите себе все это положение: женщина из лучшего обще-
ства колонии, совершенно здоровая, танцевавшая накануне на
правительственном балу, лежит вдруг мертвая в своей постели...
при ней находится чужой врач, которого будто бы позвал ее
слуга... никто в доме не видел, когда и откуда он пришел...
ночью внесли ее на носилках и потом заперли двери... а утром
она уже мертвая... тогда лишь зовут слуг, и весь дом вдруг ог-
лашается воплями... в тот же миг об этом узнают соседи, весь
город... и только один человек может все это объяснить... это
я, чужой человек, врач с отдаленной станции... Приятное поло-
жение, не правда ли?..
Я знал, что мне предстояло. К счастью, возле меня был бой,
славный мальчуган, который читал малейшее желание в моих
глазах — даже это тупое животное понимало, что здесь еще
придется выдержать борьбу. Мне достаточно было сказать
ему: — Госпожа желает, чтобы никто не узнал, что произошло.—
Он посмотрел мне в глаза своим влажным собачьим, но в то
же время решительным взглядом:— Yes, sir',—.больше он
ничего не сказал. Но он вытер с пола следы крови, привел
себя в полный порядок — и эта решительность его действий
вернула и мне самообладание. Никогда в жизни, я знаю это, не
проявлял я подобной энергии и никогда бо\ьше не смогу ее
проявить. Когда человек потерял все, то за последнее он бо-
рется с остервенением — и этим последним было ее завещание,
се тайна. Я с полным спокойствием принимал людей, рассказы-
вал им всем одну и ту же вымышленную историю о том, как
посланный ею за врачом бой случайно встретил меня по до-
роге. Но в то время как я, невидимому, спокойно рассказы-
вал все это, я ждал... ждал решительной минуты... жда \ ос-
видетельствования трупа, которое должно было состояться,
1 Да. С&Р
50
прежде- чем мы могли запереть в гроб ее — и тайну вместе с
нею... I{е забудьте, был четверг, а в субботу должен был при-
ехать ее муж..
В девять часов мне, наконец, доложили о приходе городско-
го врача. Я велел его впустить — он был старше меня по чину
и в то же время мой соперник, тот самый врач, о котором она
в свое время так презрительно отозвалась и которому, очеви-
дно, были уже известны мои хлопоты о переводе. Я почувст-
вовал это, как только ои взглянул на меня — он был моим
врагом. Но именно это и придало мне силы.
' же в передней он спросил:
— Когда умерла госпожа...?—он назвал ее имя.
— В шесть часов утра.
— Когда она послала за вами?
— В одиннадцать вечера.
— Вы знали, что я ее врач?
— Да, но дело было 'Спешное... и затем... покойная опреде-
лении требовала, чтобы пришел я. Она запретила звать дру-
гого врача.
Он уставился на меня; румянец появился на его бледном,
несколько ожиревшем лице — я чувствовал, что его самолюбие
уязвлено. Но это мне только и нужно было—я всеми силами
стремился к быстрой развязке, потому что сознавал, что долго
мои нервы не выдержат. Он хотел ответить какой-то колко-
стью, но раздумал и с небрежным видом сказал:—Ну что
же, если мы думали, что можете обойтись без меня, то все-
таки мой служебный долг — удостоверить смерть и... отчего
она наступила.
Я ничего не ответил и пропустил его вперед. Затем вернулся
к двери, запер ее и положил ключ на стол. Он удивленно под-
нял брови:—'Что это значит?
_ .Я. спокойно стал против него.
— Тут речь идет не о том, чтобы установить причину смер-
ти, а о том, чтобы скрыть ее. Эта женщина позвала меня, что-
бы я помог ей после., после неудачного вмешательства... я уже
не мог ее спасти, но обещал ей спасти ее честь и исполню это.
И я прошу вас помочь мне!
Он широко раскрыл глаза от изумления: — Неужели вы хо-
тите сказать,— пробормотал он,—что я, официальный врач,
должен покрыть здесь преступление?
— Да, я этого хочу, я должен этого хотеть.
— Чтобы я за ваше преступление .
— Я уже сказал вам. что я и не прикасался к этой жен-
4*
51
шине, а то... а то я не стоял бы перед вами и давно бы уже
покончил с собой. Она искупила свой проступок — если вам
угодно так это называть—и свет ничего не должен об этом
знать. И я не потерплю, чтобы честь этой женщины была те-
перь бессмысленно поругана.
Мой решительный тан вызвал в нем еще большее раздра-
жение.— Еы не потерпите... так... ну, вы ведь мой начальник...
или, по крайней мере, собираетесь стать им... попробуйте
только приказывать мне... Я сразу подумал, что тут какая-то
грязная история, раз вас вызывают из вашего угла... недурной
практикой ,вы тут занялись... недурной образец для начала...
Но теперь я приступлю к осмотру, я сам, и вы можете быть
уверены, что протокол, иод которым будет стоять мое имя, бу-
дет в полном порядке. Я не подпишу лжи.
Я остался спокоен.
— На этот раз вам придется все-таки это сделать. До тех
пор вы не выйдете из комнаты.
При этом я сунул руку в карман — моего револьвера при мне
не было. Но мой коллега все-таки вздрогнул. Я на шаг при
близился к нему и посмотрел на него.
— Послушайте, я вам скажу кое-что... чтобы избежать край-
ностей. Моя жизнь не имеет для меня никакой цены, чужая —
тоже... я дошел уже до такого предела... единственное, что име-
ет для меня значение, это выполнить свое обещание и сохра-
нить в тайне причину этой смерти... Слушайте: я даю вам че-
стное слово—если вы подпишете свидетельство, что смерть
вызвана... какой-нибудь случайностью, то я в течение недели
покину город, покину Индию... я, если вы этого потребуете,
возьму револьвер и застрелюсь как только гроб будет опущен
в землю и я получу уверенность, что никто... вы понима-
ете — никто не станет заниматься расследованиями. Этого
будет для вас достаточно—это должно вас удовлетьо
рить.
В моем голосе было, несомненно, что-то угрожающее, что-то
опасное, потому что, по мере того, как я невольно приближался
к нему, он отступал с тем же выражением ужаса, с каким... ну,
с каким люди спасаются от одержимого амоком, когда он бе-
шено мчится вперед, размахивая «крисом»... И сразу ок стал
другим... каким-то пришибленным и безвольным... от его уве-
ренного тона не осталось и следа В виде слабого протеста он
пробормотал еще:
— Это было бы в первый раз ь моей жизни, что я подпи-
сал бы ложное свидетельство... но, так или иначе, какую-ни-
52
будь форму можно будет подыскать... бывают всякие случаи...
Однако не мог же я так, без всяких...
— Конечно, не могли,— поспешно поддержал я его (только
скорее!., только скорее!..—! стучало у меня в висках),—ио те-
перь, когда вы знаете, что вы только обидели бы живого и
жестоко поступили бы с умершей, вы, конечно, не станете ко-
лебаться
Он кивнул. Мы подошли к столу. Через несколько минут
удостоверение было готово (оно было слубликовано затем в
газетах и вполне правдоподобно описывало картину сердечного
паралича). После этого он встал и посмотрел на меня;
— Вы уедете па этой же неделе, не правда ли?
—• Даю вам честное слово.
Он снова посмотрел на меня. Я заметил, что он хочет ка-
заться строгим и деловитым.— Я сейчас же закажу проб,—
сказал он, чтобы скрыть свое смущение. Но особенно мучи-
тельно для меня было — не знаю сам, почему — когда он
вдруг протянул мне руку и с неожиданной сердечностью по-
тряс мою —* Желаю вам молодцом перенести это,—tсказал он,—
и я не понял, что он имеет в виду. Был ли я болен? Или...
сошел с ума? Я проводил его до двери, отпер и, сделав над со-
бой последнее усилие, запер за ним. Потом начался опять этот
стук в висках, все закачалось и завертелось передо мной, и
перед самой ее постелью я рухнул на пол... как... падает с
оборвавшимися нервами гонимый амоком в конце своего безум-
ного бега.
!' н опять приостановился. Меня знобило — вероятно оттого,
ю первый порыв утреннего ветра легкой волной пробегал по
кораблю. Но на измученном лице, которое я уже ясно раз-
личал в свете сумерек, снова появилось напряженное выра-
жение.
знаю, долго ли пролежал я так на цыновке. Вдруг
я почувствовал легкое прикосновение. Я вскочил. Это был бой,
53
с робким и почтительным видом стоявший передо мной и тре-
вожно заглядывавший мне в глаза.
— Сюда хотят войти... хотят видеть ее...
— Не впускать никого!
— Да... но...
В его глазах был испуг. Он хотел что-то сказать и не ре-
шался. Верное животное испытывало какое-то страдание.
— Кто это?
Он, дрожа, посмотрел на меня, словно ожидая удара. Л по-
том сказал—он не назвал имени... откуда берется вдруг в
таком низшем существе столько понимания? Почему в иные
мгновения удивительное чувство такта осеняет подобных, со-
вершенно темных людей?.. Он сказал... тихо и боязливо: —
Это он.
Я вскочил, понял сразу, и меня охватило жгучее желание и
нетерпение увидеть этого незнакомца. Дело в том, видите ли,
что, как это ни странно, но' среди всей этой муки, среди этих
лихорадочных волнений, страхов и сумятицы, я совершенно за-
был о нем... Забыл, что в дело замешан еще один, мужчина...
человек, которого любила эта женщина, кому она в пылу стра-
сти отдала то, в чем отказала мне... За двенадцать, за двад-
цать четыре часа я ненавидел бы этого человека, мог бы ра-
зорвать его на куски. Но теперь... я не могу, не могу пере-
дать вам, как меня тянуло увидеть его... полюбить его за то,
что сипа его любила.
Одним прыжком я очутился у двери. Предо мной стоял мо-
лодой, совсем молоденький офицер, блондин, очень неловкий,
очень стройный, очень бледный. Он смотрел совсем ребенком,
так... так трогательно молод он был .. и несказанно потрясло
меня, как он старался быть мужчиной, показать выправку...
скрыть свое волнение... Я сразу заметил, что у него дрсижала
рука, когда он поднес ее к фуражке.. Мне хотелось обнять
его... потому что он был именно таким, каким я хотел видеть
человека, обладавшего этой женщиной... не соблазнителем, не
гордецом... Нет, полуребенку, чистому, нежному созданию по-
дарила она себя.
В крайнем смущении стоял передо мною молодой человек.
Мой жадный взор и порывистые движения еще более смутили
его. Маленькие усики над губой предательски вздрагивали...
этот юный офицер, этот ребенок должен был сделать над со-
бой усилие, чтобы не расплакаться.
— Простите,— сказал он, наконец,— я хотел еще раз... уви-
деть... госпожу...
54
Невольно, сам не замечая этого, я положил ему, чужому че-
ловеку, руку на плечо и повел его, как ведут больного. Он по-
смотрел на меня изумленным и бесконечно благодарным взгля-
дом... в этот миг между нами уже зародилось сознание какой-
то общности... Я повел его к мертвой... Она лежала, белая, в
белых простынях — я почувствовал, что мое присутствие все
еще стесняло его... поэтому я отошел назад, чтобы оставить
его наедине с ней. Он медленно приблизился к постели,.. дро-
жащими шагами, волоча ноги... по тому, как поднимались его
плечи, я видел, какая боль разрывает ему грудь... он шел...
как человек, идущий навстречу чудовищной буре... И вдруг
упал на колени перед постелью.. так же, как раньше
упал я.
Я подскочил к нему, поднял и усадил в кресло. Он больше
не стыдился и разразился всхлипываниями. Я не мог произ-
нести ни слова и только бессознательно проводил рукой по его
светлым, мягким, как у ребенка, волосам. Он схватил меня за
руку... с каким-то страхом... и вдруг я почувствовал на себе
его пристальный взгляд...
— Окажите мне правду, доктор,— пробормотал он,— она не
наложила на себя руки?
— Нет,—1 ответил я
— А... я хочу сказать... кто-нибудь .. виноват ли кто-нибудь
в ее смерти?
— Нет,— повторил я, хотя у меня уже готов был вырваться
из горла крик: «Я! Я! Я!.. И ты! Мы оба! И ее упрямство,
ее злосчастное упрямство!» Но я удержался и повторил еще
раз:—Нет. никто не виноват... Эт< был рок!
— Мне не верится,—простонал он,—< не верится. Позавче-
ра только она была на балу, улыбалась, кивнула мне, Как это
мыслимо, как это могло случиться?
Я начал плести длинную историю Даже ему не выдал я ее
тайны. Все эти дни мы, как два брата, беседовали с ним, сло-
вно озаренные связывавшим нас чувством... мы друг другу не
поверяли его, но каждый из нас чувствовал, что жизнь дру-
гого тесно связана с этой женщиной... Иногда запретное слово
готово было 'сорваться с моих уст, но я стискивал зубы — и
никогда он не узнал, что она носила под сердцем ребенка от
него... что мне предстояло убить этого ребенка, его ребенка...
и что она увлекла его с собой в пропасть. И все же мы гово-
рили только о ней в эти дни, пока я скрывался у него... по-
тому что — я забыл это вам сказать—меня разыскивали... Ее
муж приехал, когда гроб был уже закрыт... он не хотел верить
55
официальной версии... ходили какие-то слухи... и он искал ме-
ня... Но я не мог решиться на встречу с ним... увидеть его,,
человека, заставлявшего, как я знал, ее страдать... я спрятал-
ся... четыре дня не выходил я из дома, четыре дня мы оба
не покидали квартиры... ее возлюбленный занял для меня под
чужим именем место на пароходе, чтобы я мог бежать.. Слов
но вор, прокрался я ночью на палубу, чтобы никто меня не
узнал...
Я бросил там, в глуши, все, что у меня было... свой
дом и работу, на которую потратил семь лет своей жизни. Все
мое добро брошено на произвол судьбы... а начальство, веро-
ятно, уже исключило меня со службы, так как я 'без разре-
шения оставил свой пост... Но я больше не мог жить в этом,
доме, в этом городе... в этом мире, где все напоминает мне о
ней... Как вор, бежал я ночью .. только чтобы уйги от нее...
забыгь...
Однако., когда я вступил на борт... ночью... в полночь...
мой друг был со мной... тогда... тогда... как раз поднимали что-
то краном... что-то продолговатое, черное... это был ее гроб...
вы слышите: ее гроб... она преследовала меня, как раньше я
преследовал ее... и я должен был стоять тут же, с безучаст-
ным видом, потому что он, ее муж, был тоже тут... он сопро-
вождал тело в Англию... может быть, он хочет произвести там
вскрытие... он овладел ею... теперь она опять принадлежит ему..»
уже не нам... нам обоим... Но я еще здесь... Я пойду за ней до
конца... он не узнает, оп не должен никогда узнать... я сумею
защитить ее тайну от всякого посягательства., от этого него-
дяя, из-за которого она пошла на смерть... Ничего, ничего
ему не узнать... ее тайна принадлежит мне, только мне одному...
Понимаете вы теперь... понимаете... почему я не могу видеть
людей... не выношу их, смеха... когда они флиртуют и ходят
парочками... потому что там, внизу... внизу, в трюме, между
цыбиками чая и кокосовыми орехами, стоит ее гроб.. Я не могу
пробраться туда, там заперто... но я сознаю это всеми своими
чувствами, сознаю каждую секунду... сознаю и тогда, когда
здесь играют вальсы или танго... это ведь глупо, на дне моря
лежат миллиомы мертвых; под любой пядью земли, на кото-
рую мы ступаем ногой, гниет труп... но все-таки я не выношу,
не могу вынести, когда устраивают здесь маскарады и так
плотоядно смеются... я чувствую здесь эту мертвую и знаю,,
чего она от меня хочет... я знаку на мне еще лежит долг... я
еще не кончил., ее тайна еще не погребена... она еще не от-
пустила меня...
56

На средней палубе зашаркали шаги, зашлепали мокрые мет-
лы,— матросы начинали уборку. Он вздротнул, как человек,
застигнутый врасплох; на растерзанном лице отразился испуг.
Он встал и пробормотал:—Мне пора, пойду уж.
Мучительно было на пего смотреть,----страшен был пустой
взгляд его опухших глаз, красных, от алкоголя или от слез.
Его стесняло мое участие; я ощущал зо всей его сгорбленной
фигуре стыд, мучительный стыд за откровенность со мной в
минувшую ночь. Невольно я сказал:
— Вы позволите мне зайти после обеда к вам в каюту?
Он посмотрел на меня,— жесткая усмешка исказила его
губы, с какой-то злобой выдавливал он из себя каждое
слово.
— Э-ге... наш знаменитый долг... помогать... Э-ге... этим
самым словцом вы и подзадорили меня на болтовню. Ну нет,
сударь, спасибо. Пожалуйста не воображайте, что мне теперь
легче, после того как я перед вами вывернул наружу все
спои внутренности, вплоть до кишок. Жизнь свою я исковер-
кал, и никто мне ее не починит... вышло так, что я даром по-
трудился для почтенного голландского правительства... пен-
сия— тю-тю, бездомным псом возвращаюсь я в Европу... псом,
с визгом плетущимся за гробом... безнаказанно не бегут в бре-
ду амока: рано или поздно меня подкосит, и я надеюсь, что
конец уже близок... Нет, спасибо, сударь, за любезное желание
меня посетить... я уже завел собе приятелей в своей каюте...
две-три бутылки доброго старого виски... они меня иногда уте-
шают... а затем, мой старинный друг, к которому я, к сожа-
лению, своевременно не обратился — мой славный браунинг...
он-то уж поможет лучше всякой болтовни... Прошу .вас, не
утруждайте себя... у человека всегда остается его последнее
право — околеть, как ему вздумается... и при этом отклонить
всякую постороннюю помощь.
Он еще раз насмешливо, даже вызывающе посмотрел на
меня, но я чувствовал,— в нем говорил только стыд, беско-
59
нечный стыд. Потом он втянул голову в плечи, повернулся и,
не прощаясь, пошел кривой и расслабленной походкой по уже
светлой палубе к каютам. Больше я его не видал. Напрасно
искал я его в ближайшие ночи на обычном месте. Он исчез,
и я мог бы предположить, что все это был сон или галлюци-
нация, если бы мое внимание не было привлечено одним пасса-
жиром с траурною повязкою на рукаве. Это был крупный гол-
ландский коммерсант, и мне подтвердили, что он, действитель-
но, только что потерял жену, скончавшуюся от какой-то тро-
пической болезни. Я видел, как он с суровым, измученным ли-
цом прогуливался в стороне от других, и мысль, что я знаю
его сокровенные думы, несказанно волновала и пугала меня:
я всегда сворачивал с дороги, когда встречался с ним, боясь
неосторожным взглядом выдать, что я знаю о его судьбе боль-
ше, чем он сам.
* *
*
В порту Неаполя произошел после этого тот своеобразный
несчастный случай, объяснение для которого нужно, мне ка-
жется, искать в рассказе доктора. Большинство пассажиров ве-
чером съехало на берег—я сам отправился в оперу, а оттуда
в одно из блестяще освещенных кафе на Виа-Рома. Когда мы
в ялике возвращались на пароход, мне бросилось в глаза, что
несколько лодок с факелами и ацетиленовыми фонарями кру-
жили и искали чего-то вокруг корабля, а наверху в темноте
таинственно ходили по палубе карабинеры и жандармы. Я спро-
сил у одного из матроссв, что случилось. Он уклонился от от-
вета, и было ясно, что ему приказано молчать. На следующий
день, когда пароход мирно и без малейшего следа какого-либо
происшествия пошел дальше, в Геную, на борту попрежнему
ничего нельзя было узнать; и лишь в итальянских газетах я
потом прочел романтически разукрашенное сообщение о нес-
частном случае в Неаполе. В ту ночь—'писали газеты — в
поздний час, чтобы не смущать печальным зрелищем пассажи-
ров, с борта парохода спускали в лодку гроб знатной дамы из
голландских колоний. Носильщик сходил с ним по веревочной
лестнице, а муж покойной помогал ему, держа за веревку. В
этот миг что-то тяжелое рухнуло с высоты борта и увлекло за
собой и гроб и обоих людей в глубину. Одна из газет утвер-
ждала, что это был какой-то сумасшедший, бросившийся
сверху на веревочную лестницу. По другой версии, лестница
ВО
оборвалась сама от чрезмерной тяжести. Как бы то ни было,
пароходная компания приняла, очевидно, все меры, чтобы
скрыть истину С большим трудом спасли носильщика и мужа
покойной, но свинцовый гроб тотчас же пошел ко дну, и его
не удалось найти. Появившаяся одновременно заметка о том,
что в порту прибило к берегу труп неизвестного сорокалет-
него мужчины, не привлекла к себе внимания публики, так как,
невидимому, вовсе не стояла в связи с романтически описан-
ным происшествием; но предо мною, как только я прочел эти
беглые строки, еще раз призрачно выступило из-за газетного
листа бледное как месяц лицо со сверкающими стеклами оч-
ков.
ДВА ДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
ЧАСА
ИЗ ЖИЗНИ
ЖЕНЩИНЫ
В маленьком пансионе на Ризьере. где я жил тогда, за де-
сять лет до войны, за нашим столом разгорелась внезапно
бурная дискуссия, грозившая вылиться в яростные препира-
тельства и даже го взаимную озлобленность и обмен оскорбле-
ниями. Большинство людей обладает близорукой фантазией.
I о, что их непосредствен! 10 не касается, что назойливо и вплот-
ную не вклинивается в их чувства, их едва трогает; но стоит
даже ничтожному событию произойти непосредственно на их
глазах, в ощутимой близости к их восприятию, как страсти их
чрезмерно возбуждаются. Тут они до известной степени воз-
мещают сравнительную свою безучастность безудержной и пре-
увеличенной страстностью.
Так было и на этот раз за столом ь нашем добропорядочном
буржуазном обществе, которое обычно вело мирный small talk1,
обменивалось поверхностными шуточками и тотчас же после
трапезы разбредалось в разные стороны: немецкая чета — гу-
лять и фотографировать, добродушный датчанин —к своим
скучным удочкам, знатная английская дама — к книгам, супру-
ги-итальянцы— к эскападам в Монте-Кар ао, я — к бездель-
ничанию в качалке или к работе. На этот раз, однако, все мы
были прикованы друг к Другу ожесточенной дискуссией, и если
Салонный разг с вер
65
5 Стефан Цвей г
тот или иной внезапно вскакивал, то не для того, чтобы веж-
ливо распроститься, как обычно, а исключительно в пылу спо-
ра, который, как я уже говорил, принял под конец самые яро-
стные формы.
Событие, так взбудоражившее наш маленький застольный
кружок, быео, без сомнения, достаточно выдающимся. Панси-
он, в котором мы семеро жили, производил извне впечатление
отдельной виллы.— ах, какой чудесный вид открывался из
окоп на изрезанный скалами берег! Но в действительности он
был только более скромным филиалом большого Палас-отеля
и соединялся с ним через сад, так что мы, хотя и жили особ-
няком, находились в постоянной связи с живущими в отеле
Накануне в этом отеле произошел классический скандал. С
дневным поездом в 12 ч. 20 мин. (время мне приходится ука-
зать точно, так как оно важно для самого эпизода и как тема
нашей возбужденной беседы) прибыл молодой француз и занял
комнату, выходившую на берег, с видом на море, что уже само
по себе указывало на известную состоятельность. Он обратил
на себя всеобщее внимание не только своей элегантностью, но
главным образом выдающейся и необычайно привлекательной
красотой; узкое девичье лицо с шелковисто-белокурыми усами,,
осенявшими чувственно-теплые губы, мягкие, волнистые каш-
тановые кудри на белом лбу, ласкающий взгляд мягких глаз —1
все в нем было мягко, предупредительно и любезно, но без
всякой искусственности и жеманства. Если издали и поначалу
он и напоминал несколько те разрумяненные, гордо подтянутые
восковые манекены, которые в витринах модных магазинов, с
фатовской тростью в руке, олицетворяют идеал мужской кра-
соты, то вблизи впечатление фатоватости пропадало, потому
что эта предупредительность (редкий случай!) была естествен-
но врожденной, была у него в крови. Проходя, он скромно и ь
то же время сердечно приветствовал каждого, и было приятно
наблюдать, как по всякому поводу непринужденно проявлялись
его предупредительность и изящество. Он опешил подать пальто
даме, направлявшейся к вешалке, не пропускал ни одного ребенка
без того, чтобы ласково не взглянуть на него или не пошутить,
был обкодителеи и в тоже время сдержан — словом, казался
одним из тех благословенных людей, которые, изведав, что
другим приятны их ясное лицо и юношеское обаяние, претво-
ряют и эту уверенность в особое очарование. На пожилых и
болезненных людей, которых было большинство среди живу-
щих в отеле, его присутствие оказывало необычайно благотворное
действие, и той победной поступью юности, тем напором легко-
66
сти и жизнерадостности, которые вытекают из свойственного не-
которым людям очарования, он неотразимо завоевал всеобщую
симпатию.
Через два часа после своего приезда он уже играл в тснпие
с двумя дочерьми широкоплечего благодушного фабриканта из
Лиона, дьенадцатилетней Аннет и тринадцатилегней Бланш, а
их мать, изящная, элегантная, очень сдержанная мадам Анриэт,
с легкой улыбкой наблюдала, как ее неоперившиеся дочурки
бессознательно-кокетливо флиртуют с молодым незнакомцем.
Вечером он около часа «ассистировал» у нас за шахматами, не-
принужденно рассказал пару недурных анекдотов, после этого
долго прогуливался на террасе с мадам Анриэт, в то время как
ее муж играл, как всегда, в домино со своим приятелем, а по-
позже я видел его подозрительно-интимно беседующим в по-
лумраке конторы с секретаршей отеля. На следующее утро он
сопровождал моего партнера-датчанина на рыбную ловлю, об-
наружив при этом поразительные познания, затем долго бесе-
довал с лионским фабрикантом о по цинике, также показав се-
бя хорошим собеседником, ибо сквозь шум прибоя слышался
раскатистый смех толстого господина. После обеда—'Я наме-
ренно излагаю с такой точностью все фазы его времяпрепро-
вождения, чтобы ясна была ситуация,—• он опять сидел около
часа с мадам Анриэт в саду, за черным кофе, потом играл в
теннис с ее дочерьми, беседовал в зале с немецкой четой. В
шесть часов, идя опустить письмо, я встретил его на вокзале.
Он поспешно приблизился ко мне и сказал извиняющимся по-
чему-то тоном, что его неожиданно вызвали, но через два дня
он снова вернется. За ужином он действительно отсутствовал,
но только физически, так как за всеми столами говорили толь-
ко о нем, превознося его приятный, веселый характер. Ночью,
вероятно около одиннадцати часов, я сидел у себя в комнате,
дочитывая книгу, и внезапно через открытое окно в сад ко мне
донеслись взволнованные крики и возгласы, и в отеле подня-
лось какое-то движение. Скорее обеспокоенный, чем подстрекае-
мый любопытством, я тотчас, же прошел пятьдесят шагов, отде-
лявших меня от отеля, и нашел гостей и служебный персонал
в необычайном возбуждении. Мадам Анриэт отправилась па свою
ежевечернюю прогулку вдоль береговой террасы, в то время как
ее супруг с обычной пунктуальностью играл в домино с прия-
телем из Намюра,— и не вернулась- Опасались несчастного слу-
чая. Как бык, метался по берегу всегда уравновешенный, тя-
желовесный фабрикант и кричал во тьму: «Анриэт. Анриэт!»
искаженным от волнения голосом, в котором было что-то от
5*
67
ужасающего и первобытного рева раненого насмерть гигант-
ского зверя. Кельнеры и мальчики-бои взволнованно носились
вверх и вниз по лестнице; разбудили всех живущих в отеле,
протелефонировали в полицию. А толстый человек в расстегну-
том жилете все спешил и спотыкался, всхлипывая и бес-
смысленно выкрикивая в темную ночь: «Аирнэт, Анриэт!»
Между гем наверху проснулись дети и звали у окна, в ночных
рубашках, свою мать. Отец поспешил к ним, чтобы их успокоить.
И тут произошло нечто ужасное, едва поддающееся переска-
зу, ибо в моменты чрезмерного напряжения природа часто при-
дает образу человека столь трагическое выражение, что ни пе-
ром, ни кистью невозможно изобразить его молниеносно дейст-
вующую силу. Грузный, широкий человек внезапно спустился
по стонущим ступеням с изменившимся, вконец усталым и все
же яростным лицом. В руке он держал письмо.— Верните
всех,— сказал он управляющему едва внятным голосом.— Вер-
ните людей, ничего не. нужно. Моя жена меня покинула.
В этом на-смерть раненом человеке была выдержка, нечело-
вечески напряженная выдержка перед всеми этими столпивши-
мися вокруг и с любопытством глазевшими на него людьми —
и теперь все они, внезапно испуганные, пристыженные, смущен-
ные, отворачивались от него. У него как раз хватило сил, что-
бы пройти мимо нас, шатаясь, ни на кого не взглянув, поту-
шить свет в читальне, и затем мы услышали, как его тяжелое,
массивное тело с глухим стуком упало в кресло, и до нас доне-
слось дикое, звериное всхлипывание,— так мои' плакать только
человек, который никогда не плакал. И эта стихийная бОль
ударила с оглушающей силой по каждому из нас, даже по са-
мому ничтожному. Ни один кельнер, никто из привлеченных
любопытством гостей нс осмелился улыбнуться или даже про-
ронить слово соболезнования. Безмолвно, словно пристыженные
этим уничтожающим взрывом чувства, один за другим прокра-
лись мы в свои комнаты, и только в глубине темной залы со-
дрогалось и всхлипывало это сраженное человеческое тело на-
едине с самим собой, ,в медленно угасающем, тихо шепчущемся,
шуршащем, вздыхающем доме.
Естественно, что такое происшествие, разразившееся, как
удар грома, непосредственно на наших глазах, могло привести
в сильное возбуждение людей, привыкших только к скуке и
беззаботному времяпрепровождению. Но хотя исходной точкой
той резкой дискуссии, которая разразилась за нашим столом
и граничила почти с взаимными оскорблениями, действительно
послужил этот удивительный случай, в основе ее лежали все
68
же чисто принципиальные разногласия, столкновение враждеб-
ных жизненных воззрений. Благодаря нескромности горничной,
прочитавшей письмо, которое совершенно потерявшийся супруг
в бессильном гневе скомкал и швырнул на пол, скоро стало из-
вестно, что мадам Анриэт уехала не одна, а сговорившись с мо-
лодым французом (симпатии к которому у большинства стали
теперь быстро исчезать). На первый взгляд не было ничего
удивительного в том, что эта маленькая мадам Бовари проме-
няла своего грузного провинциала-мужа на элегантного моло-
дого красавца. Но все в доме были сбиты с толку и раздраже-
ны тем известием, что ни фабрикант, ни его дочери, ни даже
сама мадам Анриэт никогда раньше не видели этого ловеласа,
и, следовательно, достаточно было двухчасовой вечерней бесе-
ды на террасе и одного часа за черным кофе в саду, чтобы по-
будить тридцатитрехлетнюю безупречную женщину бросить на
следующий день своего мужа и двух детей и последовать, очер-
тя голову, за совершенно чужим молодым щеголем. Этот, каза-
лось бы, очевидный факт был единогласно отвергнут нашим за-
стольным кружком, видевшим здесь лишь вероломство и хит-
рый прием любовников; все считали само собой разумеющимся,
что мадам Анриэт уже давно находилась в тайной связи с мо-
лодым человеком и что обольститель приехал сюда лишь для
того, чтобы договориться о последних подробностях побега.
Казалось совершенно невозможным, чтобы порядочная женщина
после двухчасового знакомства попросту бросилась по первому
зову за поманившим ее незнакомцем. Мне было забавно стать
на другую точку зрения, и я энергично защищал такого рода
возможность и даже вероятность у женщины, которая, разоча-
оовавшись в долголетнем скучном супружестве, внутренно го-
това уступить всякому энергичному натиску. Эта моя неожидан-
ная оппозиция быстро сделала дискуссию всеобщей; возбужде-
нию способствовало главным образом то, что обе супружеские
четы, как немецкая, так и итальянская, с прямо-таки оскорби-
тельным пренебрежением отрицали существование coup de foud-
re1 , как нелепость и безвкусную романтическую выдумку.
Здесь не стоит еще раз пережевывать во всех подробностях
бурный спор, разгоревшийся за супом и затянувшийся до де-
серта, за табльдотом остроумны только профессионалы, а до-
воды, к которым прибегают в пылу случайного застольного спо-
ра, большей частью банальны и взяты наспех, наудачу. Трудно
также объяснить, каким образом наша дискуссия приняла столь
1 Удяр молнии
69
быстро формы оскорблений и обид,— полагаю, что началом по-
служило невольное желание обоих супругов исключить возмож-
ность такого легкомыслия и такой опасности для своих жен.
К сожалению, они не нашли для этого более удачной формы,
чем возразить мне, что так может говорить только тот, кто
судит о женской психике лишь по случайным, дешевым завоева-
ниям холостяка; уже это меня до известной степени взбесило,
а когда еще немка приправила эту лекцию горчицей, принявшись
поучать меня, что бывают настоящие женщины и «проститутки
по природе», к которым, по ее мнению, должна была прина-
длежать мадам Анриэт, мое терпение окончательно лопнуло, и
я в свою очередь .перешел в нападение. За отрицанием того оче-
видного факта, что в некоторые часы своей жизни женщина
находится во власти таинственных сил, по ту сторону воли и
сознания, кроется только страх перед собственным инстинктом,
перед демоническим началом пашей натуры, и некоторым лю-
дям доставляет, повидимому, удовольствие считать себя более
сильными, порядочными и чистыми, чем «легко поддающиеся
соблазну». Я лично считаю более честным, когда женщина сво-
бодно и страстно отдается -своему инстинкту, вместо того, что-
бы с закрытыми глазами обманывать своего мужа в его же объя-
тиях, как это обычно принято. Вот примерно то, что я сказал,
и чем больше нападали остальные в обострившемся разго-
воре на бедную мадам Анриэт, тем с большей страстностью я
ее защищал (в действительности даже идя дальше внутреннего
своего убеждения). Мое воодушевление было, как говорят сту-
денты, «тушем» для обеих супружеских пар, которые нестрой-
ным квартетом так единодушно и ожесточенно напустились на
меня, что старый датчанин, сидевший с оживленным лицом и
словно с секундомером в руке, как судья на футбольном матче,
был вынужден время от времени предостерегающе постукивать
по столу: — Getlemen, please1—Но это помогало лишь на
миг. Один господин уже три раза вскакивал из-за с гола с крас-
ным лицом, с трудом поддаваясь уговорам своей жены,— сло-
вом, еще несколько минут — и наша дискуссия окончилась бы
оскорблениями действием, если бы внезапное, вмешательство
миссис К. не сгладило, словно маслом, пенящиеся волны наше-
го спора.
Миссис К., представительная, пожилая английская дама с
белоснежными волосами, была, вне всяких, выборов, почетной
председательницей нашего стола. Восседающая очень прямо на
1 Джентлвмены, прошу вас
70
своем месте, всегда равно приветливая со всеми, молчаливая и
все же приятно заинтересованная разговором окружающих, она
уже чисто внешне представляла привлекательное зрелище, по-
разительным самообладанием и спокойствием веяло от ее ари-
стократической, сдержанной натуры. Она держалась до извест-
ной степени в отдалении и в то же время очень тактично вы-
казывала каждому особое внимание; большей частью она сиде-
ла с книгою в саду, иногда играла на рояле и только изредка
присоединялась к обществу или вела оживленный разговор Ее
почти не замечали, по ее присутствие имело особую власть над
всеми нами. И теперь, когда она впервые вступила в беседу,
всех пас поголовно охватило тягостное чувство — слишком уж
шумно и невоздержанно вели мы себя.
Миссис К. использовала паузу неудовольствия, возникшую
после того, как немец резко вскочил и покорно уселся опять на
свое место. Она неожиданно обратила ко мне свои ясные серые
глаза, мгновение нерешительно смотрела на меня, чтобы затем с
почти осязаемой четкостью преломить в своем сознании тему
нашего спора.
— Значит, если я правильно поняла вашу мысль, вы полагае-
те, что мадам Анриэт... что женщина может безвинно быть во-
влечена во внезапную авантюру, что возможны для нес по-
ступки, которые за час до того сама она сочла бы невозмож-
ными и за которые ее нельзя делать ответственной?
— Я уверен в этом, сударыня.
— В таком случае всякое моральное осуждение становится
бессмысленным, всякое нарушение морали оправдано. Если вы
действительно считаете, что crime passionel1, как говорят фран-
цузы, не преступление, то к чему же тогда вообще государ-
ственное правосудие? Тогда без особого' старания, которого у
вас поразительно много,— добавила опа с улыбкой,—можно
дтайти страсть в любом преступлении и оправдать его этой
страстью
Ясный и в то же время почти веселый тон этих слов оказал
на меня необычайно благотворное действие и, невольно подражая
ее деловой манере, я ответил полушутя, полусерьезно:
— Государственное правосудие судит о таких вещах, несом-
ненно, строже, чем я: его долг —-охранять, без всякой пощады,
всеобщую нравственность и общественные условности, и это
вынуждает его осуждать, вместо того чтобы оправдывать. Я
же как частное лицо не считаю нужным добровольно брать на
1 Преступление из страсти.
71
себя роль прокурора: я предпочитаю профессию защитника.
Мне лично приятнее понимать людей, чем судить их.
Ясные серые глаза миссис К. были в упор устремлены на
меня, она медлила. Я уже начал думать, что она не вполне по-
няла меня, и собирался повторить ей сказанное по-английски,
но она вновь начала предлагать мне вопросы, с удивительной
серьезностью, как на экзамене.
— Разве вы не находите постыдным или отвратительным,
что женщина бросает своего мужа и двух детей для того, чтобы
последовать за первым встречным, не зная даже, достоин ли он
ее любви? Неужели вы действительно можете оправдать такое
легкомысленное и беспечное поведение немолодой уже женщины,
которой следовало бы иметь больше уважения к самой себе.,
хотя бы ради детей?
— Повторяю, сударыня,— упорствовал я,—< что в данном слу-
чае я отказываюсь судить или осуждать. Вам я могу с чистой
совестью признаться, что раньше я немного увлекся — эта бед-
ная мадам Анриэт, конечно, не героиня, даже не натура, склон-
ная к приключениям, менее всего grande Amoureuse1. Насколько
я ее знаю, она представляется мне всего только посредственной,
слабой женщиной, к которой я испытываю долю уважения за
то, что она нашла мужество отдаться своему желанию, но еще
больше жалости, потому что завтра, если уже не сегодня, она
будет глубоко несчастна. То, что она сделала, было, может
быть, глупо, слишком поспешно, но ни в коем случае нельзя
назвать ее поступок низким или пошлым, и я, как и раньше,
настаиваю на том, что никто не имеет права презирать эту бед-
ную, несчастную женщину.
—• А вы сами? Ваше уважение и почтение к ней остались
прежними? И вы не проводите никакой грани между почтенной
женщиной, с которой вы общались позавчера, и той, другой,,
которая вчера убежала с совершенно чужим ей человеком?
— Никакой. Совершенно никакой, ни малейшей,
— Is that so’? —невольнс она заговорила по-английски;
разговор, казалось, невероятно занимал ее. И после минутного
раздумья она снова вопросительно взглянула на меня своими
ясными глазами.
— А если бы завтра вы встретили мадам Анриэт, скажем,в
Ницце, под-руку с этим молодым человеком, поклонились бы:
вы ей? 1 2
1 Великая возлюбленная,
2 Так ли?
72
— Разумеется.
—• И заговорили бы с ней?
— Разумеется.
— А если... если бы вы были женаты, вы представили бы
такую женщину свой жене, словно ничего не произошло?
— Разумеется.
— Would you really1?— снова опросила она по-английски,
полная недоверчивого изумления.
— Surely 1 would1 2,.— невольно ответил я тоже по-англий-
ски.
Миссис К. молчала. Казалось, она все еще напряженно раз-
мышляла. Внезапно, как бы удивляясь собственному мужеству,
она произнесла, взглянув на меня:
— I don’t know if I would. Perhaps I might do it also3 4.
II с той невыразимой уверенностью, с которой только англи-
чане умеют внезапно, но без резкости обрывать разговор, она
встала и дружески протянула мне руку. Ее вмешательство сно-
ва возродило спокойствие, и в глубине души все мы, недавние
враги, были признательны ей за то, что раскланялись теперь
друг с другом со сносной вежливостью, и несколько шуток раз-
рядило опасно сгустившуюся атмосферу.
Хотя наша дискуссия и закончилась в конце концов по-ры-
царски, все же в результате проявленного раздражения легкое
отчуждение осталось между моими противниками и мной. Не-
мецкая чета держалась замкнуто, а итальянцам доставляло удо-
вольствие неизменно осведомляться у меня с язвительностью:
не слыхал ли я чего-нибудь о «сага signora Henriette»1.
11 несмотря на внешнюю учтивость, что то исчезло безвоз-
вратно от непринужденности и сердечности нашего застольного
общения.
Ироническая холодность моих тогдашних противников была
1 В самом дело?
2 Конечно, да.
3 Но знаю, поступила ли бы я гак Быть может, и да.
4 Доро! ой синьоре Анриэт.
73-
для меня особенно ощутительна благодаря исключительному
вниманию, которое оказывала мне после той дискуссии миссис
К. Всегда необычайно сдержанная, не склонная к разгово-
рам с сотрапезниками во внеобеденное время, она неоднократно на-
ходила случай заговорить со мной в саду и—я бы даже ска-
зал — отличить меня, ибо ее гордая сдержанность придавала
мастной беседе с ней характер особой милости. Чтобы быть от-
кровенным, я должен признаться, что она прямо искала моего
общества и пользовалась всяким поводом, чтобы заговорить со
мной; это было так очевидно, по мне могли бы прийти в го-
\ову странные и тщеславные мысли, не будь она старой, седой
дамой. О чем бы мы, однако, нм беседовали, наш разговор не-
избежно и неотвратимо возвращался к той же исходной точке,
к мадам Анриэт; казалось, ей доставляло особое таинственное
наслаждение обвинять в душевной нестойкости и ненадежности
.забывшую свой долг женщину. Но в то же время ее, казалось,
радовала та непреклонность, с которой симпатии мои оставались
на стороне нежной, изящной м-м Анриэт, и то, что ничто не
могло меня заставить отказаться от этих симпатий. Постоянно
она направляла наши разговоры на эту тему; я не знал под
конец, что и думать об этом странном, почти ипохондрическом
упорстве.
1 ак продолжалось пять или шесть дней, и она все еще ни
единым словом не выдала мне, почему эта тема приобрела для
нее такое значение. А в том, что это было действительно так.
я окончательно убедился, когда как-то на поогллке случайно
упомянул, что срок моего пребывания здесь истекает и что я
думаю послезавтра уехать. На ее всегда бесстрастном лице
отразилось невероятное напряжение, и как будто тень заволокла
ясные серые глаза:
— Как жаль, мне о многом еще надо было поговорить с вами.
И с этого момента по охватившей ее рассеянности и по бе-
спокойству я видел, что мысли ее поглощены не тем, что она
говорит, а чем-то посторонним, невероятно ее занимавшим и
отвлекавшим. Под конец опа сама, казалось, это заметила, ибо
после внезапно наступившего молчания, неожиданно протянула
мне руку:
— Я вижу, что не могу сейчас ясно выразить то, что хотела
бы вам сказать Лучше я напишу вам.
И быстрее чем обычно, она пошла по направлению к
дому.
Действительно, вечером, перед самым обедом, я нашел у себя
в комнате письмо, написанное ее энергичным, открытым почер-
74
ком. К сожалению, я слишком легкомысленно обходился с пись-
менными доку метами поры моей юности, так что не могу пе-
редать дословно и попытаюсь лишь примерно изложить смысл
ее обращения. Она писала, что хотела бы рассказать мне один
эпизод из своей жизни. Он имел место так давно, что, собст-
венно говоря, даже не принадлежит больше к ее жизни, а то
обстоятельство, что я послезавтра уезжаю, облегчает ей раз-
говор о том, что больше двадцати лет занимает и терзает ее.
Поэтому, если я не сочту такой разговор назойливостью, она
просит меня уделить ей час времени.
Письмо, которого я передаю здесь только самую сущность,
необычайно меня заинтересовало: английский язык сам по себе
придавал ему высшую степень ясности и решительности. Не-
смотря на это, ответ дался мне нелегко, и я изорвал три чер-
новика, пока не написал следующее:
«Для меня большая честь, что вы оказываете мне столько
доверия, и я обещаю вам ответить честно, если вы от меня
потребуете. Конечно, я не в праве просить вас рассказывать мне
больше, чем вы внутренне хотите. Но в рассказе своем будьте
вполне искренни передо мной и перед самой собою. Прошу вас
не сомневаться в том, что ваше доверие я воспринимаю 'как
особую честь».
Вечером записка была в ее комнате, и на следующее утро
я нашел ответ:
«Вы совершенно правы: ценна только полная правда. Полу-
правда ничего не стоит. Я соберу все силы, чтоб Tie умолчать
ни о чем ни перед самой собою, ни перед вами. Приходите по-
сле обеда в мою комнату — в мои шестьдесят семь лег я в праве
не бояться кривотолков. Я не могу говорить в саду или вблизи
людей. Поверьте, что мне было нелегко вообще на это ре-
шиться».
Днем мы виделись еще за столом и чинно беседовали о без-
различных вещах. 1 1о встретясь со мной в саду, она в явном
замешательстве посторонилась, и было тягостно и в то же
время трогательно видеть, как эта стаоая седая дама с девичьей
радостью скрылась от меня в аллею пиний.
Вечером, в назначенный час, я постучался: мне тотчас же
открыли. Комната покоилась в матовом полумраке; только ма-
ленькая настольная лампа отбрасывала желтый конус света в
сумеречное пространство. Миссис К. непринужденно встала мне
навстречу, предложила мне кресло и уселась напротив: я ощу-
щал, что каждое из этих движений было внутренно подготов-
лено. Но все же наступила пауза помимо ее воли, пауза тяж-
75
кои решимости. Она все удлинялась и удлинялась, но я не.
осмеливался нарушить ее ни одним словом, потому что чув-
ствовал, что здесь происходит борьба сильной воли с сильным,
сопротивлением. Снизу, ив гостиной, приглушенно доносились
отрывочные звуки вальса: я напряженно вслушивался, как бы
стремясь разрядить гнетущую тяжесть тишины. Очевидно, и
она ощутила уже томительно-неестественную напряженность
этого молчания, потому что вдруг вся подобралась, как для
прыжка, и начала:
— ] оудпо только первое слово. Уже два дня, как я подго-
товилась к тому, чтобы быть вполне ясной и правдивой, наде-
юсь, это мне удастся. Возможно, что вы еще не понимаете, по-
чему я рассказываю все это вам, незнакомому человеку. Но не
проходит дня и даже одного часа, чтобы я не думала о том
происшествии, и как старой женщине, вы можете мне поверить,
что это невыносимо—всю свою жизнь быть прикованной к
одной единственной точке своей жизни, одному единственному
дню. Ибо все, что я вам хочу рассказать, обнимает отрезок вре-
мени в двадцать четыре часа из шестидесятпсемилетней жизни,
и до безумия часто я говорила себе, что если один момент я и
поступила безрассудно, то эго ничего не значит. Но не отде-
латься от того, что мы так неточно называем совестью, и когда
я услышала, как вы деловито говорили о случае с мадам Ан-
риэт, я подумала—быть может, наступит конец этим бессмыс-
ленным думам о прошлом, этому беспрестанному самообвинению,
если я решусь свободно заговорить с кем-нибудь об этом од-
ном дне моей жизни. Будь я не англиканского вероисповеда-
ния, а католичка, исповедь давно дала бы мне возможность
найти облегчение в словах, но в этом утешении нам отказано,
и потому сегодня я делаю странную попытку — оправдать себя,
гсворя с вами. Знаю, все это очень странно, но вы привяли
мое предложение без колебаний, и я благодарна вам за эго.
Как я уже говорила, я хочу воспроизвести перед вами один-
единственный день из моей жизни,— все остальное кажется мне
незначительным и скучным для других. Все, что происходило
со мной до сорока двух лет, не выходит из рамок обыденного.
Мои родители были богатыми лэндлордами в Шотландии, нам
принадлежали большие фабрики и имения, и, как все старые
дворянские фамилии, большую часть года мы проводили в на-
ших поместьях, а зимний сезон—в Лондоне. Восемнадцати лет
я познакомилась в однем обществе с моим мужем, который был
вторым сыном в известной семье Р... и десять лет прослужил в
индийской армии. Мы вскоре поженились и вели беззаботную
76
жизнь людей нашего круга: три месяца в Лондоне, три месяца
в наших поместьях, остальное время — в отелях Италии, Испа-
нии и Франции. Ни малейшее облачко не омрачало нашей су-
пружеской жизни. Оба сына, которые родились у нас, теперь
уже взрослые люди. Когда мне исполнилось сорок лет, внезапно
скончался мой муж. Он нажил себе в тропиках болезнь печени,
и я потеряла его в течение двух ужасных недель. Мой старший
сын был тогда уже на службе, младший — в колледже, и вот
за одну ночь вокруг меня образовалась совершенная пустота, и
это одиночество было для меня, привыкшей к душевной бли-
зости, страшною мукой. Пробыть еще хотя бы день в опустев-
шем доме, где каждый предмет напоминал мне о трагической
утрате любимого мужа, казалось мне невыносимым, и я решила
провести ближайшие годы, пока сыновья не женятся, в путе-
шествиях.
В глубине души я считала всю жизнь с этого момента совер-
шенно бессмысленной и бесполезной. Мой муж. с которым в те-
чение двадцати трех лет я делила каждый час и каждую мысль,
был мертв, дети не нуждались во мне, я боялась омрачить их
юность моей меланхолией и тоской. У меня лично пе было ни-
каких желаний и стремлений. Я переехала сначала в Париж,
ходила там от скуки по магазинам и музеям, но город и
вещи оставались мне чуждыми, людей я избегала, не вынося
их соболезнующих взглядов при виде моего траура Я не
могла бы рассказать, как прошли эти месяцы тупого, безраз-
личного бродяжничанья; знаю только, что все время я жаж-
дала смерти, и лишь сил не хватало самой ускорить ее желан-
ное приближение.
Во второй год траура, на сорок втором году моей жизни, спа-
саясь от утратившего смысл и непреоборимого времени, попала
я в конце марта в Монте-Карло. Говоря откровенно, я попала
туда от скуки, гонимая томящей, подкатывающейся, как тошно-
та, внутренней пустотой, той, что должна питаться хотя бы ни-
чтожными внешними возбуждающими средствами. Чем меньше
ощущений рождалось во мне, тем сильнее тянуло меня туда, где
быстрее вращалось колесо жизни: для тех, у кого нет своих пе-
реживаний, страстное беспокойство других — такое же нервное
переживание, как театр или музыка.
Поэтому я нередко посещала казино Меня возбуждало со-
зеоцание радости и отчаяния, сменяющихся на лицах других, в
то время как во мне самой была эта жуткая пустота. К тому
же. не будучи легкомысленным, мой муж юхоано бывал гостем
игорного зала, и я с бессознательным благоговением подражала
77
всем его прежним привычкам; так и начались те двадцать че-
тыре часа, которые были более возбуждающими, чем вся игра,,
и па долгие годы исковеркали мою судьбу.
В тот день я обедала с герцогиней М., родственницей нашей
семьи; после ужина я чувствовала себя еще недостаточно уста-
лой, чтобы итти спать. Я отправилась в игорный зал и, не играя
сама, бродила между столами, наблюдая за скопищем партне-
ров особым способом. Я говорю: особым способом; этому спо-
собу научил меня однажды покойный муж, когда, устав смотреть,
я пожаловалась, что мне скучно глядеть все время на одни и те же
лица, па старых сморщенных женщин, часами сидящих в кре-
слах, прежде чем они рискнут сделать ставку, отъявленных про-
фессионалов и понтирующих кокоток, на всю эту сомнительную,.
случайно подобранную компанию, гораздо менее живописную и
романтичную, как вы знаете, чем в жалких романах, где она
изображается как fleur d^legance1 и аристократия Европы.
И к тому же двадцать лет назад, когда по столу еще перекаты-
вались наличные, чувственно ощутимые деньги, мелькали безо-
становочно хрустящие банкноты, золотые наполеоны, спесивые
иятифранковики, казино было бесконечно привлекательнее, чем
теперь, в модно переоборудованном, помпезном игорном дворце,
где омещанившиеся куковские туристы так скучно пускают на
ветер свои безличные фишки. Но и тогда уже я находила мало
прелести в этом однообразии равнодушных лиц, пока мой муж,.,
тайной страстью которого была хиромантия, толкование рук. не
показал мне совсем особый способ наблюдать, который оказал-
ся, действительно, гораздо интереснее, напряженнее и острее,,
чем тягостное созерцание в кругу зрителей; совсем не смотреть-
на лицо, а только на четырехугольник стола п на руки, на их
своеобразное поведение. Не знаю, приходилось ли вам случай-
но бросить взгляд на такой зеленый стол,— квадрат, в середине
которого, как пьяный, пошатывается от числа к числу шарик,
и на разграфленные четырехугольники по\я, куда, словно семе-
на, падают, кружась, лоскутки бумаги и кружки золота и се-
ребра, пока как косой не скосит их одним взмахом лопатка
крупье или не сгребет, как сноп пододвигая выигравшему. Един-
ственно живое, однако, при таком перспективном наблюдении —
это руки, множество рук, светлых, двигающихся, выжидающих
вокруг зеленого стола, рук, выглядывающих из своих нор — ру-
кавов; каждая рука — словно хищный зверь, готовый к прыжку,
каждая иной формы и окраски: одни—голые, другие—взнуз-
1 Цзет изящества
78
данные кольцами и позвякивающими цепями, некоторые косма-
тые, как дикие звери, иные — влажные, извивающиеся напо-
добие ужей, но все напряженные и вибрирующие от чудовищ-
ного нетерпения. Невольно приходило мне всегда в голову срав-
нение с ипподромом, где у старта с трудом сдерживают возбуж-
денных лошадей, чтобы очи не вырывались преждевременно;
они так же дрожат, вскидываются и становятся на дыбы. Все
можно узнать по этим рукам, по тому, как они ждут, как они
хватают и замирают: корыстолюбца — по скрюченным пальцам,
расточителя—по небрежному жесту, расчетливого — по спо-
койствию руки, отчаявшегося — по дрожащим суставам; сотни
характеров молниеносно выдают себя по манере, с которой хва-
таются деньги: их комкают или нервно мнут, или в изнеможе-
нии, с устало разжатыми ладонями, оставляют во время игры
на столе. Часто говорят, что человек выдает себя в игре; лека-
жу, что еще больше выдает его во время игры его собственная
рука. Ибо все или почти <всс игроки умеют управлять своим
лицом — вверху, над воротничком, у них холодная маска
безучастности, они сгоняют складки у рта, скрывают свое вол-
нение за стиснутыми зубами, не дают глазам выдавать беспо-
койство. укрощают прыгающие мускулы лица и сообщают ему
искусственное, стилизованное выражение благодушного равно-
душия. Но именно потому, что все их внимание судорожно со-
средоточено на управлении лицом, как наиболее видимой частью
своего существа, они забывают о своих, руках, забывают о том,
что есть люди, наблюдающие только за их руками, отгадываю-
щие по ним все, что хотят утаить подернутые улыбкой губы и
нарочито-индиферентный взгляд. Но рука бесстыдно выдает
самое сокровенное. Ибо неизбежно приходит момент, который
лишает все эти с трудом сдерживаемые, мнимо-сонные пальцы
их гордой небрежности. В ту короткую секунду, когда шарик
рулетки падает в маленькое углубление и выкликается номер, в
эту секунду каждая из сотни или даже сотен рук невольно де-
лает совсем особое, вполне индивидуальное движение перво-
бытного инстинкта. И если научиться по-особому наблюдать
эту арену рук, как довелось научиться мне благодаря пристра-
стию мужа, то такое всякий раз иное, всякий раз неожиданное
проявление разнороднейших темпераментов действует более воз-
буждающе, чем театр или музыка; я не в состоянии описать
вам, сколько тысяч рук существует; дикие звери с волосатыми
скрюченными пальцами, по-паучьи загребающими золото, и
нервные, дрожащие, с бледными ногтями, едва осмеливающиеся
дотронуться до денег, благородные и низкие, грубые и робкие,
79
хигрые и как бы спотыкающиеся,— но каждая в своем роде,
каждая пара выражает особую жизнь, за исключением четырех-
пяти пар рук крупье. Они настоящие автоматы, они действуют
с деловитой и безучастной точностью, как стальные щелкаю
щие затворы счетчика, среди других слишком живых рук. Но
даже эти рассудочные руки производят удивительное впечатле-
ние своей противоположностью их алчным и страстным со-
братьям: они пребывают, я бы сказала, одетыми в форму, как
полицейские среди бурной, взбудораженной толпы. Ко всему
этому присоединяется еще особое удовольствие, когда через не-
сколько дней свыкаешься с привычками и страстями отдельных
рук: через два-три дня у меня неизменно оказывались уже зна
комме среди них, и я делила их, как людей, на симпатичных
мне и враждебных; некоторые были так противны мне своей
грубостью и жадностью, что я всегда отводила от них взгляд,
как от непристойного зрелища. Всякая новая рука на столе
означала для меня новое переживание, повод к любопытству;
часто я забывала даже смотреть в лицо, которое где-то высоко,
втиснутое в воротник, неподвижне покоилось, как холодная
светская маска, над крахмальной грудью смокинга или сверка
тощим бюстом.
В тот вечер я вошла в зал, миновала два целикам занятые
стола и, приготовив для себя несколько золотых монет, у треть-
его услышала вдруг среди той, полной безмолвия, страшно на-
пряженной паузы, которая наступает неизменно, когда шарик,
уж|С смертельно утомленный, толчется еще между двумя циф-
рами — услышала напротив себя какой-то странный шорох,
треск и хруст, как от ломающихся суставов. Невольно я взгля-
нула туда и увидела — поистине, мне стало страшно!—две ру-
ки, каких мне еще никогда не приходилось видеть, правую и
левую, вцепившиеся одна в другую, как разъяренные звери и
в неистовом напряжении тискавшие и сжимавшие друг друга
так, что суставы пальцев издавали сухой тоеск, как бывает при
раскалывании ореха. Это были руки редкой красоты, необык-
новенно длинные, необыкновенно узкие, но с сильно напряжен-
ными мускулами, очень белые, и на концах пальцев бледные
ногти с нежнокруглыми перламутровыми лунками. Я смотрела
на эти руки весь вечер, поражаясь их исключительности и не-
обыкновенности; но что меня так страшно изумило в первую
секунду—эго их возбуждение, их безумно-страстное выраже-
ние, это судорожное сцепление и единоборство. Я сразу почув-
ствовала, что они отражают всего переполненного человека, что
всю свою страсть он излил в кончики пальцев, чтобы самому
80
:ме быть взорванным ею. И вот в ту секунду, когда шарик с су-
хим коротким стуком упал в ячейку и крупье выкликнул но-
мер — в эту секунду обе руки внезапно распались, как два зве-
ря, сраженные одной пулей. Они упали действительно как мерт-
вые, а не просто утомленные, поникли с таким пластическим
выражением безнадежности, отчаяния, ораженности, кончеино-
сти, которое я не могу выразить словами. Ибо никогда до это-
го и за всю мою последующую жизнь я не видела больше та-
ких говорящих рук, где бы каждый мускул вещал и страсть,
ощутимо пробивалась сквозь поры. Мгновение обе они лежали
на зеленой поверхности стола как выброшенные на берег мор-
ские звезды, плоско и неподвижно. Затем одна, правая, начала
медленно оживать от копчиков пальцев; она задрожала, оття-
нулась назад, завертелась, заколебалась, описала круг, наконец
нервно схватила жетон и нерешительно покатала его между
большим и указательным пальцами, как колесико. Внезапно она
изогнулась, как пантера, и метнула, выплюнула стофранковый
жетон в середину черного поля. И тотчас же. как по сигналу,
возбуждение охватило и бездеятельно поникшую левую руку,
она привстала, подкралась, подползла к дрожащей, как бы
усталой от броска сестре, и обе лежали теперь рядом, вздраги-
вая и слегка постукивая суставами по столу, как зубы стучат
друг о друга в ознобе; нет, никогда в жизни не видела я рук
с таким потрясающе-красноречивым выражением, такой спаз-
матической формы возбуждения и напряженности И все осталь-
ное в этом сводчатом помещении: жужжащий гул голосов, мак-
лерские выкрики крупье, снующие взад и вперед люди и тот
самый шарик, который, брошенный с высоты, скакал теперь
как одержимый в своей круглой, гладкой, как паркет, клетке —
все это бьющее по нервам, яркое множество беспорядочно мель-
кающих впечатлений казалось мне внезапно мертвым и оцепе-
нелым по сравнению с этими двумя дрожащими, дышащими, за-
дыхающимися, выжидающими, лихорадящими, содрогающими-
ся, двумя этими неслыханными руками, на которые я смотрела,
как зачарованная.
Но в конце концов я не в силах была больше сдерживаться:
я должна была увидеть лицо человека, которому принадле-
жали эти магические руки, и боязливо — да, именно боязливо,
потому что я испытывала страх перед этими руками, мой взг\яд
начал нащупывать рукава и пробираться выше, вдоль узких
плеч. И снова я содрогнулась, ибо это лицо говорило на том же
безудержном, фантастически-напряженном языке, что и руки,
оно выражало такую же потрясающую игру страстей при той
’ > Стефан Двгйг
81
же нежной и женственной красоте. Никогда я не видела лица»
которое настолько выступило бы за свои пределы, оторвалось
от самого себя, и у меня была полная возможность созерцать
его как маску или безглазое изваяние, потому что ни вправо, ни
влево не обращался ни на секунду этот одержимый взор: слов-
нс мертвый стеклянный шар, оцепенело стынул под широко рас-
крытыми веками черный зрачок, в котором, как в зеркале, от-
ражались движения другого шарика, красного дерева, с бес-
смысленным задором вертевшегося и прыгавшего в круглом сво-
ем лоточке. Я должна еще раз повторить —t никогда не видала
я такого поражающего лица. Оно принадлежало молодому че-
ловеку лет двадцати четырех, было узко, нежно, слегка удли-
ненно и потому столь выразительно. Как и руки, оно не про-
изводило впечатления мужественности, а казалось скорее лицом
страстно увлекшегося игрой мальчика, но все это я заметила,
лишь впоследствии, ибо в данный миг оно полностью терялось
за проступавшим наружу выражением страсти и неистовства.
Узкий рот, алчно разверзшийся, наполовину обнажал зубы; на
расстоянии десяти шагов можно было видеть, как они лихора-
дочно колотились друг и друга, в то время как губы оставались
широко раскрытыми. Ко лбу липли влажные белокурые пряди,
волос, спадавшие книзу, как у человека, стремглав низринув-
шегося, и около ноздрей |безостановочно вспыхивала судорога»
словно бы незримые волны перекатывались под кожей. И эта.
склоненная голова бессознательно тянулась все вперед и впе-
ред, так что, казалось, она вот-вот будет вовлечена в круговорт
шарика, и теперь только я поняла значение судооожно сжатых
рук: только это противодействие, только эта судорога удержи--
вали еще в равновесии падающее вперед тело.
Никогда, еще раз повторяю, я не встречала лица, в котором-
так открыто, так бесстыдно обнаженно по-звериному отража-
лась бы страсть, и я уставилась в это лицо... прикованная, за-
чарованная его безумием в той же море, как оно само — прыж-
ками и вздрагиванием кружащегося шарика. С этой секунды я
ничего больше нс замечала в зале; все казалось мне бледным,
смутным, расплывчатым, серым по сравнению с пылающим
огнем этого лица, и, забыв о существовании других людей, я
наверно с час наблюдала за одним этим человеком и за каж-
дым его жестом: как в его глазах вспыхнул яркий свет, судо-
рожный узел рук разлетелся, как от взрыва, и дрожащие паль-
цы раскинулись, когда крупье пододвинул к ним на этот раз
двадцать золотых монет. В эту секунду его лицо внезапно за-
светилось и совсем помолодело, морщины разгладились, глазе»
82

весело заблестели, сведенное судорогой тело светло и легко вы-
прямилось; свободно, как всадник, сидел он, охваченный чув
ством триумфа, пальцы тщеславно и любовно перебирали круг-
лые монеты, сталкивали их друг с другом, заставляли их тамцо-
вать, мелодично позванивать. Затем он снова беспокойно по-
вернул голову, окинул зеленый стол с видом принюхивающейся
молодой охотничьей собаки, которая ищет верного следа, и вне-
запно быстрым движением швырнул всю кучку золотых монет
на один из четырехугольников. И тотчас же снова возникли
эта настороженность, это напряженное выжидание. Снова по-
ползли от губ электрически-подрагизающие волны, снова судо-
рожно сжались руки, лицо мальчика исчезло, сменившись алч-
ным выжиданием горящих глаз, пока внезапно не разрешилось
трепещущее волнение — в разочаровании: юношески возбужден-
ное лицо увяло, стало блеклым и старым, взгляд притупился и
потух, и все это в течение одной единственной секунды, когда
шарик упал на незадуманное число, Он проиграл: несколько
секунд смотрел он прямо перед собой почти тупоумно, как бы
не понимая, но при первых же подхлестывающих выкриках
крупье пальцы снова схватили и потащили вперед две-три золо-
тых монеты. Но уверенность была потеряна; он бросил монеты
сначала на одно поле, потом, передумав, на другое, и когда шарик
уже был в движении, быстро швырнул дрожащей рукой, уступая
внезапному наитию, еще две скомканные ассигнации в квадрат.
Эта трепетная смена проигрышей и удачи продолжалась
безостановочно около часа, и в течение этого часа, не переводя
дыхания, я ни на миг не отводила зачарованного взгляда от
этого беспрерывно меняющеюся лица, по которому струились,
отливая и приливая, все страсти; я не теряла из поля зрения
этих магических рук, каждый мускул которых пластически1 вы-
ражал всю возрастающую и ниспадающую кривую переживаний
Никогда в театре не всматривалась я так напряженно в лицо
актера, как в это лицо, но которому, словно свет и тени на
ландшафте, пробегала беспрестанно меняющаяся гамма всех
цветов и ощущений. Никогда не была я с такой силой мвлечена
игрой, как через посредство этого чужого возбуждения, если
бы кто-нибудь наблюдал за мной в этот момент, он должен был.
бы приписать мой пристальный, неподвижно у стремленный
взгляд гипнозу, и действительно, мое состояние имело нечто,
общее с полнейшим оцепенением. Я просто не могла оторваться
от этой игры лица, и все остальное в зал<е — огни, смех людей
и взгляды—я ощущала лишь смутно, как желтую дымку, сре-
ди которой светилось это лицо, огонь среди огней. Я ничего
85
не видела, ничего не чувствовала, не замечала, как теснились
рядом со мной люди, как другие руки протягивались внезапно,
словно щупальцы, бросали деньги или забирали их: я не виде-
ла шарика и не слышала голоса крупье и в то же время виде-
ла, как во сне, нее происходящее по этим рукам в преувеличен-
ном виде, как в вогнутом зеркале, в результате их возбужде-
ния и безудержности; падал ли шарик на черное пли красное,
катился он или останавливался,— чтобы знать это, мне не надо
было смотреть на рулетку: каждая фаза—(проигрыш и удача,
ожидание и разочарование — огненной судорогой сводила нервы
и черты этого охваченного страстью липа. Но вот наступил
ужасный момент, которого я в глубине души все время смутно
боялась, который нависал как гроза над моими напряженными
нервами и внезапно ударил по ним. Снова ткнулся шарик с ко-
ротким деревянным стуком в свое углубление, снова наступила
короткая секунда, когда две сотни губ затаили дыхание, пока,
наконец, голос крупье не возвестил «ноль», в то время как его
проворная лопатка сгребала уже отовсюду звенящие монеты и
шуршащую бумагу. В этот момент обе судорожно сжатые руки
сделали особенно испуганное движение; они как бы вскочили,
чтобы схватить что-то, чего не было, и, смертельно обессилен-
ные, подчиняясь только притоку силы тяжести, рухнули обрат-
но на стол Потом они внезапно снова ожили, лихорадочно сбе-
жали со стола на тело, стали карабкаться, как дикие котики,
вдоль всего туловища, повыше, пониже, вправо, и влево, нервно
рыская по всем карманам,—’не завалялась ли где-нибудь за-
бытая монета. Неизменно возвращались они пустыми, все пла-
меннее возобновляя своп бессмысленные, бесполезные поиски,
а рулетка уже опять вертелась, продолжалась игра, звенели
монеты, двигались стулья, и тысячи маленьких разнообразных
шумов наполняли зал. Я дрожала, потрясенная ужасом: я пе-
реживала все это так отчетливо, как будто то были мои паль-
цы, отчаянно рывшиеся в поисках хотя бы одной монеты в кар-
манах и складках смятого платья. И вдруг человек против ме-
ня разом поднялся, как поднимается тот, кто неожиданно по-
чувствовал себя плохо и вскочил, 'гтобы не задохнуться; за ним
с грохотом полетел на пол стул. Но, не замечая этого, не обра-
щая внимания на соседей, робко и удивленно отступавших пе-
ред пошатывающимся человеком, он ощупью побрел от стола,
При этом зрелище я словно окаменела. Я тотчас же поняла,
куда идет этот человек: в смерть. Кто так встает, не возвра-
щается обратно в гостиницу, в ресторан, к женщине, в желез-
нодорожное купе, к какой-нибудь форме жизни, а падает в
86
бездну. Даже наиболее черствые в этом адском зале должны
были осознать, что этот человек не имеет больше опоры ни до-
ма, ни в банке, ни у родных, что все его последние деньги, вся
его жизнь были здесь, и теперь он побрел куда-то в другое ме-
сто, но непременно прочь от жизни. Все время я боялась, с
перворо же момента- магически видела по этому лицу, что на
карту здесь поставлено нечто большее, чем выигрыш или проиг-
рыш, и все же словно черная молния ослепила меня, когда я
увидела, как жизнь внезапно покинула его глаза и смерть се-
рою пеленой коснулась только что такого живого лица. Неволь-
но,— так была я зачарована его пластическими жестами,— я
судорожно сжала руки, когда этот человек сорвался со своего
места и зашатался. Это шатание я ощутила в своем теле, как
до этого его напряжение воспринимал ось каждым моим нервом,
каждой жилкой. И что-то толкнуло меня; я должна была по-
следовать за ним; ноги мои, помимо моей воли, двинулись. Это
вышло совершенно бессознательно, я действовала не сама, что-
то со мною происходило: не обращая ни на кого внимания,
-сама себя не ощущая, бежала я по коридору к выходу.
Он стоял у вешалки, служитель подавал ему пальто. 11о ру-
жи уже не слушались его, и служитель старательно помогал ему,
как больному, попасть в рукава. Я видела, как он механически
•полез в жилетный карман, чтобы дать на чай, но пальцы сно-
ва вернулись пустыми. Тогда он, казалось, опять вспомнил все,
смущенно пробормотал несколько слов слуге, рванулся, как и
раньше, вперед и тяжело, словно пьяный, начал спускаться по
-ступеням казино, провожаемый презрительной поначалу, а по-
том уже понимающей усмешкой служителя.
Его жест был столь потрясающ, что мне стало стыдно сле-
дить за ним. Невольно я отвернулась в сторону, смущенная
тем, что, как в театре, созерцала случайно чужое страдание, но
затем непонятная боязнь снова повлекла меня прочь от самой
себя. Я быстро накинула пальто и без всякого определенного
намерения, как автомат, совершенно инстинктивно поспешил а во
тьму за этим чужим мне человеком.
87
Миссис К. на мгновение остановилась. Она сидела в непод-
вижной позе против меня и говорила почти без пауз, со свой-
ственными ей спокойствием и обстоятельностью, как говорит-
тот, кто внутренно подготовился и тщательно обдумал все слу-
чившееся.
Теперь она впервые запнулась, помедлила и обратилась уже-
непосредственно ко мне:
— Я обещала вам и самой себе,— начала она с некоторым
беспокойством,— рассказать все с полнейшей откровенностью.
Но теперь я должна потребовать, чтоб вы относились к моей
откровенности с полнейшим ловернем, не приписывая моим по-
ступкам скрытых мотивов, которых я теперь, возможно, и не
стыдилась бы, но которых в данном случае совершенно не бы-
ло. Итак, я должна подчеркнуть, что, кох’да я поспешила на ули-
цу за этим сломленным игроком, я отнюдь не была влюблена
в молодого человека,— я совсем не думала о нем как о мужчи-
не, и, действительно, для меня, женщины за сорок лет, после
смерти моего супруга больше не имели значения взоры мужчин.
Это для меня безвозвратно прошло: я подчеркиваю это и дол-
жиа вам это сказать, потому что иначе вам будет непонятен
весь ужас того, что потом произошло. Правда, с другой сторо-
ны, мне было бы трудно точно определить то чувство, которое
с такой силой влекло меня тогда за этим несчастным: то было
любопытство и, прежде всего, ужасный страх или, лучше ска-
зать, страх, перед чем-то ужасным, что я с первой секунды
ощутила как невидимую тучу, нависшую над этим юношей. Но
такие ощущения нельзя расчленять на составные части уже по-
тому, что они слишком навязчиво, слишком быстро, слишком
произвольно переплетаются друг с другом. Быть может, мой
поступок был не чем иным, как инстинктивным движением по-
мощи; так оттаскивают в сторону ребенка, бегущего на улице
навстречу автомобилю. Или разве можно объяснить, почему лю-
ди, сами не умеющие плавать, бросаются с моста за утопаю-
щим. Они движимы магической силой, тайная воля толкает их
вниз, не давая времени опомниться и сообразить, насколько
бессмысленно к опасно это решение для них самих. И точно
так же, не думая, не отдавая себе отчета, последовала я тогда
за несчастным из игорного зала к выходу, а от выхода на тер-
расу,	*
И я уверена, что ни вы, ни другой какой-либо трезво чув-
ствующий человек не могли бы пооороть этого жуткого любо-
пытства, потому что нельзя было представить себе более потря-
сающего зрелища, чем этот молодой человек, не старше двад-
88
цати четырех лет, который медленно, как старик, шатаясь напо-
добие пьяного, с разбитыми, не повинующимися членами тащил-
ся от лестницы к террасе Гам он, как мешок, упал всем телом
на скамью. При этом движении я снова содрогнулась,— это был
конченный человек. Так падает лишь мертвый или тот, в ком
ни один мускул уже не цепляется за жизнь. Голова криво от-
кинулась на Спитаку, руки бесформенно и вяло свисли, в полу-
мраке тусклого света фонарей прохожий принял бы его за за-
стрелившегося И вот — не могу объяснить, как возникло во
мне это видение, но внезапно оно предстало передо мной, пла-
стически осязаемое, ужасное и чудовищное,---в эту секунду я
увидела его перед собой застрелившимся, и непреодолимая уве-
ренность была во мне, что в кармане у него револьвер и что
завтра его тело найдут растянувшимся на этой или какой-ни-
будь другой скамье, безжизненным и залитым кровью. Он упал,
как надает камень в пропасть, не останавливаясь, пока не до-
стигнет дна. никогда не видела я, чтобы одним движением те-
ла передано было подобное выражение усталости и отчаяния.
Теперь представьте себе мое положение; я стояла в двадцати
или тридцати шагах от скамейки с распростертым на пей непод-
вижным, сраженным человеком, не зная, что предпринять, по-
буждаемая желанием помочь, сдерживаемая врожденной и во-
спитанной во мне боязнью заговорить с чужим человеком на
улице. Газовые фонари тускло мерцали под затянутым туча-
ми небом; только изредка мелькала чья-нибудь фигура; было
около полуночи, и я оставалась почти наедине в парке и на бе-
регу с этой тенью. Пять, десять раз порывалась я приблизить-
ся к нему, но всякий раз меня отбрасывал стыд или, может
быть, более глубокое, инстинктивное предчувствие того, что па-
дающий в хватке отчаяния нередко увлекает за собой спасите-
ля,— и среди этих колебаний сама я ясно чувствовала нелепость
и комичность моего положения, Но я не могла ни заговорить,
ни уйти, ни предпринять что-либо, ни покинуть его. И надеюсь,
вы позерите мне, если я скажу вам, что, быть может, целый
час, бесконечный час, пока тысячи и тысячи всплесков невиди-
мого моря отмеряли время ходила я в нерешительности взад и
вперед ио этой террасе, потрясенная и прикованная зрелищем
полного уничтожения человека
Но все же у меня не усватало мужества что-нибудь произне-
сти, что-нибудь сделать, и, возможно, я простояла бы в ожида-
нии остающуюся до утра половину ночи или, быть может, под-
чиняясь внушению холодного рассудка, эгоизма, пошла бы до-
мой, да, я даже думаю, что уже склонялась к тому, чтобы оста-
чн
жить лежать этот бесчувственный ко wok от чаяния, но решение
пришло внезапно свыше. Пошел дождь. Уже много часов наго-
нял с моря ветер тяжелые, дымные, весенние тучи; легкими и
сердцем ощущалось, что небо нависло совсем низко, и вот вне-
запно шлепнулась капля, а за ней застучали тяжелые, мокрые,
гонимые вепрем полосы сплошного ливня. Невольно я бросилась
искать спасения под навесом киоска, но, несмотря на раскры-
тый зонтик, вихрь, прыгая и крутясь, обдавал мокрыми брыз-
гами мое платье, и вплоть до лица и рук взметалась холодная
пыль яростно бившихся о землю капель.
Но — и это было столь ужасное зрелище, что еще сейчас,
спустя двадцать лет, у меня сжимается сердце, чуть я о нем
вспоминаю — под низринувшимся потоком несчастный продол-
жал неподвижно сидеть на своей скамье и.не шевелился, Изо всех
желобов струилась, журча и булькая, вода, от гооода доносил-
ся грохот мчащихся экипажей, справа и слева проносились тени
бегущих с поднятыми воротниками пальто; все, заключавшее в
'себе жизнь, боязливо сдалось, бежало, спасалось, искало убе-
жища, и в людях и в животных чувствовался страх перед раз-
верзшейся стихией,— только этот черный человеческий комок
‘на скамье не двинулся и нс шелохнулся. Я уже говорила вам.
что этому человеку было дано магическое свойство выражать
каждое свое чувство пластически — движением или жестом, и
ничто на свете не могло с такой потрясающей силой выразить
отчаяние, полное самоотречение, смерть заживо, как эта без-
жизненная, бесчувственная фигура под хлещущим дождем, эта
неподвижность, эта усталость, не дававшие подняться и дойти
несколько шагов до крова, это последнее равнодушие к соб-
ственному бытию. Ни один скульптор, ни один поэт, пи Ми-
кель-Анджсло, ни Данте, не заставляли меня так душеразди-
рающе чувствовать жест последнего отчаяния, последнюю зем-
ную муку, как этот живой человек под разверзшейся стихией,
слишком усталый, чтобы сделать хоть одну попытку оградить-
'ся от нее.
Во мне все рванулось к нему, я не могла иначе. Мгновенно
пробежала я сквозь мокрый, хлещущий дождь и встряхнула
этот человеческий ком на скамье.— «Идемте».— Я схватила его
за руку. Оп тупо и с трудом поднял на меня глаза, казалось, в
нем медленно нарастало какое-то движение, но он не пони-
мал.— «Идемте»,— еще раз дернула я за мокрый рукав, уже
почти сердито. Тогда он медленно встал, безвольно и шата-
ясь.— «Что вам надо?»—спросил он, и у меня не было отве-
та. потому что и сама я не знала, куда с ним направиться, толь-
90

ко бы прочь отсюда, от этого холодного ливня, от этой бес-
смысленной, самоубийственной позы величайшего отчаяния. Я
не выпускала его руки и продолжала тащить безвольное тело
дальше, к киоску, где узкий выступ крыши хоть до некоторой
степени защищал от яростного напора дико гонимой ветром
стихии. Больше я ничего не знала, больше ничего не хотела.
Только бы втащить этого человека под крышу, в сухое место,
больше я тогда «и о чем не думала.
И вот мы очутились рядом, в узкой полосе сухости; за спи-
ною у нас закрытая витрина киоска, над нами лишь неболь-
шой навес, под которым время от времени внезапный шквал
коварно проникавшего туда ненасытного дождя обданау брыз-
гами холодной влаги наши платья и лица. Положение стано-
вилось невыносимым. Я не могла больше стоять рядом с
этим промокшим, чужим человеком. И. с другой стороны, при-
тащив его сюда, я не могла покинуть его без единого слова.
Что-то должно было случиться, и понемногу я заставила себя
прямо и ясно представить себе положение. «Лучше всего,— по-
думала я,— отвезти его в экипаже к нему домой, а потом вер-
нуться к себе; завтра он уже сам может себе помочь». И я
спросила неподвижно стоявшего рядом со мной и пристально
глядевшего в бушующую ночь:
—г 1 де вы живете?
— У меня нет квартиры... Я только вечером приехал из
Ниццы . ко мне нельзя.
Последние слова я поняла не сразу. Только позднее мне
стало ясно, что этот человек принимал меня за... кокотку, за
одну из тех женщин, которых множество шатается по ночам
около казино, чтобы выудить деньги у счастливого игрока или
у пьяного. В конце концов, что мог он еще думать —< ибо
лишь теперь, когда я вое это вам рассказываю, чувствую я
всю невероятность и фантастичность моего положения,— что
мог он еще думать обо мне, когда манера, с которой я стяну-
ла его со скамьи и естественнейшим образом потащила его за
собой, отнюдь не соответствовала поведению дамы. Но эта
мысль пришла ко мне не сразу; лишь гораздо позднее или,
может быть, слишком поздно забрезжило во мне сознание то-
го ужасающе ложного представления, которое он должен был
иметь обо мне. Ибо иначе я никогда не произнесла бы сле-
дующих слов, которые должны были только укрепить его за-
блуждение. Я сказала:
— Тогда надо взять комнату ib отеле. Здесь вы не должны
оставаться. Вам надо где-нибудь укрыться.
93
Но тут я уже заметила его ошибку, потому что он даже не-
обернулся и произнес с насмешливым выражением:
— Нет, мне больше не надо комнаты, мне больше ничего
не надо. Не трудись, от меня ничего не получишь. Ты не к.
тому обратилась, у меня нет денег.
Это было опять-таки сказано так ужасно, с таким потрясаю-
щим равнодушием, и то, как стоял, вяло прислонившись к сте-
не, этот вымокший, до глубины души исчерпанный человек, по-
трясло меня настолько, что я не успела даже мелочно, глупо
обидеться. Я ощущала лишь то, что почувствовала с первой
минуты, когда он, шатаясь, покинул зал, и что чувствовала
беспрерывно в течение всего этого невероятного часа: человек,
молодой, живой, дышащий человек, вплотную стоит перед,
смертью, и я должна спасти его. Я подошла к нему ближе.
— Не заботьтесь о деньгах и идемте. Здесь вам нельзя
оставаться, я устрою вас. Не заботьтесь об этом и идемте сей
час.
Он 'повернул голову, и в то время как дождь глухо бараба-
нил вокруг и из жолоба струилась к нашим ногам хлюпающая
пода, я почувствовала, как он там, во тьме, впервые пытается
разглядеть мое лицо. Казалось, и тело начинало медленно
просыпаться от летаргии.
— Ну, как хочешь,— сказал он наконец.--Мне безразлич-
но. В конце концов, почему бы и нет. Идем.
Я раскрыла зонтик, он подошел ко мне и взял меня под ру-
ку. Эта внезапная близость была мне неприятна, она даже
ужаснула меня. Я испугалась до глубины сердца. Но у меня не
было мужества запретить ему что-либо, потому что, если бы я
теперь оттолкнула его, он упал бы в бездну, и все мои попыт-
ки оказались бы напрасными.
Мы прошли несколько шагов в сторону казино, и тогда,
только мне пришло в голову, что я не знаю, что мне с ним де-
лать. Лучше всего,— быстро сообразила я,— отвезти его к ка-
кому-нибудь отелю, сунуть ему в руку деньги, чтобы он мог
переночевать и завтра уехать домой; о дальнейшем я не ду-
мала. И так как теперь к казино поспешно подъезжали экипа-
жи, я подозвала один, и мы сели. Когда кучер спросил, куда
везти, я сначала не знала, что ответить. Но, внезапно вспом-
нив, что насквозь промокший человек рядом со мной не может
рассчитывать на прием в хорошем отеле, и в качестве совер-
шенно неопытной женщины не подумав о двусмысленности по-
ложения, я крикнула кучеру: «В какую-нибудь простую гости
ницу»
94
Промокши!; кучер равнодушно погнал лошадей. Чужой че-
ловек рядом со мной не произносил ни слова: колеса громы-
хала, и дождь яростно барабанил в стекла; в этом неосвещен-
ном. темном, гробоподобным четырехугольнике у меня было
ощущение, что я еду с трупом. Я пыталась собраться с мысля*
ми. найти какие-нибудь слова, чтобы ослабить странную жуть
этой молчаливой поездки, но мне ничего не приходило в голо-
ву. Через несколько минут экипаж остановился; я вышла пер-
вая и расплатилась с кучером, пока мой спутник словно со сна,
захлопывал дверцу экипажа. Мы очутились перед подъездом.,
маленького, незнакомого отеля; над нами стеклянный навес
образовывал крохотное пространство, защищенное от дождя*
который с отвратительной монотонностью долбил вокруг нас не-
проницаемую ночную тьму.
Незнакомец, уступая тяжести своего тела, невольно присло-
нился к стене; вода скатывалась и капала с его мокрой шля-
пы и измятого платья Словно еще .не пришедший в себя уто-
пающий, которого вытащили из реки, стоял он так. и около»-
места, где он прислонился, образовался .ручеек стекающей во-
ды. Но он не делал ни малейшей попытки отряхнуться, сбро-
сить шляпу, с которой, одна за другой, все время сбегали на
лоб и лицо капли. Он стоял совершенно безучастно, и не мо-
гу сказать вам, как потрясла меня эта разбитость.
Но что-то должно было теперь совершиться. Я опустила ру-
ку в сумочку:
— Вот вам сто франков,— сказала я,— возьмите себе комна-
ту, а утром уезжайте обратно в Ниццу.
Он взглянул на меня с удивлением.
— Я наблюдала за вами в игорном зале.— настаивала я*
заметив, -что он колеблется.— Я знаю, что вы все проиграли*
и боюсь, что вы на пути к тому, чтобы сделать глупость. Нет
стыда в том, чтобы позволить помочь себе... Вот, возьмите.
Но он оттолкнул мою руку с энергией, которой я ог него не
ожидал а.
— Ты молодчина,— сказал он,— но не трать деньги пона-
прасну, мне уж ничем не помочь. Буду я спать этой ночью пли
нет — совершенно безразлично. Завтра все равно конец. Мне
уж не помочь.
— Нет, вы должны взять,— настаивала я.— Завтра вы бу-
дете думать иначе. А пока поднимитесь наверх и -проспитесь.
Днем все представляется в другом свете.
Но, когда я снова протянула ему деньги, он почти запаль-
чиво оттолкнул мою руку.
—1 Оставь,— повторил он еще раз глухо,— нет смысла.
Лучше я сделаю это на улице, чем пачкать здесь людям ком-
нату кровью. Сотней франков мне не помочь и тысячью тоже.
Завтра я снова пошел бы в кази но с последними двумя-трем я
франками и играл бы до тех пор, пока не спустил бы всего. К
чему начинать снова? С меня хватит.
Вы .не можете себе представить, как глубоко в душу прони-
кал этот глухой голос; но вообразите, что почти вплотную
около вас стоит молодой, светлый, живой, дышащий человек,
и вы знаете, что если не напрячь все силы, эта мыслящая, го-
ворящая, одаренная дыханием юность через два часа будет
трупом.
И вот у меня возникло яростное, неистовое желание побе-
дить это безумное сопротивление. Я схватила его за руку:
— Бросьте эти глупости. Вы подниметесь сейчас же наверх
и возьмете комнату, а завтра утром я приду и отвезу пас на
вокзал. Вы должны уехать отсюда, <вы должны 'завтра же
отправиться домой, и я не успокоюсь до тех поо, пока не уви-
жу вас в поезде с билетом. В молодости не швыряются
жизнью из-за проигрыша в несколько сот или тысяч франков.
Это трусость, глупая истерия, вызванная злобой и раздраже-
нием. Завтра вы сами признаете, что я права!
— Завтра!—'повторил он с мрачным и ироническим выра-
жением.— Завтра! Если бы ты знала, где я завтра буду! Если
бы сам я это знал — мне и самому немного любопытно. Нет,
иди домой, деточка, не трудись и не швыряй деньгами.
Но я не уступала, мной овладели какая-то одержимость, ка-
кое-то неистовство. Я схватила его руку и насильно всунула
в нее ассигнации.
—1 Вы возьмете деньги и сейчас же пойдете наверх!—-с
этими словами я решительно подошла к звонку и позвонила.—
Так, теперь я позвонила, портье сейчас придет, вы подниме-
тесь и ляжете. Завтра в девято я жду вас здесь внизу и от-
вожу вас на вокзал. Не заботьтесь больше ни о чем. я все
устрою, чтобы вам добраться до дому. А теперь лягте, выспи-
тесь и не думайте больше ни о чем!
В ©тот момент изнутри в двери щелкнул замок, портье от-
ворил.
— Идем!—сказал внезапно мой спутник жестоким, твердым,
мрачным голосом, и я почувствовала, как его железные паль-
цы впились в мою кисть. Я испугалась... меня охватил прони-
зывающий страх, я была так парализована, та®, молниеносно
потрясена, что ничего не соображала... Я хотела совратив \ять-
96
»ся, вырваться... но воля моя «была словно скована... и я... вы
поймете... я-, мне было стыдно препираться с чужим челове-
ком перед портье, который стоял и нетерпеливо ждал. И вот...
я очутилась внезапно внутри гостиницы; я хотела говорить,
сказать что-нибудь, но не могла произнести ни звука; на моей
.руке тяжело и властно лежала его рука... Я смутно сознавала,
как она бессознательно ведет меня по лестнице... звякнул
ключ...
И вот я очутилась внезапно наедине с этим чужим челове-
ком, в чужой комнате, в какой-то гостинице, названия кото-
рой я не знаю и поныне.
Миссис К. снова умолкла и внезапно встала. Голос словно не
повиновался ей; она подошла к окну, несколько минут молча
смотрела в него или, быть может, только прижималась лбом к
холодному стеклу: я не решался разглядывать ее, потому что
мучительно было видеть старую даму в таком волнении. И я
-сидел тихо, не задавая вопросов, не произнося ни звука, и
ждал, пока она гнева не вернулась сдержанным шагом и не
-села напротив меня.
— Итак, самое трудное уже сказано. И надеюсь, вы по-
верите мне, если я еще раз скажу вам и поклянусь всем свя-
тым для меня—моей честью, моими детьми,— что до той се-
кунды мне в голову не приходила мысль о... о связи с этим
чужим человеком, что совершенно безвольно, совершенно бес-
сознательно, как в западню на ровном пути своего существова-
ния, попала я внезапно в это положение. Я дала себе клятву
быть искренней с вами и с собой и повторяю вам еще раз, что
только благодаря чрезмерному стремлению оказать помощь, а
Стефан Цвейг
97
не в силу какого-нибудь другого, личного чувства, без всякого»
желания, без всякого намерения попала я в эту трагическую»
авантюру
Вы избавите меня от рассказа о том, что происходило в этой
комнате в ту ночь; сама я не забыла ни одного мгновения
этой ночи и не хочу ничего забывать. Б ту ночь я боролась с
человеком за его жизнь; потому что, повторяю: то была борьба
на жизнь и на смерть. Слишком отчетливо ощущала я каж-
дым нервом, что этот чужой, уже наполовину погибший чело--
век со всей жадностью и страстностью находящегося в смер-
тельной опасности существа хватался за последнее. Он цеплял-
ся за меня, как тот, кто уже чувствует под собой бездну.
>1 же напрягала все усилия, чтобы спасти его всем, что мне
было дано. Подобный час переживается человеком один раз ®
жизни, и притом одним человеком из миллионов,— и не будь,
этого ужасного случая, я также никогда бы не подозревала, с
какой пылкостью, с каким отчаянием, с какой необузданной
жадностью присасывается потерянный, пропащий человек к каж-
дой красной капле жизни; чуждая в течение двадцати лет всех
демонических сил бытия, я никогда бы не постигла, как гран-
диозно н фантастично сплетает порой природа зной и холод»
жизнь и смерть, ликование и отчаяние в одном коротком ды-
хании. И эта ночь так полна была борьбой и словами, стра-
стью. гневом и ненавистью, слезами мольбы и опьянения, что
мне она показалась тысячелетием. И мы, два сплетенных во-
едино человека, низвергнувшиеся в ее бездну,— яростно —
один, безотчетно—другой — вышли из этого смертного не-
истовства преображенные, с другими помыслами, другими чув-
ствами.
Но я не хочу говорить об этом. Я не могу этого описать и
не хочу описывать. Только об одном неимоверном мгновении
утреннего моего пробуждения должна я вам рассказать. Я оч-
нулась от свинцового сна, из такого глубинного мрака, кото-
рого никогда раньше не знала. Я долго не могла открыть глаз»
и первое, что я увидела, был чужой потолок надо мной и затем,
очертания совсем чужой, незнакомой, отвратительной комнаты,
в которой я неведомо как очутилась. Сначала я уговаривала
себя, что это только сон, более светлый, более прозрачный
сон, в который я впала после того глухого и смятенного кошма-
ра; но за окнами стоял режущий, ясный, отчетливый солнеч-
ный свет, свет утра, снизу доносилось громыхание улицы, стук
колес, трамвайные звонки и людские голоса, и тут я поняла,
что уже не сплю, а бодрствую. Невольно я поднялась, чтобы
S3
притти в себя, и... когда взгляд мой упал в сторону... я увиде-
ла— никогда не в силах буду описать вам своего ужаса —
чужого человека, спавшего рядом со мной на широкой постели...
чужого, совсем чужого, полуголого, незнакомого человека-
Нет, я знаю—этот ужас не. поддается описанию; он охва-
тил меня с такой жутью, что я бессильно откинулась назад.
Но то был не спасительный обморок, нс потеря сознания, на-
против— с молниеносной быстротой стало мне все столь же ясно,
сколь и необъяснимо, и у меня было единственное желание —
умереть от отвращения и стыда за то, что я внезапно очути-
лась в какой-то подозрительной трущобе, в чужой кровати,
вместе с совершенно чужим мне человеком. Я еще отчетливо
помню, как у меня перестало биться сердце; я задерживала
дыхание, словно могла этим прекратить свою жизнь и загасить
сознание, это ясное, до жути ясное сознание, которое вое по-
стигало, но все же не понимало ничего.
Я никогда не узнаю, как долго лежала я так, оледенелая:
так должны лежать мертвецы к пробу; знаю только, что я за-
крыла глаза и взывала к богу, к какой-нибудь небесной силе,
молила, чтобы это оказалось неправдой, вымыслом. Но мои
обостренные чувства не давали мне больше обманываться; я слы-
шала в соседней комнате голоса людей и шум воды, снаружи
в коридоре шаркали шаги, и каждый из этих звуков неумоли-
мо свидетельствовал с жуткой яви моих ощущений.
Как долго продолжалось это кошмарное состояние, я затруд-
няюсь сказать: таким секундам свойственна иная длительность,
чем размеренным отрезкам жизни. Но внезапно меня охватил
другой страх, пронизывающий, жуткий страх — что этот чело-
век, имени которого я не знала, проснется теперь и заговорит
со мной. И тотчас же я поняла, что мне остается только одно:
одеться и бежать, пока он не проснулся, никогда больше не
попадаться ему на глаза, не говорить с ним. Спастись, пока не
поздно. Прочь, прочь, прочь, обратно в какую-то свои» жизнь,
в свой отель и с ближайшим же поездом прочь из
этою проклятого места, из этой страны, никогда больше не
встречаться с ним, не смотреть ему в глаза, не иметь свиде-
теля, обвинителя и соучастника Эта мысль вырвала меня из
моего обморока; очень осторожно, крадучись, воровскими дви-
жениями, дюйм за дюймом (только чтобы не создать шума)
пробиралась я от кровати к своему платью. Страшно осторож-
но я оделась, каждую секунду дрожа при мысли и его пробу-
ждении, и вот я была уже готова; это удалось. Только шляпа
мся лежала еще с другой стороны в ногах постели, и. те-
7*
99
перь, когда я пробиралась на цыпочках, чтобы взять ее, в эту
секунду я не могла иначе- я должна была бросить еще раз
взгляд на лицо этого чужого человека, который рухнул в мою
жизнь, как камень с карниза; только один взгляд хотела я
бросить на него. но... как странно, этот чужой молодой чело-
век, который дремал там, был действительно чужим для ме-
тя:® первый момент я совсем не узнала вчерашнего лица. Словно
сметены были прежние, искаженные страстью, сведенные судоро-
гой, напряженные черты смертельно взволнованного челове-
ка,— у этого было совсем другое, совсем детское, совсем маль-
чишеское лицо, прямо светившееся ясностью и чистотой. Гу-
бы, вчера закушенные и стиснутые, были мягко, мечтательно
раскрыты и уже полу округлены для улыбки; мягко спадали бе-
локурые локоны на разгладившийся лоб, и спокойное дыхание
легкими волнами вздымало грудь.
Быть может, вы помните, я рассказывала вам, что никогда
еще не наблюдала я у человека в такой сильной, в такой пре-
ступно-сильной степени выражения жадности и страсти, как у
того незнакомца за игорным столом. И теперь говорю вам,
что никогда, даже у детей, которые в младенческом своем сне
озарены норой ангельским сиянием чистоты, не видала я та-
кого выражения чистой ясности, поистине блаженного покоя- В
этом лице с неподражаемой пластичностью отражались все
чувства—на этот раз райская отрешенность от всяческой (внут-
ренней тяжести, освобожденность, спасенность. При этом не-
ожиданном зрелище спал с меня, словно тяжкая, черная заве-
са. весь страх, весь ужас Я уже не стыдилась, нет, я была по-
чти рада. Все жуткое, непостижимое внезапно получило для
меня смысл, я радовалась, я была горда при мысли, что
этот молодой, нежный, прекрасный человек, лежавший здесь ясно
и тихо, подобно цветку, без моей жертвы был бы найден
где-нибудь на уступе скалы, разбитый, окровавленный, с рас-
шибленным лицом, безжизненный, с дико вытаращенными глаза-
ми; я спасла его, он был спасен. И я смотрела—не могу вы-
разиться иначе — материнским взглядом на спящего, которо-
го— с большей еще мукой, чем собственных своих детей — я
возродила к жизни. И в этой потрепанной, замызганной ком
нате, в этой мерзкой, грязной, случайной гостинице охватило
меня— быть может вы найдете это слово смешным —та-
кое чувство, словно я была в церкви, блаженное сознание
чуда и святости. Из ужаснейшей секунды всей моей жизни
сестрински возродилась другая, поразительнейшая и преодолева-
ющая.
100
('лишком ли шумно я пошевелилась? Проговорила ли что-ни-
будь невольно? Не знаю. Но вдруг спящий открыл глаза. Я
испугалась и отшатнулась. Он удивленно осмотрелся — так же.
как раньше я сама, он, казалось, с трудом выбирался из не-
вероятной глубины и смятенности. Его взгляд напряженно
блуждал по чужой, незнакомой комнате, затем с удивлением
остановился на мне. Но, прежде чем он заговорил или до кон-
ца опомнился, я овладела собой. Не дать ему возможности
произнести ни слова, не допустить ни вопроса, ни фамильяр-
ности, ничего не возобновлять, не объяснять, не говорить ни
о чем, что было вчера и этой ночью.
—1 Я должна теперь итти,— быстро сказала я.— Оставай-
тесь здесь и оденьтесь. В двенадцать часов я встречусь с ва-
ми у входа в казино, там я позабочусь о всем дальнейшем.
И, прежде чем он успел возразить хоть одно слово, я вы-
бежала, чтобы только не видеть этой комнаты, и бежала, не
оборачиваясь, из дома, названия которого я не знала, так же
как и имени того чужого человека, с которым провела ночь.
На одно мгновение миссис К. прервала свой рассказ. Но все
напряженное, все мучительное исчезло в ее голосе" как с тру-
дом поднявшаяся в гору повозка легко и быстро скатывается
по откосу с достигнутой высоты, так текла теперь свободным
потоком ее окрылившаяся речь:
— Итак, я поспешила в свой отель по утренне-освешенным
улицам; вся давившая их тяжесть сметена была теперь с неба
бурей, как и мое мучительное чувство. Не забывайте того, что
я сказала вам раньше: после смерти мужа я совершенно отка-
залась от жизни. Мои дети не нуждались во мне, сама я на-
доела себе, а всякая жизнь без определенной пели есть недо-
разумение. Теперь впервые выпала мне неожиданно задача; я
101
спасла человека, вырвала его из уничтожения со всем напря*
жением моих сил. Оставалось преодолеть еще немногое, и эта
задача должна была быть выполнена до конца Итак, я пробе-
жала к своему стелю: удивленный взгляд портье — я верну-
лась домой только в девять утра — скользнул по мне, не про-
изведя никакого впечатления: ни стыд, ни досада на случив-
шееся не подавляли больше сознания; лишь внезапное воз-
рождение моей жизненной воли, неожиданно-новое чувство
нужности моего существования горячо волновали мне кровь.
В своей комнате я быстро переоделась, бессознательно (я
заметила это только позднее) сняла траурное платье, заменив
его более светлым, пошла в банк запастись деньгами, потом
поспешила на вокзал справиться об отходе поезда; с порази-
тельной для меня самой решительностью я проделала, кроме
'гого, еще несколько дел. Теперь уж больше ничего не остава-
лось, как осуществить отъезд и окончательное спасение вверен-
ного мне судьбой человека.
J £равда, Требовалось сделать усилие, чтобы встретиться с
ним лицом к лицу. Ибо все вчерашнее произошло во тьме, в
каком-то вихре, как сталкиваются внезапно два камня, низ-
вергнутые водопадом; мы едва знали друг друга в лицо, я
даже не была уверена, узнает ли меня вообще этот незнако-
мец. Вчера — было случаем, опьяненностью, безумием двух, по-
терявших голову людей; сегодня же мне предстояло вверить
ему себя более открыто, чем вчера, ибо теперь, в беспощадно-
ясном свете дня я должна была предстать перед ним такою,
какою была, со своим лицом, как живой человек.
Но все оказалось легче, чем я думала. Едва я приблизи 
лась к казино в условленный час, как какой-то молодой че-
ловек соскочил со скамьи и поспешил мне навстречу. В его
растерянности было столько же непринужденности, чего-то
детского, непосредственного и счастливого, как и в каждом из
его красноречивых движений: он подлетел ко мне с лучом бла-
годарной и почтительной радости в глазах, которые смиренно
потупились, почувствовав мое смятение в его присутствии. Бла-
годарность— она так редко ощущается у людей, и именно на-
иболее благодарные не находят для нее выражения; они сму-
щенно молчат, они стыдятся и нередко впадают в неловкость,
чтобы скрыть Свое чувство. Но здесь, в этом человеке, в ко-
тором бог, как некий таинственный ваятель, выразил ощутимо,
прекрасно и пластически все внутренние чувства, жест благо-
дарности пылал, как страсть, излучаемая самим существом те-
Ча. Он склонился над моей рукой и застыл на мгновение в
102
аочтительно-легком поцелуе пальцев, благоговейно поникнув
мальчишеской своей головой, затем лишь снова отступил, спро-
сил о моем самочувствии, трогательно посмотрел на меня, и
столько скромности было в каждом его слове, что мои послед-
ние опасения исчезли в несколько минут. И, словно отражая
проясненность чувства, засветился вокруг расколдованный ланд-
шафт: море, столь грозное вчера, было теперь недвижно-ги-
хим и ясным, и каждый камешек под легким прибоем отсвечи-
вал белизной; казино, это адское логовище, блестяще выри-
совывалось своими мавританскими очертаниями в дочиста вы-
мытом, камчатном небе; и тот киоск, под навес которого загнал
нас вчера хлещущий дождь, преобразился в цветочную лавку:
в красочном беспорядке лежали там белые, красные, зеленые,
пестрые охапки цветов и растений, которые продавала молодая
девушка в яркой блузке.
Я пригласила его пообедать со мной в маленьком ресторане,
и там этот незнакомый юноша рассказал мне историю своего
трагического приключения. Опа полностью подтвердила мои
первые догадки, когда я увидела его дрожащие, нервно подер-
гивающиеся руки на зеленом столе. Он происходил из старин-
ного аристократического рода австрийской Польши, был пред-
назначен для дипломатической карьеры, учился в Вене и ме-
сяц тому назад с выдающимся успехом сдал свой первый экза-
мен. Чтобы отпраздновать этот день, его дядя, стаоший офи-
цер генерального штаба, у которого он жил, отвез его, в на-
граду, на Пратер, и они вместе пошли на скачки. Дяде повез-
ло в игре, он выиграл три раза подряд; с толстой пачкой по-
лученных банкнот они поужинали в шикарном ресторане. Насле-
дующий день, в награду за успешный экзамен, молодой ди-
пломат получил от своего отца денежную сумму в размере его
месячного содержания; за два дня до этого эта сумма показа-
лась бы ему большой, но теперь, после легкого выигрыша, он
отнесся к ней равнодушно и пренебрежительно. Сразу же после
обеда он снова поехал на скачки, ставил безумно и азартно, и
его счастье, или, вернее, несчастье было таково, что после по-
следнего заезда он покинул Пратер с утроенной суммой. И
вот его охватила страсть к игре то на скачках, то в кафе
или клубах, которая пожирала его время, трудоспособность,
нервы и прежде всего его деньги. Он не мог больше ни ду-
мать, ни спокойно спать, и менее всего — владеть собой, однаж-
ды ночью, вернувшись домой из клуба, где он все проиграл,
•он нашел, раздеваясь, еще одну забытую ассигнацию, ском-
канную в жилете- Он не мог удержаться, снова оделся и блу-
103
ждал по улицам, пока не встретил в каком-то кафе двух-трех
игроков в домине, с которыми он просидел до рассвета. Один
раз его выручила замужняя сестра, уплатив долги ростовщи-
кам, которые с большой готовнос гью кредитовали наследники
громкой аристократической фамилии. Одно время к нему сно-
ва пришло счастье в игре, но затем оно неудержимо отверну-
лось от него, и чем больше он проигрывал, тем с большей:
жадностью требовали непокрытые обязательства и просрочен-
ные обещания окончательного, спасительного выигрыша. Уже-
давно он заложил свои часы, свое платье, и, наконец, случи-
лось ужасное: он украл из шкафа у старой тетки две большие
жемчужные застежки, которые она редко носила. Одну он за-
ложил за большую сумму, и эту сумму учетверил в игре в тот
же вечер. Вместе, того чтобы выкупить застежку, он рискнул
всем и проиграл. К моменту его отъезда кража еще не была
обнаружена; тогда он заложил вторую застежку и, следуя вне-
запному побуждению, уехал по железной дороге в Монте-Кар-
ло, чтобы добыть себе 1вожделенное богатство за рулеткой..
Вскоре он продал здесь свой чемодан, свои платья, зонтик; у
него не осталось ничего, кроме револьвера с четырьмя патронами
и маленького, оправленного драгоценными камнями крестика его
крестной матери, графини X., с которым он не хотел расста-
ваться; но и этот крестик он продал днем за пятьдесят фран-
ков только для того, чтобы вечером в последний раз испы-
тать судорожное наслаждение игры на жизнь и на смерть.
Все это он рассказал мне с увлекательным очарованием,
свойственным его творчески одаренному существу. И я слу-
шала, потрясенная, увлеченная, взволнованная; но ни на оди»
миг не приходила мне в голову мысль возмутиться тем, что
этот человек за моим столом — собственно вор. Если1 бы вче-
ра мне, женщине с безупречно проведенной жизнью, требо-
вавшей в своем присутствии соблюдения строжайших прили-
чий, кто-нибудь хотя бы только намекнул, что я буду дружес-
ки сидеть рядом с совершенно чужим для меня молодым че-
ловеком, немногим старше моего сына и укравшим жемчуж-
ные застежки,— я сочла бы его сумасшедшим. Но ни на одно
мгновение во время его рассказа я не ощущала ничего похо-
жего на ужас,—1 он рассказывал все это так естественно и с
такой страстностью, что его история казалась мне скорее ли
хорадочным бредом, нежели чем-то достойным негодования. И
потом, для того, кому, подобно мне, пришлось прошлой ночью
испытать нечто 1потрясающе-неожиданное, слово «невозможно»
потеряло всякий смысл. За эти десять часов я неизмеримо
104
больше узнала действительную жизнь, чем до этого за сорок
мирно прожитых лет,
Но нечто другое испугало меня все же в этой исповеди:
то был лихорадочный блеск его глаз, от которого, словно от
электрическою тока, содрогались все нервы лица, когда он го-
ворил о своей страсти к игре. Даже рассказ об этом возбуждал
его, и с ужасающей четкостью отражало его пластическое ли-
цо это радостное и мучительное напряжение. Невольно его ру-
ки, эти поразительные узкие в суставах, нервные руки, нача-
ли снова, как за игорным столом, уподобляться хищным, стре-
мительным, гонимым существам: я видела, когда он говорил,
как они внезапно начинали дрожать в суставах, корчились и сжи-
мались с невероятной силой, затем снова вскидывались и вновь
впивались друг в друга. А когда он признавался в краже засте-
жек, они,— я невольна содрогнулась,— молниеносно подпрыгнув,
сделали быстрое, воровское движение: я пряьмо видела, как
пальцы бешено прыгнули на драгоценность и поспешно погло-
тили ее во впадине кулака. И с невыразимым ужасом я поня-
ла. что этот человек отравлен своей страстью до последней
капли крови.
Только это одно и потрясло и ужаснуло меня в его расска-
зе,— эта низкая одержимость безумной страстью молддого,
ясного, беззаботного по натуре человека. И я сочла своей пер-
вой обязанностью по-дружески уговорить моего неожиданного
питомца сейчас же уехать из' Монте-Карло, где искушение на-
иболее сильно, сегодня же вернуться в свою семью, пока еще
не замечено исчезновение застежек и его будущее не разрушено
навсегда. Я обещала ему деньги на дорогу и выкуп украше-
ний, но с тем условием, чтобы он сегодня же уехал и поклялся
мне своей честью никогда больше не дотрагиваться до карт
или вообще играть в азартные игры.
Никогда не забуду, с какой смиренной, а затем постепенно
просветляющейся, страстной благодарностью внимал мне этот
чужой, погибший человек, как он п и л мои слова, когда я обе-
щала ему помощь; внезапно он протянул обе руки поверх стола
и схватил мои руки неизгладимым для меня жестом преклоне-
ния и священного обета. В его светлых, обычно чуть-чуть бес-
покойных глазах стояли слезы, все тело нервно сотрясалось
от счастливого волнения. Сколько раз я уже пыталась опи-
сать вам исключительную выразительность его движений, но
этого жеста я не могу передать: в нем была такая экстати-
ческая, неземная одухотворенность, какую вряд ли можно уви-
деть на человеческом лице; ее можно сравнить лишь с белой
105.
тенью, что мелькает иногда при пробуждении,— словно ви-
дишь перед собой исчезающий лик ангела
К чему скрывать: я не устояла перед этим взглядом. Бла-
годарность делает счастливым, потому что так редко прихо-
дится ее осязаемо переживать, нежность дает отраду; и дхя
меня, размеренного, холодного человека, подобный избыток ее
означал нечто благотворно, блаженно-новое. И потом.1 одно-
временно с этим потрясенным, раздавленным человеком маги-
чески оживала и природа после вчерашнего дождя. Когда мы
вышли из ресторана, величественно сверкало совершенно успо-
коившееся море, синее вплоть до небес, с белыми точками чаек,
парящих в другой, более высокой синеве. Вы ведь знаете ланд-
шафт Ривьеры. Он всегда прекрасен, но, плоский, как открыт-
ка с видом, он спокойно предлагает глазу свои неизменно на-
сыщенные краски; это — сонная ленивая красота, которая рав-
нодушно дает себя ощупывать постороннему взгляду, почти во-
сточная в своей извечно-пышной готовности. Но иногда, очень
редко, выпадают дни, когда эта красота просыпается, 'Проры-
вается наружу, славно окликает вас энергично яркими, фана-
тически-сверкающими красками, победно швыряет вам навстре-
чу свою цветистую пестроту, горит, пылает чувственно-
стью. И такой одухотворенный день возник тогда из бушую-
щего хаоса бурной ночи; словно омытые сверкали улицы, би-
рюзой отсвечивало небо, и повсюду вспыхивали цветы, раз-
ноцветные факелы среди сочно напоенной зелени. Горы, словно
посветлев, приблизились в прояснившемся, пронизанном солн-
цем воздухе; они с любопытством толпились вокруг отполиро-
ванного, блистающего городка; в каждом взоре ощущался бод-
рящий зов природы, и опа невольно завладевала сердцем.
— Возьмем экипаж,—сказала я,— и проедемся вдоль берега.
Он восторженно кивнул: казалось, впервые со времени сво-
его приезда этот юноша вообще видел и замечал ландшафт.
До этого он не знал ничего, кроме душного зала казино, с его
тяжелым потным запахом и скоплением отвратительных, извра-
щенных людей, и неприветливого, серого, шумливого моря. А
теперь перед нами раскрывался грандиозный веер залитого
солнцем берега, и осчастливленный взор перебегал от дали в
даль. Мы медленно ехали в экипаже (тогда еще не было ав-
томобнлей) по восхитительной дороге, мимо множества вил.л
и видов, и сотни раз, у каждого дома, у каждой спрятанной
в зелени пиний виллы возникало затаенное желание: здесь мо-
жно бы жигь тихо, радостно, вдали от мира.
Была ли я когда-либо в жизни более счастлива, чем в тог
106
час? Не знаю. Рядом со мной в экипаже сидел этот молодой
человек, вчера еще 'пребывавший в цепких объятиях смерти и
рока, а теперь пораженный искристо-белым блеском солнца;
казалось, годы соскользнули у него с плеч. Он стал совсем
мальчиком, красивым, играющим ребенком, с резвыми и в то
же время благоговейными глазами, в котором больше всего
восхищала его чуткая нежность; если экипаж брал слишком
крутой подъем и лошадям становилось трудно, он проворно со-
скакивал, чтобы подталкивать сзади. Едва я называла какой-
нибудь цветок или указывала на растущий у дороги, он спе-
шил сорвать его. Небольшую жабу, которая, соблазненная
вчерашним дождем, с трудом ползла по дороге, он поднял и бе-
режно относ в зеленую траву, чтобы ее не раздавил проезжа-
ющий экипаж; в промежутках он с живостью рассказывал все-
возможные смешные истории: я думаю, в этом смехе было для
него спасение, потому что иначе оог должен был бы петь, или
прыгать, или безумствовать; в такое счастье, в такое опьяне-
ние вылился его внезапный подъем.
Когда мы наверху медленно проезжали мимо крохотной де-
ревушки, он внезапно почтительно снял шляпу. Я удивилась:
кого приветствовал он здесь, чужой среди чужих? Он слегка
покраснел при моем вопросе и объяснил, славно извиняясь, что
мы проехали мимо церкви, а у них в Польше, как во всех
строго-католических, странах, с детства приучают снимать шля-
пу перед каждой церковью и каждым храмом. Это прекрасное
благо-говение перед лицом религиозного глубоко подействовало
на меня, и, вспомнив о кресте, о котором он мне говорил, я
спросила, верующий ли он, и когда он, несколько смущенный,
скромно ответил, что надеется причаститься благодати, мне
внезапно пришла в голову мысль.
— Стойте,— крикнула я кучеру и поспешно вышла из эки-
пажа. Он удивленно последовал за мной.
— Куда мы?
Я ответила только:
— Следуйте за мной.
Я пошла с ним назад к церкви, небольшому, кирпичному
деревенскому храму. Серые и голые, мерцали изнутри извест-
ковой штукатуркой стены, дверь была открыта, так что жел-
тый конус света остро врезался в темноту, где -стлались синие
тени небольшого алтаря. Две свечи затуманенным оком мер-
цали в дышащем ладаном сумраке. Мы вошли, он снял шляпу,
опустил руку в чашу со святой водой, перекрестился и пре-
клонил колени.
107
Как только он встал, я сразу схватила его за руку.
— Подойдите,— сказала я,—к алтарю или священному для
вас образу и дайте обет, который я вам подскажу.
Он посмотрел на меня удивленно, почти испуганно. Но, бы-
стро поняв, подошел к нише, сотворил крест и послушно опу-
стился на колени.
— Повторяйте за мной,— сказала я, сама дрожа от волне-
ния,— повторяйте за мной: «клянусь...»
— Клянусь,— повторил он.
И я продолжала:
— «... что никогда больше не приму участия в игре на день-
ги, какова бы опа ни была, что никогда больше нс буду под-
вергать мою жизнь и мою честь этой страсти».
Дрожа повторил он мои слова; отчетливо и громко прозву-
чали они в совершенно пустом помещении. Затем на мгновение
стало тихо, так тихо, что слышен был легкий шелест деревьев,
по листве которых пробегал ветер. И тут ок внезапно бросил-
ся на-земь, словно кающийся, и в экстазе, какого я никогда не
видала, начал быстро, неистовой скороговоркой произносить
непонятные мне слова на польском языке. Но то должна была
быть молитва экстаза, молитва благодарности и покаяния, ибо
вновь, и вновь, и вновь клонила бурная исповедь его голову
благоговейно к налою, вое с ботьшей страстностью лились не-
знакомые звуки, и все порывистее, с невыразимой пылкостью
вырывалось одно и то же слово. Ни раньше, ни позже, ни в
одной церкви на свете не слыхала я такой молитвы Его руки
судорожно охватили деревянный на той, все тело сотрясалось
от внутренней бури, то вздымавшей, то вновь низвергавшей
его. Он ничего не видел, ничего не чувствовал; все в нем, ка-
залось, пребывало в другом мире, в очистительном огне преоб-
ражения или во взлете к высшей сфере. Наконец он мед-
ленно встал, перекрестился и с трудом обернулся. Его колени
дрожали, лицо было бледно, как у тяжко изнуренного чело-
века. Но когда он увидел меня, его глаза просияли, чистая,
поистине благочестивая улыбка озарила его отрешенное от
мира лицо; он подошел ближе, поклонился русским земным
поклоном, схватил обе мои руки, благоговейно поднес их к
губам:
— Вы посланы мне ботом, я принес ему за это благодар-
ность.
Я не знала, что ответить. Но у меня было желание, чтобы
над низким алтарем заиграл вдруг орган, ибо я чувствовала,,
что мне все удалось: этого человека я спасла навсегда.
108
Мы вышли из церкви к сияющему, 'потоком льющемуся све-
ту этого словно майского дня; никогда мир не казался мне та-
ким прекрасным. Еще два часа мы медленно ехали в экипаже
по живописной дороге над холмами, открывавшей ва каждым
поворотом новые виды. Но больше мы не говорили. После та-
кого взлета чувства все сло-ва казались ничтожными. И когда
мой взгляд случайно встречался с его взглядом, я должна бы-
ла смущенно отворачиваться: настолько потрясало меня зрели-
ще сотворенного мной чуда.
Около пяти часов пополудни мы вернулись в Монте-Карло.
У меня была назначена встреча с родственниками, от которой
я не могла уклониться. И, по правде говоря, в глубине души я
жаждала перерыва, чтобы разрядить слишком уж чрезмерно
возбужденное чувство. Счастья было чересчур много. Я чувст-
вовала, что должна отдохнуть от этого 'знойного, этого экста-
тического состояния, подобного которому никогда в жизни не
знала. Поэтому я попросила своего питомца только па минутку
зайти ко 'мне в отель; там, в своей комнате, я передала ему
деньги на поездку и на выкуп драгоценностей. Мы условились,
что во время моего визита он позаботится о билете; затем мы
сговорились в семь часов вечера встретиться у входа в вокзал,
на полчаса, пока генуэзский поезд не увезет его домой. Когда
я протянула ему пять банкнот, его губы невероятно поблед-
нели
— Нет... не надо денег... прошу вас, нс надо денег... — вы-
толкнул он сквозь зубы, отдергивая нервно и беспокойно дро 
жащие пальцы.— Не надо денег... не надо денег... я не могу их
видеть,— повторил он еще раз, словно объятый физическим
-Твращением или страхом. Но я успокаивала его:
— Это ведь только в долг, если это стесняет вас, можете
дать мне расписку.
— Да... да... расписку,— пробормотал он, отводя взгляд,
скомкал ассигнации, как что-то липкое, приставшее к пальцам,
сунул их, не глядя, в карман и быстрыми, торопливыми дви-
жениями набросал на листке несколько слов. Когда он поднял
голову, влажный пот выступил у него на лбу; казалось, что-то
изнутри толчками подступало к нему, и едва он пододвинул
мне листок, как словно ток прошел по его телу, и внезапно — я
отшатнулась в невольном испуге — он упал на колени и поце-
ловал край моего платья. Непередаваемый жест: я дрожала
всем челом ог его невероятной силы. Странная жуть и смяте-
ние охватили меня, я могла только прошептать:
— Благодарю вас ва то. что вы так благодарны. Но, пожа-
10?
луйста, уйдите теперь. Вечером в семь часов у входа в вокзал
мы простимся.
Он взглянул на меня;' блеск растроганности увлажнил его
взор: на мгновение мне показалось, что он хочет что-то ска-
зать, на мгновение показалось, словно его тянет ко мне. I 1о
затем он внезапно еще раз глубоко, совсем глубоко поклонился
и вышел из комнаты.
Миссис К. снова прервала свой рассказ. Она встала, подо-
шла к окну и, не двигаясь, долго смотрела в него; в вырисовы-
вавшемся силуэте спины я подметил легкую дрожь колебания.
Вдруг она решительно обернулась; ее руки, доселе спокойные
и безучастные, сделали внезапно порывистое, отталкивающее,
движение, словно хотели что-то разорвать. Затем она твердо,
почти отважно взглянула на меня и продолжала:
— Я обещала вам быть вполне откровенной. И вижу теперь,
как необходим был этот обет. Ибо лишь теперь, когда я впер-
вые заставляю себя описывать в последовательной связи все
события этого часа и подыскивать ясные слова для выражения
сбивчивого и смутного чувства, лишь теперь я отчетливо пони-
маю многое из того, чего тогда не знала или, быть может,
только не хотела знать, И потому я хочу твердо и решительно
сказать правду и себе и вам: тогда, в ту секунду, когда моло-
дой человек вышел из комнаты и я осталась одна, я ощутила
жестокий удар в сердце — словно обморок смутно надвинулся
на меня: что-то причинило мне смертельную боль, но я не зна-
ла— или не хотела знать,— почему трогательная почтитель-
ность моего питомца гак болезненно уязвила меня.
Но теперь, когда я заставляю себя жестко и последователь-
но извлекать ив памяти все прошедшее, как нечто постороннее,
когда ваше присутствие не терпит сокрытия, трусливой утайки
со стороны стыдливого чувства,— сегодня я ясно сознаю, то,
что мне тогда .причинило такую боль — было разочарованием...
разочарованием в том... что этот юноша так покорно ушел...
без всякой попытки удержать меня, остаться со мной... что он
310
так безропотно и почти гельно покорился моей первой просьбе
уехать, вместо того... чтобы попытаться привлечь меня к себе...
что он почитал меня только как святую, которая предстала на
его пути... и не... чувствовал во мне женщины...
Это было разочарованием для меня... разочарованием, в ко-
тором я не признавалась себе ни тогда, ни позже, но чувству
женщины ведомо все, без слов и без сознания. Потому что...
теперь я себя больше нс обманываю—если бы этот человек
обнял меня тогда, приказал мне, я пошла бы за ним на край
света, я обесчестила бы свое имя, имя своих детей... презрев
людскую молву и голос рассудка, я убежала бы с ним, как та.
мадам Анриэт с молодым французом, которого она накануне
еще не знала. . я не спрашивала бы, куда и надолго ли, не-
бросила бы ни одного прощального взгляда «а мою прошлую
жизнь... я пожертвовала бы для этою человека своими день-
гами, своим именем, своим состоянием, своей честью.,, я пошла
бы просить милостыню, и наверно нет такой низости на свете,
к которой бы он не .мог склонить меня, Все, что люди назы-
вают стыдом и осторожностью, я отбросила бы прочь, если бы
он приблизился ко мне хоть единым словом, единым движе-
нием, если бы он попытался удержать меня; я вся была в его
власти в эту секунду.
11о... я уже говорила вам... этот странно одержимый человек
не видел больше ни меня, пи женщины во мне; а с какой си-,
лой, с какой преданностью рвалась я к нему, я почувствовала
лишь тогда, когда осталась наедине с собой, когда страсть, ко-
торая только что одухотворяла его просветленное лицо, лицо,
серафима, мраком окутала меня и начала бушевать в пустоте
осиротелой груди. С трудом я поднялась, вдвойне ощущая тя-
жесть предстоявшего неприятного визита. У меня было ощуще-
ние, словно на лоб мне надели тяжелый железный, давящий
шлем, под бременем которого я шаталась; мои мысли не слу-,
шались меня, как и ноги, когда я, наконец, отправилась в дру-.
гой отель, к родственникам. Там я тупо сидела среди оживлен-
но болтавших и всякий раз пугалась, когда, случайно подняв
глаза, видела их неподвижные лица, которые, в сравнении с
тем оживленным игрою света и теней лицом, казались мне за-,
стывшими или надевшими маски. Я словно окружена была
мертвецами,— до того жутко-безжизненно было это общество;,
и в то время как я клала сахар в чашку и рассеянно поддер-.
живала беседу, во мне все время возникало, словно влекомое
кверху пульсирующей кровью, то, другое лицо, наблюдать за.
которым стало для меня жгучей радостью и которое я —-.
111,
страшно подумать!—через два часа должна была увидеть в
последний раз. Невольно я, должно быть, вздохнула и про-
стонала, потому что внезапно ко мне наклонилась кузина
моего мужа: что со мной, вполне ли я здорова, я выгляжу
такой бледной и удрученной? Этот неожиданный вопрос
помог мне быстро и без труда найти отговорку: меня, действи-
тельно, мучит мигрень и я прошу разрешения незаметно уда-
литься.
Возвращенная таким образом самой себе, я немедленно по-
спешила назад в отель. И едва я очутилась одна, как меня
снова охватило чувство пустоты и покинутости и жгуче свя-
занное с ним влечение к этому юноше, которого я сегодня
должна была покинуть навсегда. Я металась по комнате из
угла в угол, без нужды выдвигала ящики, переменила платье
и ленту и, испытующим взором рассматривала себя в зеркале —
быть может, в таком наряде <я все же могу приковать его взор.
И вдруг я поняла себя: пойти на все, только не отпускать его!
И в течение одной властной секунды это желание стало реше-
нием. Я сбежала вниз к портье, сообщила ему, чго уезжаю се-
годня с вечерним поездом. Теперь надо было торопиться: я
позвонила горничной, чтобы .она помогла мне упаковать вещи —
время не терпело; и пока мы с ней поспешно и наперегонки за-
полняли чемоданы платьем и всякой мелочью, я грезила о
предстоящей неожиданности: как я провожу его к поезду и в
последний, самый последний момент, когда он уже протянет
мне руку для прощанья, войду к нему, удивленному, в вагон,
проведу с ним эту ночь, следующую — столько, сколько он за-
хочет Какое-то страстное, восторженное упоение пылало у меня
в крови. Порой, бросая платья в сундук, я. к удивлению гор-
ничной, неожиданно громко смеялась: я смутно ощущала, что
мои чувства пришли в полный беспорядок. И когда слуга при-
шел за моими чемоданами, я в первый момент удивленно
взгляну л.а на него: было слишком трудно думать об обыден-
ных вещах при обуревавшем меня с такой силой внутреннем
возбуждении.
Время шло; было, должно быть, почти семь часов, до отхо-
да поезда оставалось в лучшем случае двадцать минут; правда,
утешала я себя— мой приход уже не носит характера про-
щанья с того момента, как я решилась сопровождать его, со-
провождать до тех пор, пока он этого пожелает. Слуга вынес
мои чемоданы, я поспешила к кассе отеля уплатить по счету.
Управляющий уже протягивал мне сдачу, я хотела уже итти,
как вдруг чья-то рука нежно тронула меня за плечо. Я вздрог-
Й12
аула, Io была моя кузина; обеспокоенная моим мнимым недо-
моганием, она пришла навестить меня У меня потемнело в
глазах. Я не могла с ней оставаться; каждая секунда промед-
ления могла оказаться роковой. Но вежливость обязывала ме-
ня уделить ей хоть немного внимания.
— Ты должна лечь в постель,— настаивала она,— у тебя
определенно лихорадка.— И наверно так оно и было, потому
что в висках у меня сильно стучало и глаза заволакивались
синими тенями надвигающегося обморока. Но я сопротивля-
лась, стараясь казаться благодарной, хотя каждое слово жгло
меня; если бы можно было, я отшвырнула бы ногой ее неумест-
ные заботы. Но непрошенная гостья оставалась, оставалась,
оставалась, предложила мне одеколону, не поленилась сама на-
тереть мне виски: а я считала минуты, думала о нем и одно-
временно о том, какой найти предлог, чтобы избавиться от
этого мучительного участия. И чем беспокойнее я становилась,
тем подозрительнее ей это казалось; почти насильно она хоте-
ла, наконец, заставить меня пойти к себе в комнату и. лечь. Но
вдруг — среди ее уговоров—я увидела посреди зала часы: без
двух минут половина восьмого, а в 7 ч. 35 мин. отходит поезд.
И резко, порывисто, с грубым равнодушием отчаяния я про-
сто сунула руку своей кузине: «Прощай, мне надо уходить»,
и, не обращая внимания на ее остолбеневший взгляд, не огля-
дываясь, пронеслась мимо удивленных лакеев к дверям, на ули-
цу и к вокзалу. Уже по взволнованной жестикуляции слуги,
который ждал меня с багажом, я поняла, что поспела в послед-
ний момент. Я бешено ринулась к барьеру, но меня остановил
контролер: я забыла взять билет. И пока я чуть ли не силой
пыталась уговорить его пропустить меня на перрон, поезд уже
тронулся: дрожа всем телом, я устремила пристальный взор,
надеясь поймать в окне хотя бы взгляд, поклон, привет. Но в
торопливом беге поезда я не могла уже различить его лица.
Все быстрее катились вагоны, и через минуту перед моими по-
темневшими глазами пе осталось ничего, кроме черного, дым-
ного облака.
Должно быть, я стояла так, словно окаменев, бог знает
сколько времени, потому что слуга не раз тщетно заговаривал
со мной, пока отважился тронуть меня за руку. Тогда лишь я,
вздрогнув, очнулась. Отвезти мой багаж обратно в отель?
Мне понадобилось несколько минут для того, чтобы прийти в
себя; нет, это невозможно, я не могла вернуться туда после
своего смешного, сумбурного отъезда, да и не хотела возвра-
щаться, никогда! Горя нетерпением остаться скорее одной, я
8 Стефой Цеей1
113
велела ему отдать багаж на хранение Лишь затем, среди бес-
престанно обновляющегося потока людей, который шумно сте-
кался в зале и снова дробился, я сделала попытку подумать,
ясно подумать, как спастись от этого отчаянного, щемящего
удушья гнева, раскаяния и отчаяния, ибо — почему не при-
знаться — мысль ) том, что я по собственной вине упустила
последнюю встречу, безжалостно жгла меня, словно раскален-
ным железом. Мне хотелось закричать, такую боль причиняло
мне все беспощаднее вонзавшееся, раскаленное докрасна острие
этой мысли. Вероятно, только у совсем бесстрастных людей, в
неповторяемые мгновения их жизни, бывают такие внезапные»
как лавина, такие стремительные, как ураган, взрывы страсти»
когда все прожитые годы с тяжким грохотом неиспользован-
ных сил обрушиваются на собственную грудь. Никогда, ни
до того, ни после, не переживала я подобного чувства по-
трясенности и яростного бессилия, как в ту секунду, когда»
готовая на самый отчаянный поступок, готовая к тому»
чтобы одним толчком опрокинуть всю .мою скопленную, соб-
ранную, сдержанную жизнь, я внезапно очутилась перед сте-
ной бессмыслицы, о которую бессильно билась лбом моя
страсть.
То, что я тогда сделала, не могло не быть также совершен-
но бессмысленным; это было нелепо, даже глупо; мне почти
стыдно говорить об этом,— но я обещала себе,— обещала
вам—ни о чем не умалчивать: я... я хотела вернуть его себе.,»
то есть старалась вернуть те мгновенья, которые провела с
ним... меня неудержимо влекло всюду, где 'мы вместе были
вчера, к садовой скамейке, от которой я оторвала его, в игор-
ный зал, где я его впервые увидала, и даже в ту врущобу»
лишь бы только снова, еще раз пережить прошлое. А на дру-
гой день я собиралась проехать в экипаже вдоль берега, по
той же дороге, чтобы каждое слово, каждый жест снова ожили
во мне,— да, таким нелепым, таким ребяческим было мое смя-
тение. Но подумайте, как молниеносно обрушились на меня все
эти события,— я не ощущала ничего, кроме одного ошеломляю-
щего удара. И теперь, слишком грубым образом пробужденная
от своего опьянения, я хотела еще раз, глоток за глотком,
упиться мимолетно пережитым при посредстве того магического
самообмана, который мы называем воспоминанием; правда, та-
кие вещи можно понять, можно и не понять; быть может, надо
иметь пламенное сердце, чтобы постичь их.
И вот я пошла сначала в игорный зал, разыскать стол, за
которым он сидел, и там, среди всех других рук. представить
114
себе его руки. Я вошла; я помнила, он сидел за левым столом
во второй комнате, когда я впервые его увидала. Передо мной
еще отчетливо рисовалось каждое его движение: во сне, с за-
крытыми глазами и протянутой рукой нашла бы я его место.
Итак, я вошла и пересекла зал И вот.,, когда, стоя в дверях,
я бросила взгляд на всю эту толчею ., со мной произошло не-
что странное... там, на том же месте, на котором я его себе
представляла, там сидел — лихорадочный бред, галлюцинация!.,
он... он... он, точно такой, каким только что рисовало его мое
воображение... такой же, как вчера, с пристально устремлен-
ными на шарик глазами, призрачно бледный... он сам... он ..
несомненно он...
Я так испугалась, что едва не вскрикнула. Но подавила свой
испуг перед этим бессмысленным видением и закрыла глаза.
«Это безумие... я грежу... у меня жар — говорила я себе.—
Ведь это невозможно, это галлюцинация... Полчаса тому назад
он уехал». Тогда я снова открыла глаза. Но, о ужас!—так
же, как раньше, он сидел там, он, во плоти и крови... среди
миллионов я узнала бы эти руки... нет, я не грезила, то был
действительно он. Он не уехал, как поклялся мне: безумец си-
дел здесь, он принес сюда, к зеленому столу, деньги, которые я
дала ему на поездку домой, и в полном самозабвении, отдав-
шись своей страсти, играл здесь, в то время как я в отчаянии
рвалась к нему всем сердцем.
Я рванулась вперед: ярость затопила мои глаза, безумная,
кровавая, яростное стремление схватить за -горло клятвопре-
ступника. который так постыдно предал мое доверие, мое чув-
ство, мою жертву. Но я еще владела собой. С нарочитой мед-
лительностью (сколько сил она мне стоила!) подошла я к
столу как раз напротив него; один господин вежливо уступил
мне место. Два метра зеленого сукна разделяли нас, и я могла,
как из ложи на сцену, глядеть в его лицо, то самое лицо, ко-
торое два часа назад озарено было благодарностью, светилось
сиянием божественной благодати, а теперь судорожно исходи-
ло адским огнем страсти. Руки, те самые руки, которые еще
днем видела я впившимися, в экстазе священнейшего обета, в
дерево церковной скамьи, теперь, вновь скрюченные, хищно
хватали деньги, как сладострастные вампиры. Он выиграл, он.
должно быть, много, очень много выиграл: перед ним сверкала
беспорядочная груда жетонов, луидоров и банковых билетов. —
презренный, ничтожный ворох, в котором блаженно извивались
и купались его пальцы, его дрожащие нервные пальцы. Я виде-
ла, как они с любовью удерживали и складывали отдельные
8*
115
ассигнации, катали и ласкали золотые монеты, потом вдруг
выхватывали целую горсть и швыряли ее на один из квадра-
тов. И тотчас же ноздри снова раздувались, окрик крупье от-
рывал его жадно сверкавшие взоры от денег к дробно стучав-
шему шарику, он словно оттекал в сторону от самого себя,
и только локти, казалось, гвоздями привиты были к зеле-
ному столу. Еще отчаяннее, еще ужаснее проявлялась его
полная невменяемость, чем в прошлый вечер, ибо каждое из
этих движений убивало во мне тот. иной, словно на золотом
поле сияющий образ, который я легковерно запечатлела в своем
сердце.
На расстоянии двух метров друг от друга дышали мы оба;
я пристально смотрела на него, но он не замечал меня. Он не
видел меня, он никого не видел: его взгляд скользил только в
направлении денег, беспокойно вспыхивал, когда шарик начи-
нал вертеться: в этом бешеном зеленом круге заключены были
и метались взад и вперед все его мысли. Весь мир, все челове-
чество слилось для маннана игры в квадратном пятне натяну-
того сукна. И я знала, что могу стоять здесь несколько часов.—
он и не ощутит моего присутствия.
Но я не могла больше этого вынести. Внезапно решившись,
я обошла стол, подошла к нему сзади и жестко впилась ру-
кой его в плечо. Он вяло поднял глаза и с секунду пристально
и чуждо смотрел на меня остеклевшими зрачками, подобно
пьяному, которого с трудом расталкивают от сна, чей отсут-
ствующий и мутный взгляд еще окутан внутренним туманом.
Затем он, казалось, меня узнал, его рот с дрожью раскрылся,
он радостно взглянул на меня и тихо прошептал с дико-таин-
ственной интимностью:
— Идет хорошо... я так и знал, когда вошел и увидел, что
он здесь... Я так и знал...
Я не понимала его. Я видела лишь, что он опьянен игрой,
что этот безумец все забыл, свой обет, наш уговор, меня и весь
мир. Но даже в этой одерж1гмости экстаз его настолько увлек
меня, что, невольно захваченная его словами, я озадаченно
спросила, о ком он говорит.
— Там, старый русский генерал с одной рукой,— шептал он,
придвигаясь ко мне вплотную, чтобы никто не подслушал вол-
шебной тайны.— Тот, с седыми бакенбардами и слугой позади
стула. Он всегда выигрывает, я уже вчера наблюдал за ним,
у него наверно есть система, и я ставлю всегда туда же, куца
и он... Он и вчера все время выигрывал... я только сделал
ошибку, продолжая играть после того, как он ушел... это была
116
моя ошибка... он выиграл вчера тысяч двадцать франков... и
сегодня он выигрывает на каждой ставке... я ставлю все время
за ним... Теперь...
Внезапно он умолк на полуслове, потому что раздался рез-
кий окрик крупье: «Faites votre jeu!»1 и взгляд его уже
унесся, жадно устреглившись к месту, где важно и спокойно
сидел седобородый русский, осторожно поставивший на четвер-
тый номер сначала одну золотую монету, а потом, нерешитель-
но, и другую. 1 отчас же руки передо мной лихорадочно рину-
лись к кучке и швырнули горсть золотых монет на то же ме-
сто. И когда через минуту крупье провозгласил «ноль-» и его
лопатка одним взмахом очистила весь стол, он остолбенело,
словно на чудо, взглянул вслед своим утекающим деньгам. Но
вы думаете — он обернулся ко мне? Нет, он совершенно обо
мне забыл; я выпала, исчезла, ушла из его жизни, всем напря-
жением своих чувств он был прикован только к русскому гене-
ралу, который совершенно хладнокровно снова покачивал на
ладони две золотых монеты, раздумывая, на какой номер их
поставить.
Я не могу описать вам мою горечь, мое отчаяние. Но пред-
ставьте себе мое чувство: оказаться для человека, которому я
пожертвовала всей своей жизнью, только мошкой, от которой
небрежно отмахиваются рукой. Снова залила меня волна яро-
сти. Изо всей силы я схватила его за руку так, что он вздрог-
нул.
— Вы сейчас же встанете,— тихо, но повелительно прошепта-
ла ему я.— Вспомните, в чем вы клялись мне сегодня в церкви,
вы, жалкий человек, клятвопреступник.
Он взглянул на меня, смущенный и совсем бледный. Глаза
у него стали внезапно, как у побитой собаки, губы задрожали.
Он, казалось, сразу все вспомнил и охвачен был ужасом перед
самим собой.
— Да... да...— пробормотал он.— Боже мой, боже мой, да...
я иду... простите...
И его рука начала уже сгребать деньги, сначала быстро, по-
рывисто-резким движением; но постепенно все медленнее, слов-
но сдерживаемая силой противодействия. Его взгляд снова
упал на русского генерала, который как раз ставил.
— Еще момент...:— он быстро швырнул пять золотых монет
на тот же номер.. — только одну эту игру... клянусь вам, я
сейчас иду... только эту игру... всего одну...
1 Делайте вашу игру.
117
Его голос снова угас. Шарик начал катиться и увлек его за
собой. Снова этот одержимый ускользнул от меня, от самого
себя, унесенный круговоротом к полированному лотку, где вер-
телся и прыгал крохотный шарик. Снова возглас крупье, снова
загребла его лопатка пять золотых монет; он проиграл. Но он
не обернулся. Он забыл обо мне, как забыл свею клятву,
слово, которое дал мне минуту назад. Уже опять тянулась
его жа дная рука к подтаявшим деньгам, и лишь магнита
своей воли, приносящего счастье визави, искал его опьяненный
взор.
Мое терпение истощилось. Я снова тряхнула его, но теперь
уже с силой.
— Вы немедленно встанете. Сейчас же... Вы сказали, только
эту игру...
11о тут произошло нечто неожиданное.
Он внезапно рванулся, в липе, смотревшем на меня, уже не
было смущения и смятенности: то было лицо взбесившегося
человека, ком гнева с горящими и дрожащими от ярости
губами.
— Оставьте меня в покое,— зашипел он на меня.— Уйдите.
Вы приносите мне несчастье. Всегда, когда вы здесь, я про-
игрываю, Вчера было так, и сегодня опять. Уходите.
На мгновенье я окаменела Но его бешенство развязало и
мой гнев.
— Я приношу вам несчастье?—накинулась я на него.- - Бы
лгун, вы вор, вы поклялись мне...
Но мне не удалось продолжать, потому что одержимый вско-
чил со своего места и оттолкнул меня, не обращая внимания
на поднявшийся вокруг шум.
— Оставьте меня в покое,— крикнул он, забывшись, во весь
голос.— Я не на вашем попечении... вот... вот... вот вам ваши
деньги,— и он швырнул мне несколько стофранковых биле-
тов...— А теперь оставьте меня в покое.
Он прокричал это совсем громко, как безумный, не обращая
внимания на сотню людей вокруг. Все смотрели, шушукались,
указывали на «ас, смеялись, даже из соседнего зала загляды-
вали любопытные. Мне казалось, что с моего тела сорвали все
одежды, и я стою обнаженная перед этой любопытной толпой...
«Silence, madame, s‘il vous plait»1, — громко и повелитель-
но сказал крупье и постучал лопаткой по столу. Ко мне, ко
мне относились слова этого ничтожного субъекта. Униженная,
Потише, мадам, прошу иас.
118

залитая стыдом, стояла я перед шипящей, шепчущейся толпой,
любопытных, как девка, которой швырнули деньги. Двести,,
триста наглых глаз уставились мне в лицо, и вот... когда вко-
нец подавленная грязью унижения и стыда, я отвела взгляд
в сторону, он в упор столкнулся с двумя глазами, словно прон-
зенными удивлением,— то была моя кузина, в полном бесчув-
ствии смотревшая на меня, с раскрытым ртом и поднятой,,
словно в испуге, рукой.
Эго сразило меня' прежде чем она могла пошевелиться.,
опомниться от неожиданности, я ринулась вон из зала; сил
моих хватило как раз до скамьи, до той самой скамьи, на ко-
торую рухнул вчера этот безумец. И так же бессильно, так
же безжизненно и разбито упала я на жесткое, безжалостное
дерево.
Это было двадцать четыре года тому назад, и все же, когда
я вспоминаю о мгновении, когда я стояла там, приниженная,
захлестнутая его оскорблением перед тысячью чужих людей,
кровь стынет у меня в жилах. И снова я с испугом ощущаю,
до чего слабо, жалко и ничтожно должно быть все то, что мы
с неизменной высокопарностью именуем душой, духом, чувст-
вом, что мы именуем страданием, если все это, даже в крайнем
своем избытке, не может раздавить страждущую плоть, изму-
ченное тело, если можно пережить такие часы с сердцем, про-
должающим биться, вместо того чтобы умереть, рухнуть, как
дерево, сраженное молнией. Лишь на одно мгновение острым
уколом пронзила эта боль мои суставы,— когда я упала
на скамью, не дыша, ничего не сознавая, с сладсстраст-
ным предчувствием неизбежности смерти. Но я сказала — вся-
кая боль труслива, она отшатывается перед более могущест-
венным позывом к жизни, который сильнее, повидимому, в на-
шей плоти, чем всяческая смертная страсть в нашем духе.
Непонятно для меня самой, после такой разбитости чувств, но
я снова встала, правда, в неведении, что предпринять. Вдруг
я вспомнила, что мои чемоданы уже на вокзале, и тотчас же
меня пронизала мысль: «прочь, прочь, прочь, только бы прочь
отсюда, из этого проклятого ада». Не обращая ни на кого
внимания, я побежала к вокзалу, спросила, когда отходит
ближайший поезд в Париж; в десять часов,— сказал мне
швейцар, и я сейчас же сдала свой багаж. Десять часов —
пройдет ровно двадцать четыре часа после той ужасной встре-
чи. двадцать четыре часа, до того насыщенных грозовой сме-
ной противорсчивейших чувств, что мой внутренний мир на-
всегда разрушился. Но сначала я не ощущала ничего, кроме-
121'
одного слова, в непрестанно вздрагивающем, словно молоткам
отбиваемом ритме: «прочь! прочь! прочь!» Славно клин, заби-
вало мне кровью в виски: «прочь! прочь! прочь!» Прочь из
итого города, от меня самой, домой, к моим близким, к моей
прежней, моей собственной жизни. За нсчь я приехала в Па-
риж, там с одного вокзала на другой и прямо в Булонь, из
Булони — в Дувр, из Дувра — в Лондон, из Лондона — к
моему сыну,— все это в одном единственном, безостановочном
устремлении, не размышляя, не думая, сорок восемь часов без
сна, без слова, без еды, сорок восемь часов, в течение которых
колеса выстукивали неизменно одно слово: прочь! прочь!
прочь!
Когда я, наконец, неожиданно для всех, очутилась у сына на
даче, все ужаснулись: должно быть, в моем виде, моем взгля-
де было что-то, что выдавало меня. Мой сын хотел обнять и
поцеловать меня. Я отшатнулась: мысль, что он должен при-
коснуться к губам, которые я считала опозоренными, была мне
невыносима. Я уклонилась от всех расспросов, попросила толь-
ко приготовить ванну, потому что испытывала потребность вме-
сте с дорожной пылью смыть с моего тела все, что, казалось,
пристало к нему от страсти этого одержимого, этого недостой-
ного. Потом я потащилась в свою комнату и проспала двенад-
цать, четырнадцать часов глухим, каменным сном, каким ни-
когда ни до того, ни после не спала, сном, после которого я
знаю, что значит лежать в гробу и быть мертвой. Мои родные
заботились обо мне, как о больной, но их нежность причиняла
мне только 'боль; я стыдилась их почтительности, их уваже-
ния, и беспрестанно мне приходилось остерегаться, чтобы вне-
запно не выкрикнуть, как я их всех предала, забыла, успела
уже покинуть ради безумной и бешеной страсти.
Затем я бесцельно поеха аа в маленький французский горо-
док, где никого не знала, ибо меня преследовала бредовая
мысль, что всякий с первого взгляда может увидеть мой по-
зор, >перемену во мне,— до такой степени чувствовала я себя
преданной и вконец загрязненной. Порой, когда я просыпалась
утром в своей кровати, меня охватывал жуткий страх, я боя
лась открыть глаза. Снова овладевало мной (воспоминание о
ночи, когда я внезапно пробудилась рядом с чужим, полуобна-
женным человеком, и всякий раз, как и в ту ночь, у меня
являлось одно желание — сейчас же умереть.
Но в конце концов время обладает великой силой, а старость
поразительно обесценивает все чувства. Ощущается приближе-
ние смерти, ее черная гень падает на дорогу, и тогда все ка-
122
жется менее ярким, не проникает так в глубину чувств и теряет
большую часть своей роковой власти Постепенно я оправилась
от потрясения, и когда много лет спустя встретила однажды в
обществе атташе австрийского посольства, молодого поляка, и
в ответ на мой вопрос о той семье еп рассказал, что сын этого
родственника его десять лет тому назад застрелился в Монте-
Карло,— я даже не вздрогнула Мне почти не было больно:
быть может — к чему скрывать свой эгоизм? — я была даже
рада, потому что теперь навсегда исчезло опасение когда-либо
еще раз с ним встретиться; у меня больше нс было свидетелей
против меня, кроме собственного воспоминания. С тех пор я
стала спокойнее. Состариться — означает не что иное, как пе-
рестать бояться прошлого.
И теперь вы поймете, почему я внезапно решила рассказать
вам о своей судьбе. Когда вы защищали мадам Анриэт и стра-
стно заявили, что двадцать четыре часа могут полностью опре-
делить судьбу женщины, мне показалось, что речь идет обо
мне: я была вам благодарна, потому что впервые чувствовала
себя как бы оправданной. И я подумала: если я раскрою свою
душу, быть может, это снимет тягостное проклятие, вечное оце-
пенение в оглядке назад; быть может, я в силах буду завтра
отправиться туда и войти в тот самый зал, где я встретила
свою судьбу, без ненависти к нему и ,к самой себе. Тогда ка-
мень свалится с моей души, ляжет всей своей тяжестью на
прошлое, и оно никогда уже не сможет воскреснуть. Мне хоро-
шо, что я могла рассказать вам все эго: мне теперь легко и
почти радостно... Благодарю вас.
С этими словами опа внезапно встала; я чувствовал, что
она кончила. Несколько смущенный, я искал слов. Но она,
должно быть, почувствовала мое замешательство и быстро пре-
дупредила меня:
— Нет, прошу вас, не говорите... я не хотела бы, чтобы вы
отвечали мне или сказали что-нибудь... Примите благодарность
за то, что выслушали меня, и счастливого вам пути.
Она стояла против меня и протянула мне руку для проща-
ния. Невольно я взглянул ей в лицо, и трогательно чудесным
показался мне облик этой старой женщины, приветливо и в
то же (время слегка пристыженно стоявшей передо мной. Был
ли это отблеск минувшей страсти, было ли это смятение, кото-
рое внезапно залило беспокойно вспыхнувшим румянцем ее
лицо вплоть до седых волос,— но совсем как девушка стояла
она передо мной, невинно смущенная воспоминаниями и стыдя-
щаяся собственного признания.
123
Невольно взволнованный, я искал слов, чтобы выразить ей
свое уважение. Но мое горло сжалось.
Я низко склонился и почтительно поцеловал ее поблекшую,,
слегка дрожащую, как осенний лист, руку.

|_/ огда Ирена спускалась по лестнице из квартиры своего-
возлюбленного, ею разом овладел все тот же бессмыслен-
ный страх. Черные круги завертелись внезапно перед глазами,
колени сковал ужасающий холод, и ей пришлось схватиться
за перила, чтобы не упасть стремглав лицом вниз. Не в первый
раз отваживалась она на опасный визит; ей никоим образом не
чужд был этот внезапный трепет; всякий раз, возвращаясь до-
мой, подпадала она, вопреки всей силе внутреннею сопротивле-
ния, таким беспричинным припадкам нелепого и смешного
страха. Дорога на свидание была бесспорно легче. Тут она
оставляла экипаж за углом, пробегала торопливо и не подни-
мая глаз несколько шагов до подъезда дома и затем вверх по
лестнице, и этот первый страх, к которому примешивалось и
жгучее нетерпение, таял в жарком приветственном объятии. Но
потом, когда она начинала собираться в обратный путь, опять
возникал он, этот таинственный, в озноб бросающий, особый
ужас, смутно смешанный с трепетом виновности и нелепой
мыслью о том, что всякий посторонний взор на улице прочтет
по лицу ее, откуда она возвращается, и наглою усмешкою от-
ветит на ее растерянность. Уже последние минуты близости с
ним были отравлены возрастающей тревогой предчувствия;
руки дрожали в нервической спешке сборов в дорогу, она рас-
сеянно ловила его слова и резко отвергала проявления остат-
1ST
ков страсти; все в ней стремилось прочь, прочь отсюда, из
его квартиры, из его дома, из области приключения — в уют ее
обывательского мира. Потом приходил черед его последним
словам, его тщетным попыткам ее успокоить, и наступала се-
кунда настороженности за закрытой дверью — не поднимается
ли, не сходит ли кто по лестнице. А внизу стоял уже страх,
торопившийся схватить ее в объятия, и так властно останав-
ливал ее сердце, что немногие ступени вниз она сбегала уже
не дыша.
1ак стояла она с минуту, закрыв глаза и жадно вдыхая
сумеречную прохладу лестничной клетки. Вдруг где-то наверху
с треском захлопнулась дверь; встрепенувшись в испуге и бес-
сознательно натягивая на лицо без того густую вуаль, сна то-
ропливо сбежала вниз. Теперь угрожал ей последний и самый
страшный миг — жуткая нейзбежностг выхода на улицу из
чужого подъезда; сна наклонила голову, как прыгун при раз-
беге, и с внезапной решимостью бросилась к полуоткрытой
двери.
И тут опа вплотную столкнулась с какой-то особой женского
пола, которая только что явно собиралась войти.— Простите,—
сказала она смущенно и попыталась быстро пройти мимо. Но
особа загородила ей дверь во всю ширь и уставилась на нее
гневно и вместе с тем с нескрываемой насмешкою,— Наконец-то
я вас накрыла,— закричала она грубым голосом и ничуть нс
стесняясь.— Ну, конечно, приличная дама, так называемая
приличная! Такой недостаточно мужа и кучи денег и всего
прочего, такой требуется еще отбить любовника у бедной де-
вушки. .
— Ради бога... что вы... Вы ошибаетесь,— пробормотала
Ирена и сделала неловкую попытку проскользнуть, ню особа
втиснула свое дородное тело вплотную в дверь и прокричала
ей в лицо оглушительно:—Нет, я не ошибаюсь... я знаю вас...
Вы были у Эдуарда, моего друга... Наконец-то я вас накры-
ла, теперь я понимаю, почему у него в последнее, время так
мало для меня досуга... Из-за вас, значит... Подлая!..
— Ради бога,— перебила ее Ирена замирающим голосом,—
не кричите же так громко,— и невольно отступила назад, за
порог. Женщина посмотрела на нее насмешливо. Этот запинаю-
щийся сграх, эта очевидная беспомощность подействовали на
нее каким-то образом, поводимому, приятно, потому что теперь
она созерцала свою жертву с уверенной и глумливо-удовлетво-
ренной усмешкой. Голос ее от пошлого довольства стал утроб-
ным и почти благодушным.
128
ж
— Так вот как они выглядят, эти замужние дамы, знатные
аристократические дамы, когда выходят из дому красть у нас
мужчин. Под вуалью, разумеется под вуалью, чтобы потом по-
всюду разыгрывать порядочных.
— Что же... что же вам от меня надо?.. Я ведь вас вовсе
не знаю... Мне нужно прочь отсюда...
— Прочь отсюда... ну, (конечно... к супругу... в теплую ком-
нату, разыгрывать знатную даму и давать прислуге раздевать
себя... А что с нашей сестрой делается — подыхаем мы с
голоду или нет,— до этого такой знатной даме и дела нет...
Они и последнее украдут у нашей сестры, эти порядочные жен-
щины...
Hpeina встрепенулась и, подчиняясь смутному наитию, опу-
стила руку к портмоне; она вынула оттуда столько ассигна-
ций, сколько могла схватить за раз.— Вог... вот, возьмите... и
оставьте меня в покое. Я никогда больше не приду сюда...
клянусь вам...— Особа приняла деньги со злобным взором.—
Сволочь,— пробормотала она.— Ирена вздрогнула при этом
слове; но увидела, что та, другая, освободила ей выход, и бро-
силась из подъезда на улицу, смятенно и с остановившимся
дыханием, как самоубийца с башни. Мелькавшие навстречу лица
казались ей искаженными масками; она бежала вперед и вперед,
с потемневшим уже взором, с трудом пробиваясь к авто-
мобилю. стоявшему на углу. Тело ее опустилось па сиденье
какой-то чуждой массой, и потом все в ней застыло и оцепе-
нело; когда шофер, удивляясь странному пассажиру, спросил,
наконец, куда же ехать, она с секунду смотрела на него неви-
дяще, пока слова его не проникли, в конце концов, в ее одер-
жимый смятением мозг.— К южному вокзалу,— порывисто бро-
сила она и под влиянием внезапной 1Мысли о том, что особа
может ее проследить, прибавила: — скорее, скорее, поезжайте
скорее.
Только в пути почувствовала она, как глубоко поразила ее
эта встреча. Она стала ощупывать свои руки, свисавшие вдоль
тела холодно и окоченело, как отмершие, и вдруг начала дро-
жать так, что ее затрясло. К горлу комом подступала горечь,
сна чувствовала дурноту и вместе с тем бессильную, глухую
ярость, выворачивавшую ей всю грудь наизнанку. Ей хотелось-
закричать, затрясти кулаками, только бы освободиться от ужа
сающего воспоминания, крепко, как крючок, застрявшего в
мозгу, от представления об этом неистовом лице с его глумли-
вой усмешкой, этом чаде гнусности, исходившем от нечистого
дыхания простолюдинки, этом яростном, ненавидящем рте,
&*
131
извергавшем ей прямо в лицо низости, этом поднятом кверху
красном кулаке, ей грозившем. Все сильнее становилось чувство
дурноты, все ближе к горлу подступал ком; к тому же быстро
несущуюся машину бросало из стороны в сторону, и только
что хотела она приказать шоферу ехать тише, как ей во-время
пришло в голову, что у нее, может быть, не хватит денег, что-
бы расплатиться, потому что все ассигнации она отдала вымо-
гательнице. Она порывисто дала знак остановиться и, к по-
вторному изумлению шофера, неожиданно вышла. По счастью,
оставшихся денег хватило. Но тут -она увидела, что очутилась
в незнакомой части города, среди толкотни торопившихся по
делам людей, причинявших ей физическую боль каждым сло-
вом, каждым взглядом. Притом колени ее как бы размякли от
страха и противились ее шагам; но нужно было во что бы то
ни стало домой, и, собрав всю энергию, она с нечеловеческим
напряжением начала продвигаться по улицам все дальше и
дальше, словно пробиралась болотом или по колени в снегу.
Наконец она подошла к дому и бросилась вверх по лестнице
в нервной спешке, которую, впрочем, тут же умерила, чтобы ее
беспокойство никому не бросилось в глаза.
I олько теперь, кои да служанка сняла с нее верхнюю одежду,
когда рядом, поблизости, она услышала громкие голоса играю-
щих детей — мальчика и его младшей сестры,— когда успокоен-
ный ее взор упал на сплошь свое, собственное, надежное, вер-
нулась к ней внешняя видимость спокойствия, в то время как
внутреннее волнение порывами потрясало болезненно напряжен-
ную прудь. Она сняла вуаль, усилием воли придала липу вы-
ражение безмятежности и вошла в столовую, где муж читал
газету за накрытым по-вечернему столом.
— Поздно, поздно, милая Ирена,— приветствовал он ее в
тоне легкого упрека, встал и поцеловал в щеку, что невольно
пробудило в ней чувство мучительного стыда. Они сели за
стол, и он спросил равнодушно, на миг лишь оторвавшись от
газеты:—Где ты была так долго?
— Я была .. у... у Амелии... ей кое-что еще нужно было ку-
пить... и я пошла с нею,— пояснила она, уже сердясь на необ-
думанность своих слов, на то, что так плохо солгала. В прежнее
время она заранее подготовляла тщательно измышленную, пре-
дусматривающую (все возможности искуса ложь, но сегодня
страх заставил ее забыть об этом и подвинул ее на столь не-
ловкую импровизацию. «Что,— мелькнуло у нее в уме,— если
муж, 'как в пьесе, которую они на-днях смотрели, протелефони-
рует туда и справится...»
132
— Да что с тобой? Ты какая-то нервная .. и почему ты не
снимаешь шляпы?—спросил муж. Она внутренне ужаснулась,
застигнутая врасплох в новом проявлении растерянности., по-
спешно встала, пошла в свою комнату, сняла там шляпу и при
этом до тех пор всматривалась, в зеркале, в тревожный свой
взор, пока к нему не вернулись как будто прежние уверенность
и твердость. Потом возвратилась в столовую.
Вошла служанка, неся ужин, и наступил вечер, как и вое
другие, может быть, несколько более скудный словами и менее
оживленный, чем обычно, вечер с жалкою, вялою, часто споты-
кающейся беседою. Мысли ее неизменно шли в обратном на-
правлении и в ужасе обрывались всякий раз, когда подступали
к той самой минуте, в жуткую близость к вымогательнице; и
всякий раз опа поднимала взор, чтобы почувствовать себя в
безопасности, с нежностью касалась, одного за другим, пред-
метов ближайшего своего одухотеоренного окружения, тех пред-
метов, что размещены были по комнатам в знак какого-то вос-
поминания, какого-то смысла, и легкая успокоенность возвра-
щалась к ней. И стенные часы, уютно размерявшие стальным
своим ходом молчание, неприметным образом сообщали ее серд-
цу нечто от своего размеренного, безмятежно уверенного такта.
На другое утро, когда муж ушел з канцелярию, а дети от-
правились на прогулку и она осталась, наконец, наедине с со-
бою, эта страшная встреча утратила, в ясном предполуденнэм
свете и ири последующем внимательном рассмотрении, многое
от своей жуткости. Прежде всего Ирена вспомнила, что она
была под очень густой вуалью и той женщине невозможно бы-
ло ознакомиться в точности с чертами ее лица и узнать ее ког-
да-либо в дальнейшем. И вот она спокойно стала взвешивать
все меры предупреждения. Ни в каком случае не пойдет она
больше к своему возлюбленному на квартиру—и тем самым
устранена будет малейшая возможность вторичного на нее на-
133
.падения. Оставалась, значит, опасность случайной встречи с
этой особой, но и это было мало вероятно, ибо не могла же
незнакомка последовать за нею, скрывшейся .в автомобиле.
Имени ее и адреса она не знала, а опасаться быть достоверно
узнанной как-либо иначе, по смутному очертанию лица, не было
оснований. Но и на этот крайний случай Ирена была во все-
оружии. Тогда,— сразу же решила она,—свободная от тисков
страха, она попросту сохранит спокойствие и выдержку, станет
все отрицать, хладнокровно настаивать на том, что здесь ошиб-
ка, и так как доказать ее визит возможно было бы не иначе, как
на .месте, пригрозит этой особе ответственностью за вымога-
тельство. Недаром была Ирена женой одного из самых изве-
стных защитников столицы; ей достаточно было знакомо из
разговоров его с товарищами по профессии,' что вымогательст -
во может быть парализовано только сразу и при величайшем
хладнокровии, ибо всякое колебание, всякая видимость беспо-
койства со стороны преследуемого лишь усиливают превосход-
ство противника.
Первою ее предупредительной мерою было короткое письмо
к возлюбленному: завтра, в назначенный час, она не может
прийти и в ближайшие дни — тоже. Гордость ее была задета
сделанным сю мучительным открытием — иметь столь низкую
и недостойную предшественницу; и, взвешивая слова с враж-
дебным чувством, она мстительно наслаждалась холодной ма-
нерой письма, ставившего в известной степени ее приход в за-
висимость от ее благосклонного настроения.
Она познакомилась с этим молодым человеком, пианистом с
именем, за случайной вечерней беседой и вскоре, сама того не
желая и едва ли даже осознавая, сделалась его возлюбленной.
Ничто, собственно, в ее крови не взывало к нему, ничто чув-
ственное не привязывало ее к его телу, и едва ли привязывало
что-либо духовное; она отдалась ему, не нуждаясь в нем и да-
же не желая его сколько-нибудь сильно, исключительно под
влиянием слабой сопротивляемости его воле и своего рода тре-
вожного любопытства. Ничто в ней—ни полностью удовлет-
воренная в счастливом браке кровь, ни столь частое у женщин,
но ей чуждое чувство умаленности в духовных интересах — Ht
создавало для нее потребности в любовнике; она была совер-
шенно счастлива бок-о-бок с состоятельным, превосходящим ее
по умственному уровню супругом и двумя детьми, косно и
удовлетворенно отдаваясь прочному, уютному, на широкую
ногу поставленному и огражденному ст бурь существова-
нию. Но бывает расслабленность в атмосфере," настраивающая
Л 34
столь же чувственно, как знойная духота или буря, бывает раз-
меренность благополучия, раздражающая сильнее, чем несча-
стье. Сытость возбуждает не в меньшей степени, чем голод; и
безопасность, прочность ее жизни будили в ней любопытство к
приключен ию.
И вот в период такого довольства, которого сама она не в
силах была повысить, вступил этот молодой человек в ее обы-
вательский мир. тот мир, где мужчины лишь крайне почти-
тельно отмечали в ней «красивую женщину» при помощи прес-
ных шуток и невинной игры в кокетство, никогда не помышляя
серьезно о ней как о женщине; и впервые со времени девиче-
ства она почувствовала себя затронутой до глубины души. Ни-
что в нем самом, возможно, не увлекало ее, кроме тени грусти,
обволакивавшей его лицо, пожалуй, слишком уж нарочито-инте-
ресное. В этой грусти было для нее, окруженной сплошь сы-
тыми и обывательски настроенными людьми, предчувствие ино-
го, высшего мира, и она невольно склонилась над краем буд-
ничных своих чувств, чтобы заглянуть в этот мир. Компли-
мент, у нее мгновенно вырвавшийся и несколько более пылкий,
чем подобало бы, заставил его оторваться от рояля и взгля-
нуть на нее, и уже в этом первом взоре было влечение. Она
испугалась и ощутила в то же время присущее всяческому
страху сладострастие; беседа с ним, в которой все, казалось,
озарено было и распалено каким-то внутренним охнем, дала пи-
щу ее насторожившемуся уже любопытству и возбудила его до
такой степени, что опа не уклонилась от новой встречи в пуб-
личном концерте. Потом они стали видеться чаще и вскоре —
уже не только случайно. Под влиянием честолюбивой мысли,
что она, в качестве женщины понимающей и способной дать
совет, много значит для него, настоящего артиста (он неодно-
кратно уверял ее в этом), оча через несколько недель опромет-
чиво пошла навстречу его предложению—сыграть для нее, и
только для нее одной, новую свою пьесу. Намерение его и бы-
ло, может быть, наполовину искренно, но завеошилось все же
поцелуями, и в конце концов она ему отдалась. Первым ее чув-
ством был испуг перед таким неожиданным поворотом к чув-
ственности; таинствсная жуть, оттенявшая их отношения, разом
рассеялась, и сознание виновности в этом непредумышленном
прелюбодеянии лишь частично умерялось тщесхавно-дразнящей
мыслью, что она впервые, в силу собственного, как она полага-
ла, решения, отвергла тот мещанский мир, в котором жила.
Таким образом, под влиянием тщеславия испуг перед собствен-
ным моральным падением перешел в сознательную гордость.
135
Но и эти таинственно-волнующие состояния держались на пре-
деле напряженности лишь в первые мгновения. Инстинкт се внут-
ренне противился этому человеку, и больше всего — тому но-
вому в нем, тому необычному, что, собственно, и привлекло ее
любопытство. Та страсть, которая туманила ее в его игре, соз-
давала беспокойство в его физической близости; ей, собственно»
говоря, не хотелось этик порывистых, властных объятий- она
невольно проводила сравнение между своевольной их безудерж-
ностью и робким, полным почтительности, несмотря на годы,
пылом мужа. Но раз уж она впала в неверность, приходилось
вновь и вновь с ним встречаться; без счастья и без разочаро
ванности, в силу какого-то обязывающего чувства и по какой-
то привычке. Спустя несколько неделе, она каким-то образом
отвела уже этому молодому человеку, своему возлюбленному,
приличное место в своей жизни, назначила ему, как родителям,
мужа, один день в неделю; однако ради этой новой связи она
ничем не поступилась от прежнего своего распорядка, опа да»
некоторой степени лишь добавила что-то к своей жизни. Этот
возлюбленный вскоре ни в чем уже не менял уютного автома -
тизма ее существования; он стал своего рода придатком к раз-
меренному счастью, подобно третьему ребенку или автомобилю,
и приключение в скором времени стало ей казаться столь же
банальным, как и дозволенная услада.
И вот, когда ей впервые пришлось платить за приключение-
его подлинною ценою, пеною опасности, она начала мелочным
образом раздумывать над его ценностью. Ей, избалованной)
судьбою, изнеженной семейными отношениями, почти не знав-
шей желаний благодаря благоприятным материальным усло-
виям. уже первое неудобство показалось не под силу. Она сра-
зу же почувствовала нежелание поступиться частью своей ду-
шевной безмятежности и была, собственно, без дальнейших
размышлений готова принести возлюбленного в жертву своему
уюту.
Ответ возлюбленного — полное испуга, нервически набросан-
ное письмо, в тот же день после обеда принесенное посыльным,,
письмо, растерянно умолявшее, жаловавшееся и обвинявшее,—
вновь поколебало ее решение покончить со связью, ибо эго не-
истовство льстило ее самолюбию и приводило ее в восторг эк-
стазом отчаяния. Возлюбленный в самых настойчивых выраже-
ниях просил хот я бы о мимолетной встрече, чтобы иметь воз-
можность выяснить свою вину, если он чем-нибудь невольно-
задел ее; и ее соблазняла перспектива новой игры — продол-
жать на него дуться и путем ничем не мотивированной холод-
136
ности стать для него еще более ценной. И вот она предложила.,
ему явиться в кондитерскую, о которой опять-таки вспомнила,
внезапно, что имела там, молодой девушкой, свидание с
одним актером—свидание, теперь казавшееся ей ребяческим
по его почтительности и полной безмятежности. Внутренне
улыбаясь, отметила она странность: в ее жизни вновь расцве-
тала га самая романтика, что заглохла в годы брака. И она
почти рада была вчерашнему столкновению с той женщиной,
столкновению, заставившему ее пережить подлинное чувство
с такой силой и стремительностью, что нервы ее, обычно с боль-
шой легкостью успокаивавшиеся, до сих пор еще дрожали внут-
ренней дрожью.
На этот раз она надела темное, не бросающееся в глаза пла-
тье и другую шляпу, чтобы при возможной встрече с той осо-
бой ввести ее память в заблуждение. У нее была уже наготове
вуаль, чтобы сделаться неузнаваемой, но внезапно заговорив-
шее упрямство побудило ее отложить ее в сторону. Неужели
она, уважаемая, порядочная женщина, не отважится выйти на
улицу из страха перед какой-то особой, которая даже ее не
знает?
1 олько в первую секунду, когда она ступила на улицу, ох-
ватило ее мимолетное чувство страха, нервная дрожь перед ли-
цом леденящего потока; так бывает, когда испытывающе по-
гружаешь копчик ступни в воду, прежде чем полностью отдать-
137
ся волне. Но лишь секунду владел ею этот пронизывающий
озноб; потом разом возникла какая-то радость, радость от со-
знания, что она выступает таким легким, сильным и упругим
шагом, такой напряженною, приподнятою поступью, какой она
сама за собой не знала. Ей почти жаль было, что кондитерская
так близко, ибо какая-то властная воля ритмически влекла ее
дальше, в таинственную, матнетически-притягивающую область
приключения. Но юна назначила свидание в точно определен-
ный час, и какая-то приятная уверенность в крови говорила ей,
что возлюбленный уже ждет. Он сидел в углу, когда она вошла,
и вскочил с места с волнением, которое вызвало в ней прият-
ное и вместе с тем неловкое чувство. Ей пришлось настаивать
на том, чтобы он понизил голос,— с таким жаром стал он
засыпать ее вопросами и попреками, в порыве внутрен-
него возбуждения. Избегая малейшего указания на истинную
причину своего отдаления, она лишь играла намеками, ехцс бо-
лее разжигавшими его в силу их неопределенности. На этот
раз она осталась недоступной его желаниям и была скупа да-
же на обещания, потому что чувствовала, как возбуждает его
эта неожиданная холодность и отказ от близости... И когда
после получасовой жаркой беседы она его покинула, не проявив
и даже не пообещав ему ни малейшей нежности, вся она пы-
лала внутренне каким-то совершенно особенным чувством, зна-
комым ей только по воспоминаниям девичества. Казалось, где-то
в глубине души мерцает крохотная светлая искра и ждет толь-
ко, чтобы ветер раздул ее в огонь, который вот-вот охватит ее
с головою. Она жадно ловила на ходу каждый взгляд, который
бросала ей навстречу улица, и неожиданный успех, отражав-
шийся во многих и многих мужских взорах, ’гак раздразнил ее
любопытство в отношении собственной внешности, что она вне-
запно остановилась перед зеркалом у витрины цветочного ма-
газина, чтобы полюбоваться своей красотой в обрамлении крас-
ных роз и сверкающих от росы фиалок. Со времен девичества
не чувствовала она в себе такой легкости, такой всесторонней
одухотворенности; ни первые дни брака, ни объятия возлюб-
ленного не жалили ее тело такого рода искрами, и ей показа-
лась невыносимою мысль отдать всю эту своеобразную лег-
кость, эту одержимость крови размеренным часам будничного
существования. Устало пошла она дальше. Перед самым домом
она еще раз остановилась в нерешительности, чтобы еще раз
глубоко вобрать расширенною грудью огненное дыхание, голо-
вокружительный пыл этого часа, всем сердцем почувствовать
ее, последнюю волну отлива.
1.Ч8
Тут кто-то дотронулся до ее плеча, Она обернулась.—
Что такое... что вам опять от меня нужно?—пробормотала
она, смертельно напутанная, неожиданно увидев ненавистное
ей лицо, и еще больше испугалась, поняв, что произнесла
роковое (слово. Она ведь наперед решила не узнавать этой
женщины, если когда-либо с ней встретится, решила все отри-
цать, в упор посмотреть в лицо вымогательнице... Теперь было
поздно.
— Я уже полчаса жду вас, госпожа Вагнер.
Ирена вздрогнула, услышав свое имя. Она, значит, знает ее
фамилию, ее адрес. Теперь все погибло; теперь она обречена
безнадежно.
—: Полчаса я жду вас, госпожа Вагнер.— Женщина повтори-
ла свои слова с угрозой в голосе, как упрек.
— Что вам нужно . что же вам от меня нужно?.
— Вы ведь знаете, госпожа Вагнер.— Ирена опять вздрог-
нула при звуке своего имени.— Вы великолепно знаеге, зачем я
явилась.
— Я его больше ни разу нс видела... оставьте меня... никог-
да я его не увижу... никогда...
Особа ждала благосклонно, пока Ирена от волнения не по-
теряла способности продолжать Тогда она коротко отрезала,
словно обращаясь к подданной.
— Не врите! Я ведь шла за вами до кондитерской,— и до-
бавила насмешливо, увидев, как Ирена отпрянула:— Я ведь
без дела. С работы меня уволили, по недостатку работы, как
они выражаются, ,и потому что времена плохие. Так-то... ис-
пользуют нас как следует, а потом выходи гулять... совсем как
порядочные женщины,
Она сказала это с холодной злобой, кольнувшей Ирену в
сердце. Она почувствовала себя беззащитной перед неприкры-
тым напором такой низости, и все головокружительнее охваты-
вала ее. жуткая мысль, что женщина может опять заговорить
громко или что мимо пройдет муж, и тогда все погибло. По-
спешно опустила она руку в муфту, выхватила серебряную
сумку и выбрала оттуда столько денег, сколько могла схватить
в пригоршню.
Но на этот раз, когда дело дошло до денег, наглая рука не
сжалась смиренно, как раньше, но осталась в воздухе в том же
положении, выпяченная, как когтистая лапа.
— Дайте уж мне и серебряную сумку, чтоб мне не потерять
денег,— произнес при этом глумливо распяленный рот с тихим,
урчащим смешком.
139
Ирена взглянула ей в глаза, но лишь на миг. Это наглое,,
низкое издевательство было невыносимо. Она почувствовала.,
как отвращение, подобное жгучей боли, пронизало все ее
тело 1 олько бы прочь, прочь, только бы не видеть этого лица!
Отвернувшись, опа быстрым движением сунула ей в руки
дорогую сумку и, гонимая ужасом, бросилась зверх по
лестнице.
Мужа не было еще дома, и ома могла тяжел, опуститься
на кушетку. И осталась лежать недвижно, как раздавленная
молотом. И только когда снаружи послышался голос мужа,
она с величайшим напряжением вскинулась с места и вяло
двинулась в другую комнату, автоматически и с опустошенной;
душой.
Отныне ужас поселился в доме и не хотел покидать комнат.
На протяжении многих и многих пустынных часов, заливавших
волна за волной ее сознание образами той ужасной встречи,,
для ное полностью выяснилась безнадежность ее положения.
Эта женщина знает — непонятно, каким образом — ее имя и ее
адрес, и, так как первые ее попытки увенчались таким блестя-
щим успехом, не остановится, без сомнения, ни перед какими
мерами, чтобы использовать свою осведомленность для дли-
тельного вымогательства. Из года в год будет она, подобно
кошмару, тяготеть над ее жизнью, кошмару, не отвратимому
никакими средствами, даже самыми отчаянными, ибо Ирене,
женщине состоятельной и жене человека с достатком, невоз-
можно было все же без помощи супруга разом собрать сумму,
достаточную для того, чтобы раз навсегда освободиться от этой,
особы. И кроме того — это она знала из случайного разговора
своего мужа и по его процессам — соглашения с такими
прожженными и бесчестными особами и всяческие их обеща-
ния ничего не стоят. На месяц или может быть на два, сооб-
140
ражала она, можно еще оттянуть роковую развязку, а затем
искусственное здание ее семейного благополучия неизбежно
должно рухнуть, и то обстоятельство, что оно увлечет в своем
падении и вымогательницу, доставляло лишь скудное удовлетво-
рение.
С ужасающей уверенностью чувствовала она, что рок неот-
вратим, что уйти некуда. Но что же... что произойдет? С утра
до вечера мучилась она над этим вопросом. Настанет день, и
муж получит письмо... она видела, как входит он, бледный, с
-мрачным взором, берет ее за руку, спрашивает . И тогда... что
тогда произойдет? Что он сделает? [ ут картина окутывалась
внезапно мглою судорожного и жестокого страха. Дальше ей
ничего не было видно, и все ее предположения головокружи-
тельно опрокидывались в -бездну. Одно только было ей ужа-
сающе ясно в этих упорных размышлениях —  как недостаточно
знает она, собственно, своего мужа, как мало способна она на-
перед угадать его решение. Она вышла за него замуж по ини-
циагиве своих родителей, но без всякого со своей стороны со-
противления и со спокойной симпатией, за которой в дальней-
шем не последовало разочарования, и восемь лет прожила
с ним в уюте мирно размеренного счастья; он дал ей
детей, домашний кров и несчетные часы физической близости;
чо только теперь, когда она допытывалась, как он будет себя
вести, стало ей ясно, насколько оставался он ей чуждым и не-
знакомым. Только теперь начала она оценивать его жизнь по
отдельным черточкам, которые могли 'бы уяснить епо характер.
В двери каждого, самого незначительного воспоминания стуча-
лась она трепетным молоточком своего страха, в надежде найти
доступ во внутренние тайники его сердца.
И так как словами он не выказывал себя, она пытала его
лицо, теперь, когда он сидел в кресле за книгой, озаренный
электрическим светом. Как в чужое, всматривалась юна в его
лицо и пыталась угадать по давно знакомым и неожиданно
столь чуждым чертам характер, тот характер, который укры-
вался от ее безразличного взора на протяжении восьмилетней
близости. Лоб светился 'благородством, как бы сформирован-
ный изнутри могучим духовным напряжением, но рот был
строгий и непреклонный. Все было твердо в его мужских чер-
тах— сплошь энергия и мощь; пораженная открывшейся для
нее красотой, созерцала она с некоторым удивлением эту сдер-
жанную сурозость, эту явную жесткость его существа. Однако
глаза, в которых и должна была заключаться подлинная тайна,
>были опущены на книгу и недоступны таким образом наблю-
141
дению. И ей оставалось только испытующе глядеть на профиль,
словно бы эта смело очерченная линия означала одно единст-
венное слово, вещала милость или проклятие, на этот чуждый
профиль, жесткость которого ее пугала, но который вместе с
тем впервые открывал для ее сознания заключенную в его ре-
шительности поразительную красоту. И вдруг она почувствова-
ла, что смотрит на него охотно, с удовольствием и с гордостью.
В этот миг он оторвал взор от книги. И она поспешно откину-
лась в полумглу, чтобы своим 'жгучим, вопрошающим взором,
не зажечь в нем подозрения.
Трое суток уж не покидала сна дома. И заметила с неприят-
ным чувством, что ее неожиданное в этом отношении посто-
янство начало бросаться в глаза окружающим, ибо, вообще
говоря, для нее было редкостью проводить много часов подряд
или целые дни под собственной крышей.
Первыми, кто не преминул подметить эту перемену, были
дели, в особенности старший, мальчик, с мучительной нагляд-
ностью выражавший свое наивное удивление по поводу того,
что так часто видит мать дома, в го время как слуги только
шептались и обменивались своими догадками с бонною. На-
поасно пыталась она объяснить свое всем бросающееся в глаза
присутствие самыми различными, иной раз и удачно придуман-
ными соображениями необходимости; там, где она хотела по-
мочь, она неизменно вносила беспорядок; там, где думала при-
нять участие, возбуждала подозрение. К тому же она не обла-
дала достаточною ловкостью для того, чтобы сделать свое по-
стоянное пребывание па глазах у всех менее заметным, умело
отступая на задний план и спокойно пребывая в комнате за
книгою или за работою; внутренний страх, переходивший у нее,
как всякое сколько-нибудь сильное чувство, р нервность,
неустанно гнал ее ив комнаты в комнату. При каждом
телефонном вызове, при каждом звонке у двери она мгновенно^
742
впадала в испуг и чувствовала, как разом распадается и куда--
то уходит ее мирное существование; и, обессиленная, видела
уже, как разрушается вся ее жизнь. Эти трое суток в
домашнем плену показались ей более долгими, чем восемь лет
брака.
Но на вечер третьего дня они с мужем приняли, уже не-
сколько недель назад, приглашение, от которого ей невозможно
было теперь внезапно уклониться без серьезных основании.
Да и помимо того нужно было сломать когда-нибудь прутья
этой невидимой решетки, воздвигнутой вокруг ее существова-
ния, чтобы не погибнуть окончательно. Ей необходимы были
люди, необходимо было несколько часов покоя от себя самой,
от этого самоубийственного одиночества, созданного страхом.
И потом, где же она в большей безопасности, чем в чужом до-
ме, с друзьями1, где более ограждена от этого, тайного пресле-
дования, стерегущего ее на всех путях? Лишь на секунду стало
ей страшно, всего только на секунду, когда она вышла из дома
и впервые после гой встречи ступила на улицу, где могла под-
стерегать ее ненавистная женщина. Бессознательно схватилась
она за руку мужа, закрыла глаза и быстро прошла несколько
шагов от тротуара до ожидавшего их автомобиля; а потом,
когда машина помчала ее, под защитой мужа, по пустынным ноч-
ным улицам, внутренняя тяжесть спала и, всходя по лестнице
чужого дома, она сознавала себя уже в 'безопасности. Два-три
часа могла она теперь быть, как много- лет подряд до того, бес-
печной, радостней, и притом повышенно радостным созна-
нием1 человека, вышедшего из тюремных стен на белый свет.
Здесь был оплот против всяческого преследования; ненависти
не было сюда доступа: здесь собрались только те люди, кото-
рые ее любили, ценили и уважали, нарядные, непредубежден-
ные люди, озаренные алым отсветом легкомыслия — хоровод
наслаждения, наконец-то включивший в свой состав и ее. Ибо,
теперь, войдя, она почувствовала по взорам окружающих, что
она прекрасна, и стала еще прекраснее в силу сознательного и
долго подавлявшегося чувства.
Рядом призывно звучала музыка и жгуче ее пронизывала.
Танцы начались, и, сама того не замечая, она очутилась в са-
мой их сутолоке. И танцовала, как никогда в жизни. Этот кру-
говорот отшвырнул в сторону всю угнетавшую ее тяжесть,
ритм проникал но все поры и пролизывал тело огненным ды-
ханием движения. Когда музыка смолкала, она болезненно ощу-
щала тишину, пламя беспокойства охватывало все се трепещу-^
щее тело, и, словно в воду, освежающую, успокаивавшую, куда--
143.
го уносящую, бросалась она опять в круговорот. Обычно она
танцевала посредственно, будучи слишком рассудочной, сдер-
жанной и осторожной в своих размеренных движениях, но опья-
нение радости и свободы устранило на этот раз вес за-
держки. Стальные оковы стыдливости и рассудительности,
обычно державшие в определенных рамках самые неистовые
ее страсти, теперь распались, и она чувствовала, как растекается
безудержно, блаженно, без остатка. Она ощущала кругом
:ебя руки, плечи, касания и исчезновения, дыхание слов,
щекочущий смех, музыку, дрожавшую в крови; все ее тело было
в напряжении, в таком напряжении, что платье жгло тело, и,
сама того не сознавая, она готова была сорвать с себя все по-
кровы, чтобы обнаженной впитывать еще глубже это опьяне-
ние..
— Ирена, что с тобой? — Она обернулась с кружащейся
головой и со смеющимся взором, еще пылая от объятий своего
кавалера. И тут проник в самое ее сердце, холодно и жестко,
изумленно-неподвижный взор мужа. Она испугалась. Вела она
себя слишком дико? Выдала она что-нибудь своим неистовст-
вом?
— Что... что ты хочешь сказать. Фриц?—пробормотала она,
удивленная нежданным напором его взгляда, который прони-
кал, казалось, все глубже и глубже и ощущался теперь где-то
внутри, где-то у самого сердца. Ей хотелось закричать перед
беспощадной решимостью этого взгляда.
— Странно все-таки,— пробормотал он наконец. В голосе
его было смутное изумление. Опа не решилась спросить, - что,
собственно, он хотел сказать. Но дрожь пробежала по ее телу,
когда он безмолвно отвернулся и она увидел; его плечи, ши-
рокие, прочные, крупные, нервически переходящие в железный
затылок. Как у убийцы, пронеслось у нее в мозгу, бессмыслен-
но и преходяще-мгновенно. Iолько теперь—словно впервые
она его увидела, своего собственного мужа — постигла опа с
чувством жути, как ин силен и опасен.
Музыка заиграла снова. К ней подошел кавалер, и она авто-
матически взяла его под-руку. Но теперь все отяжелело, и яр-
кая мелодия не в силах бьма оживить ее скованного тела. Ка-
кой-то смутный груз исходил от сердца и давил на ноги; от
каждого шага было больно. И ей пришлось попросить кавалера
отвести ее на место. На ходу она бессознательно обернулась —
посмотреть, нет ли поблизости мужа. И вздрогнула от испуга.
Он стоял тут же, за ее плечами, словно ждал ее, и опять его
взор скрестился с ее трепещущим взором. Что ему нужно?
П 44
Знает он уже что-нибудь? Невольно схватилась она за платье,
словно хотела укрыть от него свою обнаженную грудь. В его
молчании было то же упорство, что и во взгляде.
— Поедем?—спросила она боязливо.
— Да.— Голос звучал жестко и недружелюбно. Он пошел
впереди. Снова увидела она широкий, угрожающий затылок.
Ей набросили на плечи шубу, но ее знобило. Молча поехали
они бок-о-бок. Она не решалась заговорить, смутно чуя новую
опасность. Теперь она. как зверь, была обложена с двух сто-
рон,
В эту ночь ей приснился гнетущий сон. Звучала какая то
чуждая музыка; она вошла в светлый, высокий зал, множество
людей и множество красок переливалось в движении; тут про-
теснился к ней сквозь толпу какой-то молодой человек, кото-
рого она словно бы и знала и все же не могла до конца раз-
гадать, взял ее под-руку, и они стали танцевать. Ей было хо-
рошо и легко, одна единственная волна музыки подняла ее так,
но она уже не касалась пола; и так танцовали они, проносясь
через множество зал, где в золотых светильниках, сиявших вы-
соко вверху наподобие звезд, горели огни и где зеркала отбра-
сывали от одной стены к другой ее улыбку и передавали ее
дальше в бесконечных отражениях. Все пламеннее становился
танец, все жгучее — музыка. Она заметила, что юноша прижи-
мается к ней все теснее и теснее и пальцы его впиваются в ее
10 Стефан Цвей
145
обнаженное плечо так, что ей хочется застонать от боли и ус-
лады; теперь, когда взоры их слились, она как будто узнала
его Го должен был быть актер, которого она молоденькой де-
вочкой 'восторженно любила издали; и уж она готова была
блаженно произнести его имя, как он жарким поцелуем пре-
градил исход легкому ее возгласу. 1 ак летели они, словно не-
сомые одним и тем же блаженным ветром, из комнаты в ком-
нату со слитыми устами — одно единое, взаимопылающее тело.
Степы неслись мимо, она не чувствовала уж ни вздымающе-
гося ввысь потолка, пи времени, несказанно легкая, со свобод-
ными от оков членами. Вдруг кто-то дотронулся до ее плеча.
Ока остановилась; вместе с нею остановилась и музыка, огни
погасли, надвинулись черные стены, и тот, кто танцовал с нею,
исчез. Отдай мне его, воровка!» — закричала та страшная жен-
щина так, что сгены застонали, и холодными, как лед, пальца-
ми сжала ее руку в кисти. Она взметнулась и услышала свой
собственный крик, безумный, хриплый вопль возмущения, и
обе стали бороться; но женщина была сильнее, она сорвала у
нее с шеи жемчужное ожерелье и вместе с ним часть платья,
так что грудь ее и плечи обнажились под свисающими лох-
мотьями. И вдруг сразу появились опять люди; отовсюду, ив
всех комнат, притекали они с нарастающим гулом, насмешливо'
разглядывая ее, полуобнаженную, и женщину, пронзительно
кричавшую: «'Она украла его у меня, прелюбодейка, шлюха!».
Она не знала, куда скрыться, куда обратить взоры, ибо все
ближе и ближе подступали люди; любопытные, ощерившиеся
рожи впивались в ее наготу; и вдруг, ища растерянным взором
спасительного выхода, она увидела, что в темной раме двери
стоит ее муж, недвижно, со спрятанной за спиною правой ру-
кою. Она вскрикнула и побежала от него; она бежала через
ряд комнат, за нею грохотала ненасытная толпа, она чувство-
вала, как ее платье сползает все ниже и ниже — уже с трудом
она его на -себе удерживала. Туг перед нею раскрылась дверь,
она стремительно бросилась, спасаясь, вниз по лестнице, но вни-
зу ждала опять эта гнусная женщина в своей шерстяной юбке
и с когтистыми пальцами. Она отскочила в сторону и как су-
масшедшая побежала вперед, но та бросилась за нею вслед; и
так мчались они во мраке по бесконечным, погруженным в мол-
чание улицам, и фонари, насмешливо скалясь, изгибались над
ними. Она слышала, как неотступно стучали за ее спиной де-
ревянные башмаки той женщины; всякий раз, когда она оказы-
валась на перекрестке, женщина выскакивала откуда-то снова,
и на следующем 'перекрестке — опять; повсюду, за каждым до--
146
10"
мом, справа и слева, подстерегала она. Каждый раз она ока-
зывалась тут, ужасающе повторяясь, неотвратимая; каждый
раз проскакивала вперед и вцеплялась в нес, Ирену, у которой
уже колени подгибались. Но вот, наконец, ее дом; она броси-
лась к нему, но, как только раскрыла дверь, там уж стоял ее
муж, с ножом в руках, и глядел на нее в упор своим сверля-
щим взглядом. «Где ты была?»—спросил он глухо. «Нигде»,—
услышала она свой собственный ответ, и тут же возле нее раз-
дался пронзительный смех. «Я видала! Я видала!»—закричала,
искались, та женщина, очутившаяся опять рядом с нею и безум-
но смеявшаяся. Муж занес над нею нож. «Помогите!—закри-
чала она.— Помогите!»
Она раскрыла глаза, и ее испуганный взор встретился со
взором мужа. Что же... Что это такое? Она в своей комнате,
бледным светом горит лампочка; она дома, в своей постели; все
это был только сон. Но почему муж сидит на краю постели
и глядит на нее, как па больную? Кто зажег свет, почему он
такой серьезный, такой неподвижный? Ее пронизал страх. Не-
вольно она взглянула на его руку: нет, в ней не было ножа.
Постепенно высвобождалась она из оцепенелости сна, от мель-
кания его образов Она, значит, видела сон, во сне кричала и
разбудила его. Но почему он смотрит так серьезно, так прони-
зывающе, так неумолимо сурово?
Она попыталась улыбнуться.
— Что... что такое? Почему ты гак на меня смотришь? Мне
кажется, я видела дурной сон.
— Да, ты громко кричала. Я слышал из другой ком-
наты.
«Что такое я кричала, что я видела во сне? — мелькнула у
нее трепетная мысль.— Что ему теперь известно?» Она с
трудом решилась еще раз взглянуть ему в глаза. Но он все
так же серьезно смотрел на нее, с удивительным спокойст-
вием.
— Что с гобою, Ирена? Что-то с тобой делается 1 ы за эти
несколько дней совершенно изменилась, ты как в лихорадке,
нервничаешь, расстроена и зовешь во сне на помощь?
Она опять попробовала улыбнуться.— Нет,— настаивал он.—
Ты не должна ни о чем умалчивать. У тебя беспокойство?
Что-нибудь тебя мучит? Все заметили в доме, как ты измени-
лась. Ты должна довериться мне, Ирена.
Он неприметным образом к ней придвинулся, и опа почув-
ствовала, как его пальцы гладят и ласкают ее обнаженное
плечо; в глазах его засветилось что-то новое. Ее охватила
149
потребность теперь же прижаться к его сильному телу, уце-
питься за него, признаться во всем и не отпускать до тех пор,
пока он не простит, теперь, в этот миг, когда он видит ее стра-
дания.
Но желтый свет лампочки освещал ее лицо, и ей было стыд-
но. Она боялась слов.
— Не тревожься, Фриц,— попробовала она улыбнуться, в
то время как тело ее содрогалось вплоть до кончиков пальцев
на голой ноге.— У меня всего только небольшая нервность.
Это пройдет.
Рука, уже обвившая ее, быстро отдернулась. Ей стало жутко
при взгляде на него, бледного в свете ночника, с облачной за-
весой мрачных мыслей на лбу. Он поднялся медленно.
— Не знаю, но только мне казалось, что все эти дни ты
что-то хотела мне сказать. Что-го такое, что касается только
тебя и меня. Мы одни сейчас, Ирена.
Она лежала недвижно, словно загипнотизированная этим су-
ровым и сумрачным взглядом. Она чувствовала, как могло бы
быть все хорошо стоило ей произнести только слово, одно
только слозо: прости. Он не стал бы спрашивать, за что. Но
зачем горит свет, этот кричащий, наглый, прислушивающийся
свет? В темноте она бы сказала, она чувствовала это Но свет
сломил ее силы.
— Значит, тебе действительно нечего мне сказать?
Какой ужасный соблазн, как мягко звучит его голос! Ни
разу она не слышала, чтобы он так говорил. Но свет, лампоч-
ка, этот желтый яростный свет!
Она собралась с силами.— Что тебе вздумалось?—засме-
ялась она и тут же испугалась горлового звука своего голо-
са.—-У меня тайны,—'только потому, что я плохо сплю? Мо-
жет быть, даже приключения?
Она сама ужаснулась тому, как неискренно, как лживо про-
звучали эти слова; ей было бесконечно страшно самой себя, и
опа невольно отвернула взор.
- Ну, так спи спокойно.—Теперь он сказал это коротко,
как бы огревал. Совсем другим голосом. Словно гут была уг-
роза или злая, опасная насмешка
Потом он потушил свет. Она видела, как его белая тень ис-
чезла в дверях, безмолвно и смутно, подобно ночному приви-
дению, и когда дверь закрылась, ей показалось, что заколо-
тили гроб. Мир как будто отмер, опустел, и только где-то в ее
оцепенелом теле сердце шумно и неистово билось з оболочку
груди —сплошная боль в каждом биении.
150
На следующий день, когда они все вместе сидели за обе-
денным столом,— дети только что поспорили и с трудом уда-
лось их успокоить,—горничная подала письмо. Барыне, и ждут
ответа. С изумлением рассматривала она незнакомый почерк и
быстро вскрыла конверт; с первой же строки она побледнела.
Опа разом вскочила с места и еще больше испугалась, убе-
дившись, по единодушному удивлению других, в предатель-
ской необдуманности своего поступка.
Письмо было короткое. Три строки: «Прошу немедленно
передать подателю сего сто крон». Ни подписи, ни даты, при
явно измененном почерке, лишь этот жутко повелительный
приказ. Ирена побежала в свою комнату, чтобы взять деньги,
но ключ от шкатулки куда-то исчез; лихорадочно передвигала
она и перебирала все ящики, пока он. наконец, не нашелся.
Трясущимися руками она вложила в конверт ассигнации и пе-
редала его ожидавшему в дверях посыльному. Все это она про-
делала без мыслей, как в гипнозе, не думая о возможности ка-
кой-либо задержки. Потом—прошло не более двух минут —
она вернулась в столовую.
Все молчали. Она в какой-то робкой подавленности опу-
стилась на стул и только что хотела наспех привести какое-
нибудь объяснение, как в ужаснейшем испуге заметила — руки
затряслись так, что ей поспешно пришлось поставить на ска-
терть поднятый стакан,— что, ослепленная молниеносным вол-
нением, она оставила письмо открытым тут же, } своего при-
бора. Украдкою схватила она и скомкала записку, но в тот
миг, как прятала се, встретилась, подняв глаза, с тяжелым
взором мужа, сверлящим, суровым взором, от которого стано-
151
вилось больно и который в прежнее время был ей незнаком.
I олько теперь, в эти последние дни, стал он наносить ей этим,
своим взором такие внезапные удары недоверия, от которых,
она вся трепетала внутренне и отразить которые была не в
силах. Таким именно взором впился он в нее тогда, во время
тайцев; это был тот самый взор, который вчера ночью как нож
сверкнул пад ней, спящей. И в то время как Она силилась еще
подыскать слова, пришло ей в голову давно забытое воспо-
минание: по словам мужа, ему пришлось как-то в качестве за-
вистника иметь дело с судебным следователем, испытанный
прием которого состоял в том, что во время допроса он как бы
рассеянно просматривал страницы дела, а потом, задавая дей-
ствительно решающий вопрос, молниеносно поднимал взор и,
подобно кинжалу, вонзал его в охваченное внезапным страхом
сознание допрашиваемого, который под этим пронзительным,
сосредоточенно-внимательным взглядом терял присутствие духа
и в бессилии отказывался от своей тщательно отстаиваемой
лжи. Значит, теперь сам он пробует свои силы в этом опас-
ном искусстве, и она — его 'жертва? Она содрогнулась, тем
более, что знала ту огромную страсть, которая была ему при-
суща в вопросах психологии и которая поднимала его высоко
над уровнем требований, предъявляемых к его профессии юриста.
Доискиваться следов, раскрывать, домогаться сознания в пре-
ступлении — все это могло захватывать его так, как захваты-
вает других азартная игра или эротика, и в такие периоды
психологической слежки он весь как бы пронизан был внут-
ренним огнем. Какой-то страстный нервный подъем, побуждав-
ший его нередко перелистывать по ночам давне- забытые по-
становления суда, претворялся вовне в стальную непроница-
емость: он мало ел и мало пил, и лишь курил непрестанно,
как бы оберегая слова для момента выступления в судебном
заседании. Однажды она видела его там во время его высту-
пления, и уж второй раз видеть ей не пришлось, так напугали
ее сумрачная страстность и почти злобный пыл его речи вме-
сте с какою-то затаенною и жесткой чертою в выражении ли-
ца, той чертой, которую она как будто вновь узнала вдруг в
его застывшем взоре, под угрожающе сдвинутыми бровями.
Все эти позабытые воспоминания нахлынули на нее в се-
кунду, оттесняя слова, готовые сорваться с губ. Она молчала,
все больше и больше впадая в смятение по меое того, как со-
знавала всю опасность наступившего молчания. По счастью,
обед вскоре кончился, дети вскочили с мест и устремились в
соседнюю комнату с шумным весельем, которое бонна тщетно-
152
старалась умерить. Муж также поднялся и тяжелым шагом,,
не оборачиваясь, направился к себе.
Очутившись одна, она сразу же опять достала роковое пись-
мо. Еще раз пробежала она его строки: «Прошу немедлен-
но передать подателю сего сто крон». Потом в ярости изор-
вала его в клочья, и уж скомкала, чтобы бросить <в корзину,,
но опомнилась, наклонилась к камину и бросила бу маи-у в огонь,
разом вспыхнувший. Белое пламя, с жадностью поглотившее
угрозу, успокоило ее.
В этот миг она услышала у двери шаги возвращавшегося
мужа. Она быстро отпрянула, с лицом, красным от каминного
жара и оттого, что ее застигли. Дверца была еще предатель-
ски раскрыта, и она неловко пыталась прикрыть ее своим те-
лом. Он подошел к столу, зажег спичку, чтоб закурить си-
гару, и когда поднес огонь к лицу, ей показалось, что ноздри
его слегка дрожат, что означало у него гнев. Он посмотрел на
нее спокойно: — Я хочу только обратить твое внимание на то.
что ты не обязана показывать мне свои письма. Если ты же-
лаешь иметь от меня тайны, то можешь иметь их.— Она про-
молчала, не решаясь на него взглянуть. Он подождал секунду,
потом с силой выпустил сигарный дым, словно откуда-то из.
глубины, и, тяжело ступая, вышел из комнаты.
Теперь ей не хотелось больше ни о чем думать, только бы
жить, только бы туманить себя, заполнять сердце пустыми и
бессмысленными занятиями. Дом стал ей невыносим, она чув-
ствовала, что ей нужно на улицу, в толпу, чтобы не сойти с
153-
ума от ужаса. Она надеялась что этими ста кронами купила
для себя у вымогательницы несколько жалких дней свободы,
и .решила снова, выйти прогуляться, тем более что следовало
сделать немало закупок и, прежде всего, отвлечь домашних от
странностей ее изменившегося поведения. Теперь у нее была уже
определенная манера ускользать из дому. От подъезда она бро-
салась, словно с трамплина, с закрытыми глазами, в уличный
поток. И, почувствовав под ногами твердый асфальт, в теп-
лом человеческом водовороте, она нервически-поспешно, с бы-
стротой, какую только может позволить себе дама без того,
чтобы привлечь на себя внимание, слепо боосалась вперед, со
взором, упорно обращенным книзу из понятного страха вновь
встретиться с тем угрожающим взором. Если уж ее подстере-
гают, она во всяком случае не хочет этого знать. И все-таки
она чувствовала, что ни о чем другом не думает, и вздрагива-
ла от испуга, когда кто-нибудь случайно касался ее в толпе.
Нервы ее болезненно страдали от каждого звука, от каждого
шага позади ее, от каждой тени, скользившей мимо: только в
экипаже или в чужом доме могла она действительно вздохнуть.
Кто-то поклонился ей. Она взглянула и узнала старинного
друга своей семьи, приветливого седобородого говоруна, от ко-
торого она -обычно старалась ускользнуть, ибо ему было свой?
ственно часами утруждать собеседника повествованиями о спо-
ИХ| мелких, возможно и воображаемых недугах. Но теперь ей
жаль стало, что она ограничилась лишь ответным поклоном
и не сделала так, чтобы он проводил ее, ибо знакомый явился
бы все же оплотом против неожиданного наскока вымогатель-
ницы. Она замедлила шаг и уже хотела повернуть обратно,
как вдруг ей показалось, что кто-то быстро приближается к
ней сзади, и инстинктивно, не раздумывая, она устремилась
вперед. Но за спиною она чувствовала -с жутко обостренным
инстинктом страха чьи-то тоже ускоренные шаги и шла все
быстрее и быстрее, хотя и сознавала, что от пигони, в конце
концов, не уйти. Плечи ее уже содрогались в предчувствии
руки, которая — шаги приближались — вот-вот ее коснется, и
чем более ускоряла она шаг, тем тяжелее становились колени.
Теперь уж она чувствовала преследователя в непосредст-
венной близости.—-Ирена!—раздался позади настойчивый и
вместе с тем негромкий голос, который она не сразу при-
знала и который, однако, не был тем самым страшным
голосом, жутким вестником несчастья. Вздохнув свободнее,
опа обернулась: то был ее возлюбленный, едва не налетев-
ший на нее, внезапно остановившуюся. Лицо его было
154
бледно, искажено беспокойством, а заодно, под ее рас-
терянным взглядом, и стыдом. Он неуверенно протянул руку
и опять опустил ее, после того как она не подала ему своей.
Она в упор смотрела на него секунду, две секунды, так не-
ожиданно он ей предстал. Именно его она и забыла совершен-
но в эти дни сплошного страха. Но теперь, когда она близко
перед собою увидела его бледное и .вопрошающее лицо, с тем
выражением беспомощной пустоты, какое неизменно возникает в
результате чувства неопределенности, ярость горячей волной
вскипела в ней. Губы се дрожали ь поисках нужного слова, и
возбуждение в ее лице было столь явно, что он испуганно про-
бормотал всего лишь ее имя.— Ирена, что ты? — и, увидев
в ее чертах нетерпение, прибавил уже совсем смиренно: — Что
я тебе сделал?
Она в упор посмотрела на него с еле сдерживаемой яро-
стью.— Что вы мне сделали?—засмеялась она пренебрежи-
тельно.— Ничего! Так-таки ничего! Только хорошее! Сплошь
приятное!
Взор его потускнел, и рот остался открытым от изумления,
что еще более подчеркнуло то простоватое и смешное, что
было в его внешности.— Но Ирена... Ирена!
— Не затевайте историй! — повелительно прикрикнула она.—
И не разыгрывайте комедий. Она. конечно, опять подстерега-
ет где-нибудь поблизости, ваша благопристойная подруга, и
потом опять на меня набросится...
— Кто... кто же?
Она готова была кулаком ударить его в лицо, в это дурацки-
неподвижное, искаженное лицо. Она чувствовала уже, как ее
рука вцепляется в ручку зонтика. Никогда она никого так не
презирала, не ненавидела
— Но Ирена... Ирена,—бормотал он все *в большем и боль-
шем смятении.— Что я тебе сделал?.. Ты вдруг неожиданно
исчезла... Я жду тебя дни и ночи... Целый день я стою сегод-
ня у твоего дома и жду случая поговорить с тобою хоть ми-
нуту.
— Ждешь... так... и ты тоже.— Ярость лишала ее рассудка,
она это чувствовала. Как хорошо было бы ударить его по ли-
пу! Но опа сдержалась, еще раз взглянула на него со жгучим
отвращением, словно соображая, не следует ли сразу выплес-
нуть ему в лицо, в одном бранном слове, весь накопившийся
гнев, потом внезапно повернулась и, не оглядываясь, устреми-
лась в самую сутолоку. Он оставался на месте с еще протя-
нутой умоляюще рукой, беспомощный и испуганный, пока улич-
155
ная тол.чея не (подхватила его и не увлекла с собою, как увле-
кается течением упавший в воду лист, тот, что, колыхаясь и
кружась, противится сначала и, в конце концов, бездольно
уносится вдаль
Но ей не дано было предаваться сладостным надеждам. Уже
на следующий день снова пришла записка, новый удар бича,
подхлестнувший ее замирающий от изнеможения страх,. На этот
раз требовали двести крон, которые она и дала без всякого со-
противления. Ее ужасал этот быстро растущий теми вымога-
тельства, который, чувствовала она. и материально был ей не
под силу: хотя она и принадлежала к состоятельной семье, все
же не в силах была доставать крупные суммы, не привлекая
на себя внимания. И потом, какой от этого прок? Опа знала,
что завтра потребуют четыреста крон, затем тысячу; чем
больше чна будет давать, тем больше будут требовать, а по-
том, когда, в конце концов, иссякнут все источники, последует
анонимное письмо, катастрофа Все, что она может купить, это
только отсрочка, передышка, два-три дня, может быть, неделя,
но как ужасающе обесценено и это время, исполненное, муки и
напряженности. Она не в состоянии была ничего читать, ничего
делать, демонически гонимая внутренним страхом. Она чувст-
вовала себя больной. Нередко ей приходилось неожиданно
сесть,— такое нападало на нее сердцебиение; какая-то беспо-
койная тяжесть разливалась по всем членам терпким соком по-
чти болезненной усталости, не дававшей ей, однако, уснуть.
И все же ей, с ее трепещущими нервами, (приходилось улыбать-
ся и казаться веселой, так чтобы никто не заметил беско-
нечного напряжения, необходимого для этой притворной ве-
селости, чтобы не бросалась в глаза та героическая мощь, ко-
166
торую тратила она на это каждодневное и все же бесполезное
насилие над собой.
Лишь один из окружающих чуял, казалось ей, что-то от то-
го страшного, что в ней совершалось, и то потому только, что
наблюдал за ней. Она чувствовала, что он неотступно занят
ею, как и она им, и эта уверенность побуждала ее к сугубой
осторожности. Днями и ночами они подстерегали друг у друга,
как бы чертя круги, чтобы проследить друг у друга
гайну и укрыть свою собственную. И муж стал в последнее
время другим.  грожающая строгость первых инквизиторских
дней уступила место своеобразной кротости и озабоченности,
невольно напоминавшим ей дни, когда она была его невестой.
Он обращался с ней, как с больной, с заботливостью, которая
приводила ее в смущение. Она чувствовала с каким-то особым
трепетом, как он подсказывал ей иной раз спасительное слово,
чувствовала, каким заманчиво легким делал он для нее при-
знание; она постигала его намерение и, благодарная, радовалась
его доброте. Но вместе с расположением к нему росло в ней и
чувство стыда и воздвигало преграду словам, еще более серь-
езную, чем до того — чувство недоверия.
За эти дни он поговорил с ней однажды вполне отчетливо,
заглянув ей прямо в глаза. Она вернулась домой и уже в пе-
редней услышала громкие разговоры: голос мужа, резкий и
энергичный, сварливую скороговорку бонны и тут же всхли-
пывание и плач. Ее первым чувством был испуг. Всякий раз,
когда она слышала громкие голоса или волнение в доме, серд-
це ее сжималось. На все необычное она отвечала чувством
страха, жгучего страха: письмо уже пришло, тайна раскрыта.
Всякий раз, когда она открывала дверь, ее вопрошающий
взгляд устремлялся в липа и выпытывал по ним, не случилось
ли чего-нибудь в ее отсутствие, не разразилась ли катастро-
фа, в то время как она была далеко. На этот раз была толь-
ко детская ссооа, как она убедилась вскоре к своему успокое-
нию, импровизированное судебное разбирательство в неболь-
шом масштабе Одна из теток подарила мальчику несколько
дней тому назад игрушку, пегую лошадку, что вызвало завист-
ливое огорчение у младшей девочки, получившей более скром-
ные дары. Напрасно пыталась она настоять на своем праве,
и притом так страстно, что мальчик запретил ей вообще до-
трагиваться до его игрушки; это обстоятельство вызвало сна-
чала шумный гнев ребенка, а затем сумрачное, обиженное,
упорное молчание. А на следующее утро лошадка неожиданно
исчезла без следа, и все поиски были тщетны, пока случай-
157
но пропавшая игрушка не отыскалась в растерзанном виде в
печке, со сломанными деревянными частями, с содранной пегой
шкурой и вывороченными внутренностями. Подозрение, разу-
меется, пало на девочку; мальчуган с плачем бросился к отцу
жаловаться на злючку, и вот только что начался допрос.
Судебное разбирательство вскоре закончилось. Сначала де-
вочка отрицала свою вину, правда, с робко опущенными гла-
зами и предательской дрожью в голосе. Бонна показывала
против нее; она слышала, как девочка в гневе пригрозила, что
выбросит лошадку в окно.— обстоятельство, которое ребенок
тщетно пытался отрицать. Не обошлось без громких, отчаян-
ных рыданий. Ирена глядела только на мужа; ей казалось, что
он судит не ребенка, а вершит ее собственную судьбу: завтра,,
может быть, она будет стоять так же перед ним, с тою же
дрожью, с тем же надрывом в голосе Муж взирал поначалу
строго, до тех пор, Пока девочка упорствовала в своей лжи;
потом, слово за словом, поборол ее сопротивление, не впадая в
гнев при отдельных проявлениях упорства. Когда затем отри-
цание перешло в глухую замкнутость, он заговооил с ней крот-
ко, доказал как бы внутреннюю необходимость деяния и до из-
вестной степени извинил совершенный в первом необдуман-
ном гневе отвратительный поступок тем, что она не сообрази-
ла, как огорчит этим брата И столь тепл-' и настоятельно
разъяснял он постепенно терявшему уверенность ребенку его-
поступок как нечто понятное, но все же заслуживающее осуж-
дения, что девочка в конце концов разразилась слезами и не-
истово взвыла. И вскоре, обливаясь потоком слез, пробормо-
тала, наконец, слова признания.
Ирена бросилась обнимать плачущую, но малютка в гневе се
оттолкну га. Муж также указал ей на неуместность столь по-
спешного сострадания, ибо он все же не хотел оставить про-
ступок безнаказанным и определил хотя незначительную, но
чувствительную для ребенка кару, запретив девочке пойти на
следующий день на празднество, к которому она за несколько
недель с радостью готовилась. С громким плачем выслуша-
ла она приговор; мальчик шумно возликовал, но это прежде-
временное злорадство повлекло в тот же миг кару и для
него: ему также не позволено было пойти на детский
праздник. Опечаленные и утешаясь лишь общностью наказа-
ния, оба в конце концов удалились, и Ирена осталась наедине:
с мужем.
Теперь — почувствовала она—наступил, наконец, случай за-
говорить, под личиною обмена мыслей относительно вины ре-
158
бейка и его призвания, о ее собственной вине. Если он благо-
склонно примет ее заступничество за ребенка, это будет для нее
знаком, и тогда она, может быть, решится говорить и за
себя.
— Скаж1и, Фриц,— начала опа, — ты в самом деле не хо-
чешь отпустить детей завтра? Они будут так несчастны, в
особенности младшая. Не так уж страшно то, что она проде-
лала. Почему ты ее так строго наказываешь? Тебе разве не
жаль ребенка?
Он посмотрел на нее
— Разве не жаль, говоришь ты? Я тебе отвечу сегодня уж
не жаль Теперь, когда она наказана, ей легче, хотя это и ка-
жется ей нелегким. Несчастна она была вчера, когда бедная
лошадка, изломанная, лежала в печке, все в доме ее искали, и
она изо дня в день страшилась, что ее найдут, должны ее най-
ти. Страх хуже наказания, ибо последнее все же нечто опре-
деленное и так или иначе более утешительное, чем ужасаю-
щая неопределенность, жуткая бесконечность постоянной напря-
женности. Когда она выслушала приговор, ей стало легче.
> 1лач не должен вводить тебя в заблуждение: теперь он вы-
шел наружу, а раньше пребывал внутри. А внутри он тяжелее,,
чем вовне.
Она подняла взор. Ей казалось, чт • каждое его слово метит
в нее. 1он как будто не обращал на нее внимания
— Это в самом деле так, можешь мне поверить. Я это знаю
по судебным разбирательствам и допросам. Обвиняемые боль-
ше всего страдают от утаивания, под угрозой обнаружения
тайны, в силу жуткой необходимости отстаивать свою ложь
против тысячи мелких на нее покушений. Ужасающее зрели-
ще— когда обвиняемый корчится и извивается оттого, что
слов о «да» приходится вырывать у него как бы клещами из
противящейся плоти. Иной раз это слово уж близко где-то у
выхода, в самой глотке; откуда-то изнутри толкает его наружу
непреодолимая сила; они давятся этим словом, оно почти уже
вырвалось; тут овладевает ими какая-то злая сила, непостижи-
мое состояние упорства и страха, и они опять проглатывают
слово. И борьба начинается сначала. Судья иной раз боль-
ше страдает, чем жертва И притом обвиняемые смотрят на
него неизменно как на врага, в то время как в действитель-
ности он помощник. Я. как их поверенный, их защитник, дол-
жен был бы, собственно, отговаривать своих клиентов от при-
знания, поддерживать и укреплять их во лжи, но внутренне*
я часто на это не решаюсь, ибо от непризнания они нередко
159=
страдают больше, чем от признания и связанной с ним кары
Л, собственно, все еще не понимаю, как можно совершить не-
что в сознании опасности поступка и потом не иметь мужества
признаться. Этот мелкий страх перед словом я нахожу более
жалким, чем любое преступление.
— Ты полагаешь... что всегда... только страх всегда...
не дает людям?.. А может бьпь,., может быть, это стыд,
стыдно высказаться... разоблачить себя перед всеми людь-
ми?
Он взглянул на нее с удивлением. Он не привык до того
получать от нее ответы. Но ее слова его затронули.
— Стыд, говоришь ты... это... это ведь тоже своего рода
страх... но высшего порядка... страх не перед наказанием, а...
да, я понимаю...
Он встал с места, странно взволнованный, и стал ходить
взад и вперед. Высказанная Иреной мысль как будто что-то
задела в нем, что-то такое, что теперь вздрагивало и бурно
трепетало. Внезапно он остановился.
— Допускаю... Стыд перед людьми, перед чужими... перед
толпой, смакующей прп посредстве газет чужую судьбу, как
бутерброд... Но ведь можно бы, считаясь с этим, довериться
хотя бы тем, которые тебе близки...
—I Может быть,— она должна была отвернуться, так смо-
трел он на нее, и у нее, она чувствовала, задрожал голос,—
может быть... всего стыднее... перед теми, к которым... чув-
ствуешь себя всего ближе.
Он внезапно остановился, словно внутри его что-то толкнуло.
— Значит, ты думаешь., ты думаешь...— и го/ос его сразу
переменился, стал мягче и глубже...— ты думаешь... что Елене .,
легче было бы сознаться в своей вине кому-нибудь другому...
может быть, бонне... что она...
—• Я убеждена в этом. . она именно тебе оказывала такое
сопротивление только... потому... потому что твое мнение все-
го для нее важнее .. потому... потому что... она... гебя больше
всего любит...
Он опять остановился.
— Ты... ты, пожалуй, права.. да, даже определенно права...
странно... как раз об этом я никогда нс думал. 1 ы нрава, и
я не хочу, чтобы ты думала, что я не в состоянии простить...
мне бы не хотелось... не хотелось, чтобы как раз ты думала
это, Ирена...
Он посмотрел на нее, и она почувствовала, что покраснела
под его взором. Говорил ли он все это намеренно, или то бы-
:.16О
.ла случайность, коварная и опасная случайность? Все еще чув-
ствовала она ужасающую нерешительность.
— Приговор отменен,— он каким-то образом, казалось, по-
веселел.— Елена свободна, и я пойду возвещу ей это Доволь-
на ты теперь мною? Или есть у тебя еще какое-нибудь жела-
ние?.. J ы... ты видишь... ты видишь, я сегодня в великодуш-
ном настроении... может быть, потому, что рад, что своевре-
менно осознал совершенную мною несправедливость. Это все-
гда приносит облегчение, Ирена, всегда...
Ей казалось, она понимает, что означает это подчеркивание.
Невольно подошла она к нему ближе, уже чувствуя, как под-
ступает к устам нужное слово, и он тоже сделал шаг вперед,
словно хотел скорее принять из ее рук то. что так явно ее
угнетало. Но тут она встретилась с его взглядом, в котором
была жажда, жажда ее признания, жажда чего-то от самою
ее существа, пламенное нетерпение, и внезапно все в ней обор-
валось. Рука устало опустилась, и она отвернулась в сторону
Она чувствовала—все напрасно, никогда не произнести ей
этого разрешающего слова, того, что горело внутри и по-
жирало ее покой. Как громыхание близкого грома прозву-
чало предупреждение, но она знала, что ей не убежать. И.
втайне вожделея, помышляла она уж только о том, чего до сих
пор боялась, о спасительном ударе молнии: о раскрытии
тайны.
Желанию ее суждено было, казалось, исполниться раньше,
чем она предполагала. Две недели длилась борьба, и Ирена
чувствовала, что силы ее подходят к концу. Прошло уже че-
тыре дня, как та женщина не являлась и так проник в ее
плоть, так сроднился с ее кровью страх, что при каждом звон-
ке у двери она мгновенно вскакивала, чтобы во-время самой
11 Стефан Цвейг
161
перехватить послание вымогательницы. Какое то нетерпение,,
почти страсть были в этой ее алчности, ибо каждым плате-
жом опа ведь покупала себе вечер спокойствия, два-три мир-
ных часа в обществе детей, прогулку.
И вот звонок у двери еще раз повелительно вызвал се из
комнаты; она отворила и в первый момент с удивлением уви-
дела перед собой незнакомую даму, а затем, отпрянув в ужа-
се, узнала ненавистное лицо вымогательницы, вырядившейся вс
все новое, в элегантной шляпе.
— А, это вы сами, госпожа Вагнер, очень приятно. У меня
к вам важное дело.— И, не дожидаясь ответа перепуганной
Ирены, дрожащей рукою схватившейся за дверную ручку, она.
вошла, отставила в сторону зонтик, яркокрасный летний зон-
тик, очевидно, одно из первых приобретений за счет добы-
тых грабительскими наскоками сумм. Она держалась с огром-
ной уверенностью, словно находилась в своей собственной
квартире, и, рассматривая комфортабельную обстановку, благо-
склонно и как бы удовлетворенно шествовала без всякого*
приглашения дальше, к полуоткрытой двери в приемную—Сю-
да, не правда ли?—'Спросила она со сдержанной усмешкой, и
когда испуганная Ирена, все еще не находя слов, попыталась
протестовать, добавила успокаивающе:— Мы ведь можем бы-
стро покончить дело, если вам неприятно.
Ирена следовала за нею без всяких возражений. Мысль о
том, что вымогательница находится в ее собственном доме,,
дерзость ее, превосходившая самые отчаянные предположения,,
совершенно ее ошеломили. Ей казалось, что все это во сне
— Хорошо здесь у вас, очень хорошо,—- выразила особа
свое одобрение с заметным чувством довольства и уселась в.
кресло.— Ах, как хорошо тут' сидится. И картин сколько. Тут-
то и видишь, какая наша жизнь жалостная. Очень у вас хоро-
шо, очень хорошо, госпожа Вагнер.
Тут, когда измученная Ирена увидела, как самодовольно
расселась эта преступнипа в ее собственной квартире, ярость
ее, наконец, прорвалась.— Да что же вам нужно, вы. вымога-
тельница! Вы преследуете меня даже в моем доме. Ио я не
дам вам замучить себя до смерти. Я...
—* ЧтО вы, не говорите так громко,------перебила ее та с
оскорбительной фамильярностью.— Двери ведь открыты, и
прислуга может услышать. 'Мне-то что! Я ведь не отпираюсь,
господи; да, в конце концов, и в тюрьме мне не хуже будет,
чем сейчас, при жалостной моей жизни. Но вам-то следует
быть осторожнее, госпожа Вагнер. Я уж прежде всего закрою
162
лучше дверь, раз вам угодно расстраиваться. Но вперед вам
скажу, ругань на меня не производит впечатления.
Силы Ирены, на миг взвинченные гневом, разом упали пе-
ред лицом такой невозмутимости. Словно ребенок, ожидающий,
чтобы ему продиктовали задачу, стояла она почти смиренно и
с тревогою в сердце.
— Т. ак вот, госпожа Вагнер, я не стану долго распростра-
няться. Дела мои неважны, вы знаете. Я уж вам говорила. И
теперь мне нужны деньги на уплату процентов. У меня дав-
нишний долг, да и другие есть расходы. Мне бы хотелось, на-
конец, привести все это в кое-какой порядок. Вот я и пришла
к вам, чтобы вы меня выручили — ну, этак четырьмя стами
крон.
—1 Я не могу,— пробормотала Ирена, испуганная суммой, ко-
торой у нее действительно не было наличными.— У меня, пра-
во, нет. Я вам дала уже в этом месяце триста крон. Откуда
же мне взять?
— Ну, найдутся, подумайте только. Такая богатая женщи-
на, как вы, может достать денег, сколько захочет. Но. конеч-
но, она должна хотеть. Так вот, вы уж только подумайте, го-
спожа Вагнер, деньги найдутся.
— Но у меня действительно нет. Я бы вам охотно дала. Но
у меня действительно нет столько. Я бы могла вам дать кое-
что... может быть, сто крон...
— Я вам сказала, мне нужно четыреста крон.—Юна отре-
зала это, словно обиженная предложением меньшей суммы.
— Но у меня нет,— крикнула Ирена в отчаянии. «Что, если
придет сейчас муж,— подумала она тут же,— он может прийти
каждую секунду».— Клянусь вам, у меня нет.
— Тогда попробуйте достать.
— Не могу.
Женщина окинула ее взором с головы до ног, как бы оце-
нивая.
— Ну... например, это вот кольцо... Если его заложить, то
все в порядке. Я, правда, немного смыслю в драгоценностях...
у меня их никогда не было., но, думаю, четыреста крон за
него дадут...
— Кольцо": — вскрикнула Ирена. То было ее обручальное
кольцо, единственное, которого она никогда не снимала и ко-
торому придавал высокую ценность дорогой и красивый ка-
мень.
— Ну, почему бы нет? Я пришлю вам квитанцию, и вы
можете его выкупить, когда захотите Вы ведь получите его
11*
163
обратно. 1 акой бедной женщине, как я, на что такое шикарное
кольцо?
— Почему вы меня преследуете? Почему вы меня мучите? Я
не могу... не могу... Поймите... Вы видите, я сделала, что мо-
гла. Поймите. Пожалейте меня!
— Меня тоже никто не жалел. Мне, можно сказать, предо-
ставили подыхать с голоду. Почему мне именно жалеть такую
богатую женщину?
Ирена приготовилась уже ответить как следует. Но тут она
услышала, как звякнул замок наружной двери, и кровь у нее
замерла. Это, конечно, был муж, возвращавшийся из конторы.
Не раздумывая больше, она сорвала кольцо с пальца и пере-
дала его той, другой, нетерпеливо ожидавшей и поспешно его
куда-то сунувшей
— Не бойтесь, не бойтесь. Ухожу,— кивнула головой женщи-
на, заметив неимоверный страх в ее лице и взор, насторожив-
шийся в направлении передней, откуда ясно доносились муж-
ские шаги. Она отворила дверь, поклонилась входившему в
комнату мужу Ирены, который мельком взглянул на нее. не
обратив, повидимому, особого внимания, и исчезла.
— Какая-то дама приходила за оправками,— пояснила со-
брав последние силы, Ирена, когда дверь за гостьей захлоп-
нулась. Самая страшная минута миновала. Муж ничего не ска-
зал и спокойно пошел в столовую, где уж был накрыт обе-
денный стол.
Ирене казалось, что кожа на ее пальце пылает в том месте,
которое обычно было под защитой прохладного кольца, и что
все непременно должны смотреть на это оголенное место Во
время обеда она непрестанно прятала руку, и под влиянием по-
вышенной чувствительности ей казалось, что взгляд мужа не
отрывается от этой руки и следит за нею в каждый момент.
Изо всех сил старалась она отвлечь его внимание и пу-
там неотступных вопросов направить разговор в широкое русло.
Она обращалась к нему, к детям, к бопгне, вновь и вновь
разжигая беседу огоньками своих вопросов, но дыхание у
ней обрывалось, и разговор вновь и вновь потухал. Она
пыталась казаться бойко настроенной и настроить и других
на веселый лад, дразнила детей и натравляла их друг на
друга; но они не спорили и не смеялись: что-то в ее весело-
сти,— она сама это чувствовала,— было неискренно и не-
вольно охлаждало других. Чем более она напрягалась, тем
меньше успеха имели ее попытки. Под конец она утомлен-
но смолкла.
164
И другие молчали тоже; она слышала лишь легкое звяканье
тарелок и — внутренним слухом—неумолчные голоса своего
страха. И вдруг муж спросил неожиданно.— Где же твое
кольцо?
Они вздрогнула. Внутренний голос явственно произнес: «Кон-
чено!» Но инстинкт еще сопротивлялся. Во что бы то ни ста-
ло собрать теперь все силы, решила она. Хотя бы для одной
фразы, для одного -слова. Изобрести одну еще ложь, послед-
нюю ложь.
—- Я... я отдала его в чистку.
И как бы почерпнув -в этой неправде новые силы, она при-
бавила решительно:—Послезавтра оно будет готово.— После-
завтра. Теперь она была связана: если последует неуда-
ча, ложь обнаружится, и все кончено. Теперь сама она поста-
вила себе срок, и- сквозь страх и смятение пробилось теперь
новое чувство, своего рода блаженство — знать, что решение
близко. Послезавтра: теперь срок был уже известен, и она
чувствовала, как благодаря этой уверенности страх переходит
в какое-то удивительное спокойствие. Что-то возникало внутри
новое, какая-то новая сила, готовность к жизни и готовность
к смерти.
Внезапно укрепившееся сознание близости конца начало сози-
дать в ней какую-то неожиданную ясность. Нервность удиви-
тельным образом уступила место упорядоченному мышлению,
страх—чуждому ей самой чувству кристаллического спокой-
ствия, благодаря которому все обстоятельства ее жизни не-
ожиданно предстали ей незатуманенными и в их истинном зна
чении. Она взвесила свою жизнь и ощутила вое еще значитель-
ную ее ценность: если ей дано будет ее сохранить и укрепить в
том новом и возвышенном смысле, которому научилась она за.
эти страшные дни, то -она к этому готова. Но жить в каче-
стве разведенной жены, запятнанной прелюбодеянием,—< для
165
этого она слишком устала; также и для того, чтобы продол-
жать опасную игру в покупное, на срок добытое спокойствие.
Она чувствовала—дальнейшее сопротивление немыслимо, ко-
нец уж близок; измена грозила со стороны мужа, детей, все-
го, что ее окружало, со стороны ее самой. Невозможно было
бегство от противника, который был, казалось, вездесущ. А
признание, надежный исход, было для нее отрезано—теперь
она знала это. Оставался один единственный путь, откуда уж
нет возврата.
С утра она сожгла всю свою переписку, привела в порядок
всякие мелочи, избегая по возможности встречи с детьми и
вообще со всем, что было ей дорого. Ей не хотелось допу-
стить, чтобы жизнь цеплялась за нее своими радостями и со-
блазнами и тщетными оттяжками лишь отягчала принятое уже
решение. Потом она еще раз вышла на улицу—-в последний
раз испытать судьбу и встретиться с вымогательницей. Она
опять без устали ходила вдолп по улицам, но уж без прежнего
повышенного чувства напряженности. Что-то в ней ъконец устало,
и она отказывалась от мысли бороться дальше. Два часа ходи-
ла она взад и вперед, как бы в сознании какого-то долга. Но
той особы .нигде нс было видно. Ей уж было не жаль. Она
почти и не желала встречи, в такой степени чувствовала она
себя обессиленной. Она всматривалась в лица людей, и все ка-
зались ей чуждыми, каким-то образом отмершими. Все это
было далеко и утрачено и уж не принадлежало ей.
Лишь однажды она испугалась. Ей показалось, что. оглянув-
шись, она почувствовала в толпе, на другой стороне улицы,
взгляд мужа, тот странный, жесткий, упорный взгляд, с кото-
вым она лишь недавно познакомилась. Она боязливо стала
всматриваться, но тень торопливо исчезла за проезжавшим
экипажем, и она успокоила себя мыслью, что в эти часы он
всегда в суде. Чувство времени у ней при супилось под влия-
166
нием настороженности и волнения, и к обеду она опоздала.
Но и мужа не было еще дома, как обычно; он пришел толь-
ко через две минуты и, как ей показалось, слегка взволнован-
ный.
Теперь ома считала часы до вечера и испугалась при мысли,
как их, еще много, как это удивительно, как мало требуется
времени, чтобы проститься, каким все кажется незначитель-
ным, когда знаешь, что ничего нельзя взято с собою. На нее
напало что-то вроде сонливости. Автоматически вышла она
опять на улицу, без всякой пели, ничего не думая, не озира-
ясь. I одном из перекрестков кучер в последний миг осадил
перед нею лошадей,— она уж видела прямо перед собой ды-
шло кареты. Кучер начал браниться последними словами,—
она почти не оглянулась: это было бы спасением или отсроч-
кой. Случай избавил бы ее от необходимости принять решение.
Усталая, пошла она дальше; в этом было что-то благотвор-
ное—1 ни о чем не думать и ощущать в глубине души смут-
ное, сумеречное чувство конца, туман, неторопливо оседающий
и все обволакивающий.
Подняв глаза вверх, чтобы прочитать название улицы, она
вздрогнула: бродя бессмысленно, она случайно оказалась почти
у самого дома того, кто был ее возлюбленным. Может быть,
это знак? Он, может быть, в состоянии ей помочь, он должен
знать адрес Toii особы. Она почти задрожала от радости. Как
«е сообразила она этого, самого простого? Разом ощутила она
живость вч всем теле; надежда окрылила упавшие мысли,
встрепенувшиеся теперь в беспорядке. Он должен пойти с нею
к той женщине и положить конец раз навсегда. Он должен
пригрозить ей, приказать прекратить вымогательство; может
быть, за известную сумму можно удалить ее из города. Ей ста
kjo жаль вдруг, что на-днях она так обошлась с этим несчаст-
ным; но он ей поможет, она уверена. Как странно, что этот
спасительный выход открывается ей только теперь, теперь, в
последние часы.
Торопливо взбежала она по лестнице и позвонила. Она при-
слушалась; ей показалось, что за дверью послышались осто-
рожные шаги. Опа позвонила еще раз. Опять молчание. И
шорох за дверью. Тогда терпение у ней истощилось: она ста-
ла звонить непрерывно—дело шло ведь о жизни.
Наконец что-то за дверью зашевелилось, замок щелкнул, и
дверь чуть-чуть приоткрылась.— "Это я,— поспешно произнесла
она.
Он о каким-то испугом открыл перед ней дверь.— Ты... вы...
167
сударыня,— пробормотал он в явном смущении.— Я... прости-
те... я... не подготовлен... к вашему визиту.: простите, я так:
одет— При этом он указал на рукава своей сорочки. Она бы-
ла расстегнута, и воротничка на нем не было
—. Мне необходимо с вами поговорить. Вы должны помочь
мне,— произнесла она в нервном возбуждении, ибо он все еще
держал ее на пороге как нищую.— Не угодно ли вам впустить
меня и поговорить со мной минуту,— добавила она раздра-
женно.
— Пожалуйста,— пробормотал он смущенно, глядя в сторо-
ну,—(я только сейчас... я не вполне...
—> Вы должны меня выслушать. Ведь это ваша вина. Ваш
долг помочь мне... Вы должны добыть для меня кольцо, дол-
жны, Пли скажите, по крайней мере, адрес... Она все время
меня преследует, а теперь исчезла... Вы должны, слышите, вы
должны...
Он уставился на нее. Только теперь она сообразила, что
слова вырываются у нее совершенно бессвязно.
— Ах, так.. Вы знаете... Так вот, ваша возлюбленная, быв-
шая ваша возлюбленная, эта особа видела, как я тогда от вас
уходила, и с тех пор она преследует меня, занимаясь вымога-
тельством... она. замучит меня до смерти... Теперь она взяла у
меня кольцо, а я должна получить его обратно. Но не позже
сегодняшнего вечера должна получить, я так сказала, не поз-
же сегодняшнего вечера. . Хотите вы мне помочь?
— Но .. но я...
— Хотите или нет?
— Но я не знаю никакой особы Я не знаю, кого вы имеете
в виду. Я никогда не имел никакого отношения к вымогатель-
ницам.—'Он говорил почти грубо.
— Так вы ее не знаете? Она тйк говорит, с потолка? А
знает вашу фамилию и мой адрес. Может быть и то неправ-
да, что она занимается вымогательством? Может быть, мне
все это только снится?
Она пронзительно засмеялась. Ему стало не по себе. На миг
ему пришло в голову, что она, пожалуй, помешалась, так свер-
кали ее глаза. Поведение ее было нелепо, слова бессмыслены.
Он испуганно осмотрелся.
— Успокойтесь, пожалуйста, сударыня... уверяю вас, вы оши-
баетесь. Об этом не может быть и речи, это, вероятно... нет,
я сам ничего не понимаю. Я не знаюсь с женщинами такого
сорта. Те две связи, которые были у меня за время пребыва-
ния здесь,— короткое время, вы знаете.— не такого рода, не
168
стану называть имен, но... но ведь это смешно... уверяю вас»
здесь, должно быть, ошибка...
—-Так вы не хотите мне помочь?
— Конечно, хочу... если в силах.
— 1 огда... пойдем. Мы вместе пойдем к ней...
— К кому... к кому же? — Ему опять стало страшно, что
она помешалась,— так крепко схватила она его за руку.
— К ней... Хотите вы или нет?
— Конечно... конечно,— подозрение его постепенно крепло под
влиянием ее безудержной настойчивости,— конечно... конечно..
- - как идем... дело идет о жизни и смерти!
Он с трудом сдерживал улыбку. Потом сразу перешел, на
формальный тон.
— Простите, сударыня... Но в данный момент это невозмож-
но... у меня урок музыки... я не могу (прервать...
— Так... так...— пронзительно рассмеялась она ему в ли-
цо,—-так вы даете урок ^музыки в таком виде, без сюртука...
Лжете вы.— И под влиянием внезапной мысли устремилась
вперед. Он пытался ее удержать.—-Так она, значит, здесь у
вас, вымогательница? В конце концов вы ведете игру сообща-
Может быть, вы делите между собою то, что выжимаете из
меня. Но я ее поймаю. Теперь я ничего не боюсь.— Она гром-
ко все это выкрикнула. Оъ держал ее, но сна вступила с ним
в борьбу, вырвалась и устремилась к двери спальни.
Какая-то фигура, явно подслушивавшая у двери, отпрянула
в сторону. Ирена, утратив пыл, с удивлением посмотрела на
незнакомую даму, туалет которой был не в полном порядке
и которая поспешно отвернулась. Возлюбленный поспешил за
Иреной, чтобы удержать ее, невидимому, сумасшедшую, и
предотвратить несчастие, но она уже выходила из комнаты.—
Простите,— пробормотала она. Все у ней в голове мешалось.
Она ничего больше не понимала и чувствовала только отвра-
щение, бесконечное отвращение и усталость.
— Простите,— еще раз сказала она, увидев, что он беспо-
койно следит за ней.— Завтоа... завтра вы все поймете... то
есть я... я сама больше ничего не понимаю. Она говорила с
ним, как с незнакомым. Ничто не напоминало ей, что она ко-
гда-то принадлежала этому человеку, и едва-едва ощущала она
свое собственное тело. Все было теперь еще более спутано,
чем прежде; она сознавала только, что где-то тут должна быть
ложь. Но она слишком устала, чтобы думать, чтобы осматри-
ваться. С закрытыми глазами спустилась она вниз по лесг-
нице, как осужденный на казнь — к эшафоту.
169
Выло темно, когда она вышла на улицу. Может быть,—<
Промелькнуло у нее в голове,—‘Она ждет меня, может быть,
сейчас, в последний миг, придет опасение. Ей хотелось протя-
нуть руки и молиться богу, позабытому богу. О, только бы
купить два-три месяца, два-три месяца, дождаться лета и про-
жить потом мирно, пне досягаемости для вымогательницы
среди лугов и нолей, только бы хоть лето. Опа пытливо
всматривалась во мглу улицы. Ей показалось, что на другой
стороне, в подъезде дома, стоит настороже какая-то фигура,
но, когда она подступила ближе, фигура скрылась в глубине,
1а миг Ирене почудилось в ней сходство с мужем. Вторично
в этот день испытывала она страх от кажущейся внезапной
встречи с ним и его взглядом. Она замедлила шаг, чтобы
удостовериться. Но фигура исчезла во мраке. В тревоге пошла
она дальше, чувствуя какое-то странное напряжение, словно от
обжигаюшего спину взгляда. Один раз она снова обернулась.
Но никого уже не было видно.
Аптека была неподалеку. Она вошла с легким содроганием.
Провизор принял рецепт и начал готовить требуемое. Все она
рассмотрела в эту минуту—поблескивающие весы, тоненькие
разновески, этикетки и наверху в шкафах ряд жидкостей с
чуждыми ей латинскими наименованиями, которые она бессо-
знательно стала разбирать по буквам. Она слышала, как ти-
кают часы, вдыхала своеобразный аромат, отот приторно-слад-
кий запах лекарств, и вдруг вспомнила, что в детстве посто-
янно просила мать посылать ее в аптеку, так как она любила
этот запах и своеобразную картину множества блестящих сту-
почек. При этом она вспомнила с ужасом, что не успела по-
прощаться с матерью, и ей стало страшно жаль несчастную
женщину. Как она испугается, подумала она в ужасе,— но уже
поовизор отсчитывал светлые капли из пузатого сосуда з голу-
боватую склянку. Недвижимо смотрела она, как смерть пере-
текает из большого сосуда в маленький, тот, из которого она
вскоре перейдет в ее жилы, и холод пронизал ее тело. Без мы-
слей, словно в гипнозе, созерцала она его пальцы ввергывав-
170

шие теперь пробку в полную склянку и уже заклеивавшие бу-
магою грозное отверстие. Все ее чувства были скованы и па-
рализованы одной ужасной мыслью.
— Прошу вас, две кроны,— оказал провизор. Она п, обу-
дилась от своею оцепенения и удивленно осмотрелась. Потом
автоматически опустила руку в сумочку, чтобы достать деньги.
Она все еще как во сне разглядывала монеты, не разбираясь
в них, и невольно задержалась, отсчитывая нужную сумму.
В этот миг она почувствовала, как ее руку возбужденно от-
толкнули в сторону, и услышала, как зазвенели деньги о сте-
клянную подставку. Чья-то рука протянулась и выхватила у
ней склянку.
Она невольно обернулась, и взор ее оцепенел. Рядом стоял
муж с крепко стиснутыми губами. Лицо его было иссера-блед-
но, и капельки пота блестели на лбу.
Она все еще как во сне разглядывала монеты, не разбираясь
ухватиться за прилавок. Разом она поняла, что именно его ви
дела нг улице и что он только что подсматривал за нею в
подъезде дома; каким-то внутренним чувством она его тогда
уже узнала и в эту секунду смутно сообразила это.
— Пойдем.— сказал он глухим, сдавленным голосом. Она
посмотрела на него, и удивилась, где-то в смутных глубинах
своего сознания, что повинуется ему. И шаги ее последозали за
ним, в то время как сама она этого не сознавала.
Оки пошли по улице рядом. Оба не смотрели друг на друга. В
руке у него все еще была склянка. Один раз он остановился
и стер влажный от пота лоб. Невольно и она задержала шаг,
не помышляя о том, не сознавая. Но она нс решалась на него
взглянуть. Оба молчали, и громыхание улицы сопровождало
их шаг.
На лестнице он пропустил ее вперед. 11 сразу же, как толь-
ко его не стало рядом, поступь ее стала неверной. Она остано-
вилась и схватилась за перила Он взял ее под-руку. Почувст-
вовав его прикосновение, она содрогнулась от страха и быстро
взбежала по последним ступенькам вверх.
Она вошла в комнату. Он последовал за ней. Стены поблески-
вали во мраке; с трудом можно было различить отдельные пред 
меты Они все еще молчали. Он разорвал бумажку поверх
пробки, откупорил склянку п вылил содержимое. Потом отшвыр-
нул склянку в сторону. Она вздрогнула, услышав звон стекла.
И все еще они молчали. Она чувствовала, как он силится по-
бороть себя, чувствовала, не глядя. Наконец он подошел к
ней. Б\иже, все ближе, и вот уже совсем вплотную. Она мог-
17 5
ла различить его дыхание и видела неподвижным своим и как
бы затуманенным взором, как искрятся и блестят его глаза
во мраке. Она ждала уже, что вот-вот разразится его гнев, и
содрогалась при мысли о том, как он схватит ее крепко за ру-
ку. Сердце у нее не билось, и только нервы трепетали, как
туго натянутые струны; все в ней ждало возмездия, и она по-
чти томилась по его гневу. Но он все еще молчал, и в беско-
нечном изумлении она почувствовала, что от его близости веет
кротостью.— Ирена,—'сказал он, и голос его прозвучал удиви-
тельно мягко,— как долго нам еще мучиться?
И тут вырвались у нее, наконец, внезапно и конвульсивно,
под влиянием какого-то могучего толчка, словно единый бес-
смысленный животный крик, так долго сдерживаемые и пода-
вляемые рыдания. Чья-то гневная рука, казалось, схватила ее
изнутри и насильственно расшевелила; она шаталась как пья-
ная и, не поддержи он ее, она бы свалилась.
— Ирена,— успокаивал он,— Ирена, Ирена,— произносил
он все тише, все более умиротворяюще ее имя, словно бы пы 
таясь умерить этот взрыв отчаяния, эту нервную судорогу все
большею нежностью интонации. Но только рыдания были ему
ответом. Неистовые спазмы, волны боли прокатывались по
всему телу Он повел ее, отнес ее вздрагивающее тело на ку-
шетку и уложил там. Но рыдания не унимались. Словно элек-
трическими разрядами потрясала все члены судорога плача;
волны дрожи и озноба пробегали, казалось, по истерзанному
телу. Неделями натянутые до последней степени нервы не вы-
держали, и бесчувственное тело отдано было на произвол без-
удержной муке.
Он в страшном возбуждении поддерживал ее, всю трепе-
щущую, брал ее холодные руки; целовал, сначала успокаива-
юще, а потом неистово, в страхе и в страстном порыве, ее
платье, ее шею; но дрожь попрежпему пронизывала ее сжав-
шееся на кушетке тело, а откуда-то из глубины вздымалась
вырвавшаяся наконец на свободу волна рыданий. Он трогал
ее лицо, холодное, (залитое слезами, и ощущал, вздувшиеся
на висках жилы Несказанный страх напал на него. Он опу-
стился на колени, чтобы быть ближе к ее липу.
— Ирена,— он опять до нее дотронулся,— почему ты пла-
чешь? Теперь,., все уж миновало... зачем ты продолжаешь се-
бя мучить?.. Тебе уж нечего больше бояться... Она никогда
больше не пойдет, никогда...
Тело ее опять вздрогнуло; он обеими руками сдерживал его.
Страх охватывал его прп виде этого отчаяния, терзавшего из-
174
мучепное тело, словно сн ее убил. Он вновь и вновь целовал
ее, бормоча бессвязные слева в свое оправдание.
— Нет... никогда уж больше... клянусь тебе... я не мог пред-
полагать, что ты так испугаешься... >я только хотел вернуть
тебя... вернуть к твоим обязанностям.,, чтобы ты только ушла
от него... навсегда... к нам, назад.. мне ведь не оставалось вы-
бора, когда я узнал это случайно... я ведь не мог сказать тебе
самой.., я думал... все время думал, что ты вернешься... по-
тому я и послал ее, эту несчастную, чтобы она тебя на это под-
толкнула... Это несчастная женщина, актриса, лишившаяся ра-
боты .. она неохотно согласилась, но я хотел... я вижу, я был
неправ... но я хотел, чтобы ты вернулась... ведь я тебе все вре-
мя показывал, что я готов... что я только и хочу простить, но
ты меня не. понимала... но так... так далеко я не предполагал
заходить... я ведь страдал еще больше, видя все это... я наблю-
дал каждый твой шаг... только ради детей, понимаешь, ради
детей должен был я тебя заставить... но теперь все миновало...
теперь все опять будет хорошо...
Она смутно, из какого-то бесконечного отдаления внимала
словам, звучавшим поблизости, и все же не понимала их. Шум
стоял внутри, все заглушавший, сутолока ощущений, в кото-
рой терялись отдельные чувства. Она ощущала прикосновения
к своей коже, поцелуи и ласки, чувствовала свои собственные,
уже стынущие слезы, но где-то внутри, в крови, звенело; возни-
кал мутный, рокочущий гул, шумно нараставший и уже громыхав-
ший, как неистовый благовест. Потом она перестала различать
что-либо. Она почувствовала, просыпаясь от обморока, что ее
раздевают, увидела как сквозь облачную завесу лицо мужа,
любящее и озабоченное. Потом опустилась куда-то глубоко-
во мрак, в долгожданный сон, черный, без сновидений.
175
Когда на следующее утро она открыла глаза, в комнате
было уже светло. И свет ощущала она в себе самой; кровь,
казалось, освободилась, от облачного покрова, очистилась гро-
зою. Она попыталась осознать, что с пей произошло, но все
было как сон. Неправдоподобным, легким, высвобождающим,
как парение во сне, показалось ей это смутное ощущение, и
чтобы удостовериться в истинности своего переживания наяву,
она начала испытующе ощупывать свои руки.
Внезапно она вздрогнула: па пальце у нее сверкало кольцо.
Она разом пробудилась. Бессвязные слова, доходившие до ее
слуха в полуобмороке и все же не дошедшие, смутное первона-
чальное предчувствие, никогда, однако, не решавшееся перейти
в мысль и в подозрение, то и другое сплелось теперь в одно
ясное целое. В один миг поняла опа все — вопросы мужа, изум-
ление возлюбленного; перед нею предстало нагромождение
всех интриг, и она увидела страшную сеть, в которой ей при-
шлось запутаться. Горечь и стыд охватили ее; нервы снова за-
трепетали, и она готова уже была раскаиваться в том, что про-
будилась от своего сна без сновидений и без страха.
Тут раздался из соседней комнаты смех. Дети встали и под-
няли шум, как проснувшиеся на юной заре птицы. Она явст-
венно различала голос мальчика и впервые с изумлением по-
думала, как он похож на отцовский. Легкая улыбка скольз-
нула по ее губам и тихо застыла. Опа лежала с закрытыми
глазами, чтобы глубже насладиться всем тем, что составляло
ее жизнь, а отныне и счастье. Внутри чувствовалась еще лег-
кая боль, но то была боль обещающая, жгучая и в то же время
такая, какою горят раны. Перед тем как навсегда зарубце-
ваться.

Водной» южном городе, имени которого я предпочитаю не
называть, меня поразил, при выходе из тесного переулка,
вид ранне-готического здания с двумя могучими башнями, столь
похожими друг на друга, что в сумерках одна могла показать-
ся тенью другой. Вежливо приподняв шляпу, я обратился к
краснощекому бюргеру, поставившему свой бокал с янтарным
вином на столик маленького кафе, с просьбой сообщить мне
название здания, величаво высившегося над низкими крышами
домов, Мой неторопливый собеседник удивленно взглянул на
меня и со спокойной, тонкой улыбкой проговорил:— Затрудня-
юсь дать вам точные сведения. На плане города оно, вероятно,
обозначено как-нибудь иначе, мы же называем его по-старин-
ному еДом сестер», потому ли, что обе башни так похожи
друг на друга, или, быть может, потому, что.,.
Он запнулся, настороженно подавив улыбку, точно 'желая
удостовериться, достаточно ли возбуждено мое любопытство.
Но неполный ответ удваивает интерес, и мы. естественно, втя-
нулись в беседу; я охотно последовал его приглашению вы-
пить рюмку терпкого золотистого вина. Перед нашими взора-
ми, в свете медленно подымающейся луны, таинственно свер-
кало кружено башен; вино пришлось по вкусу, и, надеюсь, та
12*
179
же участь постигнет в восприятии читателя небольшую раоска 
занную им легенду о сестрах-близнецах, которую я передаю
добросовестно, не ручаясь за ее достоверность
*, у
Войска короля Феодосия вынуждены были остаться на зим-
них квартирах в тогдашней столице Аквитании. Когда изму-
ченные лошади приобрели, благодаря длительному отдыху,
гладкую, словно атлас, шерсть, а солдаты стали уже испыты-
вать скуку, случилось, что начальник конницы, лангобард по
имени I ерилунт, влюбился в красавицу-лавочницу, продавав-
шую в тенистом углу нижней части города спепии и медовые
пряники. Он был охвачен столь сильной страстью, что. невзи-
рая па ее низкое происхождение и торопясь заключить ее в
свои объятия, немедленно сочетался с ней браком и поселился
в княжеском доме на базарной площади. Гам они провели,
скрываясь от людских взоров, много недель; влюбленные друг
в друга, они забыли все: людей, время, короля и войну. Но
пока они, поглощенные своей страстью, проводили ночи в объя-
тиях друг у друга, время не дремало. Теплый южный ветер
пробежал по стране; от горячего его дыхания таял потоками
лед, по легкому его следу пышным цветом распускались па
лугах крокусы и фиалки. Прошла ночь, зазеленели деревья,
влажными1 бугорками пробились на застывших ветвях почки;
весна подымалась от дымящейся земли, а с нею возобновились
и военные действия. Однажды оанним утром медный молот у
ворот властно нарушил утренний сои влюбленных: приказ го-
сударя повелевал военачальнику вооружиться и выступить. Ба-
рабаны забили тревогу, вызывая воинов ив домов, ветер звон-
ке загудел в знаменах, и подковы оседланных коней застучали
на базарной площади. Тогда Герилунт быстро вырвался из
мягко обвивших его рук зимней жены своей, ибо честолюбие
и мужественное стремление к битвам пылали в нем ярче любви.
Равнодушный к слезам супруги, он не разрешил ей сопрово-
ждать его, оставил ее в обширном доме и вторгся с толпой
всадников в мавританские владения. В семи битвах он опро-
кинул врага, огненною метлою разметал сарацинские разбой-
ничьи замки, завоевал их города и победоносно разгромил
страну вплоть до морского берега; там он нанял парусники
и галеры, чтобы переправить на родину богатую добычу. 11и-
180
когда победа не была столь быстрой, поход не увенчивался
столь молниеносным успехом. Не удивительно, что король, желая
отблагодарить смелого воина, уступил ему за небольшую дань
север и юг завоеванной страны в ленное пользование и упра-
вление. Теперь Герилунт, которому седло заменяло доселе ро-
дину, мог отдохнуть спокойно; он был обеспечен до конца своих
дней. Но честолюбие, не столь насытившееся, сколь возбужден-
ное быстрой победой, требовало большего; он не хотел быть
подданным и данником своего государя; ему казалось, что лишь
королевский венец достоин украсить светлое чело его супруги
Он стал возбуждать втайне свое войско к возмущению против
короля, подготовляя восстание. Но своевременно раскрытый за-
говор не удался. Потерпев поражение еще до битвы, отлученный
от церкви, покинутый своими 1всадниками, Герилунт вынужден
был скрываться в горах; там за богатую мзду крестьяне во
время сна дубинами убили спального военачальника.
В тот самый час, когда слуги короля нашли на сене в ам-
баре еще сочащийся кровью труп непокорного и, сорвав с
него платье и драгоценности, бросили нагого на свалку, его же-
на, еще не зная о гибели мужа, родила в замке на роскошном
парчевом ложе двух девочек-близнецов, которых, при большом
стечении народа, окрестил сам епископ, дав им имена Елены
и Софии. Еще не утихли гул колоколов на церковной башне
и звон серебряных бокалов на пире, когда внезапно пришла
весть о восстании и гибели Герилунта, а за ней — вторая, о
том, что король, следуя благому закону, требует в казну дом
и имущество мятежника. И вот красавица-лавочница, еле опра-
вившись от родов, снова была вынуждена надеть старое шер-
стяное платье и спуститься в гнилую улицу нижней части го-
рода; но прежней нищете сопутствовали теперь горькое разо-
чарование и двое ма моток. Снова пришлось ей усесться на
низкой деревянной табуретке у своего ларька и с утра до
вечера предлагать соседям специи и сладкие медовые пряники,
нередко принимая, вместе со скудными грошами, злые изде-
вательства. Вскоре печаль погасила блеск ее очей, преждевре-
менная седина обесцветила волосы. Но за нужду и невзгоды
вознаграждали ее живость и своеобразная прелесть сестер-
близнецов, унаследовавших весь блеск материнской красоты;
они были столь сходны ростом и изяществом речи, что одна
казалась живым отражением прелестного образа другой. 11е
только чужие, но и родная мать подчас не могла отличить Еле-
ну от Софии,— так велико было их сходство. И она велела
Софии носить на руке полотняную тесьму, чтобы отличить ее
181
по этому знаку от сестры. Ибо, услыхав голос или увидев ли*
цо дочери, она не знала, с каким именем обратиться к ней.
Но сестры, унаследовав победную красоту матери, роковым об-
разом получили в удел неудержимое честолюбие и жажду власти,
отличавшие их отца; каждая из них стремилась во всем прев-
зойти не только другую, но и всех ровесниц. Еще в те ранние
годы, когда дети обычно спокойно и бесхитростно играют Друг
с другом, сестры во всякое дело вносили соревнование и за-
висть. Если кто-нибудь, плененный прелестью ребенка, надевал
незатейливое колечко на палец одной, не предложив другой
такого же подарка, если волчок одной вертелся дольше, чем у
другой, мать находила обиженную на полу, с засунутыми в рог
сжатыми пальцами, злобно стучащей каблуками. Похвала или
нежное слово, обращенные к одной, вызывали досаду другой,
и, хотя они были так похожи друг на друга, что соседи шутя
называли их «зеркальцами», они омрачали свои дни жгучей
ревностью друг к другу. Тщетно пыталась мать потушить раз-
горавшееся пламя чрезмерного честолюбия враждующих се-
стер, тщетно старалась ослабить вечно натянутые струны сорев-
нования; она должна была вскоре убедиться, что в не созрев-
ших еще душах детей гнездилось и ширилось злосчастное
наследие; и только сознание, что, благодаря этому беспрестан-
ному соревнованию, обе девочки стали самыми умелыми и са-
мыми левкими среди своих ровесниц, давало ей некоторое уте-
шение. За что бы ни взялась одна, другая тотчас же стара-
лась превзойти ее. Обладая от природы подвижностью телес-
ной и духовной, сестры-близнецы быстро научились всем по-
лезным и приятным женским искусствам вроде пряжи льна,
окраски материй, обращению с драгоценными вещами, игре на
флейте, грациозным танцам, сложению искусных сгихов и ме-
лодичному пению под звуки лютни; сверх обычая знатных жен-
щин, они изучали даже латынь, геометрию и высшие Философ-
ские науки, с которыми знакомил их старый благодушный ди-
акон. И скоро в Аквитании не стало девушки, равной по кра-
соте, воспитанию и гибкости ума двум дочерям лавочницы. Но
никто пе мог бы сказать, кому из двух слишком уж одинако-
вых сестер, Елене или Софии, принадлежало первенство, ибо
никто не отличил бы одну от другой ни по фигуре, ни по дви-
жениям, ни по речи.
Но наряду с любовью к искусствам и к познанию нежных
и прелестных вещей, наполняющих душу и тело пылким стрем-
лением вырваться из тисков повседневности в необъятные про-
сторы чувства, в обеих девушках подымалось жгучее недоволь-
182
ст в о низким положением матери. Из академии, с диспутов, по-
сле состязаний с учеными в искусном обмене аргументами, или
из круга танцующих, овеянные отзвуками мелодии, возвраща-
лись они в дымную улицу; там их мать, простоволосая, до позд-
него вечера торговалась из-за горсти орехов или нескольких
заплесневелых медяков, заставляя их стыдиться своей упор-
ной нищеты; колкая ветхая цыновка больно царапала их сжи-
гаемое внутренним огнем нежное девичье тело. Долго бодр-
ствовали они ночью, проклиная свою судьбу, ибо, возвышаясь
красотой и умом над знатными дамами, призванные выступать
в мягких волнистых одеяниях, звеня драгоценными камнями,
были они похоронены в затхлой и тусклой дыре и предназна-
чены, в лучшем случае, стать хозяйками и самками для пер-
вого попавшегося бондаря или оружейника, они,— дочери вели-
кого полководца, с королевской кровью в жилах и властной
душой. Они жаждали блестящих чертогов и толпы слуг, жаж-
дали богатства и славы, и, если случайно мимо них проносили
благородную даму в пышных мехах, с сокольничими и тело-
хранителями у мягко покачивающихся носилок, лица их ста-
новились от злобы белыми, как зубы во рту. Мощно вскипали
в крови возмущение и честолюбие, унаследованные от мятеж-
ного отца, который также не мог удовлетвориться золотой се-
рединой, скромной судьбой; днем и ночью они размышляли,
каким способом уйти от столь недостойного существования
И вот неожиданным, но понятным образом случилось, что Со-
фия, пробудясь, нашла место рядом с собою, на общем ложе,
покинутым: Елена, отражение ее тела, участница ее вожделе-
ний, тайно исчезла ночью; испуганная мать беспокоилась, не по-
хитил ли ее кто-либо из дворян силой (ибо многие из юношей
поражены были двойственным сиянием девушек и ослеплены
им до потери рассудка). Наскоро одевшись, бросилась она к
наместнику, который именем короля правил городом, и закли-
нала его послать погоню за злодеем. Он обещал. Но на сле-
дующий день, к глубокому стыду матери, распространилась
весть, что Елена, едва созревшая, по доброй воле бежала с
сыном дворянина, опустошившим ради нее ларцы и хранилища
родного отца. Через педелю вслед за первой вестью пришла и
другая, более ужасная,- путешественники рассказывали, как пы-
шно живет молодая блудница в другом городе со своим лю-
бовником, окруженная слугами, соколами и заморскими зве-
рями, облаченная в меха и блестящие ткани, к досаде всех.чест-
ных женщин. Но не успели эту весть разжевать болтливые
людские уста, как новая, еще более страшная, поспешила ей
183
на смену: насытившись, опустошив мешки и карманы юного
щеголя, Елена отправилась в замок казначея, глубокого ста-
рика, отдала свое молодое тело за новую роскошь и безжало-
стно грабит скрягу. Через несколько недель, повытаскав зо-
лотые перья казначея, она бросила его,— словно общипанного
и выпотрошенного петуха,— взяв себе другого любовника: это -
го сменил новый, более бегатый, и вскоре стало всем известно,,
что Елена в соседнем городе торгует своим юным телом не
менее усердно, чем дома ее мать—; специями и сладкими ме-
довыми пряниками. Тщетно слала несчастная вдова гонца за
гонцом к заблудшей дочери, умоляя ее не топтать в грязь по-
рочной жизнью память отца. Чаша непотребства переполнилась,
когда однажды, к стыду матери, от ворог города двинулся по
улице великолепный кортеж: впереди шли скороходы, одетые
в яркокрасные костюмы, потом, как перед поездом вельможи,
следовали всадники, и среди них, окруженная резвящимися
персидскими собаками и обезьянами редких пород, юная ге-
тера, Елена, прелестью подобная праматери того же имени,—
Елене, потрясавшей некогда царства,— и нарядная, как язы-
ческая царица Савская, вступающая в Иерусалим. Раскры-
лись рты, зашевелились языки, ремесленники покинули свои
дома, писцы — свои рукописи, рой любопытных окружил шест-
вие; поют колышащаяся толпа всадников и слуг приготови-
лась к почетной встрече на базарной площади. Наконец, рас-
пахнулась завеса, и юная блудница надменно перешагнула по-
рог дворца, принадлежавшего когда-то ее отцу: расточитель-
ный любовник, в уплату за три страстных ночи, выкупил его
для Елены из королевской казны. Точно в свое королевство
вступила она в покои, где на роскошной кровати родила ее
почтенная мать- давно покинутые залы быстро наполнились
дорогими языческими статуями; холодный мрамор покрыл де-
ревянные лестницы н раскинулся искусными плитами и мо-
заикой; тканые ковры с изображениями людей и событий
устлали стены, цветистый плющ уютно обвил дом; звон золотой
посуды сливался со звуками музыки на праздничных пирше-
ствах, ибо обученная всем искусствам Елена, привлекая своей
молодостью, соблазняя умом, стала вскоре искуснейшей в лю-
бовных утехах и самой богатой гетерой. Из соседних (городов,
из чужих стран стекались ботачи — христиане, язычники, ере-
тики, чтобы хоть раз насладиться ее ласками, и так как ее жа-
жда власти была не меньше, чем честолюбие ее отца, она же-
лезной десницей держала влюбленных и дразнила страсть му-
жей, пока не выманивала все их состояние. Даже сын короля»
184
и тот, после недели наслаждения, опьяненный и потом жестоко
протрезвившийся, покинул объятия и дом Елены, уплатив .горь-
кий выкуп заимодавцам.
Не удивительно что столь смелое поведение озлобляло чест-
ных женщин города, особенно пожилых. В церквах пропо-
ведники восставали против стремительной порчи нравов, жен-
щины на рынках гневно сжимали кулаки, и часто звенели ок-
на и ворота от пущенных в них камней. Но как ни озлобля-
лись порядочные женщины — покинутые жены, одинокие вдо-
вы,— как ни негодовали старые, опытные в своем ремесле блуд-
ницы. как ни облаивали этого дерзкого, внезапно проникшего
на их тучные луга жеребенка, никто из женщин не пылал та-
ким возмущением, как София, ее сестра. Сердце ее разрывалось
не потому, что та предалась столь порочной жизни; нет, она
раскаивалась, что сама пропустила минуту, когда юноша-дво-
рянин сделал ей подобное же предложение, и то, к 'чему она
втайне стремилась,— власть над людьми и роскошное суще-
ствование,— досталось другой; а в ее холодную каморку все так
же врывался ветер и пыл вперегонку с ворчливой матерью.
Правда, сестра, в хвастливом сознании своего богатства, не-
однократно посылала ей драгоценные наряды, но гордость Со-
фии отвергала подачки. Нет, не могло честолюбие ее насы-
титься бесславным подражанием смелой сестре; она не жела-
ла оспаривать у нее любовника, как в прежнее время — сладкий
пряник. Ее победа должна была быть совершенной. Размы-
шляя днем и ночью, чем бы заставить людей поклоняться ей
и прославлять ее больше сестры, она убедилась вскоре по все
растущему увлечению мужчин, что сохраненный ею скромный
удел — девственность и незапятнанная чистота — является ве-
ликолепной приманкой и достоянием, которыми умная женщина
может промышлять прекрасно. И опа решила превратить в дра-
гоценность именно то, что сестра преждевременно расточила,
и выставить напоказ свою добродетель так же, как сестра-ге-
тера — свое тело. Если той поклонялись за пороки, то ей дол-
жны были поклоняться за чистоту. Еще не успели смолкнуть
языки сплетников, когда в одно утро любопытству изумленно-
го города дана была новая пища: София, сестра гетеры Еле-
ны, ушла из мира, чтобы спастись от стыда и искупить позор-
ный образ жизни сестры; она вступила в число послушниц
знаменитого монастыря святой Женевьевы, Запоздавшие любов-
ники рвали волосы на голове, разгневанные тем, что нетрону-
тое сокровище ускользнуло из их рук. Но верующие, охотно
пользуясь небывалым случаем противопоставить сластолюбию
185
'прекрасный образ богобоязненной жизни, усердно распростра-
няли эту весть повсюду, так что ди об одной девушке в Акви-
тании не говорили так много, ни одну из них не славили так, как
Софию благочестивую. Женщины преклоняли колени, когда она
проходила мимо низ в церковь в скромном одеянии; епископ
брал ее с собой, когда навещал больных в госпитале; в церкви,
когда пелась молитва, священник ставил ее в первый ряд, что-
бы взоры верующих могли любоваться той, которая приобре-
ла, созерцая дьявольские поступки сестры, истинную веру в
бога. ! 1 сразу — легко можно себе представить, как огорчилась
Елена,—< внимание страны обратилось всецело на невинную
жертву искупления, которая, подобно голубице господней, же-
дая избежать греха, поднялась в горние области веоы
Странное созвездие «близнецов» сияло в следующие месяцы
над изумленной страной, вещая грешникам и благочестивым
одинаковую радость. Ибо, если первым предоставляла Елена в
избытке усладу телесную, то духовной усладой дарил вторых
сверкающий добродетелью образ Софии, и, в силу такого раз-
деления, впервые от создания мира в этом городе Аквитании
царство божие отделено было от царства дьявола столь от-
четливо и наглядно. Целомудренному покровительствовала Со-
фия, а отдавшийся плотскому сластолюбию вкушал земные
наслаждения в объятиях- ее недостойной сестры. Но в душе
каждого человека проложены от добра ко злу, ст плоти к ду-
ху страчно-соблазнительные пути, и вскоре оказалось, что как
раз эта двойственность неожиданным образом нарушала спокой-
ствие людское. Ибо сестры-близнецы, несмотря на совершенно
различный образ жизни, оставались внешне похожими друг на
друга благодаря одинаковому росту, одинаковому цвету глаз,
одинаковой улыбке и одинаковой миловидности; одну нельзя
было отличить от другой. Понятно поэтому, что среди мужчин
в городе поднялось замешательство. Если юноша провел ночь,
исполненную страсти, в объятиях Елены и утром поспешно за-
бегал в церковь к обедне, желая очиститься от греха, он, удив-
ленный и испуганный дьявольским наваждением, протирал гла-
за. Ибо благочестивая молельщица, стоявшая в первом ряду
послушниц с опущенными глазами и сложенными руками, ка-
залась ему той самой женщиной, которую держал он в своих
объятиях, нагую и разгоряченную Он пристально вглядывал-
ся: да, те же губы, те же округлые и нежные движения, прав-
да, не в порыве распутства, а в коленопреклоненной молитве
перед алтарем, но все же—Елена. Он вглядывался, и глаза
загорались, различая сквозь монашеское одеяние хорошо зна-
186

жомое тело любовницы. И такая же игра отраженных чувств
мутила разум тех, кто, после благоговейного созерцания мона-
хини, встречал на повороте улицы недавно еще целомудрен-
ную Софию странно изменившейся, в роскошном платье с обна-
женной грудью, в толпе волокит и слуг, торопящуюся на пир.
Они старались себя уверить, что это Елена, не София, ио не
могли все же отделаться от образа нагой монахини и греш-
ными мыслями оскверняли .святость молитвы. Так колебались
чувства между той и другой, подчас смешивались, шли пре-
вратным путем, и случалось, что юноши грезили о теле непри-
ступной сестры, пребывая у продажной, и глядели на святую
порочным взором сладострастия. Так уж творец неладно создал
мужчин: их чувственные вожделения требуют не того, что им
предлагается; если женщина без борьбы отдает свое тело, они
забывают о благодарности и делают вид, что их привлекает
только невинность. Если же женщина отстаивает свою невин-
ность, то это их вдвойне возбуждает и они всячески тщатся
овладеть отстаиваемым. Так никогда не удовлетворяется муж-
ская двойственность в вечной борьбе между плотью и духом;
здесь же затейливый дьявол затянул двойной узел, ибо блуд-
ница и монахиня—Елена и София — казались единым телом;
нельзя было отличить одну от другой, и никто не мог дать
себе точного отчета, кем из них он, собственно, желает обла-
дать. И так случилось, что беспутную молодежь города можно
было чаще встретить в церкви, чем в трактире, а развратники
соблазняли золотом блудницу, чтобы для любовных игр на-
дела она власяную рясу и создала тем видимость, будто они
наслаждаются телом чистой блюстительницы веры, Софии.
Весь город, вся страна постепенно втянуты были в эту неле-
по-дразнящую, обманную игру, и ни слово епископа, ни уве-
щания правителя города не могли прекратить ежедневно в
зобновляющегося кощунства.
Казалось бы, сестры могли полюбовно прийти к соглашению
и удовлетвориться сознанием того, что одна — самая богатая,
а другая — самая благочестивая женщина в городе; но обе,
окруженные поклонением и славой, с гневно бьющимися и под
власяницей, и под соблазнительным нарядом сердцами, размыш-
ляли в своем честолюбии, как бы нанести друг другу удар. Со-
фия со злостью кусала губы, когда до нее доходили слухи, что
сестра позорит в греховном маскараде ее священное облачение.
Елена же ударами плети осыпала слуг, доносивших о том, что
епископ и святые мужи почтительно преклоняют колени перед ее
сестрой, а женщины целуют землю, по которой она ступала. Чем
189
больше зл^ они друг другу желали, чем сильнее они ненавидели
друг друга, чем тщательнее, однако, прятали они свои истинные
чувства под личиной сострадания. Елена, со слезами в голосе, жа-
лела за пиром сестру, так бессмысленно сгубившую под власяни-
цей молодость свою и жизнелюбие; София кончала свою всенарод-
ную молитву нарочито подобранным текстом о грешницах,,
предпочитающих, в своем неведении, короткое земное счастье
чистому и Вечному небесному блаженству, Но убедившись, что
ни послы, ни доносчики не в силах сбить их с избранного пу-
ти, они постепенно снова стали сближаться, словн- два борца,
хранящих вид равнодушия, но внимательно, взором и рукой,
подготовляющих сокрушительный удар, который должен опро-
кинуть противника, Все чаще стали они бывать друг у друга,
проявляя нежную заботу, и в то же время каждая готова бы-
ла ™,ой1И на все, лишь бы повредить другой.
Однажды после вечерни благочестивая София пришла к се-
стре, чтобы словом убеждения вновь попытаться отвлечь ее
от порочной жизни. Вновь принялась она, в исполненной око-
личностей речи, доказывать сестре, начинавшей уже терять
терпение, как ничтожны крохи земной любви по сравнению с
манной небесной, и как она неправо поступает, превращая дан-
ное ей бегом тело в средоточие греха. Елена, только что пове-
левшая служанкам приготовить данное ей богом тело для гре-
ховно! 1 ремесла, слушала полугневаясь, полусмеясь, и размышля-
ла, довести ли докучливую проповедницу до исступления богохуль-
ными речами или позвать в свои покои несколько красивых
юношей, чтобы смутить ее взоры. И вдруг, словно тихо жужжа-
щая муха, странная мысль коснулась ее виска — дьявольская
мысль, глумливая и опасная; с трудом сдержала она скрытую
улыбку. Изменив свое вызывающее поведение, она выгнала
служанок и холопов из покоя, ччобы, оставшись с сестрой на-
едине, личиной раскаяния затуманить внутренно-сверкающий
взор.— О, пусть сестра не думает,— сказала опытная в искусст-
ве лицемерия Елена,— что сама она не испытывает стыда за
опутавшие ее жизнь грехи. Не раз овладевало ею отвращение
к животному сладострастию мужчин; неоднократно собиралась
она отказаться от всего этого и начать скромную богоугодную
жизнь. Но она сознает, что сопротивление напрасно; София,
богобоязненная София, огражденная стенами монастыря, дев-
ственница, и не подозревает, какой соблазн таит в себе могу-
щество мужчины, которому ни одна посвященная женщина не
может противостоять. О, она не подозревает, она, блаженная Со-
фия, как силен натиск мужчины, она не знает, что сила эта со -
190
держит в сеое странную усладу, и, вопреки собственной воле,,
женщины покорно уступают его неистовству.
София, пораженная такой исповедью, неожиданной для нее
в устах блудницы, поспешно собрала весь запас благочести-
вых и назидательных слов. Наконец-то и Елены коснулся бо-
жественный луч,—, начала она свою проповедь,— ибо отвраще-
ние к греховному—начало истинной добродетели. Но заблуж-
дение и слабость веры омрачают еще, должно быть, ее ум,,
если она утверждает, что невозможно, мри помощи твердой во-
ли, побороть вожделение плоти. В пространной речи припоми-
нала она примеры святых Антония и Пафнутия, всех пустын-
ножителей. умерщвлением плоти и молитвой мужественно по-
боровших искушения. 11о Елена печально опустила голову. О,
да, и она читала с восторгом, о героической борьбе святых
этих мужей с дьяволом чувственности. Но дело в том, что
мужчин наделил бог не только более мощным телом, но и ду-
хом, более твердым, сотвормв их победоносными воителями
рати божией. И никогда,— с тяжким вздохом проговорила
она,— не в силах будет слабая женщина противостоять козням
и соблазну мужчин, и за всю свою жизнь не видела она при-
мера, чтобы женщина не покорилась настойчивости мужчины
и оттолкнула его ласку.
—। Как можешь ты говорить так, дерзкая,— возмутилась Со-
фия, задетая, в неукротимой своей надменности.— Разве я не при-
мер тому, чти решительная воля может противостоять живот-
ному натиску мужчин? С утра до вечера окружает меня их ва-
тага, вплоть до церкви преследуют они меняно пятам,и к но-
чи я нахожу па своей постели письма и стихи, исполненные
< твратительнейших обольщений. И никто не видел, чтобы я
удостоила одного из них даже взглядом; молитва уберегает
меня от соблазна. Нет правды в том, что ты говоришь: если
женщина хочет искренно, она может себя защитить, этому
пример я сама.
— О, я знаю, ты, счастливица, сумела уберечь себя до сих
пор от всякого соблазна и сохранила целомудоенными и тело
и душу,— лицемерно возразила Елена, с притворной покор-
ностью покосивигись на сестру,— но это потому, что тебя спа-
сает духовное облачение. Гебе защитою — степы монастыря,
ты по ту сторону дерзких вожделений. Не думай, что сохране-
нием целомудрия обязана ты лишь собственной добродетели; я
уверена, София, что наедине с юношей ты не сможешь и нс
захочешь ему сопротивляться. Ты, столь хорошо охоаняемая,
не имеешь понятия об уловках Эроса и его непобедимом обая-
19t
нии. И ты, я в этом не сомневаюсь, так же покоришься ему,
как покорились мы.
— Никогда! Нет, никогда!—резко ответила честолюбивая
София,—'Я готова и вне степ монастыря, без защиты моего
облачения выдержать всяческий искус; оградой мне будут сила
моей молитвы и моя воля.
Именно этого добивалась Елена. Шаг за шагом вовлекая
надменную святую в подготовленную заранее западню, ииа не
переставала вслух сомневаться в возможности такого сопротив-
ления, пока, наконец, София, выведенная из терпения, сама не
стала настаивать на решительном испытании. Она желает, да,
она требует испытания, дабы слабая духом сестра убедилась,
наконец, что своей чистотой она обязана не монастырскому
одеянию, а внутреннему влечению. Елена задумалась; от зло-
го нетерпения сердце забилось у нее в груди; наконец она про-
говорила;
—' Послушай, София, я придумала подходящее испытание.
Завтра вечером я жду Сильвандра, самого красивого юношу
в стране; ни одна женщина не отвергла его ласк, но он хочет
только меня. Двадцать восемь миль скачет он верхом, чтобы
меня увидеть, и везет с собою семь фунтов золота и другие
подарки, надеясь разделить со мною ложе. Но если бы даже
он пришел с пустыми руками, я и тогда бы его не отвергла;
заплатила бы сама ему столько же золота, чтобы провести с
ним ночь, ибо он самый красивый юноша и самый приятный в
обращении. Бог создал нас с тобою столь схожими лицом, голо-
сом и сложением, что, если ты наденешь мое платье, ник го, даже
знающий маня близко, ис заподозрит обмана. Прими завтра,
вместо меня, Сильвандра в моем доме и раздели с ним трапе-
зу. Если он, не распознав обмана, попросит твоей ласки, от-
казывайся под всякими предлогами Л я в соседней комнате
буду ждать и следить, окажешься ли ты в силах до полуночи
сдержать свои чувства. Но, повторяю, сестра, остерегайся; ве-
лик соблазн его присутствия, опаснее всякого насилия лесть
мужчины, а еще 'опаснее тщеславие нашего сердца. Боюсь, се-
стра. может случиться, что ты, вне отшельнических своих стен,
поддашься неожиданному соблазну, а потому заклинаю тебя
отказаться от столь смелой игры.
Гладкая речь коварной Елены, то уговаривавшей, то старав-
шейся отговорить сестру, подливала лишь масла в пламя ее
высокомерия.— Если испытание заключается в таком пустяке,--
гордо заявила София,— то она яе сомневается, что с легкостью
выдержит его и может остаться госпожой положения не только
J92
до полуночи, но даже и до зари; она просит лишь разрешения
запастись кинжалом на случай, если бы дерзкий осмелился
прибегнуть к насилию.
Услыхав столь гордую речь, Елена, точно в порыве благо-
говения, опустилась на колени перед сестрой; на самом же
деле она хотела только скрыть злорадство, сверкнувшее в ее
глазах; они условились, что на следующий день благочести-
вая София примет Сильвандра, Елена, в свою очередь, покля-
лась навсегда отказаться от порочной жизни. если сестре
удастся избежать соблазна, София, поспешно вернувшись в мо
настырь, принялась за чтение священных книг и высоких, ле-
генд о богобоязненных девах и, бичуя себя и изнуряя постом,
молила бога ниспослать ей силу выдержать испытание.
Но и Елена не сидела сложа руки. Ей ведомо было маги-
ческое искусство вызывать Эроса, своевольного бога, и удер
живагь его. Первым делом велела она своему повару-сарацину
приготовить особые блюда, сдобренные всеми возбуждающими
сладострастие специями. В паштет она приказала положить бо-
бровое семя, любострастные коренья и испанский перец; в ви-
но подмешала белены и одуряющих трав, чтобы раньше вре-
мени вызвать усталость и затуманить ум. Затем она заказала
музыку, этого извечного сводника, теплым ветерком залетаю-
щего в открытую и томящуюся душу. Льстивые флейты и пыл-
кие цимбалы приютились поблизости, скрытые от взора и по-
тому особенно опасные для затуманенного чувства. Предусмо
трительно запалив таким образом печи дьявола, деньгами и
угрозами заставив служанок быть послушными, она нетерпе-
ливо стала ждать состязания, и, когда вечером явилась блед-
ная от поста и бессонной ночи, возбужденная близостью на-
двигающейся опасности богобоязненная София, ее встретил у
порога рой толпящихся юных служанок; они новели изумлен-
ную Софию к благоухающему водоему. Гам они сняли с юно-
го тела краснеющей девушки серую будничную власяницу и
принялись натирать ей руки, бедра и спину настоями из цве-
тов и благоухающими мазями столь нежно и крепко, что кровь
жгуче прилила к порам1. Волна влажпо-струящейся прохлады,
сменяясь волною тепла, пробегала по трепещущим жилам;
быстро мелькающие руки увлажняли разгоряченное тело нар-
циссным маслом, нежно мяли его и так натирали блестящую
кожу потрескивающими кошачьими шкурками, что голубые
искры мерцали на шерсти; короче говоря, они приготовляли
к любовным играм не решавшуюся противиться богобоязнен-
ную Софию точно так же, как ежевечерне — Елену. Издали
-13 Стефан Цвейг	103
доносились тихие, вкрадчивые звуки флейты, от медных тре-
ножников подымался сладкий голубоватый дым ладана, и со
стен благоухал, стекая каплями воска, сандал светильников.
И, когда, наконец, София улеглась на ложе и в металличес-
ких зеркалах увидала свое отражение, она показалась себе чу-
жой, но еще более прекрасной. Ее тело было легким и све-
жим, словно воздух, и она стыдилась в то же время приятно-
го чувства охватившей ее неги. Однако недолго ей пришлось
отдаваться двойственности ощущений. Сестра приблизилась,
крадучись, как кошка и в льстивых выражениях стала восхи-
щаться красотой Софии, пока та смущенно и резко не прерва-
ла поток суетной ее речи. Р-ще раз лицемерно обнялись се-
стры; обе дрожа — одна от беспокойства и страха, другая от
нетерпения и зложелания. Елена приказала зажечь свечи и
исчезла, как тень, в соседнем покое, чтобы насладиться смело
задуманным зрелищем.
Влуднмца задолго до того послала весть Сильвандру о том,
какое необыкновенное приключение его ожидает, приказав ему
привлечь надменную сдержанностью и пристойным обращением,,
раньше чем осмелиться на небезопасный натиск. И когда во-
шел Сильвандр, мечтавший быть победителем в состязании,
София левой рукой невольно схватилась за кинжал, который
захватила с собой для защиты от насилия. Ей пришлось, одна-
ко, удивиться той почтительной вежливости, с которой мнимо-
дерзкий любовник к ней приблизился. Предупрежденный се-
строй, он не тооопился обнять боязливую Софию, не обратил-
ся к ней с нежными словами, а почтительно преклонил перед
ней колено Он взял из рук скромно ожидавшего слуги цепь
массивного золота и пурпуровое платье из провансальского
шелка и попросил разрешения накинуть ей на плечи то и
другое. На столь вежливое обращение София могла ответить
только согласием: не двигаясь, она разрешила ему наложить
на нее цепь и богатое платье; при этом, вместе с прохладной
цепью, она ощутила на шее легкое прикосновение горяиих
пальцев. Но так как они не задержались легкомысленно на
шее, а быстро вернулись без смелых попыток, Софии не пред-
ставился случай для преждевременного гнева. И, не становясь
навязчивым, лицемерный юноша снова склонился; чувствуя
себя недостойным разделить с ней трапезу, он скромно попро-
сил разрешения раньше умыться и почистить платье от дорож-
ной пыли. Смущенно позвала она служанок и велела отвести ого
в покой для омовения. Но служанки, послушные тайному приказу
своей госпожи —। Елены, намеренно неверно истолковав слова Со-
191

фии, быстро совлекли с юноши одежды, так что вскоре он
возник перед нею нагой и прекрасный, сходный с языческим
изваянием Аполлона, красовавшимся прежде на базарной пло-
щади и разбитым на куски по приказанию епископа. Они
натерли его маслами, омыли ему ноги нежной влагой; не спеша
скрыть от взоров Софии красоту его юного тела, они вплели в во-
лосы улыбающемуся обнаженному юноше розы и потом обла-
чили его в новое богатое платье. И когда наново разукрашен
ный Силъвандр приблизился, он показался ей еще прекраснее.
Заметив, что пленяется его прелестью, она, разгневанная, по-
спешила удостовериться, что спрятанный в платье кинжал на
готове. Но странно, прошел уже час, а юноша все еще зани-
мал ее пустыми речами; все еще—теперь уже больше к огор-
чению ее, чем к удовольствию — не представлялся ей случай
блеснуть перед сестрой примерной женской стойкостью. Ибо,
чтобы защитить добродетели, необходимо, как известно, чтобы
она была под угрозой. Но буря страсти как будто и не поды-
малась в Сильвандре; лишь легким, слабым дуновением веж-
ливости овеяно было дыхание его разговора; флейты, посте-
пенно возвышавшие из соседней комнаты вкрадчивые свои го-
лоса, I сворили, казалось, нежнее, чем алые, обычно ненасыт-
ные уста юноши. Он рассказывал, не уделяя ей особого вит
мания, о состязаниях и войнах, точно сидел за столом в кру-
гу мужчин, и равнодушие было разыграно так мастерски, что
София окончательно успокоилась. Не задумываясь, вкушала
она от опасно приправленных блюд и пила дурманное вино.
Сердясь на то, что холодность юноши не дает ей ии малей
шего повода проявить гордое и прекрасное негодование, горя
нетерпением, она сама, наконец, пошла навстречу опасности.
Неизвестно, каким образом вырвался из ее горла чуждый
ей самой смех, появилось желание придвинуться и потом от-
кинуться назад в шаловливой игре; она не сдерживала себя, не
стеснялась,— ведь полночь еще за горами, кинжал под рукой,
а этот мнимо-пламенный юноша холоднее, чем стальное лсзвее
кинжала. Все ближе и ближе придвигалась она к нему в ожи-
дании случая победоносно отстоять свою добродетель; сама
того не желая, богобоязненная София постигла тс искусство
обольщения, в котором за мзду земную обычно упражнялась
здесь ее порочная сестра.
Но мудрое изречение гласит, что нельзя тронуть и волоса
из бороды дьявола без того, чтобы он не схватил тебя не
чаянно за шиворот Так случилось и с богобоязненной, рву-
щейся в бой воительницей. От вина, таившего неведомую ей
197
силу сладострастного возбуждения, от медленно подымающе-
гося благоухания, от сладсстно-томящих звуков флейты мысли
се постепенно затуманились. Смех превратился в лепет, рез-
вость— в щекочущую истому, и ни один доктор обоих факуль-
тетов не мог бы объяснить перед судом, случилось ли то во
сне или наяву, в опьянении или в трезвом виде, с ее ли согла-
сия или вопреки ее воле; коротко говоря, это произошло еще
задолго до полуночи — то, что велением бога или велением
восставшего на него должно происходить между женщиной и
мужчиной. Из распустившихся складок платья выпал вдруг,
зазвенев, на мраморный пол припрятанный тайно кинжал;
странно утомленная София не подняла его, чтобы направить
против находившегося в опасной близости юноши; не слышно
было ни плача, ни сопротивления. И когда, торжествуя, в
полночь порочная сестра ворвалась со слугами в превратив-
шуюся в брачный покой комнату и, горя любопытством, под-
няла факел над ложем побеж ценной — излишни были призна 
пия, излишне раскаяние. Дерзкие служанки, но языческому
обычаю, осыпали ложе розами, более алыми, чем щеки покрас-
невшей Софии, слишком поздно осознавшей свой женский удел.
Но сестра заключила смущенную женщину в объятия и горя-
чо поцеловала ее, ибо наконец двойственность была сломлена
и невеста небесная возвращена земле. Пели флейты, гремели
цимбалы, будто Пан вернулся на христианскую землю; дерзко
обнаженные девушки плясали, восхваляя Эроса, створгауто го
бога. Кружащийся в вакхическом танце хоровод возжег за-
тем костер благоухающего дерева, и жадными языками пожи-
рало пламя преданный поруганию скромный монашеский на-
ряд. Новую жрицу, притворявшуюся, дабы не сознаться в по-
ражении, что она добровольно отдалась прекрасному юноше,
служанки украсили такими же розами, как сестру; они стояли
теперь рядом, пылающие, одна от стыда, другая — в победном
торжестве, и никто не мог бы отличить Со<Лию от Елины, се-
стру, когда-то богобоязненную, от сестры-блудницы; взоры
юноши жадно скользили от одной к другой в новом, двойст-
венно-нетерпеливом вожделении.
Тем временем задорная ватага с шумом распахнула окна и
двери замка. Ночные гуляки, разбуженный беспутный сброд,
смеясь, притекал, обрадованный быстрым превращением, и
солнце еще не успело осветить крыши, как весть о блестящей
победе Елены над мудрой Софией, порока над целомудрием,
потекла По улицам, словно вода из жолоба. Богобоязненных
эта весть поразила, словно колокол, с грохотом сорвавшийся на
198

землю. В монастыре прервалась обедня, испуганно раэбежа
лись монахини — серая голубиная спая, неожиданно застигну-
тая ястребом. Как только мужи города услыхали, что рухнул
надежнейший столп святости, они поторопились, возбужден-
ные, насладиться на земле тем, что принесено было в жертву
небу они (к стыду будь сказано) приняты были достойно^
ибо София, быстро обращенная, осталась у сестры Елены,
ревностно и пылко стремясь уподобиться ей; говорят даже,
что она превзошла ее вначале, так как пост во все времена
возбуждал голод, и любит пламеннее тот, кто дольше предавал-
ся воздержанию. Настал конец зависти и соревнованию; по-
святив себя одним и тем же стремлениям, сестры жили в доб-
ром согласии под одной кровлей. Они причесывались одина-
ково, носили одинаковые платья и драгоценности, и так как
смех их и манера ласковых речей были тоже сходны, то для
сластолюбцев началась новая игра: после пламенных взглядов,
поцелуев и ласк — угадать, в чьих объятиях они наслажда-
лись; блудной ли Елены или богобоязненной некогда Софии.
Редко удавалось им узнать, кому из них оставляли они свои
деньги,— столь похожими оказывались обе, София и Елена;
к тому же умные сестры доставили себе удовольствие дурачить
любопытных.
Итак, не впервые в нашем обманчивом мире, Елена востор-
жествовала над Софией, красота над мудростью, порок над
добродетелью и неизменно-похотливая плоть над слабым и са-
модовлеющим духом; вновь получила подтверждение истина,
которую еще Иов горестно вещал в достопамятных своих ре •
чениях,—’злодей здравствует на земле, в то время как гибнет
богобоязненный и праведный служит посмешищем. Ибо по
всей стране ни сборщик податей, ни надсмотрщик, ни бочар, ни
ростовщик, ни золотых дел мастер, ни пекарь, пи карманщик,
ни церковный вор не собирали тяжким своим трудом столько
денег, сколько две сестры — своим нежным рвением. В неиз-
менном и дружеском согласии, они опустошали самые тяже-
лые мешки и самые полные ларцы; деньги и драгоценности
сбегались еженощно в дом, словно мыши. Унаследовав от ма-
тери, кроме красоты, дух деловой и торговый, они нс расто-
чали своего золота, как большинство подобных им женщин,
на пустые безделушки: нет, будучи умнее, они предусмотри-
тельно отдазали это золото в рост, обильно снабжая им хри-
стиан, язычников и евреев, и так усердно орудовали счетами,
что в скорости в этом доме порока накоплено было монет, кам-
ней, верных расписок и падежных закладных больше, чем где
201
'бы то ни было. Не удивительно, что молодые девушки той
страны утратили желание быть поденщицами и отмораживать
себе пальцы у лоханок. Все в купе они предпочли согревать
постели мужчинам, и в юмором времени город этот получил
худшую славу из всех, городов, и самые прочувствованные жа-
лобы священников, заклинавших гибелью Содома, зазвучали
в опустевших стенах храма. Горестно повествовать: двадцать,
нет, тридцать лет благословение божие сопутствовало, видимо,
порочной жизни сестер-блудниц, ибо все тяжелее становились
их чарцы, и богатству своему они давно уже потеряли счет.
Но есть истина и в другом старинном изречении — как бы
быстро ни скакал чорт, в конце концов он сломает себе ногу.
Гак и здесь все злоключения (о коих повествую я нехотя и
вопреки собственному чувству возмущения) пришли к благо-
получному концу.
С течением времени мужчинам стала надоедать игра в за-
гадку Гости приходили реже, раньше гасились факелы в до-
ме, и уже давно все, кроме сестер-близнецов, знали то, о чем
глухо повествовало зеркало мигающим светильникам: о мор-
щинках возле надменных глаз, об отцветающем перламутре по-
степенно вянущей кожи. Напрасно пытались они искусствен-
ными средствами восстановить то, что тайком отнимала у них
безжалостная природа, напрасно гасили седину у висков, раз-
глаживали ножами из слоновой кости морщины и мазали кар-
мином губы усталого рта; годы, бурно прожитые годы, просту-
пали явственно; их покинула красота, а с нею ушли и мужчи-
ны. В то время как они отцветали, кругом на улицах появля-
лись девушки, каждый год новое поколение, милые Существа
с небольшой грудью и бойкими кудрями, сугубо обольститель-
ные для мужского любопытства чистотой нетронутого тела,—
ибо сестры в то время стали подобны истоптанной мостовой
базара, по которой каждый проходил сотни раз. Все тише ста-
новилось в доме на базарной площади; дверные ручки покры-
вались ржавчиной, напрасно зажигались факелы и благоухала
смола, некому было греться у пылающего камина, некого было
ждать наряженным сестрам. Скучая, упражнялись флейтисты
в бесконечной игре в кости, пренебрегая своим обольститель-
ным искусством, и привратник, еженощно поджидавший гостей,
толстел от избытка непотревоженного сна. Одиноко сидели на-
верху обе сестры за длинным столом, некогда дрожавшим от
взрывов смеха, и так как никто из сластолюбцев не приходил
коротать с ними время, у них достаточно оставалось досуга,
-чтобы вспоминать прошедшее. В особенности София с грустью
-202
думала о том времени, когда, отвернувшись от земных насла-
ждении. отдавалась опа истовым и богоугодным мыслям; она ча-
сто брала теперь в руки пыльные священные книги, ибо муд-
рость охотно посещает женщин, когда их по-кидает красота. 1 а-
ким образом постепенно подготовлялся в обеих сестрах удиви-
тельный поворот мыслей, и как в дни юности Елена-блудница
поборола Софию, так теперь София, правда, несколько поздно
и немало уже нагрешив, нашла, в слишком земной своей сестре
слушательницу, чуткую к ее призывам — смириться и искрен-
но покаяться. Не находя больше желающих разделить с ними
плотские утехи, они и сами потеряли к ним влечение. Таинст-
венные прогулки начались по утрам: София украдкой стала
посещать монастырь, дабы вымолить прощение, сначала одна,
а потом в сопровождении Елены, и когда обе объявили, что
все добытые грехом деньги они желают без остатка передать
на добрые дела, самые строгие среди верующих не могли усом-
ниться в искренности их раскаяния
И так случилось, что в одно прекрасное утро, когда при-
вратник еще дремал, две просто одегые женщины с прикрыты-
ми от нескромных взоров лицами, словно тени выступили из
пышного дома на базарной площади, своей пугливо-покорной
походкой напоминая другую женщину — их мать, ту, что пять
дссят лет назад возвращалась от внезапного богатства в ули-
цу нижнего города — в нищету Осторожно проскользнули они
в робко приоткоыгую дверь
Те, что в течение всей жизни, безмерно еооевпуя, требовали
поклонения и покорности, боязливо прятали теперь свои лица,
чтобы путь их остался неведомым и судьба тайно смирившихся
была забыта. Тем не менее еще один, последний раз сестры-
близнецы привели в изумление город. Ранним угром зазвони-
ли неожиданно все башенные колокола, словно среди осени на-
ступила пасха; многолюдная процессия построилась у ворот
монастыря, имея впереди епископа в окружении духовенства и
сопровождаемая толпою верующих с зажженными факелами.
Епископ выступал величественно, и впервые после долгих лет
поношения сверкали его глаза радостью из-под омраченного
лба. Все теснее и взволнованнее толпился народ, чтобы рас-
смотреть, к какой святой обители движется непонятная про-
цессия. И ко всеобщему изумлению процессия прямым путем
направилась к дому сестер-блудниц на базарной площади. Епи-
скоп вошел, сопровождаемый духовенством, и, потрясал кадиль-
ницей, ладаном окурил порочную обитель, покой за покоем;
после обеда каменщики укрепили церковный герб над аркадою
203
этого дома, предназначенного отныне охранять добродетельных
девушек. Сестры же — теперь только распространилась всех
поразившая весть — тайно удалились в отдаленный женский
монастырь, оставив на добрые дела все свое состояние в ка-
честве 'бесспорного доказательства своего раскаяния. Состояние
это оказалось несметным, и золота было так много, что епи-
скоп, в память знаменательною этого превращения, решил со-
орудить над плоскою крышею дома,— как наглядный знак рас-
каяния,— высокие башни, самые величественные во всей Ак-
витании. Некий северный художник разработал план, двадцать
долгих лет днем и ночью толпами трудились рабочие, и когда
наконец великое дело было закончено, снова в изумлении со-
брался народ Ибо то была не обычная, нодъемлющая четы-
рехугольную свою главу к небу одиночная башня; нет, женст-
венно-стройные, одетые в гранитное кружево, вздымались две
башни — одна справа, другая слева, столь одинаковые выши-
ной, соразмерностью и тонким очарованием шлифованного кам-
ня, что в первые же дни люди назвали обе башни «близнеца-
ми», только ли потому, что одна была отражением другой, или,
быть может, и потому, что многие помнили сестер-близнецов,
чей жизненный путь и чье превращение передал я честно, не
ручаясь, впрочем, за достоверность.
МЕНДЕЛЬ
БУКИНИСТ
Очутившись снова в Вене и побывав по делу на окраине го-
рода, я неожиданно попал под ливень, мокрым бичом про-
ворно загонявший людей в подворотни и под навесы; я и сам
бросился отыскивать спасительный кров. К счастью, в Веке на
каждом углу поджидают кафе, и я с промокшей шляпой и в
насквозь мокром платье вбежал в одно из ближайших. Оно
оказалось в своем внутреннем устройстве обыкновенным, шаб-
лонным окраинным кафе старо-венского, мещанского тина, без
заимствованных ив Германии модных приманок вроде оркестра,
набитым мелким людом, поглощающим больше газеты, чем пи-
рожные. Несмотря на голубоватый табачный дым, которым
был насыщен в этот вечерний час и без того удушливый воз-
дух, кафе со своими новыми бархатными диванами и блестящей
алюминиевой кассой производило приятное впечатление; вто-
ропях я даже нс потрудился взглянуть на вывеску — да и к
чему? Теперь я сидел в тепле и, обращая нетерпеливые взоры
к затянутым голубою сеткою дождя окнам, размышлял, скоро
ли заблагорассудится несносному дождю продвинуться на не-
сколько километров дальше.
Сидя без дела, я постепенно стал поддаваться той безраз-
личной вялости, кот орая подобно наркозу незаметно исходит от
настоящего венского кафе Лениво разглядывал я посетителей,
которым искусственный свет наполненного табачным дымом по-
мещения сообщал болезненно-сероватый колорит, следил за
кассиршей, механически отпускавшей кельнерам сахар и ло-
207'
жечку для каждой чашки кофе, бессознательно, в полудремоте,
читал развешанные по стенам крайне безразличного содержа-
ния плакаты и почти наслаждался этим отупением. Но по ка-
кой-то непонятной причине я очнулся вдруг от своей полудре-
моты; внутреннее беспокойство заставило меня насторожить-
ся — словно внезапно заныли зубы, и не можешь еще опреде-
лить, где источник боли—вверху или внизу, слева или спра-
ва; я ощутил смутное напряжение, род душевной тревоги. И
внезапно — я не мог бы объяснить, почему — припомнилось
мне, что не в первый раз очутился я в этом кафе: я был здесь
много лет тому назад и связан какими-то воспоминаниями с
этими стенами, стульями, столами, с этим чуждым мне, проку-
ренным помещением.
Однако, чем больше старался я овладеть этим воспомина-
нием, гем коварнее и неуловимее оно от меня ускользало, слов-
но морская звезда, просвечивая из глубины сознания—не вы-
удить и не схватить. 1 щетно обращал я свой взор на каждый
предмет обстановки; многое, правда, мне было незнакомо, па-
пример, касса с дребезжащим автоматическим счетчиком, кп
ричпевый карниз вдоль стены из поддельного палисандра, все
это появилось, должно быть, позже. Но я здесь несомненно
был лет двадцать, если не больше, тому назад; здесь незримо
была вколочена, как гвоздь в дерево, часть моего собственно-
го, давно изжитого я. Напряженно обводил я глазами все по-
мещение, сосредоточивая на нем все мысли и в то же время за-
глядывая в глубь своей души—я все же, чорг возьми, не мог
уловить этого забытого, потонувшего во мне самом воспомина-
нии
Я сердился, как обычно сердятся, когда какая-нибудь неуда-
ча обнаруживает недостаточность и несовершенство наших ду-
ховных сил. Однако я не терял надежды овладеть все же в
конце концов этим воспоминанием. Я чувствовал, что достаточ-
но ничтожной зацепки, ибо память моя обладает странным
свойством, и хорошим и дурным одновременно она упряма и
своенравна и в то же время неописуемо точна. Она часто во-
влекает в свои глубины самое важное: события и лица, прочи-
танное и пережитое, и ничего не извлекает из этой преиспод-
ней без принуждения, по одному лишь требованию воли. Но
стоит мне натолкнуться на самый ничтожный намек, на открыт-
ку с видом, знакомый почерк на конверте или пожелтевшую
газету, и тотчас же забытое вынырнет из сумрачных глубин
живо и отчетливо, словно рыба, пойманная на удочку. Я при-
поминаю каждую подробность: рот знакомого мне человека, от-
208

сутстзие зуба с левой стороны, бросающееся в глаза, когда он
смеется, прерывистый звук смеха, как дергаются при этом усы
и как проступает сквозь смех другое, новое лицо. Все я вижу
с полной отчетливостью; вспоминаю даже каждое слово, ска-
занное много лет назад. Но для того чтобы с полной ясностью
увидеть и ощутить прошлое, мне необходим внешний толчок,
необходима некоторая, хотя бы ничтожная помощь из внешнего
мира. Я закрыл глаза, стараясь сосредоточиться и оформить
эту таинственную зацепку, чтобы ухватиться за нее Но тщет-
но! Погребено, забыто! Я так рассердился на скверный, свое-
вольный аппарат своей памяти, скрытый меж висками, что го-
тов был колотить себя кулаками по лбу, как встряхивают ис-
порченный автомат, если он упрямо не выбрасывает требуемого.
Нет, я пе мог больше спокойно сидеть на месте, так волновала
меня эта осечка памяти; раздосадованный, я встал, ища успо-
коения. Но странно — не успел я сделать несколько шагов по
залу, как внезапно забрезжил, разгораясь и мерцая, сумереч-
ный рассвет моего сознания. Справа от кассы, вспомнилось мне,
должен быть вход в помещение без окон, освещаемое лишь ис-
кусственным светом. В самом деле, так и оказалось. Вот оно,
заднее помещение, правда, обитое наново, но сохранившее
прежние пропорции — прямоугольный, с нечеткими контурами
игорный зал. С радостно вибрирующими нервами (я чувство-
вал: сейчас вспомню все) рассматривал я отдельные предметы.
Два бильярда томились без дела, словно зеленые, заросшие ти-
ной пруды; по углам торчали ломберные столы, за одним из
них два не то надворных советника, не то профессора играли
в шахматы. А в углу, около железной печки, как раз у прохо-
да к телефонной будке, стоял небольшой четырехугольный стол.
Внезапная мысль озарила мое сознание. Вмиг, вмиг, под влия-
нием одного единственного, страстного, блаженно трепетного
толчка я вспомнил: боже мой, ведь это место Менделя, Якоба
Менделя, Менделя-букиниста, и я двадцать лет спустя снова
очутился в его главной квартире, в кафе Глюк, на верхней Аль-
зерштрассе. Как я мог забыть его, Якоба Менделя, как мог
так долго не вспомнить об этом удивительном человеке, ска-
зочном персонаже, об этом незаметном чуде, известном в уни-
верситете и в узком избранном кругу, как мог я выкинуть из
памяти этого чародея и книжного маклера, который символом
науки неподвижно торчал здесь каждый день с утра до вечера,
краса и гордость кафе Г люк!
Мне нужно было только на мгновение закрыть глаза, чтобы
перед моим духовным оком возник его подлинный, живой об-
14*
211
раз. Я вновь увидел его за этим четырехугольным столом с се-
ровато-грязной мраморной доской, загроможденной книгами и
бумагами. Вновь увидел, как неподвижно, невозмутимо сидит
он, устремив свой пристальный, словно загипнотизированный
взор на книгу, углубленный в чтение, напевая и бормоча, рас-
качиваясь туловищем и головой с тусклой, засаленной лыси-
ной,— привычка, приобретенная в хедере—восточной еврейской
школе I ут, за этим столом, и только за ним, читал он ката-
логи и .книги так, как учили его читать в талмудической школе,
нараспев, клонясь попеременно в обе стороны, подобно черной,
качающейся люльке. Как ребенок уходит от мира и погружа-
ется в сон, убаюканный ритмическим, как бы гипнотизирующим
раскачиванием, так, по мнению набожных евреев, мысль, бла-
годаря равномерным движениям праздного тела, легче подда-
ется благодати сосредоточенности. И действительно. Якоб Мен-
дель не видел и не слышал, что происходило кругом. Рядом с
ним шумели и ссорились бильярдные игроки, бегали взад и
вперед маркеры, трещал телефон, натирали полы, топили пе-
чи,— он ничего не замечал. Однажды выпал раскаленный уголь
из печки, в двух шагах от него задымился паркетный пол, за-
пахло гарью, и кто-то из посетителей, догадавшись благодаря
ужасной вони о грозящей беде, подбежал чтобы потушить тле-
ющий огонь; он же, Якоб Мендель, сидя в расстоянии двух
дюймов от возникающего пожара, уже одурманенный едким
дымом, ничего не заметил. Ибо он читал так, как другие мо-
лятся, как играют игроки, или как пьяные безотчетно глядят
в пространство; он читал с такой трогательной углубленноегью,
что с тех пор всякое иное отношение к чтению казалось мне
профанацией. В лице этого маленького галицийского букини-
ста, Якоба Менделя, я в молодые годы впервые столкнулся с
великой тайной полнейшей сосредоточенности, создающей ху-
дожника и ученого, истинного мудреца и подлинного сумасшед-
шего, с трагическим блаженством и злосчастьем подлинной
одержимости.
Меня с ним познакомил старший товарищ по университету.
Я в ту пору интересовался еще и теперь недостаточно расшиф-
рованным врачом—последователем Парацельса и магнетизером
Меомсром, но мне не повезло; труды, посвященные его дея-
тельности, оказались недостаточными, а библиотекарь, к кото-
рому я доверчиво обратился, нелюбезно пробормотал, что ука-
зать литературу надлежит мне, а не ему. Тогда-то мой това-
рищ в первый раз упомянул имя Менделя.— Я сведу тебя к
Менделю,— обещал он мне.— Этот человек все знает и все
212
достанет, он принесет тебе редчайшую книгу из какого-нибудь
забытого немецкого антиквариата. Это самый толковый чело-
век в Вене и к тому же большой оригинал, допотопный книж-
ный червь вымирающей породы.
Мы вместе отправились в кафе Глюк и, действительно, там
он сидел, Мендель-букинист, в очках, с нерасчесанной бородой,
одетый в черное, и читал, раскачиваясъ, как темный куст на
ветру. Мы подошли к нему, он нас не заметил. Он сидел и
читал, раскачивая по-буддийски верхнюю часть корпуса; за его
спиной болталось на крючке поношенное черное пальтишко,
карманы которого были набиты журналами и записками. Что-
бы заставить его обратить на нас внимание, мой приятель гром-
ко кашлянул. Нс Мендель продолжал сидеть, уткнувшись свои-
ми внушительными очками в книгу; он нас упорно не замечал
Наконец мой товарищ постучал о мраморную доску стола,
громко и сильно, как стучат обычно в дверь: тогда лишь Мен-
дель поднял глаза, машинально сдвинул на лоб неуклюжие
очки в стальной оправе, и из-под взъерошенных, пепельно-серых
бровей уставились на нас два удивительных глаза, два малень-
ких, черных, живых глаза, быстрых, острых и вертких, как
змеиный язык. Мой приятель познакомил нас, и я изложил
свое дело, причем — к этой хитрости я прибегнул по совету
приятеля—прежде всего излил свой гнев на библиотекаря, не-
пожелавшего мне помочь. Мендель облокотился на спинку сту-
ла и тщательно сплюнул. Потом отрывисто засмеялся и оказал
с сильным восточным акцентом: «Не пожелал? Нет, он не су-
мел! Это же паршивец, это же несчастный седой осел. Я,—
наказанье божье,— знаю его уже добрых двадцать лет, но за
это время он ничему не научился. Жалованье класть в кар-
ман— это все, что они умеют! Лучше бы этим докторам кир-
пичи таскать, чем возиться с книгами».
Эти крепкие слова, исходившие от души, сломали лед недо-
верия, и добродушным жестам он пригласил меня к четырех-
угольному, испещренному заметками мраморному столу, к этом>
мне еще незнакомому алтарю библиофильских откровений. Я
поторопился изложить свою просьбу: старые книги о магнетиз-
ме, позднейшие труды на эту тему и полемические статьи о
Месмере: когда я кончил, Мендель прищурил на мгновенье ле-
вый глаз, словно стрелок перед выстрелом. Но этот жест со-
средоточенного внимания продолжался, действительно, лишь
мгновенье; тотчас же, словно читая незримый каталог, Мен-
дель перечислил два или три десятка книг, называя издателя,
год издания и приблизительную цену. Я был изумлен. Меня
21'5
предупреждали, но все же я не мог себе представить ничего
подобного. Мое удивление доставило ему очевидное удовольст-
вие, и он продолжал наигрывать на клавиатуре своей памяти
самые удивите хьные библиографические парафразы на заданную
тему. Может быть, я желаю также получить сведения, спросил
он, о сомнамбулистах и первых гипнотических опытах, о Гас-
нере, о заклинании бесов, о Christian Science и о Блаватской?
Снова посыпались имена, названия, объяснения; теперь только
я понял, на какое небывалое чудо памяти я наткнулся в лице
Якоба Менделя; это был настоящий словарь, двуногий универ-
сальный ката ког. Потрясенный, смотрел я на этот библиогра-
фический феномен, втиснутый в невзрачную, даже неопрятную
оболочку галицийского букиниста. С легкостью выпалив около
восьмидесяти названий, внешне равнодушный, но удовлетворен-
ный тем, что ему удалось так удачно козырнуть, он стал выти-
рать очки носовым платком, сохранявшим лишь смутные следы
былой чистоты. Стремясь скрыть свое изумление, я робко спро-
сил, какие из этих книг он берется мне достать.— Ну, посмот-
рим, что удастся сделать,— пробормотал он.— Приходите завтра,
Мендель к тому времени кое-что достанет вам; чего не найдешь
в одном месте, поищешь в другом; у кого голова на плечах,
тому и счастье.— Я вежливо поблагодарил и от избытка
вежливости впал в грубую ошибку, предложив записать нуж-
ные мне книги' на клочке бумаги. Б ту же минуту я ощутил
предостерегающий толчок локтем моего приятеля. Но, увы,
слишком поздно! Мендель окинул меня .взглядом — и каким
взглядом! То был одновременно торжествующий взгляд и
оскорбленный, насмешливый, надменный, словно взгляд короля,
которым шекспировский Макбет окинул Макдуфа, когда тот
предложил непобедимому герою сдаться без боя. Он снова ко-
ротко рассмеялся, выступающий кадык странно зашевелился —
очевидно, он старался проглотить какое-то ругательство. Дей-
ствительно. любое ругательство было бы уместно со стороны
доброго, честного Менделя-букиниста, и только чужой чело-
век, невежда («амхорец», как он выражался) мог сделать столь
оскорбительное предложение, записать ему, Якобу Менделю,
название какой-нибудь книги, словно он приказчик книжного
'магазина или служащий библиотеки, словно этот алмазный
книжный ум нуждался когда-либо в таком грубом вспомога-
тельном средстве. Только йогом я узнал, как оскорбил я этой
предупредительностью его своеобразную гениальность; дело в
том, что этот маленький, невзрачный, утонувший в своей бо-
роде, и вдобавок горбатый галицийский еврей Якоб Мендель
214
был титаном памяти. За этим глинисто-грязным лбом, порос-
шим серым мхом, запечатлены были незримыми письменами,
•словно вычеканенные на стали, тексты титульных листов всех
когда-либо напечатанных книг, Он сразу точно называл место
выхода каждого сочинения, его автора, его стоимость за новый
экземпляр и за подержаный, и помнил с безошибочной отчетли-
востью, как переплетена, какими иллюстрациями и факсимиле
снабжена каждая книга; произведение, хоть раз побывавшее в
его руках или только замеченное в витрине или в библиотеке,
он видел с тою же оптической ясностью, с какою творец-ху-
дожник внутренне созерцает свое еще скрытое от мира произ-
ведение. Он, заметив, что книга з каталоге какого-нибудь ре-
генсбургского антиквариата предлагается за шесто марок, вспо-
минал, что другой экземпляр этой книги на таком-то аукционе
два года тому назад можно было приобрести за четыре кроны,
и кем она была куплена; нет, Якоб Мендель никогда не забы-
вал ни названия, ни цифры; он знал каждое растение, каждую
инфузорию, каждую звезду в вечно вращающемся и вечно ме-
няющемся космосе книжной вселенной. Он в каждой специаль-
ности знал больше, чем специалисты, он знал библиотеки луч-
ше библиотекарей, наличность книг большинства фирм он знал
наизусть лучше, чем их владельцы, вооруженные записями и
картотеками, в то время как его единственным орудием была
магия запоминания, ни с чем несравнимая память, сила кото-
рой доказана была сотнями примеров. Правда, эта память
могла с такой демонической безукоризненностью развиваться
и проявляться только в силу обладания вечной тайной всякого
совершенства: тайна сосредоточения. Этот удивительный че-
ловек не знал ничего о земных делах, не имеющих отношения
к книгам, ибо все явления бытия приобретали для него значе-
ние, лишь претворившись в буквы, заключенные в книгу и как
бы лишенные плоти- Но и эти1 книги он оценивал не по содер-
жанию, не по их духовному и повествовательному интересу:
только названия, стоимость, внешний вид, титульный лист воз-
буждали его любовь. Непродуктивной, в конечном счете, ли-
шенной всякого творческого элемента, лишь грандиозным на-
громождением титулов и названий, запечатленных, вместо
обычного каталога, в мозгу млекопитающего, была эта сгтеци-
фически-антикварная память Якоба Менделя; но в своем не-
повторимом совершенстве она была не менее феноменальна, чем
память Наполеона ча лица, Меццофанти — на языки, Ласке-
ра— на шахматные дебюты и Бузони—в музыке. Использо-
ванный в семинарии, в общественном учреждении, этот мозг
215
мог бы удивить и поучить тысячи, сотни тысяч студентов к
ученых; он был бы плодотворен для пауки, явился бы несрав-
нимым приобретением для тех публичных сокровищниц, кото-
рые мы привыкли называть библиотеками. 11о этот высший,
мир был навеки недоступен маленькому, необразованному га-
лицийскому букинисту, который знал немногим больше того,-
чему учили его в хедере; и эти фантастические способности
могли проявляться лишь в тайных откровениях за мраморным
столом кафе Глюк. Но если когда-нибудь появится великий
психолог (наш интеллектуальный мир пока еще ждет его ис-
следований), который, подобно Бюффону, упорно и терпеливо
классифицировавшему породы животных, изобразит в отдель-
ности и в их вариациях все разновидности, особенности и пер-
вобытные формы магической силы, которую мы обычно назы-
ваем памятью, то ему следовало бы вспомнить о Якобе Мен-
деле, об этом гении в области запоминания цеп и названий,,
об этом бесподобном мастере антикварной науки.
По профессии и в глазах профанов Якоб Мендель был лишь-
мелким книжным торговцем. Каждое воскресенье появлялись в
«Нейе фрепе прессе» и в «Нейер винер тагеблаг» одни и те
же стереотипные объявления; «Покупаю старые книги, плачу
дороже всех, прихожу на дом, Мендель. Верхняя Альзер-
штрассе», и затем номер телефона,— на самом деле кафе Глюк..
Он рылся в книжных складах, еженедельно притаскивал с по-
мощью пожилого носильщика с величественной бородой свою
добычу в главную квартиру и увозил ее оттуда, так как у него
не было надлежащего разрешения на книжную торговлю. Он
удовлетворялся этим мелким промыслом, этой мало прибыль-
ной деятельностью. Студенты продавали ему свои учебники,,
через его руки эти последние совершали путь от старшего по-
коления к младшему: кроме того, он отыскивал книги по
заказам и продавал их с незначительной надбавкой. Он деше-
во ценил свои советы. Деньги не играли роли в его мире;,
всегда его видели в одном и том же потертом сюртуке; утром
после обеда и вечером он пил молоко с двумя булочками и
обедал каким-нибудь пустяком, который ему приносили из рас-
положенного поблизости ресторана. Он не курил, не играл, по-
жалуй, даже не жил — жили лишь два глаза за очками, без
устали питавшие этот загадочный мозг словами, заглавиями и
названиями. И мягкая, плодотворная масса этого мозга жадно
впитывала поток сведений, как впитывает луг тысячи и тысячи
капель дождя. Люди его не интересовали, и из всех человече-
ских страстей он, быть может, знал только одну,— правда, са-
216
мую человечную — тщеславие. Если к нему приходил за справ-
кой человек, уставший от бесплодных поисков в сотне равных
мест, и Мендель мот сразу же ответить иа вопрос, то это одно
давало ему полное удовлетворение, доставляло радость, да еще
быть может, сознание того, что в Вене и за ее пределами живут
несколько десятков человек, которые уважают его знания и
нуждаются в нем. В каждом из этих гигантских, миллионных
конгломератов, которые мы именуем городами, в некоторых
пунктах вкраплены обычно мелкие грани, которые отражают
одну и ту же вселенную на ничтожной плоскости, незаметно
для других, привлекая лишь знатока, товарища по страсти. И
все без исключения знатоки книг знали Якоба Менделя. Так
же как за советом относительно какого-нибудь музыкального
произведения отправлялись к Эузебиусу Мандишсвскому, в.
общество друзей музыки, где он сидел с приветливой улыбкой
на устах, в серой ермолке, среди папок и нот, и с первого же
взгляда с легкостью разрешал труднейшие проблемы, так же-
как и по сей день каждый, кто хочет получить сведения о
театральной жизни старой Вены, о ее культуре, неизбежно-
обратится к всеведущему отцу Г косой, так и немногие ортодо-
ксальные венские библиографы, встречаясь с трудной задачей,
считали самым естественным совершить паломничество в кафе
Глюк, к Якобу Менделю. Наблюдать за Менделем при такой
консультации доставляло мне, молодому, любопытному челове-
ку, особое наслаждение. Когда ему показывали не имеющую
значения книгу, он презрительно захлопывал ее и цедил сквозь
зубы: «две кроны»; но, заполучив редкий экземпляр или уни-
ку, он с уважением отодвигался, подкладывал лист бумаги, и
видно было, что он стыдится своих грязных, замазанных чер-
нилами пальцев с черными ногтями. Он нежно, осторожно, с
величайшим почтением перелистывал страницы редкого изда-
ния. Никто не мог помешать ему в этот миг, как нельзя по-
мешать верующему, погруженному в молитву; и действительно,
это лицезрение, эти касания, обнюхивание и взвешивание, каж-
дое ив этих действий в отдельности носило отпечаток церемони-
ала, некоей планомерной совокупности ритуальных моментов, свой-
ственных религиозному акту. Согнутая спина ерзала туда и
сюда, он бормотал, почесывал голову, издавал странные глас-
ные звуки, растянутое, почти испуганное «а»... или «о», выз-
ванное изумленным восхищением, за которым следовал опять-
таки внезапный испуг, выраженный возгласом «ой» или «ой-
вей», если он наталкивался на вырванную или поврежденную
червячком страницу. В заключение он почтительно взвешивал
217
в руке древнюю, в коже, книгу и, полузакрыв глаза, осматри-
вал, нюхал тяжеловесный квадратный том не менее восторжен-
но, чем сентиментальная девица туберозу. На время этой до-
вольно длительной процедуры владелец должен был, конечно,
вооружиться терпением. Закончив экзамен, Мендель давал
охотно, даже восторженно всякие справки, к которым неминуе-
мо присоединялись пространные анекдоты и драматические со-
общения относительно стоимости подобных экземпляров. В та-
кие мгновения он становился как будто бодрее, моложе, живее,
и только одно могло его страшно озлобить — предложение
денег за оценку, на которое иногда решался какой-нибудь нови-
чок. Тогда он обиженно отстранялся, подобно директору кар-
тинной галлереи, которому путешественник-американец хочет
сунуть в руку чаевые за объяснения; ибо подержать в руках
драгоценную книгу значило для Менделя то же, что для дру-
гого — свидание с женщиной. Эти мгновения были для него
платоническими ночами любви. I олько книга имела власть над
ним, а не деньги. Поэтому крупные коллекционеры, между ни-
ми и основатель университета в Принстауне, пытались при-
влечь его в свои библиотеки в качестве советника и закупщика,
по Якоб Мендель отказывался; его нельзя было представить
себе иначе, как только в кафе Глюк. Тридцать три года тому
назад, с еще мягкой черной бородкой и вьющимися локонами
на лбу, он, невзрачный еврейский паренек, прибыл с востока в
Вену, чтобы подготовиться к должности раввина; но вскоре
покинул единого сурового бога Иегову и отдался сверкающему
и тысячеликому многобожию книг. В те времена он набрел впер-
вые на кафе Глюк, и постепенно оно стало его мастерской, его глав-
ной квартирой, его почтовым отделением, его 'миром. Подобно
астроному, еженощно в своей обсерватории: одиноко наблюдаю-
щему через крохотное круглое отверстие телескопа мириады
звезд, их таинственное движение, их перекрещивающийся ход.
их угасание и возгорание, глядел сквозь свои очки Якоб Мен-
дель, сидя за четырехугольным столом в кафе Глюк, в другой
мир—в мир книг, вечно движущийся и перевоплощающийся,
в этот особый мир нашего мира.
Его, конечно, очень уважали в кафе Глюк, слава которого у
нас больше связывалась с этой незримой кафедрой, чем с име-
нем патрона кафе, великого музыканта, творца «Альцесты» и
«Ифигении»—Христиана Билибальда Глюка. Мендель был
там такой же частью инвентаря, как старая коричневая касса,
два изрядно потрепанных бильярда и медный кофейник; его
стол охранялся как святыня, ибо персонал кафе всегда насгой-
218
чиво приглашал его многочисленных клиентов заказать что-ни-
будь, и таким образом большая доля прибыли от его знаний
попадала в широкий кожаный карман оберксльнера Дейблера.
За ЗЮ Мендель-букинист пользовался различными привиле-
гиями. Он свободно распоряжался телефоном, здесь сохраняли
его корреспонденцию и принимали заказы; старая честная убор-
щица чистила ему пальто, пришивала оторванные пуговицы и
относила еженедельно маленький сверток белья в прачечную.
Лишь ему былс разрешено посылать за обедом в соседний ре-
сторан, и каждое утро сам господин Штандгартнер, владелец
кафе, подходил к столу Менделя и самолично приветствовал его
(правда, большей частью Якоб Мендель, углубленный в свои
книги, не замечал этого). Ровно в половине восьмого утра он
входил в кафе, и только когда тушили свет, оставлял помеще-
ние. Он никогда не разговаривал с посетителями, не читал га-
зет, не замечал никаких перемен, и когда господин Штанд-
гартнер однажды вежливо спросил, не удобнее ли стало читать
при электрическом свете, чем при прежних тусклых мигающих
ауэровских горелках, он удивленно посмотрел на электрические
лампочки: оп совершенно не заметил этой перемены, несмотря
на шум и стук проводки, длившейся несколько дней. 1олько
сквозь круглые отверстия очков, сквозь эти два блестящих,
всасывающих стекла, проникали в его мозг миллиарды черных
инфузорий----букв; все остальное незначащим звуком проноси-
лось мимо. Больше тридцати лет, другими словами, всю созна-
тельную часть своей жизни он провел за этим четырехуголь-
ным столсм, читая, сравнивая, вычисляя, в постоянном, лишь
ночным отдыхом прерываемом сосредоточении.
Поэтому меня обуял своего рода страх, когда я увидел этот,
вещавший, подобно оракулу, мраморный стол опустелым, как
могильная плита. Только теперь, в более зрелые годы, я по-
нял, как много исчезает с уходом такого человека, хотя бы по-
тому, что неповторимое становится все большей редкостью в
нашем (беспросветно-однообразном мире. К тому же, будучи мо-
лодым, неопытным человеком, я, в силу глубокого прозрения,
очень полюбил Якоба Менделя В его лице мне пришлось впер-
вые соприкоснуться с великой тайной — что все исключитель-
ное и сверхмогущественпое в нашем существовании порождает-
ся лишь внутренней сосредоточенностью, лишь возвышенной,
близкой к безумию мономанией. Он показал мне, что чистая
духовная жизнь, полнейшее углубление в идею могут встре-
титься и в наши дни, что сосредоточение, не меньшее, чем у
индийских йогов или средневековых монахов, замыкавшихся в
219
своих кельях, может существовать и в освещенном электриче-
ством кафе, рядом с телефонной будкой; в дни моей юности я
нашел в лице безвестного маленького букиниста пример тому
значительно более яркий, чем у наших современных поэтов. И
все же я умудрился его забыть — правда, в годы войны и,
подобно ему, увлеченный собственной работой. Однако, увидев
опустевший стол, я испытал нечто вроде стыда и вместе с тем
новое какое-то любопытство.
Куда он исчез, что с ним случилось? Я позвал кельнера и
спросил его. Нет-, ответил он, к сожалению, господина Менделя
он не знает, такой фамилии он в этом кафе не слыхал. По,
быть может, оберкелынер в курсе дела. Оберкелынер тяжело-
весно придвинулся со своим жирным животом, задумался, но
также не мог вспомнить господина Менделя, Может быть, мне
нужно господина Манделя, господина Манделя, владельца га-
лантерейного магазина в Флориангассе? Я ощутил горький
привкус на устах, привкус тлена: к чему жить, если ветер, чуть
ступила наша нога, туг же заметает последний след. Тридцать,
может быть, даже сорок лет дышал, читал, мыслил, говорил в
этом помещении человек; прошло всего три, четыре года, во-
царился новый фараон, все забыли об Иосифе,— в кафе Глюк
ничего не знают о Якобе Менделе, Менделе-букинисте. Почти
со злобой спросил я оберкельнера, не могу ли я видеть госпо-
дина Штамдгаргнера или кого-нибудь из старого персонала.—
О, Штандгартнер, бог ты мой, он давно продал кафе, сам он
умер, а старый оберкелынер живет на своем хуторе около
Кремса. Никого из старых служащих не осталось... впрочем....
да! — при уборных фрау Споршиль, служанка (вулыгарио вы-
ражаясь— шоколадница). Но вряд ли опа помнит отдельных
посетителей. Мне тут же пришло в голову: человека, подобно-
го Якобу Менделю, нс так легко забыть, и я попросил при-
слать мне эту женщину.
Она пришла, фрау Споршиль, из своих внутренних покоев,
седая, растрепанная, с отяжелевшими ногами, поспешно выти-
рая платком красные руки: очевидно, она была занята убор-
кой своего мрачного помещения или мытьем окон. По неуверен-
ной походке я сразу заметил, что неожиданный вызов в залу,
в парадную часть кафе, с большими электрическими лампами1,
вызвал в ней чувство неловкости — в Вене люди повсюду по-
дозревают шпионов и полицию, когда обращаешься к ним с
какими-нибудь расспросами. Она сперва окинула меня недовер-
чивым взглядом исподлобья, очень настороженным взглядом
снизу вверх. Что мне могло от нее понадобиться? Но как
220
только я заговорил о Якобе Менделе, она взглянула на меня
открыто, почти приветливо, плечи ее вздрогнули Боже мой,
бедный Мендель, неужели еще кто-нибудь помнит о нем?—«Ди,
бедный господин Мендель» — она готова была заплакать, она
была растрогана, как обычно бывают растроганы старые люди,
когда им напоминают о их юности, о хороших, давно забытых
знакомствах. Я спросил ее, жив ли он.— О боже мой,—^ответи-
ла она,—вот уже пять или шесть лет, нет, пожалуй, даже все
семь прошло с тех пор, как умер бедный Мендель. Такой ми-
лый, добрый человек, и если подумать, как долго я его зна-
ла,— больше двадцати пяти лет; ведь он уже бывал тут, когда
я поступила. И стыдно, что ему дали так умереть.— Ее волне-
ние все возрастало, и она спросила меня, прихожусь ли я ему
родственником? Ведь никто не заботился о нем, никто о нем
не справлялся—и неужели я не знаю, что с ним приключи-
лось?
Нет, мне ничего не известно, заверил я; прошу рассказать
мне, рассказать все подробно. Добрая женщина робко и сму-
щенно поглядывала на мепя и все вытирала свои мокрые руки
Я понял: ей, в качестве уборщицы, неловко было стоять по-
среди кафе с растрепанными седыми волосами, в грязном пе-
реднике; она боязливо оглядывалась по сторонам, не подслу-
шивает ли кто из кельнеров. Я предложил ей пройти в
бильярдную, где обычно сидел Мендель, и там рассказать мне
все, что она знала о нем. Растроганная, она одобрительно кив-
нула толовой, словно благодаря за то, что я понял ее: старая
женщина пошла не совсем уверенным шагом вперед, я последо-
вал за ней. Оба кельнера удивленно посмотрели нам вслед; они
угадали какое-то соглашение между нами, и часть посетителей
также изумленно проводила глазами столь неподходящую па-
ру. II там, за его столом (некоторые подробности я узнал
впоследствии из другого источника), опа рассказала мне о
Якобе Менделе, о гибели Менделя-букиниста.
Мендель,— поведала она,— и во время войны продолжал
приходить ежедневно в половине восьмого и сидел здесь так
же, как в мирное время, усердно занимаясь; всем им казалось,
и часто они между собой говорили, что он совершенно не за-
мечает войны. Вам ведь хорошо известно,— пояснила опа,—
что он никогда не заглядывал в газеты и ни с кем не говорил
о посторонних вещах, и когда газетчики подымали галдеж со
своими экстренными выпусками и собирали вокруг себя на-
род, он никогда не вставал с места и не обращал на них вни-
мания. Он и не заметил, что выбыл из строя маркер Франц
221
(павший при Горлице) и что сын господина Штандгартнера
был взят в плен при Перемышлс; он никогда не жаловался на
то, что хлеб становится все хуже и что вместо молока эн по-
лучает бурду ив фигового кофе. Раз как-то он выразил удив-
ление по поводу того, что так мало приходит студентов — и
это было все. «Бог ты мой, этому бедному человеку ни до
чего не было дела, ничто не доставляло ему радости, кроме,
книг».
Но вот пришел день и принес несчастье. В одиннадцать ча-
сов утра среди бела дня явился жандарм в сопровождении
агента тайной полиции; этот последний указал на свой значок
и спросил, захаживает ли сюда Якоб Мендель. 1-1 они сразу
направились к столу Менделя, а тот, ничего не подозревая, по-
думал, что они хотят продать ему книги или о чем-то спра-
виться. Но они сейчас же пригласили его последовать за ними
и увели его. 1о был истинный позор для кафе, все посетители
окружили бедного господина Менделя, когда он стоял между
этими двумя, надвинув очки на лоб, и смотрел то на одного,
то на другого и не знал, чего они, собственно, от него хотят.
Она же с места в карьер сказала жандарму, что это ошибка и
такой человек, как господин Мендель, даже мухи не обидит,
но агент полиции накричал на нее и велел ей не вмешиваться
в служебные действия. Потом его увели, и он долго не прихо-
дил, целых два года. Еще по сегодняшний день она точно не
зНает, чего они от него хотели. «Но я присягнуть готова,—
сказала взволнованно старая женщина,— господин Мендель не
мог сделать ничего дурного. Они ошиблись, голову даю на от-
сечение. Это преступление по отношению к бедному, невинному
человеку, настоящее преступление!»
И сна была права, добрая, трогательная госпожа Споршиль..
Наш друг Якоб Мендель ничего дурного не сделал, он (я по-
том узнал вое подробности) совершил только безумную, трога-
тельную, даже в то сумасшедшее время совершенно невероятную
глупость, объяснимую лишь сосредоточенностью и отчужден-
ностью его неповторимой натуры. Случилось следующее; в
военной цензуре, обязанной следить за корреспонденцией с
нейтральными странами, перехватили открытку, написанную и
подписанную некоим Якобом Менделем, но — совершенно не-
вероятный случай — адресованную во вражескую страну; от-
крытка была адресована Жану Лабу р деру, владельцу книжного
магазина на набережной Гренель в Париже; некий Якоб Мен-
дель жаловался, что не получил последних восьми номеров
ежемесячника «Buileiin bibiiographique de la France*, не-
222
смотря на то, что за него уплачено за год вперед. Призванный
на военную службу и направленный в качестве нижнего чина
в цензуру, преподаватель гимназии, по внутренней склонности,
беллетрист, на которого напялили голубой мундир ополченца,
пришел в изумление, когда в его руки попал этот документ.
Глупая шутка, подумал он. Среди двух тысяч писем, которые
он еженедельно просматривал, выискивая в них подозритель-
ные сообщения и следы шпионажа, ему ни разу не попадался
столь нелепый случай, чтобы человек беззаботно адресовал
письмо во Францию, самым обыкновенным образом опустил в
почтовый ящик открытку во вражескую страну, точно грани-
цы с 1914 года не обнесены были проволочными загражде-
ниями и с каждым днем Франция, Германия, Австрия и Рос-
сия не сокращали мужскую часть своего населения на несколь-
ко тысяч человек. Поэтому он сперва положил открытку как
курьез в ящик стола, не считая нужным докладывать о такой
нелепости. Но несколько недель спустя пришла снова открыт-
ка, адресованная в книжный магазин Джона Эльдриджа в
Лондон, Хольборц-сквер, с запросом, нельзя ли получить
последние номера «Antiquarian!», и опять на ней стояла под-
пись того же странного индивидуума, Якоба Менделя, кото-
рый с трогательной наивностью сообщал свой полный адрес
Теперь уж преподаватель гимназии вспомнил, что на нем воен-
ный мундир. Быть может, за этой дурацкой шуткой кроется
загадочный шифр? Он во всяком случае встал, вытянулся в
струнку и положил на стол майору обе открытки Гот пожал
плечами: удивительный случай! Он сейчас же известил поли-
цию и поручил узнать, существует ли в действительности та--
кой Якоб Мендель, и через час Якоб Мендель был установлен
как таковой и, еще одурманенный неожиданностью, приведен к
майору. Майор показал ему таинственные открытки и спросил,
действительно ли он их отправил. Взволнованный строгим то-
ном и главным образом тем, что его оторвали от чтения важ-
ного каталога, Мендель почти грубо заявил, что, конечно, ан
написал эти открытки. Он полагал, что вправе же затребо-
вать номера журнала, за которые, уплатил вперед. Майор по-
вернулся к лейтенанту, сидевшему за соседним столом. Они
переглянулись —оба подумали одно и го же: набитый дурак,
Майор размышлял — прогнать ли простофилю, предваритель-
но выругав, или отнестись к этому случаю серьезно. В таких
сомнительных случаях почти всегда в учреждениях решают со-
ставить протокол. Протокол всегда пригодится. Если он
и не принесет пользы, то повредить не может, и к
223.
миллионам без толку исписанных бумаг прибавится еще
одна.
В этом случае, однако, он повредил бедному, [ничего не по-
дозревающему человеку, ибо при третьем вопросе обнаружи-
лось роковое обстоятельство Прежде всего спросили его имя;
Якоб, правильнее Янкель Мендель. Профессия: разносчик то-
варов (у него было лишь удостоверение разносчика, а не раз-
решение на торговлю книгами!). Третий вопрос повлек за со-
бой катастрофу: место рождения. Якоб Мендель назвал ме-
стечко около Петроков а. Майор нахмурил лоб. Петроков: разве
это не в русской Польше, близ границы? Подозрительно!
Очень подозрительно. И он учинил более строгий допрос, до-
пытываясь, когда он принял австрийское подданство. Очки
Менделя мрачно и удивленно уставились на него: он не мог понять,
в чем д|елр. Чорт возьми!— Где его бумаги, его документы ? У него
нет документов, кроме удостоверения, что он разносчик товаров.
Майор нахмурился еще 'больше. Пусть он, наконец, объяснит, как
обстоит дело с его подданством? Отец его- -австриец или рус-
ский? Со спокойной душой Мендель ответил: конечно, рус-
ский. А он? О, он уже тридцать три года тому назад пере-
брался через русскую границу, чтобы не отбывать воинскую
повинность, с тех пор живет в Вене. Майор становился все
беспокойнее.— Когда же он приобрел здесь австрийское гра-
жданство? — Зачем? — спросил Мендель, Он никогда не интере-
совался такими вещами.— Значит, он состоит еще в русском
подданстве? И Мендель, которому эти пустые расспросы уже
давно надоели, равнодушно ответил: «Собственно говоря, да».
Майор испуганно откинулся на спинку кресла, так что оно
затрещало. Вот оно что! В Вене, в главном городе Австрии, в
-разгар войны, в конце 1915 года, после Тарнова и большого
наступления, расхаживает как ни в чем не бывало русский,
пишет письма вс Францию и Англию, и полиция ничего не
замечает. И газетные глупцы после этого удивляются, что
Конрад фон-Гетцендорф не добрался сразу до Варшавы; удив-
ляются и в генеральном штабе, что о каждом передвижении
полков шпионы доносят в Россию. Лейтенант тоже встал и
подошел к столу; разговор быстро превратился в допрос. По-
чему он сразу не заявил о себе как об иностранце? Мендель,
все еще ничего не подозревая, ответил со своим певучим еврей-
ским акцентом: «Зачем мне было вдруг заявлять о себе?» В
этом вывернутом наизнанку вопросе майор усмотрел вызов и
угрожающе спросил, читал ли он предписания об этом.— Нет!
Может быть, он и газет не читает? — Нет!
-.224
“Оба уставились глазами в слегка потеющего от недоумения
Якоба Менделя, словно луна свалилась с неба в их канцеля-
рию. И вот затрещал телефон, застучали пишущие машинки,
.забегали военные курьеры, и Якоб Мендель был направлен в
гарнизонную тюрьму, с тем чтобы со следующей партией пере-
вести его в концентрационный лагерь. Когда ему приказали
последовать за двумя солдатами, он с недоумением огл,янулся.
Он не понял, чего они от него требуют, но в душе был спо-
коен. Что дурного мог бы замыслить против него этот чело-
век в золотом воротнике и с грубым голосом? В его высшем
мире, мире книг, войны не было, не было недоразумений, были
лишь вечное знание и стремление к все большему и большему
познанию цифр и слов, заглавий и названий. И он добродушно
поплелся, с солдатами по бокам, вниз по лестнице. Лишь когда
в полицейском участке от него потребовали, чтобы он отдал
все книги, наполнявшие карманы его пальто, и бумажник, на-
битый сотней важных записок и адресами клиентов, он начал
яростно обороняться. Пришлось его усмирить. По, увы! при
этом свалились на пол очки, и магический его телескоп в ду-
ховный мир разбился вдребезги. Два дня спустя его отпра-
вили в легком летнем костюме в концентрационный лагерь
русских пленных близ Коморна.
Какие духовные мытарства перенес за эти два года, прове-
денные в концентрационном лагере. Якоб Мендель, лишенный
книг, любимых книг, без денег, среди равнодушной, грубой,
большей частью безграмотной толпы, в этой огромной собачьей
конуре, наполненной людьми, какие страдания он вынес, изъя-
тый из высшего и единственного для него мира книг, подобный
орлу со сломанными крыльями, оторванному от родной воздушной
сферы,— об этом нет у нас никаких сведений. Но мир, отрез-
вляясь от безумия, постепенно пришел к убеждению, что из
всех жестокостей и преступных деяний этой войны наиболее
бессмысленными, ненужными и потому с моральной точки зре-
ния непростительными были ловля и загон за колючую про-
волоку честных, ни в чем неповинных людей, давно вышедших
из призывного возраста, живших много лет в чужом стране
как на родине, и в простодушной вере в простое гостеприим-
ство, соблюдаемое тунгузами и арауканцами, не успевших свое-
временно бежать,— преступление по отношению к цивилизации,
с равной бессмысленностью совершавшееся во Франции, Гер-
мании и Англии—на каждом клочке земли потерявшей рас-
судок Европы. И, может быть, Якоб Мендель в числе многих
сотен невинных сошел бы с ума, погиб от дизентерии, потери сил
15 Стефан Цвейг
225
или нравственных мучений, если бы своевременная случайность^
характерная для Австрии, не вернула Менделя в его мир. Дело»
в том, что после его исчезновения несколько раз приходили по
адресу письма от знатных клиентов; граф Шенберг, прежний
наместник Штейермарка, фанатик-коллекционер геральдических
произведений, бывший декан теологического Факультета Зи-
генфельд, трудившийся над комментариями к Августину, вось-
мидесятилетний, вышедший в отставку адмирал Эллер фон-
Пизек, все еще работавший над своими воспоминаниями,— все
они, его верные клиенты, неоднократно обращались к нему в
кафе Глюк; некоторые из этих писем были пересланы исчез-
нувшему букинисту в концентрационный лагерь. 1 ам они по-
пали в руки полковника, случайно пребывавшего в хорошем
настроении; он удивился знакомству столь знатных людей с
этим маленьким, полуслепым, грязным евреем, который, без
своих очков (у него не было денег на покупку новых) похо-
жий на крота, серый, слепой и безмолвствующий, сидел в углу.
Он должен был быть выдающимся человеком, если у него име-
лись такие доброжелатели. Полковник позволил Менделю от-
ветить на эти письма и обратиться к своим покровителям за
помощью. Они не замедлили оказать ее. С обычной для всех
коллекционеров страстной солидарностью, их превосходитель-
ства и декан использовали свои связи и совместной порукой
добились того, что Мендель букинист в 1917 году, после с
лишком двухлетнего заключения, мог вернуться в Вену, правда,
под условием ежедневной явки в полицию. Но все же он был на
свободе в своей прежней тесной, низкой мансарде, мог любо-
ваться выставленными в витринах книгами и, главным обра-
зом, вернуться в кафе Г мок.
О возвращении Менделя ив преисподней в кафе фрау Спор-
шиль могла сообщить по собственным наблюдениям. «В один
прекрасный день — Иисус Мария, я глазам своим не повери-
ла— раздвинулась дверь, вы ведь знаете его манеру—так,
лишь бы просунуться,— и входит, спотыкаясь, бедный госпо-
дин Мендель. На нем было рваное солдатское пальто, все в
заплатах, и на голове что-то такое, что когда-то, может быть,
было шляпой. Без воротничка, похожий на мертвеца, с серым
лицом, седыми волосами н такой худой — жалость. Однако он
входит, будто ничего не случилось, ни о чем не спрашивает,
ничего не говорит, подходит к столу, снимает пальто, но уж
не так легко и проворно, как раньше, а тяжело дыша и с тру-
дом. И ни одной книги он не принес с собой, как бывало пре-
жде,— садится, ни слова не говоря, и смотрит перед собой со-
226
всем пустыми, потухшими глазами. Только потам, когда мы
ему принесли целый гюк писем, пришедших для него ив Гер-
мании, он стал опять читать. Но он был уже не гот, не преж-
ний».
Нет, он был не прежний, не был тем miraculum inundi, ма-
гической регистратурой книг: все, видевшие его, со скорбью
это подтвердили. Казалось, что-то безвозвратно погибло в его
обычно спокойном, словно дремлющем взоре, обращенном на
книгу; что-то было разрушено: страшная кровавая комета в
своем бешеном беге грубо сокрушила скромное мирное созвез-
дие его книжного космоса. Глаза, десятки лет взиравшие на
нежные, безмолвные, похожие на лапки насекомых печатные
буквы, созерцали, должно быть, ужасы в обнесенной колючей
проволокой, набитой людьми загородке, ибо веки тяжело на-
висли над некогда проворными, сверкающими иронией зрачка-
ми, когда-то живые глаза, теперь сонные и воспаленные, пря-
тались за сломанными, неуклюже связанными тонким шпагатом
очками. И что ужаснее всего: в фантастическом дворце его
памяти рушилась, невидимому, какая-то балка, и вся построй-
ка пришла в негодность; ибо наш мозг, этот созданный из
не яснейшей субстанции механизм, этот точный, тончайше обо-
рудованный инструмент наших знаний, так нежен, так согла-
сованы все ею части, что задетой жилки, тронутого нерва,
усталой клетки, всякой сдвинутой с места молекулы достаточ-
но, чтобы приглушить всеобъемлющую, небесную гармонию
ума. И в памяти Менделя, в этой единственной в своем роде
клавиатуре знаний, теперь, после его возвращения, перестали
звучать клавиши. Если время от времени кто-нибудь приходил
за справкой, он усталым взором всматривался в него и не по-
нимал до конца; плохо слушал, забывал, о чем его спрашива-
ли, Мендель перестал быть прежним Менделем, как мир —
прежним миром. Исчезла былая углубленность, заставлявшая
его раскачиваться при чтении; он сидел большей частью не-
подвижно, механически уткнувшись в книгу очками, и трудно
было решить, читает он или дремлет. Часто, рассказывала
Споршиль, голова его тяжело опускалась на кницу, и он засы-
пал среди бела дня; часто часами глядел он на непривычный
свет вонючей ацетиленовой лампы, которую ставили ему на
стол,— угля в то время не хватало. Нет, Мендель не был уже
Менделем, не был мировым чудом; то был ненужный комок
бороды и плагья, страдавший одышкой, бессмысленно проси-
живавший некогда пифическое кресло; он уже был не славой
кафе Глюк, а позором, грязным пятном, скверно пахнущим,
15*
227
неприглядным, был неудобной, ненужной, навязчивой лично-
стью.
I а ки м считал его и новый владелец кафе Флориан Гуртнер
из Ретца, разбогатевший в голодный 19'19 год на спекуляциях
мукой и маслом и уговоривший честного Штандгартнера про-
дать ему кафе Глюк за восемьдесят тысяч быстро улетучивав-
шихся бумажных крон. Он взялся за него крепкими руками
крестьянина, поспешно переделал старинное почтенное кафе на
шикарный лад, в удачно выбранный момент приобрел за
обесцененные бумажки новые кресла, соорудил мраморный вход
и вел переговоры о найме соседнего помещения, чтобы по-
строить эстраду для оркестра. При этом спешном переустрой-
стве ему, конечно, мешал галицийский проходимец, занимав-
ший с раннего утра до позднего вечера целый стол и за все
время выпивавший только две чашки кофе с пятью булочками.
Штандгартнер, правда, обратил особое внимание нового вла-
дельца на давнего посетителя, объясняя ему, какой значитель-
ный и важный человек этот Якоб Мендель.— он его передал,
так сказать, вместе с инвентарем, как необходимую для пред-
приятия принадлежность. Однако Флориан Гуртнер вместе с
новой обстановкой и блестящей алюминиевой кассой обзавелся
и крепкой совестью эпохи наживы; он поджидал только пред-
лога, чтобы вымести этот последний остаток окраинного убо-
жества из своего шикарного помещения. Подходящий предлог
быстро подвернулся, ибо Якобу Менделю жилссь плохо. Его
последние сбережения перемолола бумажная мельница инфля-
ции, своих клиентов он растерял. Подыматься по лестницам в
роли мелкого торговца книгами, делать таким образом ггриобрс-
тения было уже не по силам усталому Менделю Тяжко ему
жилось, это было видно по сотне ничтожных признаков. Редко
он посылал за обедом в ресторан и даже с трудом добывал
незначительную сумму для уплаты за кофе и хлеб; однажды он
задержал расчет на три недели. Уже тогда оберкельнер соби-
рался его выставить. Но славная фрау Споршиль сжалилась
над ним и дала поручительство.
Однако в следующем месяце произошло несчастье. Уже не-
сколько раз оберкельнер замечал, что при подсчете булок циф-
ры не сходились. Каждый день оказывалось меньше булок, чем
было заказано и оплачено. Разумеется, подозрение па лона Мен-
деля, ибо неоднократно приходил старый носильщик жаловать-
ся, что вот уже полгода, как Мендель должен ему деньги и не
платит ни одного хеллера. Оберкельнер стал следить за ним
со всей зоркостью, и спустя два дня ему удалось, спрятавшись
228
за экран, поймать Якоба Менделя; тот встал со своего места,
крадучись перешел в переднюю комнату, быстро схватил из
хлебной корзинки две булочки и начал жадно впихивать их в
себя. Расплачиваясь, он уверял, что не ел булок. Так выясни-
лось их исчезновение. Кельнер сейчас же донес о происшествии
господину Гуртнеру, и тот, обрадовавшись случаю, накричал
на Менделя в присутствии всех посетителей, обвинил его в
краже и еще хвалился, что не посылает за полицией. Но он
приказал Менделю сейчас же убираться к чорту и больше не
появляться здесь. Якоб Мендель задрожал, ничего не ответил,
поднялся со своего места и ушел.
— Это было ужасно,—рассказывала фрау Споршиль, опи-
сывая его уход.— Я никогда не забуду, как он встал, сдвинув
на лоб очки, бледный, как полотно. Он так торопился, что не
надел даже пальто, хотя был январь,— вы помните, вероятно,
тот суровый год. И книгу свою он оставил на столе от испуга,
я это только потом заметила и хотела за ним добежать. Но
он, спотыкаясь, уже вышел из помещения. Пойти за ним даль-
ше по улице я бы не решилась, так как у дверей стоял госпо-
дин Гуртнер и так кричал на него, что люди останавливались.
Да, ото был позор, Мне было до глубины души стыдно. У
старика Штандгартнера не могло бы этого случиться, человека
не выгнали бы ив-за нескольких булочек; у него Мендель мог
бы даром кушать до самой смерти. Но у нынешних людей нет
жалости. Согнать с места того, кто тридцать с лишком лет
изо дня в день сидел в одном и том же кресле,— право, это
позор, и я бы не хотела за это отвечать перед господом бо-
гом,— ни за что бы не хотела.
Она взволновалась, эта добрая женщина, и со страстной
болтливостью, свойственной старости, не переставала говорить
о том, какой это позор и что господин Штандгартнер не был
бы способен на подобный поступок. Мне пришлось в конце
концов ее остановить, чтобы узнать, что сталось с нашим Мен-
делем, видела ли она его впоследствии. Она собралась с
мыслями и продолжала еще взволнованнее: — Каждый раз, ко-
гда я проходила мимо его стола, верите ли, каждый раз меня
словно кто-то по голове хватал. Я все думала, где бы он мог
быть, этот бедный господин Мендель, и если бы я только зна-
ла, где он живет, я бы снесла ему поесть чего-нибудь горячего;
ибо откуда было ему взять денег для топки и для еды? Род-
ных, как мне известно, у него никого на свете не было. В конце
концов, так как ничего не слышно было о нем, я подумала,
что его нет уже в живых, что мне не придется больше его уви-
229
деть. И мне приходило даже, в голову, не отслужить ли пани-
хиду по нем; ведь он был хороший человек, и знакомы мы с
ним были с лишком двадцать пять лет.
Но вот однажды в половине восьмого утра в феврале меся-
це— я чистила как раз медные оконные прутья,— вдруг (я
думала, со мной случится удар) открывается дверь и входит
Мендель. Вы ведь знаете его манеру робко просовываться в
дверь, как-то боком, но на этот раз он вошел совсем особенно.
Я сейчас же заметила, что с ним что-то неладно, глаза у него
блестели, и, боже мой, как он выглядел,— кости да борода!
Мне показался странным его вид; когда он вошел в кафе, я
сразу подумала, что он не в себе; если человек среди бела дня
ходит как спящий, если он все забыл — и про булки, и про
господина Гуртнера, и как позорно его выставили за дверь, то
значит он и себя не помнит. Господина Гуртпера, слава богу,
еще не было, а оберкельнер пил как раз кофт-. Я подбежала к
нему; хотела ему сказать, чтобы он не оставался здесь и не
давал этому грубияну еще раз выставить себя за дверь (она
робко оглянулась и поправилась быстро), я хотела сказать —
господину Гуртнеру. «Господни -Мендель!»—окликнула я его.
Он уставился на меня. И в эту минуту,— бог ты мой, как
ужасно,— в эту минуту юн, должно быть, все вспомнил; он
съежился и задрожал, и дрожали не только руки, он трясся
весь,— это видно было также по его плечам, и, спотыкаясь, он
быстро вышел. У дверей он упал. Мы тотчас же вызвали ско-
рую помощь, она приехала, и его увезли, так как он бьм в ли-
хорадке. Вечером он умер от воспаления легких, от высокой
температуры; доктор сказал, что он уже был в беспамятстве,
когда приходил к нам. Его сюда загнал бред. Бог ты мой, ес-
ли кто-нибудь тридцать шесть лет изо дня в день сидит за од-
ним и тем же столом, этот стол -может показаться ему домом.
Мы, последние знавшие этого странного человека, мы долго
еще говорили о нем,— я, которому он в юности, несмотря на
свое микр оскопически-мелкое существование, дал первый при>-
мер жизни, всецело замкнувшейся в духе, и она, бедная, обтре-
панная уборщица, не прочитавшая ни одной книги, связанная
с этим спутникам ее пившего, убогого мира лишь тем, что два
дцать пять лет чистила его пальто и пришивала ему пуговицы.
И все же мы отлично понимал и друг друга здесь, у его старо-
го покинутого стола, сообща вызывая в нашей памяти его об-
лик; ибо воспоминание объединяет всегда, а воспоминание,
проникнутое любовью, в особенности. Вдруг среди разговора
она вспомнила:—Боже, я-то, все забываю, книга, та, которую
230

он оставил на столе, до сих пор лежит у меня. Мне 'ведь не-
куда было ее отнести. И так как за ней не приходили, я и по-
думала, что могу ее оставить себе на память. Не правда ли, в
этом нет ничего дурного? Она поспешно притащила из задне-
го помещения эту книгу. Я с трудом подавил улыбку; ибо как
раз к потрясающим переживаниям игривая, подчас ироническая
судьба любит в 'иных случаях примешивать не без злости и.
комический элемент. То был второй том «Bibliotheca germa
norum erotica et curiosa»1 Хайна, хорошо знакомый каждо-
му коллекционеру споавочник по галантной литературе. Как
раз этот скабрезный каталог — habent sua fata libelli1 2 —
попал, в качестве последнего наследия умершего чародея, в эти
дряблые, красные, -неискушенные руки, которые навряд ли ка-
сались какой-нибудь -книги, кроме -молитвенника. Я силился
сжать губы, чтобы удержать готовую вырваться улыбку, и эта
краткая заминка смутила честную женщину. Может быть, это-
что-нибудь очень ценное, или можно оставить себе?
Я крепко пожал ей руку.
— Храните се спокойно, нашему старому другу Менделю
было бы приятно знать, что среди тысячи людей, обязанных
ему книгою, есть хоть один, сохранивший о нем память.
И я ушел, и мне стало стыдно перед этой честной старой
женщиной, которая -в простоте, но необычайно человечно хра-
нила верность покойному. Ибо она, безграмотная, оберегла
книгу, чтобы сохранить о нем память, я же годами не вспоми-
нал о Менделе-букинисте, я, который должен был знать, что
книги пишутся для того, чтобы и за пределами жизни остать-
ся в памяти людей, и гем оградиться от неумолимого врага,
всего живущего — тлена и забвения,
1 Германская эротическая и занимательная библиотека
2 Книги имеют свою судьбу.
к.
ЖЕНЩИНА
И
ЛАНДШАФТ
Зто роковое лето, благодаря знойной засухе и неурожаю по
всей стране, еще долгие годы страшным призраком вставало
в памяти населения. Уже в июне и июле редкие ливни скупо оро-
шали алчущие поля, но с тех пор, как календарь шагнул в ав-
густ месяц, таи одной капли не проронило небо на землю, и да-
же тут, в возвышенной тирольской долине, где я, в числе мно-
гих других, надеялся найти прохладу, шафранно-желтый воз-
дух был насыщен пылающим зноем и пылью. С раннего утра
желтое солнце подымалось в пустом небе и тупо устремляло
лихорадочный взор на поблекший ландшафт Проходили часы,
белесоватый, гнетущий пао подымался от медного котла полу-
дня, и томление охватывало долину. Вдали мощно высились
доломиты, и снег, свежий и чистый, радовал глаз своим блеском,
напоминая о прохладе; и было больно глядеть на них, и ме-
чтать о ветре, быть может, обвевающем эти вершины, в то вре-
мя как здесь, в раскаленной котловине, жадный жар скоплялся
днем и ночью, тысячами уст поглощая всю влагу. Посте-
пенно замирали движение и жизнь в этом гибнущем мире
завядших растений, чахнущей зелени и иссякающих ручьев;
медленно, лениво тянулись часы. Я, как и другие, проводил
нескончаемые дни в комнате с опущенными шторами, полураз-
детый, в безвольном ожидании перемены, в тупом, бессильном
томлении по дождю и грозе. Но вскоре погасло и эго желание,
уступив место тупому безволию, в какое были погружено! за-
237
сыхающие травы и лес, неподвижно застывший под пеленой
пара в тяжелом сне.
Но жара росла с каждым днем, а дождя все не было. С ран-
него утра до вечера палило солнце, и в его желтом истязую-
щем взоре было что-то от тупого упорства умалишенного. Ка-
залось, вся жизнь готова была остановиться: все затихло, жи-
вотные смолкли, с побелевших полей доносился только тихий,,
напевный в вон парящего над ними зноя, только шелест и гул
изнемогающей в жару природы. Мне хотелось уйти в лес, где
мерцали голубые тени среди деревьев, чтобы полежать там и
укрыться от этого желтого, упорного взора; но даже эти не-
сколько шагов казались мне утомительными. И я продолжал
сидеть в соломенном кресле перед входом в гостиницу, втис-
нутый в узкую полосу тени, которую бросала на песок высту-
пающая часть крыши. Я подвинулся, когда узкий квадрат те-
ни сжался и солнце подобралось к моим рукам; затем снова
прислонился к спинке кресла и тупо устремил взор в тупой
блеск, не чувствуя времени, без желаний, без воли. Время пла-
вилось в этой ужасающей духоте, часы расплывались, раство-
рялись в знойных, бессмысленных грезах. Я ничего пе чувст-
вовал, кроме обжигающего прикосновения воздуха к моим по-
рам извне и лихорадочного биения крови внутри.
Но вдруг мне почудилось, будто, неведомо откуда, в возду-
хе пробежало дуновение — тилое-тихое, словно жаркий вздох
истомленной природы. Я напряженно прислушался Не дунове-
ние ли ветра? Я не мог вспомнить,— каким оно бывает,— давно
уже иссохшие легкие не -вдыхали его прохлады. Я еще не чув-
ствовал его прикосновения в своем затененном углу, но деревья
там, на склоне холма, видимо, почуяли его приближение: они
тихкь-тихо зашелестели, будто перешептываясь между собой;
тени между ними зашевелились, заметались, будто живые; и
вдруг где-то вдали, в вышине, раздался низкий, вибрирующий
звук. И действительно, ветер пробежал по долине, поднялись
шопог и шелест, веяние и волнение; с каждым мгновением рос
этот шум, как бы бушующий гул органа, и вот, наконец, по-
чувствовался мощный толчок. Будто гонимые внезапным стра-
хом, поднялись над дорогой дымные облака пыли и понеслись
все в одном направлении; птицы, укрывавшиеся где-то в тени,
шелестя крыльями, взлетели, замелькав в воздухе черными
пятнами; лошади- зафыркали, стряхивая с ноздрей пену, и вда-
ли на лугу замычал и заблеял скот. Пробудилось что-то мощ-
ное, и вот — оно приблизилось. И земля, и лес, и звери по-
чуяли эту мощь, и небо затянулось легким серым флером.
238
Я дрожал от волнения. Моя кровь кипела от тонких уколов,
зноя, шорох пробегал по натянутый нервам; впервые я испы-
тывал такое наслаждение от прикосновения ветра, такое стра-
стное желание грозы. И она близилась, она надвигалась, росла
и вот-вот готова была разразиться. Медленно подталкивал ве-
тер мягкие клубки облаков, за горами что-то пыхтело и крях-
тело, как будто кто-то катил непосильную тяжесть. Изредка
это пыхтение прекращалось, будто от усталости. И тогда тихо
трепетали насторожившиеся ели, и мое. сердце трепетало вместе
с ними. Куда ни взглянешь—всюду та же напряженность;,
земля распирала свои трещины: они раскрылись, как малень-
кие пасти, жаждущие влаги,— так раскрывались и поры моего
тела, чтобы принять прохладу и освежающую, трепетную сла-
дость дождя. Судорожно сжимались мои пальцы, как бы стрс'
мясь схватить несущиеся тучи и заставить их скорее пролить-
ся над изнемогающим миром.
И вот они лениво надвинулись, толкаемые невидимой рукой,,
как круглые вздутые мешки; черные, отягченные дождевой вла-
гой, сталкиваясь и ворча, они шумно стукались друг о друга,
как громоздкие, твердые предметы, легкая молния, как чирк-
нувшая спичка, сверкала над их черной поверхностью, и гроз-
но вспыхивал над ними голубой свет. Все теснее они надвига-
лись, все чернее нависала их тяжесть. Как железный занавес в-
театре, все ниже и ниже опускалось свгнцовое небо. Теперь-
уж весь горизонт был окутан черной пеленой; теплый недвиж-
ный воздух сгустился; наступали последние минуты ожи-
дания, немые и зловещие. Все было подавлено черной тяже-
стью, нависшей над глубиной; птицы уж не щебетали; безды-
ханные, высились деревья, и даже маленькие травки не смели
шевельнуться; небо, словно металлический гроб, замкнуло в
себе знойный мир, в котором все замерло в ожидании первой
молнии. Затаив дыхание, я стоял, судорожно сжав руки, пре-
исполненный сладостной тревоги, не в силах пошевелиться. Я
слышал, как за моей спиной двигались люди; одни поспешно
возвращались из леса, другие выходили из двери отеля, гор-
ничные спускали жалюзи и с шумом закрывали окна. Все вдруг
засуетились, заволновались, все к чему-то готовились. Я один
стоял без движения, без слов, дрожа, как в лихорадке. Мое
напряженное ожидание готово было вылиться в крик,— он под-
ступал уже к горлу,— в крик восторга навстречу первой мол-
нии.
И вдруг я услыхал за своей спиной вздох, вырвавшийся ии
чьей-то измученной груди, и как бы вкрапленный в него умо-
23»
ляющий возглас; «Скорее бы дождь!» Так дико, так стихий-
но прозвучал этот голос, этот взрыв подавленного чувства,
будто из надтреснутых губ жаждущей земли раздался этот воз-
глас; будто истерзанный ландшафт, задыхаясь под гнетом свин-
цового неба, исторг из своей груди этот стон. Я оглянулся. За
мной стояла девушка, видимо, произнесшая эти слова. Ее тон-
ко очерченные губы были еще полуоткрыты, и. рука, держав-
шаяся за дверь, слегка дрожала. Не ко мне были обращены
эти слова и ни к кому другому. Как над пропастью, она скло-
нилась над ландшафтом, и ее неподвижный взгляд не отражал
нависшего над елями мрака. Пуст и темен был этот взгляд,
как бездонная глубь, неподвижно обращенная к глубокому не-
бу. Он жадно устремлялся в высь, в сгустившиеся тучи, в на-
висавшую грозу,— меня он не задевал. Я мог спокойно оглядеть
незнакомую девушку. Я видел, как вздымалась ее грудь, как
душила ее какая-то сила, стремившаяся вырваться наружу, как
пробежал трепет по нежной, открытой шее, как задрожали,
наконец, и раскрылись жаждущие губы и снова произнесли:
«Скорее бы дождь!» И опять прозвучали мне эти слова вздо-
хом всей истомленной зноем земли. Словно изваяние, стояла
она, устремив в пространство неподвижный взор, и облик
ее, вызывая мысль о сновидении, напоминал сомнамбулу.
Вся белая, в светлом одеянии на фоне свинцового неба, она
казалась воплощением жажды и томления изнемогающей при-
роды.
Что-то тихо зашевелилось в траве. Что-то застучало по кар-
низу. Что-то захрустело в горячем щебне. Повсюду раздавал-
ся легкий шелест. И вдруг я понял: это были капли, тяжело
падавшие капли, благословенные предвестники большого, шум-
ного, охлаждающего дождя. Да, начинается! Началось! Какой-
то дурман, какое-то блаженное опьянение охватили меня. Я
ожил. Я вскочил, подставил руку. J яжелая, освежающая капля
упала на мои пальцы. Я сорвал шляпу с головы, чтобы силь-
нее чувствовать прикосновение насыщенного влагой воздуха к
волосам и ко лбу; я дрожал от нетерпения ощутить вокруг се-
бя этот шум, почувствовать его влагу на себе, на своей разо-
гретой, высохшей коже, в раскрытых порах, глубоко-глубоко,
вплоть до разгоряченной крови. Они были еще скудны, эти
гулко падающие капли, но я уже предвкушал тяжесть их без-
удержного потока, я уже слышал шум и гул раскрытых шлю-
зов, я уже ощущал блаженство минуты, когда небо разверзнет-
ся над лесом, над духотой сожженного мира.
Но странно: капли не учащались. Их можно было счесть:
240
раз, раз, раз, раз; со всех сторон раздавались легкий свист,
хруст, жужжание, но все эти звуки не соединялись в строимый
хор шумной музыки дождя. Робко падали капли: одна за дру-
гой, все тише и тише, и вдруг шум окончательно прекратился.
Как будто умолкло внезапно в часах тиканье секундной стрел-
ки, и время словно бы приостановилось. Сердце мое, горящее
нетерпением, обомлело. Я ждал, ждал — но напрасно. Мертвен-
ная тишина наступила на несколько мгновений; небо' глядело,
нахмурив лоб, неподвижно и мрачно, и мне почудилось, что
легкая насмешливая улыбка разлилась по его лицу. На западе
засветились выси, стена туч постепенно раздвинулась, с тихим
рокотом они стали удаляться. Все прозрачнее и прозрачнее
становилась глубина, и насторожившийся ландшафт, сливав-
шийся с прояснившимся горизонтом, был охвачен горьким чув-
ством. Словно бы гневный трепет тихонько пробежал в послед-
ний раз по деревьям; они склонились, как бы выгнулись, но потом
опустили свои зеленые руки, только что жадно протянутые, а
теперь омертвевшие. Все прозрачнее становилась облачная за-
веса, злая, зловещая ясность встала над бессильным миром.
Все утихло. Гроза рассеялась.
Я дрожал всем телом. Гнев меня обуял; бессмысленное воз-
мущение бессилия, разочарования, возмущение против преда-
тельства. Мне хотелось кричать, неистовствовать. Я горел же-
ланием разбить что-нибудь, сделать что-нибудь злое, роковое
Меня обуревала бессмысленная жажда мести. Я переживал му-
чения всей разочарованной природы: ощущал п себе томление
каждой травки, зной улиц и леса, жар известняка, жажду все-
го обманутого мира. Мои нервы были натянуты, как проволо-
ка, я чувствовал их электрическое напряжение в этой сгущен-
ной атмосфере; точно маленькие огоньки, пылали они под натя-
нутой кожей. Все причиняло мне боль; каждый звук казался
уколом, все было как бы охвачено язычками пламени, и взор,
куда бы он ни обращался, ощущал ожог. Все мое существо до
самой глубины было охвачено возбуждением; я чувствовал,
как инстинкты, обычно неосознаваемые, раскрывались, словно
множество маленьких ноздрей, и каждая из них вдыхала пла-
мя Я не мог различить, где кончалось мое собственное воз-
буждение и 1де начиналось возбуждение окружающего мира;
гонкая мембрана ощущений, отделявшая меня от него, была
порвана; все слилось в одно общее чувство возбуждения и ра-
зочарования, и, устремив лихорадочный взор в долину, посте-
пенно засветившуюся множеством огней, я чувствовал, как
каждый огонек загорался во мне, каждая звезда обжигала мое
16 Стефан ЦееСи
241
тело. Безграничное лихорадочное возбуждение царило во мне
и вокруг, и магически-болезненно я ощущал, как все кругом
набухало, уплотняясь во мне, и вне меня, разрастаясь и пламе-
нея. Мне казалось, что объято пожаром таинственное, живое
зерно, единое во множестве существ; все чувствовал я с магиче-
ской остротой: гнев каждого листка, и тупой вгляд собаки, с
опущенным хвостом бродившей у дверей,— вое я осязал, и все
причиняло мне боль. Почти физически я ощущал в себе этот
пожар: я коснулся пальцами двери, и мне почудилось, что она
зашипела под ними, как трут, и запахла гарью.
Зазвенел гонг, призывая к ужину. 3 глубине моего сущест-
ва отразился его металлический звук,— он тоже причинил мне
боль. Я обернулся. Куда девались люди, так недавно томив-
шиеся здесь в страхе и волнении? Где она, стоявшая здесь, как
олицетворение истомленного мира,— я совершенно забыл о ней
в смутные минуты разочарования. Все исчезло. Я был один,
среди умолкшей природы. Еще раз охватил мой взор выси и
дали. Небо было пустое, туманное. Звезды покоились под ту-
го натянутей вуалью, восходящая луна сияла злым блеском
кошачьего глаза. Тускло было вверху, насмешливо, зловеще,,
а внизу, в глубинах, под обманчивой твердью, темнотой надви-
галась ночь, насыщенная фосфором, как будто тропическое мо-
ре, дышащее мучительно и сладострастно, словно разочарован-
ная женщина. В последний раз засияли в вышине угасающие
лучи, а внизу уже стлался душный, томительно тяжелый,
мрак. Враждебно вглядывались друг в друга две глубины —
жуткая, немая борьба между небом и землей. Я дышал уча-
щенно и вдыхал волнение. Я коснулся травы,— она была су-
ха, как дерево, и хрустела меж пальцев.
Снова раздался гонг. Тягостен был мне этот мертвый звук..
Мне не хотелось есть, не хотелось видеть людей, но одиноче-
ство и духота на террасе становились невыносимыми. 4 зинцо-
вое небо глухо давило мне грудь, и я чувствовал, что не в си-
лах выдерживать эту тяжесть. Я вошел в столовую. Гости уже
сидели за своими столиками. Они тихо разговаривали между-
собой, но даже тихий звук был слишком резок для моего слу-
ха. Все становилось мучительным, все раздражало натянутые
нервы: легкий шелест губ, бряцание ножей и вилок, звон та-
релок, каждый жест, каждое дуновение, каждый взгляд. Все
задевало меня, все причиняло боль Я должен был употребить
усилие, чтобы удержаться от какого-нибудь безумного поступ-
ка. Я чувствовал по биению пульса: меня охватила лихорадка..
Я разглядывал каждого из присутствующих и к каждому из.
242
них чувствовал ненависть: как могут эти обжорливые люди си-
деть так мирно и покойно, когда я пылаю, будто в огне!
Зависть овладела мною при виде этого сытого и уверенного
покоя, безучастного к мучениям целого мира, к бессильному
гневу, взволновавшему грудь истомленной земли. Всех я обвел
глазами: не найдется ли среди них хоть одна сочувствую-
щая душа? Но все были тупы и беззаботны Здесь со-
брались только отдыхающие, спокойные, уравновешенные лю-
ди— все бодрые, бесчувственные, здоровые, и только я —
больной, охваченный лихорадочным жаром вселенной. Мне
подали ужин .. Я попробовал есть, но кусок не лез мне в.
горло. Всякое прикосновение становилось невыносимым. Я был
насыщен духотой, испарениями страдающей, больной, измучен-
ной природы.
Рядом со миой кто-то подвинул стул. Я содрогнулся. Каж-
дый звук жег меня, как раскаленное железо. Я оглянулся ' ам
сидели чужие люди — новые соседи, которых я еще. не знал.
Пожилой господин с женой — мещански уравновешенные люди
с круглыми, спокойными глазами и жующими ртами. Но про-
тив них, в пол-оборота ко мне, сидела молодая девушка — по-
видимому, их дочь. Мне была видна только белая, тонкая шея
и над ней, как стальной шлем, егшгевато-черные пышные воло-
сы. Она сидела неподвижно, и ее оцепенение подсказало мне.
что это та самая девушка, которая стояла на террасе, позади
меня и ожидала дождя, как увядающий белый цветок. Ее ма-
ленькие болезненно-хрупкие, беспокойные пальцы бесшумно
играли ножом и вилкой, и окружавший ее покой действовал на
меня благотворно. Она тоже не притронулась к еде и только
раз быстрой и жадной рукой схватила стакан. И по этому по-
рывистому движению я радостно угадал, что и она охвачена
мировой лихорадкой, и мой взор дружелюбно и растроганно
коснулся ее шеи, Я нашел человека, одного единственного сре-
ди всей этой толпы, который не оторван окончательно от при-
роды, который причастен к мировому пожару, и мне захоте-
лось подать ей весть о нашем братстве. Мне хотелось крик-
нуть ей: «Почувствуй меня! Почувствуй меня! Я тоже горю,
тоже страдаю! Услышь меня, услышь!» Я окружил ее магне-
тическим пламенем желания, Я впился взором в ее спину, из-
дали ласкал ее волосы, звал ее губами, мысленно прижимал
ее к себе, не сводил с нее глаз, устремив на нее весь свой ли-
хорадочный жар в надежде найти в ней дружеский отклик. Но
сна не обернулась. Она оставалась недвижной, как статуя, хо-
лодная и чужая. Никто не хотел мне помочь. Даже опа не
16’
243
услышала меня. И в ней я не нашел отражения мировой муки.
Я сгорал один.
Я был не в силах выносить долее эту гнетущую, захватив-
шую все кругом духоту. Запах теплых блюд, жирный и при-
торный, мучил меня, каждый шорох действовал мне на нервы.
Кровь бурлила во мне, я был близок к обмороку. Все слилось
во мне в безысходное томление по прохладе и простору, и эта
гупая близость людей давила меня. Рядом со мной было окно.
Я широко распахнул его. И странно: опять все был-, окутано
тайной, и беспокойные вспышки в моей крови растворялись в
безграничности ночного неба. Светло-желтым пятном сияла лу-
на, как воспаленный глаз в красном кольце дыма, и над поля-
ми призрачно бродил бледный туман- Лихорадочно свирестели
сверчки, будто металлические струны были протянуты в возду-
хе, распространяя пронзительный звон. Иногда тихо и бес-
смысленно раздавался крик жабы; лаяли и громко выли соба-
ки; где-то вдали ревели животные, и я вспомнил, что в такие
ночи .лихорадка отравляет молоко у коров. Природа была боль-
на: в пей чувствовалось то же неистовство озлобления, и я смо-
трел в окно, как в зеркало, отражающее мои чувства. Все мое
существо было устремлено туда; тяжесть, давившая меня, сли-
лась с тяжестью ландшафта в немое, влажное объятие.
Снова задвигали стулпями рядом со мной, и снова я содрог-
нулся. Ужин был окончен, гости шумно поднялись. Соседи мои
тоже встали и прошли мимо меня. Первым прошел отец, спо-
койный и сытый, с приветливым улыбающимся взором, за ним
последовала мать и, наконец, за нею дочь, теперь только я
увидал ее лицо. Оно было желтовато-бледное, того же тускло-
го, болезненного цвета, как и луна; губы, как и прежде, были
полуоткрыты. Она ступала бесшумно, но тяжело. Были в пей
какая-то вялость, изнеможение, удивительно напоминавшие мне
мое собственное состояние. Я ощутил ее приближение и завол-
новался. Во мне шевельнулось желание стать ближе к ней,
коснуться се белого платья, почувствовать аромат ее волос. И
вит она взглянула на меня. Холодный и мрачный ее взгляд
пронзил меня, засел глубоко, и мрак разостлался передо мною,
заслоняя ее светлый облик. Мне казалось—я падаю в про-
пасть. Она приблизилась еще на один шаг, но этот взгляд не
покидал меня; он, как черное копье, все глубже и глубже вон-
зался в меня. Вог его острие коснулось моего сердца, и биение
его остановилось. На одну-две секунды задержала она свой
взгляд на мне, затаившем дыхание,— всего несколько мгнове-
ний,— и я почувствовал себя неудержимо увлеченным черным
244
магнитом ее зрачка. Она прошла мимо. И сейчас же я ощутил,
будто из раны устремилась моя кровь и горячо разлилась по
всему телу.
Что это было? Я будто очнулся от глубокого сна. Верно
лихорадка затемнила мой рассудок, если я мог потеряться в
случайно брошенном взгляде женщины? Но не прочел ли я в
этом взгляде то же немое неистовство, ту же изнывающую,
безумную, томительную жажду, которая чудилась мне везде и
повсюду,— во взоре красной луны, в пересохших губах земли,
в воющем крике животных,— ту жажду, которая дрожала и
во мне? О, как дико смешалось все з этой магической, душной
ночи; как все растворилось в едином чувстве ожидания и не-
терпения! Мое ли это было безумие, 'безумие ли всего мира?
Я был взволнован, я жаждал ответа — и я последовал за ней
на террасу. Она сидела рядом с родителями, спокойно присло-
нившись к спинке кресла Неуловим был ее жуткий взор под
опущенными веками. Она читала книгу, но я ей не верил. Я
знал: если она разделяет мои страдания, если она переживает
бессмысленную муку изнывающего мира,— опа не Ложет отды-
хать в спокойном раздумья; это игра в прятки: она прячется
от чужого любопытства. Я сел против нее, устремив на нее
пристальный взгляд, и лихорадочно ждал ее взгляда: не вер-
нется ли он, околдовавший меня, не выдаст ли мне свою тай-
ну? Но она не шевельнулась. Рука равнодушно перелистывала
страницу за страницей, и взор оставался скрытым. А я сидел
против нее и ждал, ждал со жгучим нетерпением. Какая-то
загадочная сила напряглась во мне, подобно мускулу, мощная,
почти физическая сила, стремившаяся сломить это притворство.
В окружении людей, уютно беседующих, курящих, играющих в
карты, происходила между нами немая борьба. Я чувствовал,
что она, подавляя желание, заставляла себя не глядеть, но
чем упорнее она сопротивлялась, тем сильнее становилось мое
упрямство. И я был силен, потому что во мне бушевали ожи-
дание всей истомленной земли и жгучий зной обманутого ми-
ра. И как на поры моего тела давила влажная духота ночи,
так и моя воля давила на ее волю, и я знал: сейчас она долж-
на взглянуть на меня, должна. В гостиной кто-то заиграл на
рояле. Тихо доносились к нам звуки в беглЫх пассажах; по ту
сторону люди шумно смеялись над какой-то неостроумной
шуткой. Все я слышал, видел все, что происходило вокруг, в
то же время ни на минуту не забывая своей цели. Я громко
считал секунды, не спуская пристального взгляда с ее век и
стараясь внушением своей воли заставить ее поднять упрямо
245
опущенную голову. Проходили минуты — все еще доносились
к нам переливы музыки,— и я чувствовал, что силы начинают
меня покидать, как вдруг она поднялась и в упор взглянула
на меня, прямо на меня. Это был тот же безграничный взор,
черная, страшная, засасывающая пустота, жажда, поглощав-
шая меня без сопротивления. Я пристально смотрел в эти
зрачки, будто в черное отверстие фотографического аппарата,
и чувствовал, как исчезает в нем мой облик, растворяясь в
чужой крови, как я отрываюсь от самого себя. Пол зашатался
под моими ногами, и я ощутил всю слабость головокружитель-
ного падения. Высоко надо мной все еще раздавались звеня-
щие пассажи, но я уже не различал, откуда льются эти звуки.
Кровь отлила. Дыхание остановилось. Невыносимой тяжестью
давили меня эти минуты, эти часы, эта вечность — и вот ее ве-
ки опустились. Я вынырнул, как утопающий ив воды, дрожа
от холода, от перенесенной опасности,
Я осмотрелся. Среди других, склонившись над книгой, пря-
мо против меня, попрежнему тихо сидела стройная девушка,
недвижно, словно изваяние, и только под тонкой одеждой сле-
гка дрожали ее колени. Дрожали и мои руки. Я знал, что сно-
ва начнется сейчас эта сладострастная игра ожидания и сопро-
тивления, что пройдет несколько напряженных минут—и снова
я внезапно окунусь в черное пламя ее взора. В висках стучало
кровь кипела во мне. Я не мог дольше выносить этого состоя-
ния. Я встал и, не оглядываясь, вышел.
Широко раскинулась ночь перед сияющим домом. Долина
казалась потонувшей, и небо чернело и сверкало влажно, как
мокрый мох. И тут не было прохлады—всюду то же угрожа-
ющее сочетание жажды и опьянения — то же. что и в моей
крови. Что-то влажное, нездоровое, как испарения лихорадки,
тяготело над полями, источавшими молочно-белые пары; при-
зрачные огни бродили вдали, сверкая в отяжелевшем воздухе;
вокруг луны светилось желтое кольцо, и взор ее был злобен.
Я чувствовал крайнюю усталость. Увидев забытое здесь пле-
теное кресло, я опустился в него и, вытянувшись, почувство-
вал такое облегчение, будто члены моего тела покинули меня.
Прислонившие 11 к мягкому тростнику, я вдруг ощутил духоту
как нечто благодагное. Она больше не мучила меня: нежно,
сладострастно прикасалась она ко мне, и я не сопротивлялся.
Я только закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, чтобы сильнее
ощутить природу и окружающую меня жизнь. Как полип, как
мягкое, гладкое, сосущее существо, охватила меня ночь, ка-
саясь меня тысячами губ. Я лежал и чувствовал, что уступаю,
246
отдаваясь чему-то, меня обнявшему, охватившему, окруживше-
му, сосущему мою кровь, и впервые я чувственно постиг в этих
душных объятиях переживания женщины, растворяющейся в
нежном любовном экстазе. Жуткую радость испытал я в этом
непротивлении, отдавая свое тело объятию вселенной; сладост-
но было нежное прикосновение незримого к моей коже: оно
проникал^ в глубь моего существа, развязывало члены, и я не
боролся с этим усыплением внешних чувств. Меня постепенно
охватывало новое переживание, и неясно, как во сне, я ощу-
щал, что эта ночь и тот взор, женщина и ландшафт, слились
в одну необъятность, в которую сладостно было погружаться.
Минутами! мне казалось, что этот мрак—'.это она, что теплота,
согревающая мои члены,— ее тело, растворившееся в но-чи вме-
сте с моим, и, чувствуя ее и во сне, я терялся в этой темной,
теплой волне сладострастного самозабвения.
Вдруг что-то испугало меня. Я напряг все свои силы и не
мог прийти в себя. И потом увидел, понял, что, полулежа с
закрытыми глазами, я заснул. Должно быть, я проспал час,
быть может — два: свет на террасе гостиницы погас, и все бы-
ло погружено в сон. Влажные волосы липли к моим вискам;
как горячая роса, опустился на меня этот сон без сновидений.
Я поднялся, чтобы найти дорогу к дому. Смутны были мои
чувства, и та же смута была вокруг меня. Вдали гремело, и
редкие зарницы грозно вспыхивали в небе. Воздух был насы-
щен блеском искр, за горами сверкали предательские зарницы,
и во мне фосфорически светились воспоминания и предчувст-
вия. Я бы охотно остался, чтобы опомниться и предаться сла-
достному разгадыванию тайны своих ощущений. Но час был
поздний, и я вошел.
Терраса была пуста, кресла еще стояли в беспорядке в туск-
лом свете свечи. Призрачной казалась их немая пустота, и
невольно в одно из них я вместил нежный стан странного су-
щества, которое так смутило маня своим взором, В глубине
моей души он еще жил--------этот взор. Он был подвижен, и я
чувствовал, как он блистав мне из мрака; таинственное пред-
чувствие чуяло его где-то здесь, в этих стенах, и бродило у
меня в крови неясным чаянием. И все еще было так душно!
Стоило мне закрыть глаза, как под веками вспыхивали красные
искры. Еще сверкал во мне белый, знойный день, еще трепета-
ла эта влажная, сияющая, сверкающая фантастическая ночь.
Но я не мог оставаться здесь на террасе. Было темно и оди-
ноко. Я нехотя поднялся по лестнице. Было во мне какое-то
сопротивление, которого я не мог побороть. Я был утомлен, но
247
।
мне казалось, что ложиться спать еще рано. Какое-то таинст-
венное ясновидение обещало мне приключение, и во мне заро-
дилось желание увидеть что-нибудь живое, согревающее. Буд-
то тонкие щупальцы выросли у меня, пока я пробирался по
лестнице: я прикоснулся ими ко всем помещениям и, как
прежде все мои чувства были направлены на природу, так те-
перь я перебросил их внутрь дома; я чувствовал сон и спокой-
ное дыхание множества людей, тяжелую, без сновидений, цир-
куляцию их густой, черной крови, их благодушный покой, ти-
шину и в то же время присутствие какой-то магнетической си-
лы. Мне чудилось здесь что-то бодрствующее вместе со мной.
Были ли это тот взор, тот ландшафт, которые лили и лили и
меня это тонкое, жгучее безумие? Мне казалось,, что сквозь
стены и преграды я ощущаю прикосновение чего-го мягкого;
маленький, беспокойный огонек трепетал во мне, дразнил кровь,
и не угасал. Нехотя я подымался по лестнице, останавливался
на каждой ступеньке и вслушивался—не только слухом».,
но всем своим существом. Ничто бы меня не удивило; все во
мне ожидало чего-то небывалого, неслыханного; я знал эта
ночь не завершится без чего-то чудесного, и духота должна
разразиться молнией. Еще раз, стоя у перил лестницы, я
ощутил в себе весь истомленный мир, вздыхающий по грозе. Но,
ничто не шевельнулось. Т олько тихим дыханием обвеян был
уснувший дом. Усталый и разочарованный, поднялся я на по-
следние ступени; моя одинокая комната страшила меня, как
гроб.
Тускло блестела в темноте ручка двери, влажная и теплая..
Я вошел. Распахнутое настежь окно замыкало в Себе черный
четырехугольник ночи — верхушки густых елей и между ними
кусок облачного неба. Темно было внутри и снаружи — в ми-
ре и в комнате, но — странно и непонятно — у окопной рамы
светлело что-то узкое, прямое, как затерявшаяся полоска лун-
ного света. Я в удивлении приблизился, чтобы разглядеть, что
это блестит так ярке в безлунной ночи. Я приблизился, и свет-
лое пятно зашевелилось, Я изумился, но не испугался: в эту
удивительную ночь я был готов к самым фантастическим со-
бытиям; все было уже предвосхищено мыслью и сонною гре-
зою. Никакая встреча меня бы не поразила и меньше всего —
эта встреча. И действительно; го была опа — та, о кем я бес-
сознательно думал на каждой ступеньке, при каждом своем
шаге в этом спящем доме, и чье бодрствование мои возбуж-
денные чувства воспринимали сквозь стены и двери. Обла-
ком предстала она мне, окутанная, словно ь туман, в ночное.
248
одеяние. Она прислонилась к окну и, всем существом обра--
щенная к ландшафту, будто отраженная в мерцающем зеркале
его загадочной бездны, казалась сказкой: Офелия над.
прудом.
Я подошел ближе, смущенный и взволнованный. Шорох,,
должно быть, дошел до нее. Она повернулась. Ее лицо было
затенено. Я не знал, увидела ли она меня, услышала ли: в ее
движении не было ни резкости, ни испуга, ни сопротивления.
Все было тико вокруг. Раздавалось только тикание небольших
часов, висевших на стене Вдруг, еле слышно и неожиданно, в
тишине прозвучали слова: <<Я так боюсь-'.
С кем она говорила? Узнала ли она меня? Ко мне ли она
обращалась? Или говорила во сне? Это был тот же голос, тот
же дрожащий звук, который трепетал сегодня на террасе при
виде надвигающихся туч, еще до того как встретил меня ее
взгляд. Странно было все это, но я не был ни удивлен, ни
смущен. Я подошел к ней, хотел успокоить, взял ее за руку.
Рука была горяча и суха, как трут; слабо зашевелились в моей
руке ее пальцы. Все в ней было вяло, беспомощно, безжизнен-
но. И только губы прошептали еще раз, как будто издали; «.Я
боюсь! Я гак боюсь!» И она тихо вздохнула, словно зады-
хаясь: «О, как душно!» Эти слова, произнесенные шопотом и
будто издали, прозвучали тайной между нами. И все же я
чувствовал: они были обращены не ко мне.
Я схватил ее за руку. Она не сопротивлялась, лишь слегка
задрожала, как деревья, тогда, в ожидании грозы. Я крепче
прижал ее к себе. Без сопротивления, словно теплая, ниспа-
дающая волна, коснулись ее плечи моей груди. Теперь, нако-
нец, я прикасался к ней. Я вдыхал зной ее кожи, влажный
аромат ее волос. Я не двигался, она молчала. Странно было
все это, и любопытство мое разгоралось. Постепенно росло мое
нетерпение. Я коснулся губами ее волос — она не сопротивля-
лась. Тогда я поцеловал ее в губы они были сухи и горя-
чи— и, едва я поцеловал ее, они вдруг раскрылись, будто
вбирая влагу, но без жажды, без страсти, как у ребенка, сосу-
щего спокойно, вяло, ненасытно. Полной томления ощутил я
ее. Как и ее губы, присосалось ко мне ее стройное, теплое, тре-
пещущее сквозь легкое одеяние тело, и прикосновение его напо-
мнило мне только что испытанное прикосновение ночи — бес-
сильное, спокойное, но полное упоения и жажды. И вот, держа
ее в своих объятиях,— мысли бродили ярко и беспорядочно,—
я ощутил теплую, влажную землю, изнывающую в тре-
петной жажде освобождения, ощутил бессильный, знойный,
24&
пылающий ландшафт. Я целовал и целовал ее, и мне каза-
лось, будто я обнимаю весь огромный, душный, истомленный
мир, будто жар, которым пылали ее щеки, был испарением
полей, будто ее мягкой, теплой грудью дышала трепещущая
земля.
И вот, когда мои блуждающие губы готовы были прикос-
нуться к ес векам, к глазам, черную вспышку которых я так
трепетно ощутил, когда я поднял голову, чтобы заглянуть ей
в лицо и 'насладиться ее созерцанием, я с изумлением увидел,
что векгг ее плотно закрыты. Как греческая маска, изваянная
из камня, без глаз, без дыхания, покоилась она—Офелия, но
уже мертвая, плывущая по волнам, с бледным, безжизненным
лицом па черном фоне потока. Я испугался. Впервые я почув-
ствовал действительность в этом фантастическом происшествии.
С ужасом я понял, что овладел спящей, что держал в объ-
ятиях опьяненную, больную сомнамбулу, приведенную ко мне
только духотой ночи и красной, зловещей луной,—.существо,
'которое не сознает своих поступков, которое меня, может быть,
не желает. Я испугался. Меня давила тяжесть ее тела. Тихо я
хотел опустить ее в кресло, на кровать, чтобы не вырвать на-
сильно из рук опьяненной чашу наслаждений, которых она,
быть может, не хотела мне подарить, чтобы не воспользовать-
ся безумием, бродившим в ее крови. Но, почувствовав, что я
ее оставляю, она умоляюще прошептала: «Не покидай меня!
Не покидай меня!» И еще жарче присосались ко мне ее губы,
еще теснее прижалось ко мне се тело. Страдальчески напря-
женным было ее лицо с закрытыми глазами, и с ужасом ,я по-
нял, что она хотела проснуться — хотела и не могла; что ее
опьяненное сознание рвалось из заключения и стремилось к
свету. Но именно то, что под этой свинцовой маской сна шеве-
лилось что-то и стремилось вырваться из заколдованности,
вызывало во мне опасное и соблазнительное желание разбу-
дить ее. Я сгорал от нетерпения увидеть ее бодрствующей, го-
ворящей, живым существом, не только сомнамбулой, и во что
бы то ни стало хотел пробудить к жизни ее бессознательно на-
слаждающееся тело. Я привлекал ее к себе, я тряс ее, я впи-
вался зубами в ее губы и пальцами в ее руки, я хотел заста-
вить ее открыть глаза и сознательно отдаться тому, к чему по-
буждал ее неосознанный инстинкт. Но она только сгибалась и
болезненно стонала в цепких объятиях. «Еще! Еще!» — лепе-
тала она с мольбой, с бессмысленной мольбой, которая меня
возбуждала и лишала рассудка, Я чувствовал, что пробужде-
ние было близко, что оно прорывалось из-под беспокойно ше-
250

велившихся, сомкнутых век. Все крепче и крепче я обнимал ее,
все теснее прижимал ее к себе — и вдруг почувствовал, что
слеза покатилась ив ее глаз и я выпил ее соленую влагу. Все
трепетнее вздымалась ее грудь, она стонала, члены ее судорож-
но сжимались, как будто хотели побороть какую-то огромную
силу, подобно обручу сковавшую ее сном,— и вдруг, как мол-
ния в мире, насыщенном грозой, что-го в ней сломилось. Сно-
ва она стала для меня обременяющей тяжестью, ее губы отор-
вались от моих, руки упали, и, когда я опустил ее тело на по-
стель, она осталась лежать, точно мертвая. Я испугался. Не-
вольно я прикоснулся к ней, тронул се руки и щеки. Они были
холодные, оцепеневшие, каменные. Только в висках тихо трепе-
тала кровь. Словно мрамор, словно статуя лежала она, со ще-
ками влажными ог слез, тихо дыша напряженными ноздрями.
Иногда проходил еще по ней ле1кий трепет — отливающая вол-
на разгоряченной крови,— но грудь дышала все спокойнее и
ровнее. Все больше и больше она напоминала изваяние. Все
человечнее — по-детски,— все яснее, естественнее становились
ее черты. Судорога прошла, она дремала, она спала.
Я остался сидеть на краю постели, трепетно наклонившись
над ней. Как спокойное дитя, лежала она с закрытыми глаза-
ми и с легкой улыбкой на устах, возбужденная сновидением.
Низко я наклонился над ней; каждую линию ее лица я раз-
личал отдельно, чувствовал ее дыхание на своей щеке, и чем
меньше становилось расстояние между нами, тем отдаленнее и
таинственнее представлялась она мне. Где теперь мысли той,
что лежит здесь, окаменелая, горячим потоком душной ночи
занесенная ко мне, чужому, и в’ этот миг — словно мертвая,
выброшенная на берег? Кто она, покоящаяся здесь на моих
руках? Откуда опа, чья? Я ничего не знал о ней и только
чувствовал, что меня ничто не связывает с ней. Я смотрел на
нее — одинокие минуты, тишина которых нарушалась только
поспешным тиканьем часов — и старался прочесть разгадку в
ее безмолвном лице, но безуспешно. Мне хотелось пробудить
ее от сна, здесь, в моей комнате, в таком близком соседстве с
моей жизнью, от сна, воздвигнувшего между нами стену отчу
ждения. и вместе с тем боялся ее пробуждения, первого ее со-
знательного взгляда. Так сидел я в безмолвии час, может
быть, два, оберегая сон этого чужого мне существа, и посте-
пенно стало мне казаться, будто это не женщина, не чело-
век, с которым столкнуло меня странное приключение, а сама
ночь, открывшая мне тайну жаждущей, истомленной природы.
Мне казалось, будто здесь распростерт передо мною весь
253
обезумевший от зноя мир, будто земля восстала в своих му-
ках и послала ее вестницей этой удивительной, фантастической
ночи.
Что-то зазвенело у меня за спиной. Я вздрогнул, как пре-
ступник, пойманный на месте преступления. Еще раз зазвене-
ло окно, как будто в него стукнули огромным кулаком. Я вско-
чил. За окном открывалась изумительная картина: преобразив-
шаяся ночь, новая и грозная, сверкающая во мгле и полная
дикого движения. Шумы, шорохи, свист и вой царили в ней и
громоздились в сливавшуюся с небом черную башню; уже ки-
дался мне навстречу в диком порыве холодный, влажный ве,-
тер. Из мрака он вырвался, мощный, сильный, кулаками ко-
лотил в окна, стучался в дом. Как страшная пасть, раскрылся
мрак, тучи неслись и с бешеной быстротой выстраивали чер-
ные стены, и что-то зловещее завывало между небом и миром.
Сломлена была упорная духота этим диким потоком; все нес-
лось, набухало, ширилось, перемещалось в бешеном беге, на-
полнявшем небесную твердь, и деревья, глубокими корнями
вросшие в землю, стонали под невидимым свистящим бичом,
урагана. И вдруг разорвались облака: молния, расколов небо
пополам, ударила в землю. И следом за ней прогремели ра-
скаты грома, будто вся башня облаков обрушилась в про-
пасть. Шум послышался за .моей спиной. Она приподнялась-
Молния сорвала сон с ее глаз. Растерянно она оглянулась.
«Что это?—промолвила она—где я?» И совсем иначе про-
звучал ее голос. В нем еще слышался страх, но звук его был
ясен, резок и чист, как освеженный воздух. Снова молния ос-
ветила ландшафт: на лету засверкали контуры елей, потряса-
емых бурей, тучи, бегущие по небу, как взбесившиеся звери»
комната в ослепительно белом сиянии, но белее всего — ее
бледный облик. Она вскочила. Ее движения стали вдруг сво-
бодными — такой я ее еще не видал. Она пристально вгляды-
валась в меня в темноте. Ее взор показался мне чернее ночи-
«Кто вы? Где я?»—проговорила она и испуганно запахнула
раскрывшееся на груди платье. Я приблизился, чтобы успо-
коить ее. но она ускользнула. «Что вам нужно от меня?» —
громко вскоикнула она, когда я подошел к ней. Я подыскивал
слона, чтобы успокоить ее, заговорить с ней, и теперь только
сообэазил. что не знаю ее имени. Вновь молния осветила ком-
нату. Фосфорически засверкали белые стены; бледная, она.
стояла передо мной с испуганно протянутыми руками, и
в ее пробудившемся взоре была безграничная ненависть. На-
прасно старался я во мраке, обрушившемся на нас вместе с
254
громом, взять ее за руку, объяснить ей,— она вырвалась,,
распахнула дверь, освещенную новой молнией, и выбежала
из комнаты. И вместе со стуком захлопнувшейся двери раз-
дался раскат грома, как будто небеса сваливались на,
землю.
И поднялся шум: ручьи обрушивались с бесконечной высо-.
ты, как водопады, и ураган бросал их, как мокрые канаты, из
стороны в сторону. Иногда он пригонял к оконным рама»!
струи ледяной воды и сладкого, пряного воздуха. Я стоял у
окна, гл1ядел вдаль, пока не потекла вода с моих намокших во-,
лос. Но какое блаженство ощущать эту чистую стихию! Мне
казалось, что зной, паливший меня, разрешился в этих мол-,
ниях, и мне хотелось закричать от восторга. Я позабыл вес
кругом; наслаждаясь, вдыхал я свежесть и бодрость; я погло-.
щал эту прохладу, как земля, как поля; я ощущал блаженство
встряхнувшихся деревьев, с легким шумом шелестевших под
мокрыми плетями дождя. Демонически прекрасна была сладо-
страстная борьба между небом и землей — гигантская брачная
ночь, наслаждение которой я сочувственно переживал. Молнией
вздрагивало небо, с громом ниспадая на трепещущую землю,
и в этом стонущем мраке свершалось яростное слияние выси и
глуби, подобно слиянию пола с полом. Деревья сладострастно,
вздыхали; все ярче сверкали молнии, сплетаясь с далями; рас-,
крыты были горячие жилы небесного свода, они изливались и
соединяли свои потоки с набухшими потоками дорог. Все было
разбросано, все переплелось — ночь и мир. Чудесное новое ды-
хание, в котором аромат нолей сочетался с огненным веянием
неба, проникло в меня освежающей прохладой. Три недели на-,
копившегося зноя отбушевали в этой борьбе, и наступившее
разряжение я ощущал н в себе. Мне казалось, что буйный
дождь проникает в мои поры, что очистительный вихрь шумно,
обвевает мне грудь, и я ощутил себя и свое переживание во-
площением мира, урагана, дождя, ночи и всего живого в бур-
ном излиянии природы. И потом, когда все постепенно стало
успокаиваться, когда молния лишь поблескивала на горизонте
синеватым огнем, гром погромыхивал отеческой угрозой и
дождь ритмически застучал под улегшимся ветром,— тогда и
мной овладели успокоение и усталость. Музыка звучала в моих
вибрирующих нервах, и мягкое спокойствие снизошло на мои
члены. О, заснуть бы теперь вместе с природой и проснуться
вместе с ней! Я сбросил одежду и лег в постель. Еще оставал-
ся в ней мягкий след чужих форм. Я ощутил его смутно: это
странное приключение еще раз коснулось моей памяти, но я
255,
НЕЗНАКОМКИ
К огда известный беллетрист Р., после трехдневной поездки
в горы, возвратился ранним утром в Вену и., купив на-
вокзале газету, взглянул на число, он вдруг вспомнил, что
сегодня день его рождения. Сорок первый,— быстро сообра-
зил он, и этот факт не доставил ему ни радости, ни боли. Бег-
ло просмотрел он шелестящие страницы газеты и поехал в на-
емном автомобиле к себе на квартиру. Слуга доложил ему о
приходивших в его отсутствие двух посетителях и о нескольких
вызовах по телефону и передал на подносе накопившуюся почту.
Писатель лениво вскрыл два конверта, интересных для него
по их отправителям; письмо, написанное незнакомым почерком
и -показавшееся ему слишком объемистым, он отложил в
сторону. В это время подали чай, Р. удобно уселся в кресло и
пробежал еще раз газету и несколько печатных уведомле-
ний; после этого он зажег сигару и взялся за отложенное
письмо.
В нем было около тридцати страниц, торопливо исписанных
неровным незнакомым женским почерком,— скорее рукопись,
чем письмо. Он невольно еще раз ощупал конверт,— нс оста-
лось ли там какой-нибудь сопроводительной записки. I 1о кон-
верт оказался пустым, и на нем, так же как и на самом пись-
ме, не было ни адреса отправителя ни имени. «Странно»,— по-
думал он и снова взял в руки письмо, «г ебе, никогда нс знав-
шему меня» гласило вверху обращение или заголовок. Он ос-
261
Я, может быть, не смогу говорить с тобой вполне ясно, может
быть, ты не поймешь меня—голова моя отупела, в висках
стучит и такая боль во всем теле. Я думаю, у меня жар, мо-
жет быть, тоже грипп, который теперь крадется от двери к
двери, и это было бы хорошо, потому что тогда я пошла бы за
своим ребенком и не должна была бы ничего больше делать.
* Иногда у меня совершенно темнеет в глазах, я, может быть,
не допишу даже до конца это письмо, но я соберу все свои
силы, чтобы хоть раз, только этот единственный раз, погово-
рить с тобой, мой любимый, никогда не узнавший меня.
С тобой одним хочу я говорить, в первый раз сказать тебе
все; ты узнаешь всю мою жизнь, всегда принадлежавшую те-
бе, но о которой ты ничего не знал. Однако ты узнаешь мою
тайну только тогда, когда я умру, когда тебе не придется отве-
чать мне,— если то, что сейчас жаром и холодом потрясает мое
тело, есть, действительно, конец. Если мне суждено жить еще,
я разорву это письмо и буду опять молчать, как молчала всег-
да. Но если ты держишь его в руках, то знай, что в нем мерт-
вая рассказывает тебе свою жизнь, свою жизнь, которая была
твоей от ее первого до ее последнего сознательного часа. Не
пугайся моих слов,— мертвая ничего не хочет, ни любви, ни
сострадания, ни утешения. Только одного хочу я от тебя, чтобы
ты поверил всему, что поведает тебе моя к тебе порывающаяся
боль. Поверь мне, только об этом одном прошу я тебя: никто
не станет лгать в час смерти своего единственного ребенка.
Я поведаю тебе всю мою жизнь, эту жизнь, поистине начав-
шуюся только в тот день, когда я тебя узнала. До того было
что-то тусклое и смутное, куда мое воспоминание никогда не
спускалось, какой-то погреб, полный запыленных, затканных
паутиной вещей и людей, о которых мое сердце ничего боль-
ше не знает. Когда ты явился, мне было тринадцать лет, и я
жила в том же доме, где ты теперь живешь, в том самом доме,
где ты держишь в руках мое письмо, этот последний вздох мо-
ей жизни; я жила на той же лестнице, как раз напротив две-
рей твоей квартиры. Ты, наверное, уже не помнишь нас, вдо-
ву скромного чиновника (она всегда ходила в трауре) и ху-
денького подростка,— мы ведь всегда держались незаметно,
словно придавленные нашей мещанской нуждой. Ты, может
быть, никогда и не слыхал нашего имени, потому что у нас не
было дощечки на входных дверях и никто никогда не прихо-
дил к нам и не спрашивал нас. Так давно это было, пятнад-
цать, шестнадцать лет тому назад, нет, ты, наверное, не пом-
нишь этого, мой любимый; но я — о, я жадно вспоминаю каж-
263
тановился в удивлении... К нему ли это относилось или к ка-
кому-то вымышленному человеку! Б нем сразу проснулось лю-
бопытство. И он начал читать.
Мой ребенок вчера умер — три дня и три ночи боролась я
со смертью за маленькую, хрупкую жизнь; сорок часов гриип
сотрясал лихорадкой его бедное, горячее тельце, и я не отхо-
дила от его постели. Я клала холодные компрессы на его пы-
лавший лобик, днем и ночью держала в своих руках его не-
спокойные маленькие ручки. На третий вечер я свалилась са-
ма. Мои глаза не выдержали и закрылись помимо моей воли.
Три или четыре часа проспала я, сидя <на жестком стуле, а за
это время смерть унесла его. Теперь он лежит, милый, бедный
мальчик, в своей узкой детской кроватке, такой же, каким я
его увидела после смерти.; только глаза ему закрыли, его ум-
ные, темные глазки, сложили ему ручки на белой рубашке, и
четыре свечи горят высоко по четырем углам кроватки. Я
боюсь взглянуть гуда, боюсь тронуться с места, потому что,
когда вспыхивают свечи, тени пробегают по его личику и за-
крытому рту, и тогда кажется, что его черты шевелятся, и я
готова поверить, что он не умер, что он проснется вновь и
своим звонким голоском скажет мне что-нибудь наивное и неж-
ное. Но я знаю, он умер, я не хочу смотреть на него, чтобы не
испытать еще раз надежды, не испытать еще раз разочарова-
ния. Я знаю, знаю, мой ребенок вчера умер,—^теперь у меня
только ты на всем свете, только ты, ничего не знающий обо
мне, веселящийся в это время или забавляющий себя вещами
и людьми. I олько ты, никогда не знавший меня, и которого
я всегда любила.
Я взяла пятую свечу и поставила ее на стол, где я тебе пи-
шу. Я не могу быть одна с моим мертвым ребенком, не вы-
плакав свою душу, а с кем же мне говорить в этот ужасный
час, как не с тобой, который для меня был всем и есть все!
262
дую мелочь, я помню, словно это было сегодня, тот день, тот
час, когда я впервые услыхала о тебе, в первый раз увидела
тебя, и как мне не помнить этого, если тогда для меня начал-
ся мир. Позвохь, любимый, рассказать тебе все, с самого на-
чала, и пусть тебя не утомит — четверть часа послушать обо
мне, не устававшей всю жизнь любить тебя.
Прежде чем ты переехал в наш дом, за твоей дверью жили
отвратительные, злые, сварливые жильцы. Они были бедны и
ненавидели бедность в своих соседях, в нас, потому что наша
бедность не имела ничего общего с их грубостью людей опу-
стившихся, Он был пьяницей и бил свою жену; мы часто про-
сыпались среди ночи от грохота падающих стульев и разбитых
тарелок; раз она выбежала, избитая в кровь, простоволосая,
на лестницу: пьяный с криком преследовал ее, пока из других
квартир не выскочили люди и не пригрозили ему полицией.
Мать с самого начала избегала всякого общения с ними и за-
претила мне разговаривать с их детьми, которые мстили мне
за это при каждом удобном случае. Встречая меня на улице,,
они кричали мне вслед разные гадости, а однажды закидали
меня такими твердыми снежками, что у меня потекла кровь со
лба. Весь дом единодушно и инстинктивно ненавидел этих лю-
дей и, когда вдруг что-то случилось,— кажется, мужа посади-
ли за кражу в тюрьму,— и они со своей рухлядью должны
были выехать, мы все облегченно вздохнули. Два-три дня на
ворогах висело объявление о сдаче помещения, потом его сня-
ли, и через домоуправителя быстро разнеслась весть, что ка-
кой-то писатель, одинокий, спокойный господин, снял кварти-
ру. I >гда я в первый раз услыхала твое имя.
Еще через два-три дня пришли маляры, штукатуры, столя-
ры, обойщики, чтобы освободить квартиру от следов пребыва-
ния ее неопрятных обитателей. Они начали стучать молот-
ками, чистить, мести, скрести, но мать только радовалась го-
воря, что теперь настанет конец этим безобразиям у соседей
напротив. Тебя самого мне во время переезда еще не пришлось
увидеть, за всеми работами присматривал твой слуга, этот ни-
зенький, степенный, седовласый камердинер, смотревший на
всех сверху вниз и распоряжавшийся тихо и деловито. Он
сильно импонировал нам всем, во-первых, потому, что камерди-
нер у нас в предместья был совершенно новым явлением, а
затем еще потому, что он был со всеми так необычайно веж-
лив, не становясь в то же время на равную ногу с простыми
слугами и не вступая с ними в товарищеские разговоры. Моей
матери он с первого же дня стал кланяться почтительно, как
264
даме, и даже ко мне, девчонке, относился приветливо и серьез-
но. 1 зое имя он произносил всегда с каким-то особенным ува-
жением, почти с благоговением, и сразу видно -было, что он.
помимо службы, чрезвычайно 'привязан к тебе. И как я его
за это любила, славного старого Иоганна, хотя и завидовала
ему в том, что он всегда может быть возле тебя и служить
тебе!
Я для того рассказываю тебе все это, любимый мой, все
эти незначительные, почти смешные вещи, чтобы ты понял,
каким образом ты мог с самого начала приобрести такую
власть над робким, запуганным ребенком, каким я была. Еще
раньше чем ты вошел в мою жизнь, вокруг тебя уже создался
какой-то нимб, ореол богатства, необычайности и тайны,----все
мы в этом маленьком домике в предместье нетерпеливо ждали
твоего приезда. Гы знаешь, как развито любопытство v людей,
живущих мелкими, узкими интересами. И как поднялось во мне
это любопытство к тебе, когда однажды после обеда я возвра-
щалась из школы домой и перед домом увидела воз с мебелою!
Большую часть тяжелых вещей носильщики уже подняли на-
верх и теперь переносили отдельные, более мелкие предметы; я
осталась стоять у двери, чтобы все это -видеть, потому что все
твои вещи казались мне чрезвычайно странными; 1я таких ни-
когда не видала; тут были индийские божки, итальянские ста-
туи, огромные, удивительно яркие картины, и, наконец, появи-
лись книги в таком количестве и такие красивые, что я не
верила своим глазам. Их сложили столбиками у двери, там
принял их слуга и заботливо обмахнул метелкой каждую из
них. Охваченная любопытством, бродила я вокруг все растущей
груды, слуга не отгонял меня, но и не поощрял; поэтому я нс
посмела прикоснуться ни к одной книге, хотя мне очень хоте-
лось потрогать мягкую кожу на переплетах. Я Только робко
рассматривала сбоку заголовки — тут были французские, анг-
лийские книги, а некоторые на совершенно -непонятных языках.
Я думаю, я много- часов подряд любовалась бы ими, но меня,
позвала мать
И вот я весь вечер думала о тебе, еще не зная тебя. У меня
самой был только десяток дешевых, переплетенных в истрепан-
ную папку книг, которые, я все очень любила и вечно перечи-
тывала. Меня мучила мысль, каким должен быть человек, ко-
торый прочел столько прекрасных книг, который знает все эти
языки, так богат и в то же время так образован. Все эти кни-
ги внушали мне какое-то необъяснимое благоговение. Я стара-
лась мысленно создать твой портрет; ты был старым челове-
265
ком, в очках и с длинной белой бородой, похожим на нашего
учителя географии, только гораздо добрее, красивее и мягче.
Не знаю почему, но уже тогда, в те дни, когда ты представ-
лялся мне стариком, я была уверена, что ты должен быть
красив. Тогда, в ту ночь, еще не зная тебя, я в первый раз
мечтала о тебе.
На следующий день ты переехал, но сколько я ми подгляды-
вала, мне не удалось увидеть тебя, и это еще больше возбу-
дило мое любопытство. Наконец, на третий день я увидела
тебя, и скак я была потрясена неожиданностью, когда ты ока-
зался совсем другим, не имеющим ничего общего с образом
«бога-отца», созданным моим детским воображением. Я грезила
о добродушном старце в очках, и вот явился ты,— ты, совер-
шенно такой же, как сегодня, ты, не меняющийся, мимо кото-
рого бесследно скользят года! На тебе был прелестный светло-
коричневый спортивный костюм, и ты своей удивительно лег-
кой, юношеской походкой взбегал по лестнице, прыгая через
две ступеньки. Шляпу ты держал в руке, и Л (была неописуемо
поражена, увидев твое светлое, живое лицо и молодые волосы.
Я прямо испугалась, до того я была ошеломлена, увидев тебя
таким юным, красивым, таким стройным и элегантным. И разве
это не странно: в этот первый миг я сразу ясно ощутила то,
что меня и всех других всегда так поражало в тебе,— что в
тебе какая-то двойственность: ты — горячий, легкомысленный,
преданный игре и приключениям юноша и, в то же время, в
области своего искусства, неумолимо строгий, верный долгу,
бесконечно начитанный и образованный человек. Я бессозна-
тельно почувствовала, что ты ведешь какую-го двойную жизнь,
жизнь со светлой, обращенной к внешнему миру стороной, и
другую — темную, которую знаешь только ты один; это глубо-
чайшее раздвоение, эту тайну твоего бытия я, тринадцатилет-
няя, магически притягиваемая к тебе, ощутила с первого
взгляда.
Понял ли ты теперь, любимый, каким чудом, какой заманчи-
вой загадкой ты был для меня, бедного ребенка! Человек, пред
которым преклонялись, потому что он писал книги, потому что
он был знаменит в другом, огромном мире, вдруг оказался мо-
лодым, элегантным, юиошески-веселым двадцатипятилетним
человеком! Нужно ли мне еще говорить о том, что с этого дня
в нашем доме, во всем моем бедном детском мирке меня ни-
что больше не интересовало, кроме тебя, что я со всей настой-
чивостью, со всем цепким упорством тринадцатилетней девочки
думала только о твоей жизни, о твоем существовании. Я наб-
266
людала тебя, наблюдала твои привычки, наблюдала приходив-
ших к тебе людей, и все это только увеличивало мое любопыт-
ство к тебе самому, вместо того чтобы его уменьшать, потому
что вся двойственность твоего существа отражалась в разно-
родности этих посещений. Приходили молодые люди, твои то-
варищи, с которыми ты смеялся и бывал весел; приходили обор-
ванные студенты; а то подъезжали в автомобилях дамы, раз
я видела директора оперы, видела знаменитого дирижера, ко-
торым издали восхищалась в театре; бывали девушки-подрост-
ки, еще ходившие в коммерческую школу и спешившие сму-
щенно юркнуть в дверь,— вообще, 'много, очень много женщин.
Я особенно над этим не задумывалась, даже тогда, когда одна-
жды, утром, отправляясь в школу, видела уходившую от- тебя
итод густой вуалью даму. Мне ведь было только тринадцать
лет, и я не знала, что страстное любопытство, с которым я
подкарауливала и подстерегала тебя, означало уже любовь.
Но я, мой любимый, знаю совершенно точно день и час, ког-
да я всей душей и навек отдалась тебе. Я гуляла со школьной
подругой, и мы, болтая, стояли у ворот. В это время подъехал
автомобиль, остановился, и в тот же миг гы порывисто и эла-
стично выпрыгнул ив него и готов был уже войти в дом. Не-
вольно мне захотелось открыть тебе дверь, я сделала шаг, и
мы чуть не столкнулись. Ты взглянул на меня теплым, мяг-
ким, обволакивающим взглядом, похожим на ласку, улыбнулся
мне— да, именно с лаской улыбнулся мне и сказал тихим и
почти дружеским голосом: «Большое спасибо, фрейлейн».
Вот и все, любимый; но с этой минуты, с тех пор как я по-
чувствовала на себе этот мягкий, нежный взгляд, я была твоя.
Позже, и даже скоро, я узнала, что ты даришь этот охваты-
вающий, притягивающий к тебе, обволакивающий и в то же
время раздевающий взгляд, этот взгляд прирожденного соб-
лазнителя. каждой женщине, проходящей мимо тебя, каждой
продавщице в лавке, каждой горничной, открывающей тебе
дверь,— узнала, что этот взгляд не зависит у тебя от воли и
склонности, но что твое ласковое отношение к женщинам де-
лает твой взгляд совершенно бессознательно мягким и теплым,
когда ты его обращаешь на них. Но я, тринадцатилетний ре-
бенок, этого не подозревала,— в была вся охвачена огнем, Я
думала, что эта ласка только для меня, для меня одной, и в
этот миг во мне, подростке, проснулась женщина, и она навек
стала твоей.
«Кто это?» — спросила меня подруга. Я не могла ей сразу
ответить. Я не могла заставить себя произнести твое имя: в
267
этот миг оно уже было для меня священным, оно стало моей,
тайной. «Ах, какой-то господин, живущий здесь в доме»,—
неловко пробормотала я, «Почему же ты так покраснела?» —
засмеялась подруга со всей злостью любопытствующего ребен-
ка. И именно потому, что кто-то посмел издеваться над моей
тайной, кровь еще горячее прилила к моим щекам. Я была сму-
щена и ответила грубостью. «Дура набитая»,— сердито отозва-
лась я. Я готова была се задушить. Но опа расхохоталась еще
громче и насмешливее, и я почувствовала, что слезы бессиль-
ного гнева навертываются мне на глаза. Я оставила ее и убе-
жала наверх.
С этого мгновения я полюбила тебя. Я знаю, женщины ча-
сто говорили тебе, избалованному, это слово. Но поверь мне,,
никто не любил тебя так рабски, с таким самоотвержением, как
то существо, которым я была и которым навсегда осталась для
тебя, потому что ничто на земле не сравнится с незаметной
любовью ребенка, такой безнадежной, всегда готовой к услу-
гам, такой покорной, чуткой и страстной, какой никогда не
бывает исполненная желаний и бессознательных требований
любовь взрослой женщины Только одинокие дети могут все-
цело затаить в себе свою страсть, другие выбалтывают свое
чувство товарищам, треплют его, поверяя своим друзьям,— они
много слышали и читали о любви и знают, что она неизбеж-
ный удел всех людей. Они играют ею, как игрушкой, хвастают'
сю, как мальчики своей первой папироской. Но я—у меня не
было никого, кому бы я могла довериться, никто не наставлял,
и не предостерегал меня, я была неопытна и наивна; я броси-
лась в свою судьбу, как в пропасть. Все, что во мне росло и
распускалось, я поверяла тебе, вызывая в мечтах твой образ;
отец, мой давно умер, от матери, с ее постоянной озабочен-
ностью женщины, живущей на пенсию, я была далека, испор-
ченные школьные подруги отталкивали меня, \егкомысленно
играя гем, что было для меня высшей страстью,—и я бросила
к твоим ногам все, что обычно дробят и делят, всю свою при-
гнете иную и каждый раз наново нетерпеливо пробивающуюся
душу. Ты был для меня — как объяснить тебе?—каждое
сравнение в отдельности слишком мало,— ты был именно воем,,
всей моей жизнью. Все существовало лишь постольку, по-
скольку оно имело отношение к тебе, все в моем существовании
лишь в том случае, приобретало смысл, если было связано с
тобой. Ты изменил всю мою жизнь. До тех пор равнодушная
и посредственная ученица, я неожиданно стала первой, я чи-
тала тысячи книг, читала до глубокой ночи, потому что знала,
268
как ты любишь книги; к удивлению матери, я вдруг начала с
невероятным упорством упражняться в иное на рояле, так как
предполагала, что ты любишь музыку. Я чистила и чинила
свои плагыя, чтобы не попасться тебе на глаза неряшливо оде-
той, и предметом моего непресганною огорчения была четыре-
угольная заплатка на моем старом школьном переднике, пере-
кроенном из домашнего платья матери. Я боялась, что ты мо-
жешь заметить эту заплатку и станешь меня презирать. 11оэто-
му, взбегая по лестнице, я всегда прижимала к этому месту
сумку с книгами и все боялась, как бы ты все-таки не заметил
этого изъяна. Но как это было глупо — ты никогда, почти ни-
когда больше на меня не смотрел.
И все же я весь день только и делала, что ждала тебя, под-
карауливала тебя В нашей двери был круглый, в медной опра-
ве, глазок, сквозь который можно было видеть твою дверь.
Это отверстие — нет, нет, не смейся, любимый, даже теперь,
даже теперь я не стыжусь тех часов!—было моим окном в
мир; там, в ледяной передней, боясь, как бы не рассердилась
мать, я просиживала в засаде, с книгой в руке, чуть не целыми
днями, как натянутая и звучавшая при твоем приближении
струна. Я всегда была полна тобой, всегда в напряжении и воз-
буждении; но тебе было так же трудно заметить это, как на-
пряжение пружины часов, которые ты носишь в кармане и ко-
торые тернетино считают и отмеряют во тьме твои дни и со-
провождают тебя в твоем пути неслышными ударами сердца;
ведь ты лишь раз за миллионы отстукиваемых секунд бросаешь
на них свой беглый взгляд, Я знала о тебе все, знала все
твои привычки, все твои галстуки, все твои костюмы, я знала
и скоро научилась отличать разных твоих знакомых и делила
их на таких, которые мне нравились, и таких, которые были
мне неприятны. С тринадцати до .шестнадцати лет я каждый
час жила тобой. Ах, сколько глупостей я выделывала! Я цело-
вала ручку дверей, к которой прикасалась твоя рука, я стащи-
ла окурок сигары, который ты бросил, прежде чем войти к
себе, и он был для меня священен, потому что к нему прика-
сались твои губы. Сотни раз по вечерам я под каким-нибудь
предлогом выбегала на улицу, чтобы посмотреть, в каких ком-
натах торит у тебя свет, и таким образам лучше ощутить твое
невидимое присутствие. А в те недели, когда ты уезжал,— у
меня сердце останавливалось всегда от страха, когда я видела
старого Иоганна спускающимся вниз с твоим желтым чемода-
ном,— в эти недели моя жизнь замирала и теряла всякий
смысл. Мрачная, скучающая, раздражительная ходила я по
269
дому и должна была следить за тем, чтобы мать по моим за-
плаканным глазам не отгадала моего отчаяния.
Я знаю, что все это—смехотворные преувеличения чувств
и детские выходки. Мне следовало бы стыдиться их, но я не
стыжусь, потому что 'никогда моя любовь к тебе не была чище
и пламеннее, чем во время этих детских восторгов. Целыми ча-
сами, целыми днями могла бы я рассказывать тебе, как я тогда
жила тобой, почти не знавшим моего лица, потому что при
встрече с тобой на лестнице я, боясь твоего обжигающего,
.взгляда, наклоняла голову и мчалась мимо, как человек, бро-
сающийся в воду, чтобы спастись от огня. Целыми днями могла
бы я рассказывать тебе о тех давно забытых тобой годах, мо-
гла бы развернуть перед гобой полный календарь твоей жизни;
но (я не хочу нагонять на тебя тоску, не хочу мучить тебя. Я
только хочу рассказать тебе о прекраснейшем переживании мо-
его детства и прошу тебя не смеяться, что оно так ничтожно,
потому что для меня, ребенка, оно означало необыкновенно
много. Эго было, вероятно, в один из воскресных дней,— ты
был в отъезде, и твой слуга втаскивал через открытую дверь
квартиры только что выколоченные им тяжелые ковры. Стари-
ку было тяжело, и я, внезапно набравшись храбрости, подошла
к нему и спросила, не могу ли я ему помочь? Он удивился, но
не стал возражать, и таким образом я увидела — могу ли я
высказать тебе, какое мной овладело благоговение! —внутрен-
ность твоей квартиры,— твой мир,— письменный стол, за кото-
рым ты привык сидеть, и на нем цветы в голубой хрустальной
вазе. Я увидела твои шкапы, твои картины, твои книги. Это
был лишь беглый, украдкой брошенный взгляд в твою жизнь,
потому что верный Иоганн, несомненно, не позволил бы мне
много разглядывать, но этим единственным взглядом я впи-
тала в себя всю атмосферу твоего гнезда и запаслась пищей
для бесконечных грез о тебе наяву и во сне.
Это событие, этот быстро промелькнувший миг был счаст-
ливейшим в моем детстве. Я хотела рассказать тебе о нем для
того, чтобы ты, не знающий меня, начал, наконец, догадывать-
ся, как человеческая жизнь горела и сгорела для тебя. Об
этом часе я хотела рассказать тебе и еще о другом, ужасней-
шем часе, который, увы, последовал очень скоро за этим. Как
я тебе уже говорила, я ради тебя забыла обо всем, не слуша-
лась матери и ни на кого не обращала внимания. Я не заме-
тила, что один пожилой господин, купец из Инсбрука, отдален-
ный родственник матери, начал часто бывать и засиживаться
у нас,— мне это было только приятно, потому что он иногда
270
водил маму в театр, и я могла оставаться одна, думать о тебе,
подстерегать тебя, а это было моим высшим, моим единствен-
ным счастьем. И вот однажды мать с некоторой торжествен-
ностью позвала меня в свою комнату и сказала, что хочет серь-
езно поговорить со мной. Я побледнела и почувствовала, как
у меня внезапно забилось сердце. Не возникло ли у нее подо-
зрение, не догадалась ли она о чем-нибудь? Моя первая мысль
была о тебе, с тайне, связывавшей меня с миром. Но мать бы-
ла сама смущена, она нежно поцеловала меня (чего обыкновен-
но никогда не делала) раз и другой, притянула меня к себе на
кушетку и начала, запинаясь и слепка краснея, рассказывать,
что ее родственник-вдовец сделал ей предложение и что она,,
главным образим ради меня, решила его принять. Еще горячей
забилось у меня сердце,— только одна мысль внутри отвечала
на эти слова, мысль о тебе. «Но мы ведь останемся здесь?-» —
с трудом пробормотала я. «Нет, мы переедем в Инсбрук, там у
Фердинанда чудная вилла». Больше я ничего не слыхала. N
меня потемнело в глазах. Потом я узнала, что была в обморо-
ке. Я слышала, как мать тихонько рассказывала ожидавшему
за дверью отчиму, что я вдруг отшатнулась и, вскинув руки,,
рухнула на пол, как груда свинца. Не могу тебе описать, что
происходило в ближайшие дни, как я, слабое дитя, боролась
против ее, подавлявшей меня, воли. Даже сейчас, когда я пи-
шу, у меня при воспоминании об этом дрожит рука. Я не могла
выдать свою настоящую тайну, поэтому мое сопротивление ка-
залось просто строптивостью, каким-то злобным упрямством.
Никто больше не заговаривал со мной, все совершилось за
моей спиной. Для подготовки к переезду пользовались теми
часами, когда я была в школе; возвращаясь домой, я всегда
находила то ту, то иную вещь проданной или увезенной. На
моих глазах разрушалась квартира, а с нею и моя жизнь, и од--
нажды, вернувшись из школы, я увидела, что были упаковщи-
ки мебели и все унесли. В пустых комнатах стояли приготов-
ленные к отправке чемоданы и две складных кровати — для
матери и для меня: нам предстояло провести здесь еще одну
ночь, последнюю, а утром мы уезжаем в Инсбрук.
В этот последний день я с удивительной ясностью поняла,,
что не могу жить вдали от тебя. В тебе одном я видела свое
спасение. Что я тогда думала и могла ли, вообще, в эти часы
отчаяния разумно рассуждать, этого я никогда не узнаю, но
вдруг — мать куда-то ушла—я вскочила и в том самом пла-
тье. в котором только что была в школе, пошла к тебе. Нет-,
я не шла сама, какая-то магнетическая сила тянула меня к
271
твоей двери; я вся дрожала и с трудом передвигала одеревя-
невшие ноги. Я сама не представляла себе, чего я хотела —
упасть перед тобою, просить тебя оставить меня у себя, как
служанку, как рабыню. Боюсь, что ты посмеешься над этим
невинным экстазом пятнадцатилетней девочки; однако, люби-
мый, ты не стал бы больше, смеяться, если бы знал, как я
стояла тогда на холодной площадке, скованная страхом и все-
такн гонимая вперед какой-то неведомой силой, как я, словно
отрывая дрожащую руку от тела, заставила ее подняться, и —
мгновение борьбы и вместе с тем целая вечность — нажала
пальцем пуговку звонка. Я по сей день слышу резкий, дре-
безжащий звон и сменившую его тишину, когда сердце мое
перестало биться и вся кровь во мне остановилась и прислу-
шивалась, не идешь ли ты.
Но ты не вышел. Не вышел никто. Очевидно, тебя не было
дома, а Иоганн тоже ушел за какими-нибудь покупками. И вот
я побрела, унося в ушах мертвый отзвук звонка, назад в пашу
разоренную, опустошенную квартиру и в изнеможении броси-
лась на какой-то тюк. От пройденных мною четырех шагов я
устала больше, чем если бы несколько часов ходила по глубо-
кому снегу. Но под этим изнеможением тлела еще неугасшая
решимость увидеть тебя, поговорить с тобой, прежде чем меня
увезут. Клянусь тебе, к этому не примешивалось никакой чув-
ственной мысли, я была еще совершенно наивна, именно пото-
му, что ни о чем больше не думала, как о тебе; я хотела только
увидеть тебя, еще раз увидеть, ухватиться за тебя. Всю ночь,
всю эгу долгую, ужасную ночь я прождала тебя, любимый.
Как только мать улеглась в постель и заснула, я проскользну-
ла в переднюю и стала прислушиваться, не идешь ли ты домой.
Я прождала всю ночь, всю эту ледяную январскую ночь. Я
устала, все тело ныло, и кругом не было даже стула, чтобы
присесть. Тогда я легла прямо на холодный пол, где сильно
дуло от двери. В одном лишь тоненьком платье лежала я на
холоду и даже не покрылась одеялом, я боялась, что, согрев-
шись, усну и не услышу твоих шагов. Мне было больно, я
судорожно поджала ноги, руки у меня дрожали; приходилось
го-и-дело вставать, так холодно было в этом ужасном, темном
углу. Но я все ждала, ждала тебя, как свою судьбу.
Наконец,— вероятно было уже около двух или трех часов,—
я услышала, как отперли внизу дверь подъезда, и затем на
лестнице раздались шаги. В тот же миг я перестала ощущать
холод, меня обдало жаром, тихонько отворила я дверь, гото-
вая броситься тебе навстречу, упасть к твоим ногам... Ах, я
272
.не знаю, чего бы я, глупое дитя, ни наделала тогда. Шаги при-
близились, огонек свечи заколыхался по стенам. Дрожа, дер-
жалась я за рукоятку двери. 1ы это, или кто ни будь другой?
Да, эго был ты, любимый, по ты был не один. Я услышала
заглушенный смех, шуршанье шелкового платья и твой тихий
голос — ты шел к себе с какой-то дамой...
Как я могла пережить гу ночь, я не знаю. На следующее
утро, в восемь часов, меня увезли в Инсбрук; у меня нс было
сил сопротивляться.
Мой ребенок вчера ночью умер — теперь я буду опять одна,
если мне действительно суждено жить еще. Завтра придут
чужие, одетые в черное, бесцеремонные люди, принесут с собой
гроб, положат в него моего ребенка, мое бедное, мое единст-
венное дитя. Может быть, придут друзья и принесут венки,
но что значит цветы возле проба? Люди станут утешать меня
и говорить мне какие-то слова, слова, слова; но чем люди
могут помочь мне? Я знаю, что все равно останусь опять одна.
А ведь нет ничего более ужасного, чем одиночество среди лю-
дей. Я узнала это тогда, в те бесконечные два года, проведен-
ные в Инсбруке, от моего шестнадцатого до восемнадцатого
года, когда я, словно пленница, словно отверженная, жила ^ре-
ди своей семьи. Отчим, человек очень спокойный, скупой на
слова, прекрасно относился ко мне; мать, словно заглаживая
какую до неосознанную вину передо мной, шла навстречу всем
моим желаниям; я была окружена молодыми людьми, но от-
талкивала их всех с каким-то страстным упорством Я не хо-
тела быть счастливой, не хотела быть довольной — вдали gt
тебя. Я сама погребала себя в каком-то мрачном мире само-
истязания и одиночества. Новых платьев, которые мне поку-
пали, я не надевала; я отказывалась ходить на концерты и в
театр или принимать участие в веселых поездках за город. Я
й 8 Стефан Цвейг
273
почти не выходила на улицу—'поверишь ли ты. любимый, что.
я едва ли знала десяток улиц в этом маленьком городке, где
прожила целых два года? Я предавалась печали и хотела быть
печальной, я опьяняла себя лишениями, вдобавок к главному
лишению, состоявшему в том, что я не видела тебя И, кроме
того, я не хотела, чтобы меня отвлекали от моей страсти, хоте
ла жить только тобой Я сидела дома одна, целыми днями
только думала о тебе, снова и снова перерывая в памяти тыся-
чу мелких воспоминаний о тебе, каждую встречу, каждое ожи-
дание,— я, как в театре, разыгрывала в своем вообра-жении
все эти незначительные эпизоды. И оттого, что я несчетное
число раз повторяла каждую секунду минувшего, все мое дет-
ство с такой яркостью запечатлелось в моей памяти, и каждый,
миг тех минувших лет я чувствую так ясно и горячо, как если,
бы он еще вчера возник в моей крови.
Только тобой жила я в это время. Я покупала все твои
книги; когда твое имя упоминалось в газете, это был для меня
праздник. Поверишь ли ты, я знаю наизусть каждую строчку
твоих книг,— так часто я их читала. Если бы ночью разбу-
дили меня и прочли мне какую-нибудь наугад вырванную стро-
ку, я могла бы еще теперь, через тринадцать лет, продолжить,
ее с того же места; каждое твое слово было для меня, как
евангелие, как молитва. Весь мир существовал только в его
отношении к тебе; я читала в венских газетах о концертах-, о.
премьерах с одной лишь мыслью: какие из них могут интере-
совать тебя, а когда наступал вечер, я издали сопровождала,
тебя: вот ты входишь в зал, вот садишься на свое место. Ты-
сячи раз представляла я себе это, потому что один единствен-
ный раз видела тебя в концерте.
Но к чему рассказывать обо всем этом, об исступленном-,
исполненном самоистязания, трагически безнадежном экстазе
одинокого ребенка, зачем рассказывать эти вещи тому, кто не
подозревает, кто ничего не знает о них? Но действительно ли.
я была тогда еще ребенком? Мне исполнилось семнадцать, во-
семнадцать лет,— на меня начали оглядываться на улице мо-
лодые люди, и это только раздражало меня. Любовь, или толь-
ко игра любовью, в помыслах о ком-нибудь другом, "^троме
тебя, были мне чужды и невыносимы, и даже самое иску-
шение я сочла бы за измену тебе. Моя страсть к тебе была
неизменна, но с развитием моего тела, с пробуждением моих
чувств она стала более пылкой, более плотской и женственной^
И то, чего не могло подозревать дитя, которое, повинуясь бес-
сознательному влечению, позвонило у твоей двери, стало»
274
теперь моей единственной мыслью: подарить себя тебе, от-
даться тебе.
Окружающие считали меня робкой, называли тихоней, от-
того что я, стиснув зубы, хранила свою тайну. Но вс мне
росла железная воля Все мои мысли и стремления были на-
правлены к одному: назад в Вену, назад к тебе. И я поставила
на своем, каким бессмысленным и непонятным ни казалось всем
мое иоведение. Отчим был состоятельный человек и смотрел
на меня, как на свое дитя. Но я с ожесточением настаивала на
том, что хочу сама зарабатывать себе на жизнь, и, наконец,
добилась того, что поехала в Вену и поступила на службу к
одному родственнику в магазин дамских вещей.
Нужно ли говорить тебе, куда лежал мой первый путь, ко-
гда в туманный осенний вечер—наконец-то! наконец!—я при-
была в Вену? Я оставила чемодан на вокзале, вскочила в трам-
вай,— мне казалось, что он так ползет! каждая остановка вы-
водила меня из себя,— и подъехала к нашему старому дому.
В твоих окнах был свет, сердце пело у меня в груди. Лишь
теперь ожил для меня город, встретивший меня так холодно и
оглушивший бессмысленным шумом, лишь теперь жила я сама,
чувствуя твою близость, тебя, мой вечный сон. Я ведь не по-
нимала, что вдали, за горами, за долами и реками, я была
так же чужда твоему сознанию, как теперь, когда только тон-
кое освещенное стекло в твоем окне отделяло тебя от моего
восторженного взора. Я все стояла и смотрела вверх; там был
свет, был дом, был ты, был весь мой мир. Два года мечтала я
об этом часе, и вот он был мне дарован. Я простояла под
твоими окнами весь долгий, мягкий, мглистый вечер, пока не
погас свет. Тогда лишь отправилась я домой.
Каждый вечер простаивала я так перед твоим домом. До
шести я была занята в магазине, занята тяжелой, изнуритель-
ной работой; но мне была приятна эта суета, так как она от-
влекала меня от моих мучительных мыслей. И как только же-
лезные шторы с грохотом опускались за мной, я устремлялась
к своей любимой цели. Увидеть тебя, встретиться с тобой было
моимг’Единственным желанием, еще хоть раз, издали, охватить
взглядом твое лицо. Прошло около недели, и наконец я встре-
тила гебя, встретила в тот мит, когда как раз этого не ожида-
ла. Я только успела взгля!гуть вверх, па твои окна, как ты
перешел через улицу. И вдруг я стала опять гринадцагилетним
ребенком и почувствовала, как кровь хлынула к моим щекам.
Невольно, против внутреннего своего стремления, против томи-
тельного желания ощутить твой взгляд, я склонила голову и
J8*
275
стрелой промчалась мимо тебя. Потом я устыдилась этого
школьнического трусливого бегства, потому что моя воля была
ведь мне теперь ясна: я хотела встретиться с тобой, я искала
тебя, я хотела, чтобы ты меня узнал, после этих долгих про-
житых в томительных сумерках лет, хотела, чтобы ты заметил
меня, полюбил мепя.
Но ты долго меня не замечал, хотя я каждый вечер, не обра-
щая внимания на метель и острый, режущий венский ветер,
простаивала на твоей улице. Часто я по целым часам ждала на-
прасно. часто ты выходил, наконец, из дома в сопровождении
знакомых, и два раза я видела тебя с женщинами. В эти мгно-
вения я чувствовала, что стала взрослой, угадывала какую-то
новизну, перемену в моем чувстве к тебе — по той внезапной
боли в сердце, которая разрывала мне. душу при виде чужой
женщины, с такой уверенностью идущей рука об руку с то-
бой. Я не была поражена- о твоих вечных посетительницах я
знала ведь с малых лет, но теперь это причиняло мне прямо
физическую боль, что-то напрягалось во мне, восставая про
тив этой очевидной, тесной интимности с другой. Один день,—
детски-гордая, какой я была и, может быть, осталась до сих
пор,— я не пришла к твоему дому; но каким ужасно пустым
показался мне этот вечер упорства и возмущения! На следую-
щий вечер я опять смиренно стояла перед твоим домом, стояла
и ждала, как я простояла весь свой век перед твоей закрытой
жизнью.
И, наконец, настал вечер, когда ты заметил меня. Я уже из-
дали увидела тебя и напрягла всю свою волю, чтобы не укло-
ниться о г встречи с тобой. Случай хотел, чтобы на улице раз-
гружали какую-то телегу, и тебе пришлось пройти вплотную
мимо меня. Ты рассеянно взглянул на меня, но в тот же миг,
как только ты почувствовал пристальность моего взгляда, в
твоих глазах появилось уже знакомое мне -выражение — о, как
страшно мне было вспомнить об этом!—'тот посвященный
женщинам взгляд, нежный, обводакивающий и в то же время
раздевающий, тот окидывающий и уже схватывающий взгляд,
который меня, ребенка, превратил в пылающую любовью жен-
щину. Секунду, другую этот взгляд приковывал мой, я нс в
силах была оторваться, а ты уже прешел мимо. У меня билось
сердце; невольно, замедлив шаг и уступая непреодолимому лю-
бопытству, я оглянулась и увидела, что ты остановился и
смотришь мне вслед. И по тому любопытству и интересу, с
которым ты меня разглядывал, я сразу догадалась, что ты ме-
ня не узнал.
276

Гы не узнал меня ни тогда, ни потом; никогда ты не узнал
меня. Как передать тебе, любимый, все разочарование той ми-
нуты; тогда ведь в первый раз я испытала свою судьбу — быть
неузнанной тобой. Как изобразить тебе мое разочарование!
Подумай, за два года жизни в Инсбруке, когда я каждый миг
думала о тебе и только и делала, что рисовала себе картину
нашей будущей встречи1 в Вене, я, смотря по настроению, пе-
ребирала самые печальные возможности наряду с самыми упои
тельными. Все было пережито в воображении; в самые мрач-
ные минуты я представляла себе, что ты оттолкнешь меня, от-
вернешься от меня, потому что найдешь меня ничтожной, не-
красивой, навязчивой. В своих страстных видениях я вкусила
все виды твоей неблагосклонности, твоей холодности, твоего
равнодушия; но даже в самые безнадежные мгновения, в ми-
нуты, когда я особенно остро сознавала себя недостойной твоей
любви, не думала я об этом, самом ужасном: что ты, вообще,
совершенно не заметишь моего существования. Теперь-то я по-
нимаю,— о, ты научил меня понимать!—что лицо девушки,
женщины должно казаться мужчине чем-то крайне изменчи-
вым, потому что оно большей частью представляет собой лишь
отражение—то страсти, то детской наивности, то утомления, и
расплывается так же легко, как изображение в зеркале, Муж-
чине легче забыть лицо женщины, чем ей — лицо мужчины,
потому что возраст меняет в женском лице игру света и тени, по-
тому что одежда создает для него каждый раз иную рамку.
Отвергнутые женщины — самые умудренные. Но я, тогда еще
молоденькая девушка, нс могла так легко попять твою забыв-
чивость, тем более, что в результате моих непрестанных мыслей
о тебе во мне зародилась какая-то уверенность, что и ты ча-
сто вспоминаешь обо мне и ждешь меня; как могла бы я жить,
сознавая, что я для тебя ничто, что даже мимолетное воспо-
минание обо мне никогда не коснется твоей души! И это про-
буждение под твоим взглядом, показавшим мне, что ничто в
тебе не помнит меня, что ни одной нити воспоминания не про-
тянуто от твоей жизни к моей,— было первым падением в дей-
ствительность, первым предчувствием моей судьбы.
Гы не узнал меня тогда. И когда, через два дня, твой взгляд
с известной интимностью охватил меня при новой встрече, ты
опять не узнал во мне ту, которая любила тебя и которую ты
разбудил, а только хорошенькую восемнадцатилетнюю девушку,
встреченную на том же месте два дня назад. Ты посмотрел на
меня удивленно и дружелюбно, и легкая улыбка играла на
твоих губах Ты опять прошел мимо меня и, как в тот раз,
279
тотчас же замедлил шаг,— я дрожала, я ликовала, я молилась,
чтобы ты заговорил со мной. Я чувствовала, что в первый раз
я для тебя живое существо. Я тоже пошла тише и не уклони-
лась от встречи. И вдруг я почувствовала, что гы идешь за
мной: нс оборачиваясь, я уже знала, что услышу твой люби-
мый голос, в первый раз обращенный ко мне. Ожидание ско-
вывало меня, и я боялась, что мне придется остановиться, с
такой силой билось во мне сердце,— но в этот миг ты подошел
ко мне. 1 ы заговорил со мной с твоей обычной легкостью и
веселостью, словно мы были старые друзья — ах, ты ведь ни-
чего не подозревал, ты никогда не подозревал о моем сущест-
вовании! — с такой очаровательной непринужденностью загово-
рил ты со мной, что я была даже способна отвечать. Мы про-
шли вдвоем всю улицу. Потом ты спросил меня, не поужинаем
ли мы вместе,— я сказала «да». В чем я посмела бы отказать
тебе?
Мы поужинали вдвоем в небольшом ресторане — помнишь
ли ты. где это было? О, нет, ты. наверное, не можешь отли-
чить этот вечер от других таких же, ибо кем я была для тебя?
Одной из сотни, случайным приключением, звеном в бесконеч-
ной цепи. Да и что могло напомнить тебе обо мне? Я мало
говорила, потому что для меня составляло невероятное счастье
быть возле тебя, слушать твои слова Ни вопросом, ни глупым
словом не хотела я умалить этих мгновений. Я всегда с бла-
годарностью вспоминаю, с какой полнотой ты осуществил мои
благоговейные, ожидания, как деликатен ты был, как прост, с
каким тактом себя держал: без всякой навязчивости, без вся-
ких вкрадчивых нежностей и, с первой же минуты, с такой
уверениой, дружеской интимностью, что ею ты победил бы
меня, если бы я уже давно всей своей волей, веем своим суще-
ством не была твоей. Ах, ты ведь не знаешь, какую великую
мечту ты для меня осуществил, не обманув моего пятилетнего.,
ожидания.
Было поздно, и мы встали. У выхода из ресторана ты спро-
сил меня, спешу ли я или располагаю еще временем. Как могла
бы я скрыть от тебя мою готовность итти за тобой! Я сказала,
что у меня еще есть время. Тогда ты с легкой заминкой в го-
лосе спросил меня, не зайду ли я к тебе поболтать. «С удо-
вольствием'»,— повинуясь непосредственному чувству, сказала я-
и тут же заметила, что поспешность моего ответа не то не-
приятно, не то радостно, но явно поразила тебя. I еперь я-
понимаю твое удивление: я знаю, что женщины обычно отри-
цают эту готовность отдаться даже тогда, когда они горят же-
280
ланием, обычно разыгрывают испуг или возмущение, которые
должны быть успокоены настойчивыми просьбами, ложью,
клятвами и обещаниями. Я знаю, что, может быть, только те,
для кого любовь профессия, проститутки, ответили бы немед-
ленным согласием на подобное приглашение, или же так могла
поступить совершенно наивная молодая девушка. Во мпе же
это была лишь — как мог ты об этом подозревать?—претво-
рившаяся в слова воля, неудержимо прорвавшееся стремление
тысячи отдельных дней. Как бы то ни было, ты был поражен,
я начала интересовать тебя Я чувствовала, что ты па ходу не-
заметно и удивленно всматриваешься в меня. 1 вое чувство, это
свойственное тебе по отношению ко всему человеческому маги-
чсски-верное чувство, сразу подсказало тебе, что какая-то тай-
на, что-то необычайное скрыто в этой миловидной, податливой
девушке. В тебе проснулось любопытство, и по твоим осторож-
ным выпытывающим вопросам я заметила, что ты стараешься
отгадать эту загадку. Но я уклонялась от прямых ответов,
я предпочитала показаться тебе глупой, чем выдать свою
тайну.
Мы поднялись к тебе. Прости, любимый, если я тебе скажу,
что ты не можешь понять, чем был для меня подъем по этим
ступеням, какое я испытывала опьянение, смятение, какое без-
умное, почти смертельное счастье. Мне и теперь трудно без
слез вспоминать об этом, а ведь у меня больше нет слез. Но
ты должен понять, что каждый предмет там был как бы про-
низан моей страстью, был для меня символом моего детства,
моей тоски,— подъезд, перед которым я тысячу ран ждала те-
бя, лестница, где я прислушивалась к твоим шатам и где впер-
вые увидела тебя, глазок, отделявший меня от мира моих
стремлений, коврик перед твоей дверью, где я однажды стояла
на коленях, звук ключа в замке, заставлявший меня всегда
вздрагивать. Все детство, вся моя страсть сосредоточивались
на этом небольшом пространстве; тут была вся моя жизнь, а
теперь на меня словно обрушилась буря: все, все исполнилось,
и я шла с тобой — я с "•обой!—по твоему, по нашему дому.
Подумай,— это звучит банально, но я не умею иначе сказать,—
вплоть до твоей двери была действительность, тупая, беско-
нечная повседневность, а за ней начиналось сказочное царство
ребенка, царство Аладина; подумай, что я тысячу раз горя-
щими главами смотрела на эту дверь, которою я теперь про-
шла, опьяненная, и ты догадаешься о том,— только догадаешь-
ся, но никогда не поймешь вполне, мой любимый! — что зна-
чил в моей жизни этот стремительный миг.
281
Я оставалась у тебя всю ночь. Ты и не подозревал, что до
тебя ни один мужчина не прикоснулся ко мне и не видел мо-
его тела. Да и как ты .мог подозревать об этом, любимый, если
я не оказала тебе никакого сопротивления и подавила в себе
чувство стыда, лишь бы ты не отгадал тайну моей любви к
тебе, которая, наверное, испугала бы тебя, потому чго ты ведь
любишь только все легкое, невесомое, мимолетное и боишься
вмешаться в чью-нибудь судьбу. Ты расточаешь себя, отдаешь
себя миру и не хочешь жертв. Если я теперь говорю тебе,
любимый, что я отдалась тебе невинная, то умоляю тебя: не
пойми этого в неправильном смысле! Я ведь не обвиняю тебя,
ты не заманивал меня, не лгал, не соблазнял — я, я сама при-
шла к тебе, бросилась тебе на грудь, бросилась навстречу сво-
ей судьбе. Никогда, никогда не стану я обвинять тебя, нет, я
всегда буду благодарна тебе потому что как богата, как оза-
рена радостью, как напоена блаженством была для меня эта
ночь! Когда я в темноте открывала глаза и чувствовала тебя
рядом с собой, я удивлялась, что не звезды у меня над голо-
вой, что я не на небе — нет. я никогда ни о чем не жалела,
любимый; этот час искупил все. И я помню, когда ты спал и
я слышала твое дыхание, чувствовала твое, тело и свою бли-
зость к тебе, я плакала в темноте от счастья.
Утром я заторопилась уходить. Мне нужно было попасть в
магазин, и я хотела уйти раньше, чем придет слуга — он не
должен был меня видеть Когда я, одетая, стояла перед тобой,
ты охватил меня рукой и долго смотрел на меня. Ьыло ли это
воспоминание, темное и отдаленное, шевельнувшееся в тебе,
или просто я показалась тебе красивой и дышащей счастьем?
Потом ты поцеловал меня в губы. Я тихонько отстранила тебя
и хотеха уйти. Ты спросил меня: «Не возьмешь ли ты с со-
бой цветов?» Я скавала: «Да». 1ы вынул четыре белых розы
из голубой хрустальной вазы на письменном столе (о, я знала
эту вазу еще с того времени, когда ребенком забралась в твою
квартиру). Ты даа мне эти розы, и я потом целыми днями
целовала их
Мы условились еще раз встретиться. Я пришла, и опять
все было чудесно. Еще одну, третью ночь подарил ты мне.
Потом ты сказал, чго тебе нужно уехать—о, как ненавидела
я с самого детства эти путешествия!—и обещал мне сейчас
же известить меня, когда вернешься домой. Я дала тебе
адрес — до востребования; своего имени я не хотела тебе на-
звать. Я оберегала свою тайну. Ты опять на прощанье да а
мне резы,— на прощанье!
?82
Каждый день, два месяца подряд, я справлялась .. но нет. к
чему изображать гебе эти адские муки ожидания и отчаяния?
Я не виню тебя, я люблю тебя таким, каков ты есть, горячим
и забывчивым, увлекающимся и неверным, я люблю тебя та-
ким, только таким, каким ты был всегда и каким остался и
теперь. Ты давно уже вернулся, я видела это по твоим осве-
щенным окнам, но ты мне не писал. У меня нет ни строчки от
тебя в эти последние часы, ни строчки от тебя, кому я отдала
всю свою жизнь. Я ждала, все ждала. Но ты не позвал меня,
ни строчки не написал мне... ни строчки...
Мой ребенок вчера умер — это был и твой ребенок. Это был
и твой ребенок, любимый,— дитя одной из тех трех ночей; я
клянусь тебе в этом, и ты знаешь, что перед липом смерти не
лгут. Это было наше дитя, клянусь тебе, потому что ни один
мужчина не прикоснулся ко мне с того часа, как я отдалась
тебе, до другого часа, когда мое дитя извлекали из моего тела.
Мое тело было священно для меня благодаря твоему прикосно-
вению. Как могла бы я делить себя между тобой, который был
для меня всем, и другими, лишь мимолетно прикасавшимися
к моей жизни? Это было наше дитя, любимый, дитя моей
глубокой любви и твоей беззаботной, расточительной, почти
бессознательной ласки, наш ребенок, наш сын, наше единствен-
ное дитя. Но ты спросишь меня — быть может, испуганно,
быть может, только удивленно — ты спросишь меня, любимый,
почему я все эти годы молчала сб этом ребенке и говорю о
нем только сегодня, когда он опит во мраке, уснув навек, ле-
жит, готовый уйти, чтобы никогда-никогда не возвращаться
Но как я могла сказать тебе? Ты никогда не поверил бы мне.
незнакомой женщине, покорной подруге трех ночей, без сопро-
тивления и даже с ответным желанием отдавшейся тебе, ты
никогда не поверил бы мне, безыменной, случайной знакомой,
что я осталась тебе верна, тебе, неверному, и лишь с недове-
283
рием признал бы ты этого ребенка своим! Никогда, и даже
в том случае, если бы слова мои-показались тебе правдоподоб-
ными, не мог бы ты освободиться от тайной мысли, что я пы-
таюсь подсунуть тебе, состоятельному человеку, чужого ребен-
ка. Ты относился бы ко мне с подозрением, и между нами
осталась бы тень, беглая, робкая тень недоверия. Этого я не
хотела. И потом, я ведь знаю тебя; я знаю тебя так, как ты
сам едва ли знаешь себя, и знаю, что тебе, любящему только
беззаботное, легкое, любящему в любви только игру, было бы
неприятно вдруг оказаться отцом, вдруг оказаться ответствен-
ным за чью-то судьбу. Ты, привыкший к полнейшей свободе,
почувствовал бы себя связанным со мной. Ты,— я знаю, это-
было бы независимо от твоей воли,— возненавидел бы меня
за свою связанность. Может быть, на час, может быть, всего
на несколько минут, я стала бы тебе в тягость, стала бы тебе
ненавистна, я же в своей гордости мечтала о том, чтобы ни-
когда в жизни не вызвать в тебе тревожной мысли. Я предпо-
читала взять все на себя, чем стать для тебя обузой, я хотела
быть единственной среди любивших тебя женщин, о ком ты
всегда бы думал с любовью и1 благодарностью. Но, увы, ты
никогда обо мне не думал, ты забыл меня.
Я не виню тебя, любимый! Нет, я не виню тебя. Прости
мне, если порою капля горечи просачивается в мои строки —
мое дитя, наше дитя, лежит ведь мертвое возле меня под мер-
цающими свечами; я грозила кулаками богу и называла его
убийцей, у меня все спуталось в душе. Прости мне жалобу,
прости ее мне! Я ведь знаю, ты добр и отзывчив в глубине
сердца, ты помогаешь всякому, помогаешь совершенно незнако-
мым людям, если они обращаются к тебе. Но твоя доброта
так своеобразна, она открыта для всякого, и всякий может чер-
пать из нее столько, сколько могут захватить его руки; твоя
доброта велика, безгранична, но она — ты мне прости — она
косна, она ждет напоминания, просьбы. Ты помогаешь, когда
тебя зовут, когда тебя просят, помогаешь из стыда, из слабо-
сти, но не из радостной готовности помочь. Ты,— позволь тебе
эго открыто сказать,— человека в нужде и горе любишь не
больше, чем баловня счастья, каков ты сам. А людей, подоб-
ных тебе, даже самых добрых среди них, тяжело просить. Раз,
когда я еще была ребенком, я видела через наш «глазок», как
ты подал что-то позвонившему у твоей двери нищему. Ты дал
ему, прежде чем он успел попросить, и дал много, но ты
сделал это как-то испуганно и поспешно, с явным желанием,
чтобы он поскорее ушел; и казалось, что ты боишься смотреть
284
ему в глаза. Я никогда не забуду твою неспокойную, робкую,
избегающую благодарности манеру оказывать помощь. Поэто-
му-то я никогда и не обращалась к тебе. Конечно, я знаю, что
ты помог бы мне тогда и не имея уверенности, что это твой
ребенок. Ты утешал бы меня, дал бы мне денег, много денег,
но вес это с тайным стремлением поскорее сбросить с себя эту
неприятность; я даже думаю, ты стал бы уговаривать меня
заблаговременно предупредить появление ребенка. А этого я
ооялась больше всего — потому чго, чего бы я ни сделала,
если бы ты этого пожелал, как могла бы я в чем-либо отка-
зать тебе! Но это дитя было для меня всем; оно ведь было
от тебя, повторением тебя самого, но не тебя, счастливого,
беззаботного, которого я не могла удержать, а данного мне —
так я думала — навсегда, связанного с моим телом, связан-
ного с моей жизнью. Iеперь я, наконец, схватила тебя, я
могла ощущать в моих жилах тебя, рост твоей жизни, могла
кормить, поить, ласкать, целовать тебя, когда жаждой ласки
горела душа. Вог почему, любимый, была я так счастлива,
зная, что буду иметь от тебя ребенка. Вот почему я скрыла
это от тебя,— теперь ты все равно не мог убежать от
меня.
Правда, любимый, я пережм \а не только месяцы счастья,
предчувствием которых полны были мои мысли; настали для
тменя месяцы, полные ужаса и муки и отвращения перед люд-
ской низостью. Мне пришлось не легко. В магазин я в послед-
ние месяцы ходить не могла, так как родственники заметили
бы мое положение и сообщили бы об этом домой. Просить щ-
нег у матери я не хотела и жила тем, что продавала кое-какие
•принадлежавшие мне вещицы. За неделю до родов прачка
украла у меня из шкапа последние несколько крон, и мне при-
шлось лечь в родильный приют. Там, куда приходят в своей
торести самые бедные, отверженные и забитые, среди подонков
нищеты, там родилось твое дитя В приюте было ужасно, все
казалось бесконечно чужим, и мы, одиноко лежавшие там, были
друг другу чужие и ненавидели друг друга. Только общее не-
счастье, общая мука столкнули нас вместе в этой душной, про-
питанной хлороформом и кровью, полной криков и стонов па-
лате. Все унижения, какие приходится претерпевать неимущим,
стыд, нравственный и физический, испытала я там в обществе
проституток и больных, для которых общность нашей судьбы
являлась поводом к гнусным обобщениям. Как страдала я от
цинизма молодых врачей, которые с насмешливой улыбкой
приподнимали с беззащитных женщин одеяла, с фальшиво уче-
285
иым видом давая волю своим рукам; сколько натерпелась от
алчности сиделок! О, там человеческую стыдливость распинают
взглядами и бичуют словами. Табличка с твоим именем, вот
все, что остается там от тебя, а то, что лежит в кровати, про-
сто кусок содрогающегося мяса, предает для г.оказа и изуче-
ния,— ах, женщины, у себя дома дарящие ребенка взволнован-
ному ожиданием супругу, они не знают, что значит рожать
одинокой, беззащитной, чуть ли не на экспериментальном сто-
ле! И даже теперь, когда мне встречается в книге слово «ад»,
я невольно думаю о битком набитой смрадной палате, где-
стоны и грубый смех перемежаются с кровавыми воплями, об
этой клоаке позора.
1[роста, прости мне, чго я говорю об этом. Я говорю об
атом в первый раз и никогда, никогда больше не буду. Я мол-
чала об этом одиннадцать лет и скоро умолкну навсегда; но
один раз я должна была выплакаться, один раз высказать,
какой дорогой ценой досталось мне это дитя, составлявшее для
меня счастье жизни и теперь бездыханное. Я давно уже забыла
эти часы, забыла их в улыбке ребенка, в его смехе, в своей
радости; но теперь, когда он умер, мука вновь оживает, и я
должна выплакать ее, должна облегчить свою душу в этот
единственный раз. По я обвиняю не тебя, а только бога, толь-
ко бога, лишившего это страдание всякого смысла. Клянусь
тебе, я не тебя обвиняю, и я никогда в гневе не восставала
против тебя. Даже в тот час, когда тело мое корчилось в му-
ках, когда оно сгорало от стыда под любопытными взглядами
студентов, даже в мгновения, когда боль разрывала мне душу,
я не винила тебя перед богом; никогда не жалела я о тех но-
чах, никогда не проклинала свою любовь к тебе; я всегда лю-
била тебя, всегда благословляла тот час, когда встретила тебя.
И если бы повторились те адские часы и я знала бы наперед,
что меня ожидает, я пошла бы на это еще раз, любимый мой,
еще раз. и тысячу раз!
286
Наш ребенок вчера умер — ты никогда его не знал. Нико-
гда, даже в .мгновенной, случайной встрече твой взор не
коснулся этого маленького, цветущего создания, твоего созда-
ния. Я долго скрывалась от тебя, с того момента как у меня
появился ребенок: моя тоска по тебе стала менее мучительной,
я даже думаю, что любила тебя уже менее страстно, по край-
ней мерс, нс так страдала от своей любви. Я не хотела делить,
себя между тобой и им; и я отдала себя не тебе, баловню сча-
стья, жившему в стороне от моей жизни, а ребенку, которому
я была нужна, которого я могла кормить, целовать и держать
в своих объятиях. Я была как будто избавлена от своего том-
ления по тебе, от своего рока, избавлена этим другим «.тобой»,,
принадлежавшим по справедливости мне; лишь изредка, очень
редко, мое чувство смиренно влекло меня к твоему дому. Толь-
ко одно я делала — посылала тебе каждый год ко дню твоего
рождения несколько белых роз, точно таких же, какие ты по-
дарил мне тогда, после первой ночи нашей любви. Спросил ли
ты себя хоть раз за эти десять, за эти одиннадцать лет, кто
их тебе посылает? Вспомнил ли ты случайно о той, которой ты
однажды подарил такие розы? Я не знаю и никогда не узнаю
твоего ответа. Я довольствовалась тем, что протягивала их.
гебе из мрака, раз в году позволяя расцвести воспоминанию
о том часе.
Гы никогда не узнал нашего бедного ребенка,— сегодня я
упрекаю себя, что скрыла его от тебя, потому что ты любил
бы его. Ты не знал нашего бедного мальчика, ты никогда не
видел, как он улыбался и поднимал свои темные, вдумчивые
глаза — твои глаза! — озаряя их лучистым, радостным светом
меня и весь мир. Ах, он был такой веселый, такой милый. В
нем по-детски повторилась вся легкая живость твоего сущест-
ва, твоя быстрая, пылкая фантазия. Он мог часами с увлече-
нием играть разными вещами, как ты играешь жизнью, а по-
том подолгу просиживать, серьезно подняв брови, над своими
книжками. Он псе больше становился тобой. В нем начала уже
явственно проявляться присущая тебе двойственность серьез-
ности и легкомыслия, и чем более он становился похож на те-
бя, тем больше я любила его. Он хорошо учился, болтал по--
французски, как сорока, его тетрадки были самые опрятные
во всем классе, и как он был притом хорош, в своем черном
бархатном костюме или в белой матросской курточке! Он был
всегда самым изящным, где бы ни показывался; когда я гуляла
с ним по берегу в Градо, женщины останавливались и гладили
его длинные белокурые волосы; когда он на Земмеринге катал-
287-
хя на санках, люди в удивлении оглядывались на него. Ок был
такой миловидный, такой нежный и ласковый. Когда он в ми-
нувшем году поступил в интернат Герезианума, он носил свою
форму и маленькую шпагу, как паж восемнадцатого века.—
теперь на нем, бедном, только рубашечка, и он лежит с блед-
ными губами и сложенными на груди руками.
Но ты, может быть, спросишь меня, как я могла воспиты-
вать дитя в такой роскоши, как сумела я доставить ему эту
светлую, радостную жизнь высшего класса. Любимый мой, я
говорю с тобой из мрака; я не стыжусь, я скажу тебе, по
только не пугайся, любимый,— я продавала себя. Я не стала
тем, что называют уличной феей, проституткой, нс я продавала
себя. У меня были богатые друзья, богатые любовники. Сна-
чала я Искала их, потом — они меня, потому что я была — за-
метил ли ты это когда-нибудь? — очень хороша собой. Все.
кому я ни отдавалась, влюблялись в меня, были благодарны
мне, привязывались ко мне, все любили меня,— только ты не
полюбил меня, только ты, мой любимый!
Презираешь ли ты меня теперь, после этого признания? 11ет,
я знаю, ты не презираешь меня; я знаю, ты понимаешь все,
поймешь и то, что я поступала так ради тебя, ради твоего
второго «я», ради твоего ребенка. Однажды, в палате родиль-
ного приюта, я прикоснулась к ужасам нищеты, я знала, что
оедного всегда попирают, унижают, он всегда является жерт-
вой, и я ни за что на свете не хотела, чтобы твое дитя, твое
светлое, чудное дитя выросло на дне, среди голытьбы, среди
дикости и пошлости улицы, в ядовитом воздухе задворок. Его
нежные уста не должны были знать языка сточной канавы, его
белое тельце не должно было соприкасаться с жестким, заско-
рузлым бельем бедноты,— у твоего ребенка должно было быть
все, роскошь и всевозможный комфорт, он должен был под-
няться до тебя, до твоей жизненной сферы.
Поэтому, только поэтому, любимый, продавала я себя. Это
не составляло для меня жертвы, так как то, что обычно назы-
вают честью и позором, не имело для меня значения; ты не
любил меня, ты, единственный, кому должно было принадле-
жать мое тело, и мне было безразлично, что еще будет с ним.
Ласки мужчин и даже их сильная страсть не затрагивали моей
души,’хотя я очень уважала многих из них,, и меня, при вос-
поминании о собственной судьбе, искренно трогала их оставав-
шаяся без ответа любовь. Все те, кого я знала, были добры ко
мне, все баловали меня, все уважали меня, В особенности один
пожилой вдовец, граф, любил меня прямо как дочь, и без
288
конца обивал пороги канцелярий, чтобы добиться приема тво
его ребенка, твоего безродного ребенка в J ерезианум. Три ра-
за, четыре раза просил он моей руки,— я могла бы быть те-
перь графиней, владелицей сказочного замка в Тироле, мо-
гла бы отбросить все заботы, так как ребенок имел бы нежно -
го, боготворившего его отца, а я — спокойного, благородного,
доброго мужа. Я не согласилась, несмотря на все его настоя-
ния, несмотря на то, что причиняла ему боль своим отказом.
Возможно, что эта была глупость, потому что я жила бы те-
перь где-нибудь в тиши и мое ненаглядное дитя было бы со
мной, но— почему бы не признаться тебе?—/я не хотела свя-
зывать себя, хотела в любой час быть свободной для тебя.
Где-то, в сокровенной глубине души, все етце таилась моя ста-
рая детская мечта, что ты еще позовешь меня, хотя бы только
на час. И ради этого одного возможного часа я оттолкнула от
себя вое,— лишь бы быть свободной и пойти пч первому тво
ему зову. Чем была вся моя жизнь с момента пробуждения со-
знания, как не ожиданием, ожиданием твоей воли!
И этот час, действительно, настал. Но ты не знаешь его, не
подозреваешь о нем, мой любимый! Ты не узнал меня и в
этот раз — никогда, никогда, никогда ты не узнавал меня! Я
ведь и раньше часто встречала тебя в театре, на концертах, в
Пратере, на улице—каждый раз у меня замирало сердце, но
ты не смотрел на меня, я ведь внешне сильно изменилась, из
робкого подростка превратилась в женщину; говорили, что я
хороша; я всегда была богато одета и окружена поклонниками.
Как мог ты заподозреть во мне робкую девушку, которую ты
видел в полумраке твоей спальни! Иногда с тобой расклани-
вался кто-нибудь из сопровождавших меня мужчин. Ты отве-
чал и бросал взгляд на меня, но этот взгляд был простой веж-
ливостью, знаком минутного интереса; это был незнающий,
чуждый, бесконечно чуждый взгляд. Я помню случай, когда
это неувнавание, к которому я уже почти привыкла, доставило
мне жгучую боль. Я была в опере и сидела в ложе со своим
знакомым, а ты в соседней ложе. Во время увертюры свет по-
гас, и я больше не могла видеть твоего лица, но я слышала
рядом с собой твое дыхание, как тогда, в ту ночь, а на бархат-
ном барьере, разделявшем наши ложи, покоилась твоя рука,
твоя тонкая, нежная рука. И мной овладело неодолимое жела-
ние напнуться и смиренно поцеловать эту руку, когда-то
ласкавшую меня. Вокруг колыхалось море возбуждающих
звуков, и желание во мне неудержимо росло; я должна бы-
ла делать над собой судорожные усилия, чтобы не уступить
19 Стефан Цвейг	289
этой силе, притягивавшей мои губы к твоей любимой руке..
После первого акта я попросила моего друга увести меня
Я больше пе могла вынести присутствия в темноте — так
близко от меня и... так бесконечно далеко — любимого мной
человека.
Но час настал, он настал еще раз, последний раз в моей
разрушенной жизни. Это было почти ровно год тому назад, в
день, следующий за днем твоего рождения. И странно, я весь
этот день думала о тебе, потому что день твоего рождения я
справляла всегда, как праздник. Рано, рано утром я уже вы-
шла и купила белые розы, которые ежегодно посылала тебе,
как воспоминание о забытом тобою часе. После обеда я поеха-
ла с мальчиком в кондитерскую Демеля, а вечером в театр;,
я хотела, чтобы и он, не подозревая значения этого дня, ощу-
щал его с ранних лет, как некий мистический праздник. На
следующий вечер я была на конверте с моим тогдашним дру-
гом, молодым брюнмоким фабрикантом, с которым жила уже.
два года; он обожал меня, баловал, хотел так же, как и другие,
жениться на мне и встречал с моей стороны такой же, неви-
димому, беспричинный отказ, хотя засыпал меня и ребенка по-
дарками и был сам очень милый и достойный человек в своей
чуть-чуть слепой и не рассуждающей доброте. На концерте к
нам присоединилась веселая компания, мы поужинали в годном
из ресторанов в Риигштрассе, и там, среди смеха и шуток, я
предложила заглянуть еще в танцевальный зал — в Табарен.
Обычно такие места, с их заученной алкогольной веселостью,,
были противны мне, и я всегда сама протестовала против по-
добных предложений; однако в этот раз какая-то необъясни-
мая, магическая сила заставила меня неожиданно бросить эту
мысль, радостно подхваченную остальными. Меня влекло гуда
смутное желание, словно какая-то неожиданность предстояла'
мне там. Привыкшие угождать мне, мои спутники быстро вста-
ли, и мы пошли, пили там шампанское, и на меня вдруг на-
шла какая-то дикая, незнакомая мне, нездоровая веселость. Я
пила и пила, подхватывала гривуазные песенки1 и испытывала’
неудержимое желание танцевать и смеяться. Но вдруг что-то
содрогнулось во мне, словно холодом или огненным жаром об-
дало мое сердце: за соседним столиком сидел ты со своими
друзьями и смотрел на меня восхищенным и полным желания
взглядом, тем взглядом, который всегда имел надо мной такую,
власть. В первый раз за десять лет я вновь ощутила могуще-
ство твоего страстного взгляда. Я задрожала. Я чуть не выро-
нила из рук поднятый бокал. К счастью, никто из сидевших.
290
со мной за столом не заметил моего смущения. Оно потонуло
в раскатах смеха и музыки.
Все сильнее воспламенялся твой взор и все более обжигал
меня. Мне было неясно, узнал ли ты меня, наконец, или же-
лаешь меня наново, как другую, незнакомую женщину. Кровь
прихлынула к моим щекам, и я рассеянно отвечала на вопросы
моих друзей. Ты не мог не заметить, как смущена я была
твоим взором. Незаметным движением головы ты сделал мне
знак, чтобы я на минуту вышла в переднюю. Затем ты наро-
чито-заметно расплатился, простился с товарищами и гышел,
еще раз дав мне пенять, что будешь ждать меня. Я дрожала,
как в ознобе, как в лихорадке, не могла говорить, не могла
смирить волнения своей крови. Как раз в этот миг негри1-
тянская пара, прищелкивая каблуками и вскрикивая, пусти-
лась в какую-то странную пляску все стали смотреть на них,
и я воспользовалась этим мгновением. Я встала, сказа-
ла своим друзьям, что сейчас вернусь, и вышла вслед за
тобой.
1ы стоял в передней у вешалок и ждал меня. Когда я по-
дошла, твой взор прояснился. Улыбаясь, поспешил ты мне
навстречу. Я сразу увидела, что ты не узнал меня, не Узнал
во мне ни ребенка давно минувших лет, ни девушку; тебя тя-
нуло ко мне, как к чему-то новому, неизвестному. «Найдется
у вас как-нибудь и для меня часок?»---- спросил ты, и по уве-
ренности твоего тона я почувствовала, что ты принимаешь ме-
ня за одну из этих дам, которых можно купить на вечер.
«Да» ,— ответила я, то же дрожащее, само собою подразумеваю
щееся «да», которое однажды, более десяти лет назад, сказала
тебе девушка в сумерках улицы. «Когда же мы могли бы уви-
деться?»— спросил ты. «Когда вам угодно»,— ответила я,—
перед тобой у меня не было стыда. Т ы взглянул на меня не-
много удивленно, с тем же недоверчивым любопытством и не-
доумением, как тогда, когда я совершенно так же поразила те-
бя поспешностью своего согласия. «Могли бы вы сейчас?»—
несколько нерешительно спросил ты. «Да,— ответила я,— пой-
дем».
Я направилась к вешалке, чтобы взять свое манто.
Тут я вспомнила, что у моего друга был общий номерок от
нашего платья Возвратиться и попросить номерок было бы
невозможно без сложных объяснений; с другой стороны, по-
жертвовать часом, который я могла провести с тобой, часом,
столь желанным все эти годы, я не хотела. Я не колебалась ни
секунды. Набросив на плечи только шаль, я вышла в сырую
19*
291
туманную ночь, не заботясь о своем манто, не думая о добром,
внимательном ко мне человеке, с которым жила уже несколь-
ко лет, и поставленном мною теперь в самое нелепое и унизи-
тельное положение перед друзьями — в положение глупца, у
которого его возлюбленная убегает по первому зову чужого
человека. О, в глубине души я сознавала всю низость и небла-
годарность своего поведения; я чувствовала, что поступаю бес-
смысленно и наношу своему другу смертельную обиду, чувст-
вовала, что разбиваю свою жизнь,— но что значила для меня
дружба и вся жизнь в моем нетерпении вновь ощутить твои
губы и мягкую ласку твоих слов? Так я любила тебя: теперь
я моту сказать тебе это, когда все минуло и прошло. И верю,
если бы ты позвал меня с моего смертного одра, у меня яви-
лись бы силы встато и пойти за тобой.
У входа стоял экипаж, и мы поехали к тебе. Я снова слы-
шала твои голос, чувствовала твою милую близость и была
так же опьянена, так же детски смущена, как при нашей пер-
вой встрече. Нет, нет, я не могу тебе рассказать, как в пер-
вый раз, после более чем десятилетнего промежутка, подня-
лась я опять по лестнице, как в эти мгновения переживала я
все вдвойне — в прошлом и в настоящем,— и во всем ощущала
только тебя. Б твоей комнате мало что изменилось: прибави-
лось только несколько картин, книг, немного новой мебели, но
в общем все показалось мне таким знакомым! А на письмен-
ном столе стояла ваза с розами — с моими розами, которые я
накануне, ко дню рождения, послала тебе на память о той, ко-
го ты все-таки не вспомнил, все-таки не узнал, даже теперь,
когда она была возле тебя и ты соединял с ней уста и руки.
Но все же. мне было приятно, что ты заботился о цветах;
в них была ведь с тобою чистипа моей души, дыхание моей
любви.
Ты обнял меня. Снова я осталась у тебя на всю долгую
ночь. Но и нагую ты не узнал меня. Счастливая, принимала
я твои изощренные ласки и видела, что твоя страсть не знает
разницы между любимой и купленной женщиной, что ты пре-
даешься своим желаниям со всей беспечной расточительностью
твоей натуры. Ты был так нежен и деликатен со мной, взя-
той из ночного ресторана, так благороден и сердечен, почтите-
лен и, в то же время, так страстен в наслаждении женщиной,
чго я, пьянея от старого счастья, почувствовала опять эту
двойственность твоего существа — твою одухотворенность в чув-
ственной страсти, еще ребенком покорившую меня. Никогда не
встречала я человека, который так пламенно отдавался бы во
292
власть минуты, с такой яркостью проявлял бы сокровеннейшие
недра своей души, чтобы затем, увы, угаснуть в какой-то бес-
конечной, почти неестественной забывчивости. Но и я забыла
о себе; кто была я, здесь в темноте, возле тебя? Была ли я
та наивно влюбленная девочка, была ли я мать твоего ребен-
ка, была ли я та незнакомка? Ах, все было так знакомо, уже
пережито и все же так упоительно ново в эту страстную ночь!
И я молилась, чтобы ей не было конца.
Но настало утро; мы встали поздно, и ты пригласил меня
остаться позавтракать с тобой. Мы пили чай, приготовленный
в столовой невидимой услужливой рукой, и болтали. Ты опять
говорил со мной открыто и сердечно, избегая нескромных во-
просов и не выпытывая, кто я такая. Ты не спрашивал ни име-
ни моего, ни адреса, я была для тебя случайным приключе-
нием, чем-то безличным, жгучей минутой, бесследно исчезаю-
щей во мгле забвения. Ты рассказывал, что скоро предпри-
мешь большое путешествие в северную Африку, на два или
три месяца Я во дрогнула среди своего счастья, потому что в
ушах у меня уже звучало: «Прошло, прошло и забыто!» С
какой радостью бросилась бы я перед тобой на колени и за-
кричала. «Возьми меня с собой, тогда ты узнаешь меня, на-
конец, наконец, после стольких лет!» Но я так робела, так
боялась, была такой слабой перед тобой! Я только пробормо-
тала: «Как жаль!» Ты, улыбаясь, взглянул на меня: «Тебе, в
самом деле, жаль?»
Тогда мной овладел внезапный порыв. Я встала и долгим
и твердым взглядом посмотрела на тебя. Потом сказала; «Че-
ловек, которого я любила, тоже постоянно уезжал», Я смотре-
да на тебя, в самую зеницу твоего глаза. «Теперь, теперь он
узнает меня!» — стонало и дрожало в моей груди. Но ты
улыбнулся мне и сказал в утешение: «Из путешествий ведь
возвращаются». «Да,— ответила я,— возвращаются, но успев
забыть».
Была какая-то загадочная страстность в том, как я это сказа-
ла, потому что теперь встал и ты и посмотрел на меня с удивле-
нием и теплой лаской. Ты взял меня за плечи. «Хорошее не
забывается — тебя я не забуду»,— оказал ты, и при этом твой
взор погрузился в глубину моих глаз, словно ты старался за-
печатлеть в памяти мой образ. И, чувствуя, как проникает в
меня этот ищущий взор, впитывающий в себя все мое суще-
ство, я подумала, что, наконец, наконец, пелена упадет с твоих
глаз. «Он узнает меня, узнает меня!» Душа моя ликовала при
этой мысли.
293
Но ты не узнал меня. Нет, ты не узнал меня, и никогда я
не была более чужда тебе, чем в этот миг, а то.... а то ты не
сделал бы того, что ты сделал через несколько минут. Ты по-
целовал меня, еще раз страстно поцеловал. Мне пришлось сно-
ва оправить растрепавшиеся волосы, и, когда я подошла к
зеркалу и посмотрела в него, я увидела — я чуть не упала от
ужаса и стыда — я увидела, как ты тайком сунул в мою
муфту две крупных бумажки. Как я только удержалась, что-
бы не вскрикнуть, чтобы не ударить тебя по лицу — ты пла-
тил за эту ночь мне, любившей тебя с детства и матери тво-
его ребенка! Я была для тебя только проституткой из Таба-
рена, не больше—ты заплатил мне, заплатил! Мало того, что
я была забыта тобой, я должна была еще испытать от тебя
унижение.
Я начала торопливо хватать свои вещи. Я хотела уйти, по-
скорей уйти. Мне было слишком больно. Я схватила шляпу,
она лежала на письменном столе возле вазы с белыми розами,
моими розами. Тут меня охватило могучее, неудержимое же-
лание; я хотела сделать еще одну попытку напомнить тебе о
себе. «Не дашь ли ты мне одну из твоих белых роз?» «С удо-
вольствием»,— ответил ты и быстро вынул цветок. «Но, мо-
жет быть, тебе подарила их женщина,— женщина, которая те-
бя любит?» «Возможно,— сказал ты,— не знаю. Они присла-
ны мне, и я не знаю кем. За это я их люблю». Я взглянула
на тебя. «Может быть, они тоже от женщины, забытой то-
бой!»
Ты изумленно посмотрел на меня. Я твердо встретила твой
взгляд. «Узнай меня, узнай же меня, наконец!»—кричал мой
взор. Но твои глаза светились лаской и неведением. Ты еще
раз поцеловал меня. Но ты меня не узнал.
Я поспешно направилась к дверям, потому что слезы готовы
были брызнуть у меня из глаз, а этого ты не должен был ви-
деть. В передней я столкнулась с твоим слугой Иоганном. Он
проворно отскочил в сторону, услужливо открыл передо мной
дверь, и в этот миг,— ты слышишь?— в этот короткий миг,
когда я заплаканными глазами поглядела на старика, в его
глазах блеснул какой-то свет. В этот миг,— ты слышишь?—
в этот единый миг Иоганн узнал меня, ни разу не видев с
детства. Я хотела стать перед ним на колени и целовать ему
руки за то, что он узнал меня. Но я только выхватила из
муфты эти ужасные деньги, которыми ты пригвоздил меня к
позорному столбу, и сунула их старику. Он задрожал, испу-
ганно посмотрел на метая — в этот миг он, пожалуй, больше
294
отгадал обо мне, чем ты за всю свою жизнь. Все все люди лю-
били меня, все были ко мне добры, только ты, только ты один
забыл меня, только ты один ни разу не узнал меня!
Мой ребенок умер; наш ребенок умер, и теперь у меня нет
никого на всем свете, кого бы я любила, кроме тебя Но кто
гы для меня, ты, ни разу, ни разу не узнавший меня, прохо-
дящий мимо меня, как мимо пустого места, наступающий на
меня, как на камень, живущий своей жизнью и заставляющий
меня без конца ждать? Один раз мне казалось, что я удержа-
ла тебя, неуловимого, в ребенке. Но это был твой ребенок: он
жестоко покинул меня и отправился в путешествие; он забыл
меня и больше не вернется. Я опять одинока, более одинока,
чем когда-либо. У меня ничего нет, ничего пет от тебя: ни ре-
бенка, ни слова, ни строчки, никакого знака памяти, и если
кто-нибудь произнес бы при тебе мое имя, оно ничего не ска-
зало бы тебе. Почему мне- не желать смерти, когда я мертва
для тебя, почему не уйти, раз ты ушел от меня? Нет, люби-
мый, я не упрекаю тебя, я не хочу вселить свое горе в твой
озаренный радостью дом. Не бойся, что я стану надоедать те-
бе; прости мне, я должна была выплакать свою душу в час
смерти своего ребенка. Только раз я должна была поговорить
с тобой,— потом я опять уйду во мрак и буду молчать, как
всегда молчала возле тебя. Но ты не услышишь этог крика,
пока я жива,— только когда я умру, получишь ты это мое за-
вещание, завещание женщины, любившей тебя больше, чем все
другие, и которую ты никогда не узнал, всегда ожидавшей те-
бя, и которую ты не позвал. Может быть, может быть, ты по-
зовешь меня тогда, и я в первый раз буду непослушна тебе:
я не услышу тебя из своей могилы. Я не оставлю тебе ни пор-
трета, ни знака памяти, как и ты мне ничего не оставил; ни-
когда ты не узнаешь меня, никогда. Такова была моя судьба
при жизни, пусть будет так и теперь, когда я умираю. Я не
хочу звать тебя в мой последний час. Я ухожу, и ты не знаешь
295
Тут его взор упал на голубую вазу, на письменном столе
перед ним. Она 'была пуста, в первый раз за много лет пуста
в день его .рождения. Сн вздрогнул, ему показалось, что неви-
димо распахнулась дверь, и холодный ветер повеял из другого
мира в его спокойную комнату. Он почувствовал дыхание
смерти и дыхание бессмертной любви; что-то раскрылось в его
душе, и он подумал о незримой, как о чем-то бестелесном, как
сб отдаленной, страстной музыке.
ни моего имени, ни моего внешнего облика. Я умираю легко,,
потому что ты не чувствуешь этого издалека. Если бы тебе
было больно, что я умираю, я не могла бы умереть.
Я не моту больше писать... такая тяжесть в голове... все те-
ло ломит, у меня жар... кажется, мне придется сейчас лечь.
Может быть, это скоро пройдет, а может быть, судьба на этот
раз сжалится надо мной, и мне не придется видеть, как унесут
мое дитя... Я больше не могу писать... Прощай, любимый, про-
щай, благодарю тебя... Все, что было, было хорошо, несмотря
ни на что... я буду благодарна тебе до последнего вздоха. Мне
хорошо — я сказала тебе все, ты теперь знаешь, вернее, ты
только догадываешься, как сильно я тебя любила, и в то же
время эта любовь не ложится бременем на тебя. Тебе не бу-
дет недоставать меня,— это меня утешает. Ничто не изменится
в твоей красивой, светлой жизни... я не омрачу ее своей смер-
тью... это утешает меня, мой любимый.
Но кто... кто будет посылать тебе белые розы ко дню твоего-
рождения? Ах, ваза опустеет, легкое дуновение моей жизни,
раз в год залетавшее в твою жизнь, развеется и оно. Люби-
мый, послушай, я прошу тебя... это моя первая и последняя
просьба к тебе... исполни ради меня: каждый раз, в день
твоего рождения — ведь это день, когда думают о себе — бери
розы и ставь их в вазу. Делай это, любимый, делай это так,
как другие раз в году отслуживают панихиду по дорогой им
усопшей. Но я больше не верю в бога и не хочу панихид, я
верю только в тебя, я люблю только тебя и жить еще хочу
только в тебе... ах, только один день в году, незаметно и не-
слышно, как я жила возле тебя... Я прошу тебя, исполни это,
любимый... это моя первая просьба к тебе и последняя... я бла-
годарю тебя... люблю тебя, люблю тебя... прощай...
Он дрожащей рукой отложил письмо. Потом долго думал.
Смутные воспоминания вставали в нем о соседском ребенке, о
девушке, о женщине в ночном ресторане, но воспоминания не-
ясные, расплывчатые, как мерцание камня, видимого сквозь
воду на дне реки. Беспрестанно набегали тени и мешали сло-
житься отчетливому образу. Его чувство о чем-то ему напоми-
нало, но он все-таки не мог вспомнить. Ему казалось, что он
часто видел все это во сне, в глубоком сне, но только во сне.
296
УЛИЦА
В ЛУННОМ
СВЕТЕ
Корабль, задержанный бурею, только поздно вечером бро-
сил якорь в маленькой французской гавани,— ночной поезд
в Германию уже ушел. Предстояло, таким образом, провести
лишний день в незнакомом месте, а вечер не сулил никаких
удовольствий, кроме меланхолической музыки дамского орке-
стра в каком-нибудь загородном увеселительном заведении или
скучной беседы с совершенно случайными спутниками. Невы-
носимым показался мне чадный, сизый от дыма воздух в ма-
леньком ресторане гостиницы, духоту которого я ощущал тем
сильнее, что на губах у меня еще соленым холодком отдава-
лось чистое дыхание .моря. Я пошел поэтому наудачу, вдоль
широкой светлой улицы, по направлению к площади, где играл
оркестр гражданской i вардии, а оттуда—еще дальше, посреди
неторопливого потока гуляющих. В начале мне было приятно
так безвольно покачиваться в волнах равнодушной, тго-провин-
циальнаму разодетой толпы, но все же мне вскоре стали нес-
носны эта близость чужих людей, их обрывистый смех, эти
глазе, которые останавливались на мне с удивлением, отчуж-
денностью или усмешкой, эти прикосновения, незаметно тол-
кавшие меня вперед, этот из тысячи крохотных источников
льющийся свет и непрерывное шарканье шагов. Морская по-
ездка сопровождалась движением, и в крови у меня еще бро-
 дило сладостное чувство бреда и дурмана; все еще под ногами
ощущались качка и скольжение, земля словно дышала и при-
поднималась, а улица как бы извивалась к небу. Голова у ме-
301
1’я вдруг закружилась от этою гомона, и, чтобы укрыться, я
свернул в переулок, не поглядев, как он называется, оттуда—в
другой, поуже, где постепенно стал замирать этот бессмыслен-
ный гам, и пустился затем бесцельно блуждать по лабиринту
разветвленных, как жилы, улиц, становившихся все темнее по
мере того, как я удалялся от главной площади. Большие ду-
говые фонари, эти луны широких бульваров, здесь уже не го-
рели, и скудное освещение дало, наконец, возможность опять
увидеть звезды на черном, облачном небе.
Я находился, невидимому, недалеко от гавани, в матросском
квартале; это чувствовалось по гнилостному запаху рыбы, по
тому сладковатому аромату тления, какой сохраняют водоро-
сли, выброшенные прибоем иа побережье, по тому присущему
затхлым помещениям смраду, который чадно ложится на эти
углы, пока сильная буря не опахнет их своим дыханием. Мне
были по душе полумрак и неожиданное одиночество, я замед-
лил шаги, осматривая одну улицу за другою,— и ни одна из
них не была похожа на свою соседку; одни были миролюби-
ьы, другие — разгульны, не все погружены во тьму и напоены
глухим шумом голосов и музыки, струившимся гак таинствен-
но ив незримого, из груди сомкнувшихся их оводов, что почти
нельзя было угадать их скрытого источника; ибо все окна бы-
ли заперты и только мигали красным или желтым светом.
Я люблю эти улицы в чужих городах, этот грязный рынок
всех страстей, тайное нагромождение всех соблазнов для моря-
ков, которые, после одиноких ночей в чужих и опасных морях,
заходят сюда па одну ночь, чтобы в течение часа осуществить
свои долгие похотливые мечтания. Они должны прятаться где-
нибудь в нижней части большого города, эти маленькие пе-
реулки, ибо нагло и назойливо говорят то, что за сотнями ма-
сок скрывают светлые дома с зеркальными окнами и знатными
обитателями. Музыка призывно звучит здесь в тесных заль-
цах, кинематографы обещают кричащими своими плакатами
неслыханное великолепие, четырехгранные фонарики, приютив-
шись под воротами, подмигивают приветливо, и приглашающе,
сквозь приоткрытые двери, мелькает голая плоть под позоло-
ченной мишурой. Из кофеен доносятся пьяные голоса и крики
ссорящихся игроков. Матросы ухмыляются, когда встречают
здесь друг друга, их тупые взгляды горят ст предвкушения,
потому что тут сосредоточено все: зрелище, женщины, игра,
вино и приключения, грязное и величавое. Но все это робко и
все же предательски притаилось за лицемерно опущенными
ставнями, все пребывает исключительно внутри, и эта кажу-
302
щаяся замкнутость возбуждает двойным соблазном скрытссти
и доступности. Улицы эти — одни и те же в Гам'бурте, и в Ко-
ломбо, и в Га ванне, так же похожи друг на друга, как роскош-
ные проспекты в этих городах, потому что в жизни верхи, как
и низы, повсюду одинаковы внешне. 11оследние фантастичес-
кие остатки хаотически-чувствснного мира, где инстинкты раз-
ряжаются грубо и необузданно, темные дебри страстей, киша-
щие похотливым зверьем,— таковы эти отверженные улицы,
возбуждающие гем, что в них сквозит, и прельщающие тем,
что в них таится. О них, можно грезить.
Такою была и эта улица, у которой я вдруг очутится в пле
ну. Наудачу пошел я следом за двумя кирасирами, чьи сабли
бряцали по неровной мостовой. Из одного бара их окликнули
женщины, они рассмеялись и ответили грубыми шутками, один
из них постучал в окно, потом где-то раздалась брань, они по-
шли дальше, смех раздавался глуше и наконец замер совсем.
Опять улица стала безмолвной, несколько окон неясно» поблес-
кивали в туманном свете матовой луны. Я стоял и глубоко
вдыхал эту тишину, казавшуюся мне странной, потому что за
нею брезжило что-то вроде тайны, сладострастия и опасности
Явственно ощущал я, что эта тишина — ложь и что в тусклом
чаду этой улицы тлеет нечто от мировой гнили. Но я стоял, не
двигаясь, и прислушивался к пустоте. Я уже не чувствовал ни
города, ни улицы, ни названия ее, ни своего имени; ощущал
только, что я здесь чужой, что чудесно растворен в неведомом,,
что нет у меня ни какого-либо намерения, ни миссии, ни свя-
зи с этою темною жизнью вокруг меня, и все же я восприни-
мал ее в такой же полноте, как кровь под собственной своей
кожей. Только одно чувство было у меня: будто ничто
здесь нс происходит ради меня, и тем не .менее все принадле-
жит мне,— блаженнейшее чувство необычайно глубокого, в си-
лу безучастности, и необычайно искреннего переживания; чув-
ство, являющееся одним из живых источников моего существа
и всегда пронизывающее меня упоением в незнакомой среде
И вдруг, в то время как я, 'прислушиваясь, стоял в пустынной
улице, как бы в ожидании чего-то, что должно произойти, че-
го-то, что выведет меня из этой лунатической настороженности
в пустоте, до меня издали, приглушенно, как сквозь4 стену, до-
неслась очень смутно немецкая песпя, бесхитростный хорэвод
из «Волшебного стрелка'»: «Дивный, девственный венок». Пел
женский голос, очень плохо; но все же то была немецкая ме-
лодия, немецкая — здесь, в чуждом закоулке мира, и потому
братская в каком-то особенном смысле этого слова. Песня до
303
носилась неведомо откуда, но для меня она звучала как бы
приветом, первым, после многих недель, приветом родины. Кто
говорит здесь на моем языке,— спросил я себя,— кого в пу-
стынном этом закоулке влечет воспоминание оживить в душе
этот бедный напев? Дом за домом нащупывал мой слух в ря-
ду тех, что стояли здесь в полусне, с закрытыми ставнями,
но за которыми предательски мелькали огни, .а иногда и маня-
щая рука. Снаружи висели крикливые надписи, яркие плакаты,
и притаившийся бар сулил прохожим виски, ,пиво, эль, но все
было заперто, все возбраняло вход и вместе с тем приглашало.
Шаги одиноких прохожих раздавались вдали, а голос не пере-
ставал звучать, все громче воспроизводя грели припева и все
приближаясь. Наконец, я нашел этот дом. Немного поколебав-
шись, я подошел к двери в подъезде, плотно занавешенной бе-
лыми шторами. Но в этот миг что-то во мраке оживилось, ка-
кая-то фигура, которая притаилась там, прижавшись к стеклу,
испуганно встрепенулась,— лицо залитое красным светом фо-
наря над подъездом и все же бледное от ужаса, лицо мужчины,
который вытаращил на меня глаза, пробормотал что-то вроде
извинения и исчез в полумраке улицы. Странный у него был
вид. Я посмотрел ему вслед. Ускользавший силуэт его был еще
смутно виден. Изнутри продолжал доноситься голос, даже еще
громче, как мне показалось. Это влекло меня. Я нажал на де-
ревянную щеколду и быстро вошел.
Песня оборвалась, точно отрезанная ножом. И я, в испуге,
почувствовал перед собою пустоту, враждебное молчание, как
будто я что-то вдребезги разбил, постепенно только взгляд
мой освоился с обстановкой почти пустой комнаты. Она состо-
яла из буфетной стойки и стола. Все это служило, несомненно,
только преддверием к другим комнатам, назначение которых
легко было угадать по приспущенному свету ламп и приготов-
ленным постелям, видневшимся сквозь приоткрытые двери. Пе-
ред стойкой, облокотившись на нее, стояла накрашенная и
утомленная девица, за стойкою — хозяйка, тучная, с лицом
землистого цвета, и еще одна, довольно миловидная девушка.
Мои слова приветствия упали камнем в 'Пространство, только
после паузы послышалось тоскливое эхо, Мне жутко было ока-
заться в такой пустоте, в таком напряженном, пустынном мол-
чании, и я охотно повернул бы обратно, но, смутясь, не нахо-
дил для этого предлога, а потому покорно уселся за стол. Де-
вушка, вспомнив о своих обязанностях, спросила меня, что
угодно мне выпить, и, по ее твердому французскому произно-
шению, я сразу угадал в ней немку. Я заказал пива. Она ушла
304
и вернулась вялой походкой, в которой еще яснее сквозило
равнодушие, чем в тусклом выражении глаз, лениво мерцавших
под веками, как угасающие свечи. Совершенно машинально,
по обычаю подобных заведений, поставила она рядом с моим
стаканом второй для себя. Взгляд ее, когда она чокнулась со
мной, тускло скользнул мимо меня.: я имел возможность
рассмотреть ее. Лицо ее было, в сущности, еще красивое и пра-
вильное, но словно от душевного измождения сделалось вуль-
гарным и похожим на маску; все в нем было вяло, веки —
тяжелы, волосы — плоски; щеки, с пятнами дешевых румян, на-
чинали уже опускаться широкими складками ко рту и отекать.
Платье тоже было небрежно накинуто, голос — сиплый от дыма
и пива. Во всем чувствовался человек усталый и продол-
жающий жить только по привычке. как бы бесчувственно В
смущении, испытывая тошноту, я бросил какой-то вопрос. Она
ответила, не глядя на меня, равнодушно, и тупо, еле шевеля
губами. Ясно было, что мое присутствие стеснительно. Хозяй-
ка зевала, другая девушка сидела в углу и глядела так, словно
ждала, чтобы я ее тоже подозвал. Я рад был бы уйти, но все
во мне отяжелело, в я сидел в этом насыщенном, спертом воз-
духе, тупо, по-матросски, покачиваясь, прикованный к месту
любопытством и омерзением,— потому что в этом безразличии
было нечто возбуждающее. И вдруг я вздрогнул, испуганный
резким хохотом сидевшей подле меня женщины. И в то же
время лампа замигала: по сквозняку я понял, что за моей спи-
ной приоткрылась дверь.— Опять пришел ?— насмешливо и
резко крикнула она по-немецки.— Опять уже бродишь около
дома, ты, сквалыга? Ну, да уж входи, я тебе ничего не сделаю.
Я повернулся порывисто, сначала к ней, так пронзительно
крикнувшей эти слова, точно пламя вырвалось у нее ив тела,
а потом к входной двери. И еще не успела она открыться, как
я узнал пошатывающуюся фигуру, узнал смиренный взгляд
того самого человека, что стоял раньше, словно прилипнув к
дверям. Он робко держал шляпу в руке, как нищий, и дрожал
от резких слов, от смеха, который сотрясал тяжелую фигуру
женщины и на который отозвалась хозяйка за стойкой торо-
пливым шопотом.
— Туда садись, к Франсуазе,----приказала она бедняге, ког-
да он, крадучись, трусливо ступил шаг вперед.— Видишь, у
меня гость.
Она крикнула это по-немецки. Хозяйка и девушка громко
рассмеялись, хотя понять ничего не могли, но посетитель был
им, повидимему, знаком.
20»	307
— Дай ему шампанского, Франсуаза, бутылку того, что по-
дороже.— со смехом воскликнула она и опять обратилась на-
смешливо к нему:—Коли оно для тебя дорого, оставайся за
дверьми, скряга несчастный. Хотелось бы тебе, небось, бес-
платно глазеть на меня, я знаю, все тебе хочется иметь бес-
платно.
Длинная фигура съежилась от этого злого смеха, криво вы-
пятился горб; казалось, что вошедший хочет куда-нибудь спря-
тать лицо, и рука у него дрожала, когда он взялся за бутылку,
и проливала вино. Он все хотел поднять на женщину глаза, но
не мог оторвать их от пола, и они блуждали по кафельным
плитам. Теперь только я разглядел отчетливо, при свате лам-
пы, это истощенное, бледное, помятое лицо, влажные и жид-
кие волосы на костистом черепе, дряблые и точно надломлен-
ные суставы, убожество, лишенное силы, но все же не чуждое
какой-то злости. Искривлено, сдвинуто было в нем все и при-
гнетено, и взгляд, который он вдруг метнул и тотчас же опять
огвел в испуге, озарился злым светом.
— Вы на пего не обращайте внимания,— резко сказала мне
девица по-французски и ухватила меня за руку, точно хотела
рвануть меня к себе.— У меня с ним старые счеты, не со вче-
рашнего дня.— И опять крикнула ему, обнажив зубы, точно
для укуса:—Подслушивай, подслушивай, старая ехидна! Хо-
чешь знать, что я говорю? Говорю, что скорее б море кинусь,
чем к тебе пойду.
Снова рассмеялись хозяйка и другая девушка, тупо оск за-
бившись. Казалось, это была для них обычная забава, повсед-
невное развлечение. Но мне стало жутко, когда я увидел, как
другая девушка вдруг прильнула к нему с напускной нежно-
стью и начала приставать с любезностями, от которых он со-
дрогался в ужасе, не решаясь их отклонить, и я пугался, ког-
да его блуждающий взгляд в робком смятении подобострастно
останавливался на мне. И ужас вселяла в меня женщина, си-
девшая рядом, очнувшаяся вдруг от своей вялости и сверкав-
шая такой злобой, что у нее дрожали руки. Я бросил деньги
на стол и хотел уйти, но она их не взяла.
— Если он мешает тебе, я его выброшу вон, собаку. Он
должен хвост поджать. Выпей-ка еще стакан со мною. Иди
сюда.
Она прижалась ко мне в неожиданном, фанатическом по-
рыве нежности, которую напустила на себя,— в этом нельзя
было сомневаться,— только чтобы мучить другого. При каж-
дом движении она поглядывала в его сторону, и мне противно
было видеть, как он вздрагивал от всякого ее жеста, обоащен-
308
кого ко мне, точно от прикосновения раскаленной стали. Не
обращая на нее внимания, я следил только за ним и трепетал,
наблюдая, как в нем росло что-то вроде ярости, гнева, алчно-
сти и зависти, и сразу же съеживалось, чуть только она пово-
рачивала к нему голову. Теперь она вплотную прильнула ко
мне, я чувствовал ее тело, дрожавшее от злорадного наслаж-
дения игрою, и меня жуть брала от ее яркого, пахнувшего де-
шевой пудрой лица, от дурного запаха ее дряблого тела. Что-
бы отдалить ее от своего лица, я достал сигару и, когда начал
искать глазами спичек на столе, она уже властно крикнула
ему:—Дай закурить!
Я испугался, еще больше чем он, столь гнусного требования
его услуг и порывисто схватился за карман в поисках спичек;
но подхлестнутый ее словами, как бичом, он уже подошел ко
мне своею кривою, шаткой поступью и быстро, словно мог об-
жечься от прикосновения к столу, положил на него свою спи-
чечную коробку. На мгновение наши взгляды скрестились: бес-
конечный стыд выражался в его глазах и скрежещущее оже-
сточение. И этот порабощенный взгляд поразил во мне муж-
чину, брата. Я почувствовал, что он унижен женщиной, и
устыдился вместе с ним.
— Очень вам благодарен,— сказал я по-немецки (она встре-
пенулась),— напрасно побеспокоились.— И я подал ему руку.
Долгое колебание — потом я ощутил влажные, костистые паль-
цы и вдруг — судорожное, благодарное пожатие. На протяже-
нии секунды его глаза струили свет в мои, потом опять скры-
лись под веками1. Из упрямства я хотел попросить его присесть
к нам, и, должно быть, приглашающий жест уже сдвинул со
стола мою руку, потому что она торопливо прикрикнула на
него:—Ступай в свой угол и не мешай нам!
Тут меня вдруг охватило отвращение к ее хриплому голосу
и к этому мучительству. На что мне этот закопченный вертеп,
эта противная проститутка, этот слабоумный, чад пива, дыма
и дешевых духов? Меня потянуло на воздух. Я сунул ей день-
ги, встал и энергично высвободился, когда она ласково меня
обняла. Мне было тошно соучаствовать в этом унижении че-
ловека, и мой решительный отпор ясно ей показал, как она ма-
ло прельщает меня физически. Тогда в ней вспыхнула злоба,
вокруг рта очертилась пошлая складка, но все же она не ре-
шалась разразиться бранью и вдруг, в порыве непритвор-
ной ненависти, повернулась к нему. Он же, ожидая от нее
чего угодно, торопливо и словно подстегиваемый ее угро-
зою, выхватил из кармана дрожащими пальцами кошелек.
309
Он боялся оставаться с нею наедине, теперь это было очевид-
но, и впопыхах не мот распутать узел кошелька,— это был вы-
шитый, унизанный стекляшками кошелек, какие носят кресть-
яне и простолюдины. Легко было заметить, что у него не бы-
ло привычки быстро давать деньги, в противоположность ма-
тросам, которые достают их пригоршнями из побрякивающих
карманов и швыряют на стол; но, повидимому, знал деньгам
счет и приучен был взвешивать монеты в руке.— Как он дро-
жит за милые свои, хорошие денежки! Не идет дело? Погоди-
ка!— глумилась она и приблизилась на шаг. Он отшатнулся,
и она сказала, при виде его испуга, пожав плечами и с неопи-
суемым омерзением во взгляде:—Я от тебя ничего не возьму,
плевать мне на твои деньги. Знаю, все они у тебя на счету,
твои славные деньжата. Но только,— она его неожиданно похлопа-
ла по груди,—как бы кто не украл у тебя бумажек, зашитых тут.
И вправду, как больной сердцем хватается вдруг судорожно
за грудь, так он приложил свою бледную и дрожащую руку к
одному месту на пиджаке; невольно пальцы его ощупали там по-
тайное местечко и потом, успокоившись, упали.— Скаред! —
выплюнула она. Но тут вдруг жар залил лицо мученика, он
бросил с размаха кошелек другой девушке, которая крикнула
от испуга, а затем расхохоталась,— и ринулся мимо нее в
дверь, точно опасаясь от пожара.
Еще мгновение она стояла, выпрямившись, ярко сверкая от
злой своей ярости. Потом опять опустились вяло веки, уста-
лость пригнула напряженное тело. Старой и истомленной сде-
лалась она в одну минуту. Какая-то растерянность омрачила
взгляд ее, остановившийся на мне в этот миг. Как пьяная, оч-
нувшаяся от дурмана, со смутным чувством стыда, стояла она
передо мною.— На улице он будет хныкать, оплакивать свои
деньги, еще побежит, чего доброго, в полицию, скажет, что
мы его обобрали. А завтра появится опять. Но я ему все-таки
не достанусь. Всем, только не ему.
Она .подошла к стойке, бросила на нее несколько монет и
залпом выпила рюмку водки. Злой свет опять загорелся у нее
в глазах, но тускло, точно сквозь слезы ярости и стыда. От-
вращение к ней овладело мною и уничтожило во мне состра-
дание.— До свиданья!—сказал я и вышел.— Bonsoir,— отве-
тила хозяйка. Женщина не оглянулась и только засмеялась
хрипло и насмешливо.
Улица, когда я вышел, была сплошною ночью и небом, спло-
шною душною мглой в затуманенном, бесконечно далеком лун-
ном свете. Жадно вдохнул я теплый, но все же крепкий воз-
310
дух; омерзение растворилось в великом изумлении перед тем,
как различны судьбы людские, и снова я ощутил,— это чувст-
во способно делать меня блаженным до слез,— что за каждым
окном неизменно подстерегает кого-нибудь судьба, каждая
дверь открывается для каких-то событий; что вездесуще много-
образие жизни, и даже грязнейший угол так кишит уже офор-
мившимися переживаниями, как тление плоти — усердными
червями Гнусная сторона происшествия позабылась, и напря-
жение перешло в приятную, сладостную усталость, стремив/пу-
юся преобразить все пережитое в более привлекательный сом.
Я невольно осмотрелся, чтобы найти дорогу домой в этом запу-
танном клубке переулков В это время — повидимому, бесшумно
подкравшись ко мне — какая-то тень выросла передо мною.
— Простите,— я сразу узнал этот смиренный голос—но
мне кажется, мы заблудились. Не разрешите ли... Не разреши-
те ли показать вам дорогу? Вы где изволите жить?..
Я назвал свою гостиницу.
— Я провожу нас... если позволите,— тотчас же прибавил
он смиренным тоном.
Опять меня охватила жуть. Эта крадущаяся, призрачная по-
ходка, почти неслышная и все же неотступная, во мраке ма-
тросской улицы, вытеснила постепенно воспоминание о пере-
житом, заменив его какой-то безотчетной смятенностью. Я чув-
ствовал смиренное выражение его глаз, нс видя их, замечал
подергивание его губ; я знал, что он хочет со мною говорить,
но ничего не делал ни для, ни против этого, подчиняясь своему
неуравновешенному состоянию, в котором любопытство сердца
дурманяще сочеталось с физическою скованностью. Он не-
сколько раз кашлянул, я замечал его подавляемые попытки за-
говорить, но какая-то жестокость, таинственным образом пере-
давшаяся мне от этой женщины, радовалась происходившей в
нем борьбе между стыдом и душевным порывом: я не прихо-
дил ему :на помощь, предостав дяя этому молчанию черной мас-
сой тяготеть между нами. И вразброд звучали наши шаги,
его — скользящие, стариковские, мои,— нарочито гулкие и
энергичные в стремлении уйти от этого грязного мира. Все
сильнее чувствовал я напряжение, возникшее между нами:
пронзительным, исполненным внутреннего крика было это мол-
чание и уже уподоблялось непомерно натянутой струпе, когда
он его, наконец, нарушил — с какою отчаянной робостью! —
первыми словами.
— Вы были там... вы были... сударь... свидетелем необыкно-
венной сцены.. Простите... Простите, что я к ней возвращаюсь,
311
но она должна была показаться зам необыкновенной,., а я —
очень смешным... эта женщина... она, видите ли...
Он опять запнулся Что-тс стойло у него комом в горле»
Потом голос у него совсем упал, и он порывисто пролепетал:—
Эта женщина... она мся жена.
Я, вероятно, вздрогнул от удивления, потому что он продол-
жал порывисто говорить, словно пытаясь оправдаться:—То
есть... она была моей женой... Пять лет тому назад... В Гессе-
не, в 1 ерацхейме, я оттуда родом. Я не хотел бы, сударь, что-
бы вы были о ней дурного мнения... Эго, может быть, моя.
вина, что она такая... Она такой не всегда была... Я... я мучил
ее... Я взял ее, хотя она Рыла счень бедна, даже белья у нее
не было, ничего, решительно ничего... а я богат... то есть со-
стоятелен... не богат... или. во всяком случае, в ту пору у меня
были деньги... и знаете ли, «ударь, я может быть, и вправду
был — она права — бережлив... но это было раньше, до несча-
стья, и я себя за это проклинаю... Но и отец мой был
бережлив, и мать, все... И мне каждый грош доставался с
большим трудом... а она была легкомысленна, любила краси-
вые вещи... и при этом была бедна, и я постоянно попрекал
ее этим... Мне не следовало так поступать, теперь я это знаю,
сударь, потому что она горда, очень горда... Вы не думайте,
что она такая, какою притворяется... Это неправда, и она сама
себя этим терзает... только. . только для того, чтобы меня тер-
зать.... и... потому что,., потому что ей стыдно... Может быть»
она и вправду испортилась, но я.,, этому не верю... потому что,
сударь, она была хорошей, очень хорошей.
Он вытер глаза и остановился от чрезмерного волнения. Не-
вольно я взглянул на него, и вдруг он перестал казаться мне
смешным, и даже это странное, угодливое обращение «сударь»,
которым пользуются в Германии только низшие классы насе-
ления, не коробило меня больше. Лицо его выражало страш-
ные муки слова, и когда он, с трудом, пошатываясь, пошел
дальше, то глазами тупо уставился в камни мостовой, как буд-
то на них читал в мерцающем свете то, что так мучительно
вырывалось ив его стиснутой гортани.
— Да, сударь,— оказал он, глубоко переводя дыхание и со-
всем другим, низким голосом, исходившим как бы из более
мягких глубин его души.— Она была добра ., добра и ко мне.,
была очень благодарна за то, что я ее спас от нищеты... и я
знал, что она была благодарна... по... я... хотел это слышать.,..
Вновь и вновь... мне было приятно слышать эту благодар-
ность, сударь, это было так бесконечно приятно ощущать....
312
ощущать, что я хороший человек... когда... когда ведь я знал,,
что я человек плохой... Я отдал бы все свои деньги за то, что-
бы это постоянно слышать... Л она была очень горда и все
сильнее упиралась, замечая, что я требую этой благодарности..
Поэтому... Только поэтому, сударь, заставлял я ее всегда про-
сить... Никогда не давал добровольно.., мне приятно было, что
из-за каждого платья, из-за каждой ленты ей приходилось
подходить и попрошайничать... Три года я так ее мучил, и все
сильнее... Нс я это делал, сударь, только потому, что любил
ее... Мне нравилась ее гордость, и все же всегда хотелось ее
усмирять... Я был помешанным человеком... и когда она чего-
нибудь желала, я сердился... Н^ это было, сударь, притвор-
ством... для меня была блаженством каждая возможность ее уни-
зить, потому что я совсем не знал, как любил ее...— Опять он
запнулся. Шел он, сильно пошатываясь. Обо мне он, невиди-
мому, совсем забыл. Говорил машинально как во сне, и голос
у него становился все громче
— Это... это я узнал тогда лишь, когда... в этот проклятый
день... отказал ей в деньгах для ее матери, в совсем ничтожной
сумме... то есть я уже приготовил их, но хотел, чтобы она при-
шла еще раз... еще раз попросила., да, что я сказал?., да,
тогда я это понял, когда вернудся домой, а ее не было, толь-
ко записка на столе... «Оставайся при своих проклятых день-
гах, мне больше ничего не надо от тебя5>... вот чт- было напи-
сано, больше ничего... Сударь, я три дня и той ночи безум-
ствовал. Велел обыскать лес и реку, переплатил уйму денег по-
лиции... бегал по всем соседям, но они только смеялись и глу-
мились... Никаких следов не удалось найти, никаких... Наконец
один сказал мне, из соседней деревни... что видел ее... на вок-
зале с каким-то солдатом... она уехала в Берлин... в тот же день
и я туда поехал... бросил свое дело... потерял много денег...
меня обокрали, мои работники, мой управляющий, все, все.
Но, клянусь вам, сударь, я был к этому равнодушен... Я про-
вел неделю в Берлине прежде чем разыскал се в этом людском
водовороте... и пошел :к ней... — Он тяжело дышал.
—< Сударь, клянусь вам... ни одного сурового слова не ска-
зал я ей... я плакал ., стоял на коленях... предлагал ей деньги...
все свое состояние и право распоряжаться им, потому что тог-
да я это уже знал... я не могу жить без нее. Я люблю каж-
дый волос ее.,. ее рот... ее тело, все, все... и ведь это я, один
я столкнул ее... Она побледнела как смерть, когда я неожидан-
но вошел. . я подкупил ее хозяйку, сводню, гадкую, низкую
женщину... она была как мел бледна... Выслушала меня. Су-
S13:
дарь, мне кажется, она была... да, сна была почти рада, что
видит меня... Но когда я заговорил о деньгах... а ведь сделал
я это только для того, чтобы показать ей, что больше не ду-
маю о них... то она плюнула... и потом.., так как я все еще не
хотел уходить... позвала своего любовника, они надо мною глу-
мились . Но я, сударь, продолжал туда ходить каждый день.
Жильцы того дома рассказывали мне все, я узнал, что этот
негодяй ее бросил и что она находится в нужде, и тогда я по-
шел еще раз к ней... еще раз, сударь, но она наброси *ась на
меня и разорвала деньги, которые я украдкой положил На
стол, а когда я все-таки опять 'пришел, она исчезла... Чего
только не предпринимал я, сударь, чтобы отыскать ее снова!
В течение года, клянусь вам, я не жил, я только искал, со-
держал агентов, пока не узнал, наконец, что она за морем, в
Аргентине... в одном... в одном дурном доме...— Он запнулся на
мгновение. Последние слова были словно хрипом. И глуше
сделался голос.
— Я очень испугался. . сперва... но потом сообразил, чго по
моей, только по моей вине она до этого дошла... И я подума\,
как сильно должна она, бедная, страдать.. Ибо горда она пре-
жде всего... Я пошел к своему поверенному, тот написал в кон-
сульство и послал деньги... не указав, от кого... лишь бы толь-
ко она вернулась. Мне телеграфировали, что все удалось... я
знал корабль... и поджидал его в Амстердаме... Приехал за
три дня, так я горел от нетерпения... I {аконеп он прибыл, я
испытал блаженство, едва лишь дымок парохода показался на
горизонте, и думал, что у меня не хватит сил дождаться, так
медленно, медленно он причаливал, и потом пассажиры начали
спускаться по сходням, и наконец, она, она... Я ее не сразу уз-
нал... Она была другая... накрашенная,., и уже такая... такая,
какою зы ее видели... И когда она меня заметила, она поблед-
нела... Два матроса должны были ее поддержать, иначе она
упала бы в воду... Чуть только она ступила на берег, я подо-
шел к ней. - Я не говорил ничего... Горло было сжато... Она
тоже ничего не говорила... и не смотрела на меня... Носильщик
пошел вперед с багажом, мы шли и шли... Вдруг она остано-
вилась и сказала... Сударь, как она это сказала .. так мучи-
тельно-больно мне сделалось, так печально это прозвучало... <7 ы
все еще согласен быть моим мужем? Еще и теперь!*..» Я взял
ее руку... Она вздрогнула, но не сказала ничего. Но я чувст-
вовал, что теперь все опять хорошо... Сударь, как счастлив я
был! Я плясал вокруг нее, как ребенок, когда мы вошли в
комнату, я упал к ее ногам... Говорил глупости, должно быть..
потому что она улыбалась сквозь слезы и ласкала меня... очень
робко, разумеется. . но, сударь,, каким это было для меня бла-
женством... сердце мое таяло... Я стал бегать по лестницам
вверх, вниз, заказал обед в гостинице., наш свадебный обед...
помог ей одеться... и мы сошли в ресторан, ели и пили, и бы-
ли веселы.. О, как она веселилась, точно ребенок, какою была
сердечной и доброй, и она говорила о нашем доме... и как мы
теперь опять заживем.., тут...— Голос его вдруг зазвучал сип-
ло, и он сделал рукою движение, словно хотел кого-то сокру-
шить...— Тут... оказался один официант... скверный, низкий че-
ловек... Он подумал, что я пьян, потому что я безумствовал,
и плясал, и валился со стуча от смеха... между тем как я толь-
ко был счастлив... о, так счастлив... и вот ,, когда я заплатил,
он дал мне на двадцать франков меньше сдачи... Я на него на-
кричал и потребовал остальное... Он смутился и положил зо-
лотую монету на стол... Тогда она вдруг резко расхохоталась...
Я вытаращил на нее глаза, по это было другое лицо... сразу
оно стало глумливым, черствым и злым... «Какой ты все еще
точный... даже в день нашей свадьбы!»—сказала она так хо-
лодно. так резко... так жалостно... я испугался и проклинал
свою мелочность... старался опять развеселиться.. Но ее ве-
селье исчезло... умерло... Она потребовала себе отдельную ком-
нату... чего бы я ни сделал для нее... и я лежал ночью один и
думал только о том, что бы ей купить на следующее утро...
как бы ее задарить... показать ей, что я не скуп... никогда по
отношению к ней скупиться не буду. И на утро я вышел из
гостиницы, купил ей браслет, рано утром, и когда вошел к
ней в комнату... комната была пуста... совсем, как в тот раз.
И я знал, на столе должна была быть записка.., Я убежал и
взмолился богу, чтобы это оказалось неправдой... но... но... за-
писка все-таки оказалась на столе.... И я прочел...
Он запнулся. Я невольно остановился и смотрел на него.
Он понурил голову. Потом хрипло прошептал:— Я прочел...
«Оставь меня в покое Ты мне противен...»
Мы пришли в гавань, и вдруг тишину порвало гневное ды-
хание надвигавшегося прибоя. С горящими глазами, как боль-
шие черные звери, лежали там корабли, одни вблизи, другие
подальше и откуда-то доносилась песня. Все было неразличи-
мо, и все же многое чувствовалось, чудовищный сон и тяже-
лые грезы города. Рядом с собою я ощущал тень этого чело-
века, она призрачно подергивалась у меня под ногами, то ра-
стекаясь, то стягиваясь в блуждающем свете тусклых фона-
рей... Я не находил никаких слов, ни в утешение, ни в виде
315
вопроса, но молчание его словно липло ко мне, давило меня
смутною тяжестью. Вдруг он ухватил меня трепетно за руку.
— Но я не уеду отсюда без нее... Спустя несколько месяцев
я опять ее разыскал,.. Она меня терзает, но я не выбьюсь из
сил.. Я заклинаю вас, сударь, поговорите с нею... Она должна
быть моек», скажите ей это... меня она не слушает... Я больше
так жить не -йогу.., Я не могу больше видеть, как мужчины
приходят ж ней... и ждать снаружи перед домом, пока они вый-
дут опять.,, пьяные, веселые... Вся улица уже знает меня... они
смеются, когда видят меня на дозоре. я от этого схожу с
ума... и все же каждый вечер опять прихожу и стою... Сударь,
заклинаю вас... поговорите с нею... Я ведь не знаю вас, не
сделайте это во имя милосердного бога, поговорите с нею..,
Я невольно постарался высвободить свою руку... Мне было
страшно. Но когда он почувствовал, что я отгораживаюсь от
его горя, он упал вдруг посреди улицы на колени и обхватил
мои ноги.
— Заклинаю вас, сударь... Вы должны с нею поговорить...
Вы должны... иначе... иначе случится нечто страшное... Я истра-
тил все свои деньги, разыскивая ее, и здесь ее не оставлю,. жи-
вою не оставлю.. Я купил себе нож... У меня есть, сударь,
нож... Я ее не оставлю туг... живою... Я не вынесу этого... По-
говорите с нею, сударь.
Он корчился передо мною в неистовстве. В этот миг двое
полицейских показались в конце улицы. Я его насильно под-
нял. С минуту он смотрел па меня оторопело. Потом сказал
совсем другим, сухим голосом:
—, Сверните по этой улице налево. Там ваша гостиница.
Еще раз уставился он на меня глазами, в которых зоачки
словно расплавились в чем-то ужасающе белом и пустом. По-
том исчез.
Я закутался в свой плащ. Меня знобило. 1 олько усталость
чувствовал я, дурман, бесчувственный и черный,— блуждаю-
щий, багряный сои. Я хотел собраться с мыслями и все обду-
мать, hi всякий раз во мне поднималась и уносила меня эта
черная волна утомления. Я добрел Д'- гостиницы, свалился на
кровать и заснул, тупо, как животное.
На следующее утро я уж не знал, что было явью в пережи-
том, что сном, и во мне что-то противилось тому, чтобы в этом
разобраться. Проснулся я поздно, чужой в чужом городе, и
пошел осмотреть одну церковь, которая славится древней мо-
заикой. Глаза мои не воспринимали того, чт- видели, все яв-
ственнее вспоминалась встреча минувшей ночи, и меня непрео-
316
долимо повлекло в тот переулок, .к тому дому. Но эти странные
улицы живут только по ночам, днем на них серые холодные мас-
ки, под которыми узнать их может только посвященный. Я не
нашел этого переулка. Усталый и разочарованный вернулся я
домой, преследуемый образами бреда или воспоминаний.
В девять часов вечера уходил мой поезд. С грустью поки-
дал я город. Носильщик поднял на плечи мой багаж и, шагая
передо мной, понес его к вокзалу. И вдруг, на одном перекре-
стке, какая-то сила заставила меня повернуться; я узнал попе-
речную улицу, ведшую к тому дому, велел носильщику подо-
ждать и пошел,— между тем как он улыбался, с изумлением
сначала, а потом с наглой фамильярностью,— еще раз взгля-
нуть на эту роковую улицу.
Было темно, темно, как вчера, и в тусклом свете луны по-
блескивали дверные стекла того дома. Еще раз захотелось мне
подойти поближе, в это время вынырнула из мрака фигура.
С ужасом узнал я того, вчерашнего, он стоял на пороге и де-
лал мне знаки, чтобы я приблизился. Мне сделалось жутко,
я быстро ушел из малодушного опасения, как бы не ввязаться
в какое-нибудь приключение и не опоздать на поезд.
Но затем, на углу, прежде чем свернуть, я еще раз огля-
нулся. Когда мой взгляд остановился на этом человеке, он
встрепенулся, бросился к двери и порывисто распахнул ее; ме-
талл блеснул у него в руке: я издали не мог разглядеть, золо-
то или лезвее ножа так предательски засверкало в лунном свете.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Амок Перевод Д М. Горфинкеля ............	5-
Двадцать четыре часа из жизви женщины. Перевод
Л. И. Вольфсон ............. .... 63
Страз. Перевод В. <4. Зоргенфрея ......... . • 125
Легевда с сестрах близнецах. Перевод П. С. Бернштейн . ' <7
Мендель-бук инист. Перевод П. С. Бернштейн ...... 205-
Женшива и л андшафт. Перевод П. С. Бьрнштейн .... 235
Письмо незнакомки. Перевод Д М Горфинкеля .... 259
Улица в лунном свете. Пе евод И Б Мандельштама . . 299
Иклс. ЪУГВТ
РНБ