}В!9П

т
 тю
 ИРИКАМЬЕ
 ЛИТЕРАТУРНО  -  ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ  СБОРНИК
 №  4
 О  Г  И  3
 МОЛОТОВСКОЕ  ОБЛАСТНОЕ  ИЗДАТЕЛЬСТВО
 19  4  2

Стр.
 ЮРИЙ  ТЫНЯНОВ.  Генерал  Дорохов 	•  .... 	3
 ВАС.  КАМЕНСКИЙ.  Чкалов  (отрывок  из  поэмы) 	 10
 АРК.  ПЕРВЕНЦЕВ.  Дума  про  Тимиша,—сына  Украины  ; 	. 	14
 В.  КАВЕРИН.  Два  капитана  (главы  из  романа) 	'.  . 	19
 В.  РУШКИС.  Стихи 				 37
 МИХ.  СЛОНИМСКИЙ.  Неизвестный  друг 		 38
 Г.  МИРОШНИЧЕНКО.  Белая  птица  			 . 	41
 Н.  РЫКОВА.  Стихи  о  Ленинграде 		51
 A. 	СПЕШИЛОВ.  Волки 	  54
 ГЛЕБ  СЕМЕНОВ.  Ленинградские  стихи 		 .  . 	57
 B. 	БУДРИН,  Бессонная  ночь 	   60
 СЕРГЕЙ  СЕМЕНОВ.  Сторож  колхозного  пруда 		 . 	66
 4  Учительница 	   71
 ИВ.  АРАМИЛЕВ.  Политрук  Сталинской  гвардии  Диев  ....... 	74
 Прозрение 	•  в  •  . 	77
 Просчет  ...  . 	    79
 А.  БЫЧКОВ.  Трехсотый  рейс  			 81
 ПАВЛО  ХОДЧЕНКО.  Марта 	   86
 Н.  СТЕПАНОВ.  Молотовские  писатели  			 103
 1  «ч«де
 I
 Ответственный  редактор  С.  Рыков.
 Редколлегия:  Е.  Боголюбов,  Л.  Лерер,  Н.  Рыкова,  М.  Слонимский,  П*  Ходченко,
 Сдано  в  набор  9  апреля  1942  г.  Подписано  к  печати  6  июля  1942  г.  Формат
60x927i6  Объем  7  п.  л.,  авт.  8,56  уч.-изд.  9  л.  Заказ  Ns  1610.  Изд.  *Ns  102.
ЛБ16667. 	Тираж  5000. 	Цена  3  руб.  20  коп.
 Гор.  Молотов,  типогр.  .Ns  1  Молотовского  Областного  Управл.  Издательств
и  Полиграфии,  ул.  К.  Маркса,  14.

ЮРИЙ  ТЫНЯНОВ
 ГЕНЕРАЛ  ДОРОХОВ
 Неожиданность  не  всегда  случайна.
 Часто  она  становится  методом.
 Лучший  кавалерист  своего  времени  Дорохов  изучал  во  время
передышек  между  походами  и  битвами  метод  неожиданности.  Он
читал  военные  книги  и  беспрестанно  добивался  устройства  ма¬
невров.  Самым  громким  и  явным  удовольствием  бывали  для
него  случаи,  когда  на  этих  маневренных  битвах  противнику
удавалась  неожиданность  и  сам  он  бывал  обойден  или  отрезан
или  вдруг  нечаянно  атакован.  Тогда  он  громко,  по  гусарски,
смеялся  и  щипал  свои  толстые  курчавые  усы.  Он  был  известен
своей  горячностью  к  воинской  справедливости,  своей  страст¬
ностью  к  военному  ремеслу.
 Но  готовясь  во  время  маневров  ко  всем  неожиданностям  и
случайностям,  учась  методу  использования  их,  он  все  же  не  был
готов  к  той  неожиданности,  которая  приключилась  с  ним  в  на¬
чале  отечественной  войны.
 Дорохов,  командуя  авангардом  четвертого  корпуса  первой
армии,  ожидал  приказа.  Ждали  врага.  Он  должен  был  начать
наступление  через  Неман.
 Планомерное  отступление  четвертого  корпуса  первой  армии
должно  было  уже  начаться.  Дорохов  ждал  приказания.  Враг  на¬
ступил  через  Неман.
 И  тут  произошла  неожиданность,  предвидеть,  предугадать
которую  оказалось  невозможно.
 Четвертый  корпус  уже  отступал,  а  повеления  отступать  До¬
рохов  не  получал;  А  когда  получил,  наконец,  он  уже  был  отре¬
зан  от  первой  армии  и  должен  был  итти  на  соединение  со  вто¬
рой  армией,  Багратиона.4
 Куда  ни  обращался  Дорохов,  везде  его  разсезды  натыкались
на  неприятеля.  Он  был  окружен.  Места,  по  которым  подвига¬
лись,  были  захлеснуты,  наводнены  вражескими  отрядами.
 Решать  приходилось  сразу:
 Дорохов  решил  сразу:  конница  открывает  и  отбивает  врага,
пехота  отступает.
 Так  началось  беспримерное  отступление.
 Пехота  отступала  под  бой  конницы.
 Авангард  четвертого  корпуса  состоял  из  Изюмского  гусар¬
ского,  первого  и  восемнадцатого  егерских,  двух  казачьих  полков
 3

и  роты  легкой  артиллерии.  Окруженные  врагами  почти  вплот¬
ную,  они  должны  были  ускользать  от  врагов  и  собирать  своих-
Здесь  нужно  было  знать  и  чувствовать  человека  всего,  сразу,
нужно  было  военное  искусство  верности  и  тонкости  музыкаль¬
ной.  От  врагов  ускользать,  врага  бить,  своих  собирать.  Он  дол¬
жен  был  сохранить  весь  авангард  людей,  пушки,  обоз;  пушки,
обоз,  людей.
 Уже  говорили  о  его  гибели.  Друзья  еще  возражали.  Они  го¬
ворили,  что  еще  Суворов  ценил  Дорохова  и  даже  повторяли  на
память  суворовские  слова  о  нем:  „По  всей  лучшей  возможности,
бывал  беспрестанно  в  жестоком  огне,  исполнял  все  приказания
в  самых  опасных  местах".
 Но  так  говорили  служившие  с  ним  еще  при  Суворове.  Слова
эти  Суворов  сказал  о  Дорохове  еще  при  Рымнике,  где  он  был
дежурным.  Сможет  ли  он  теперь  преодолеть  такие  трудности?
Ведь  ему  уже  пятьдесят.
 Стоит  ли  вспоминать  Рымник?
 Кой-кто  из  людей,  верящих  только  в  дела,  на  которые  сами
способны,  или  в  дела,  которые  уже  совершились  и  вполне  закон¬
чены,  уже  утверждали,  что  Дорохов  пропал,  и  все  с  ним  по¬
гибли  и  что  даже  ничего  другого  и  быть  не  могло.
 Он  был  на  Боровской  дороге.  Один  казачий  офицер,  жад¬
ный  до  новостей,  доложил  Беннигсену,  что  Дорохов  отрезан  й.
окружен  неприятелем,  а  положение  безвыходно.  Беннигсен  тот¬
час  дал  предписание,  которое  и  должен  был  дать.  Предписание
было  если  не  холодное,  то  все  же  прохладное.  Дорохов  должен
стараться,  сколько  возможно,  освободиться  из  столь  критиче¬
ского  положения,  из  такой  оплошности.  Дорохов  тотчас  велел
чинить  перо.  Писать  длинные  бумаги  и  писать  их  часто  он  не
.любил*  Но  тут  вдруг  его  лоб  оказался  в  поту,  и  он,  крутя  й
дергая  свой  толстые  седые  усы  и  сильно  дыша,  написал  крупно,
но  кратко  такое  письмо: 	\ 	^
 «Кто  под  пулею  приобретал  себе  известность  й  продолжение
27  лет  без  протекции,  с  чистою  совестью^  тому  тень  пятна  на
чести  его  тяжеле  смерти*.:  Дорохов  писал  не  о  пятне,  он  пи¬
сал  о  тени  пятна.  И  этого  было  довольно.  И  он  просил  иссле¬
дования  и  снятия  с  него  неправедливого  упрека  и  обвинения  в
оплошности.
 Страстный  к  военному  ремеслу,  он  требовал  полной  справед*
ливости  военных  оценок,  требовал  осторожности  и  точности  та¬
кой,  какую  сам  соблюдал  во  время  этого  отступления.  И  полу¬
чил  другое  письмо  от  2  сентября.  Письмо  от  Кутузова.
 Кутузов  писал  о  своем  полном  уважении  к  его  опытности  и
Мужеству.  И  затолкав  предписание  Беннигсена  туда,  где  оно  »
должно  было  быть,—в  походную  сумку,  —он  осторожно  положил
письмо  Кутузова  поближе  к  себе  на  грудь.  И  Дорохов,,который
 все  ещё  сильно  дышал,  перевел  дух,  отдышался  и  перестал  о
предписании  Беннигсена  и  тому  подобном  думать.

Дорохов  вел  свои  отряды  девять  дней,  зорко  охраняя  пушки
м  жизнь  воинскую.  При  Воложине  начал  он  сноситься  с  казачьим
атаманом  Платовым,  который  был  во  второй  армии*  Отбиваясь
и  уходя  девять  дней,  он  вывел  и  спас  для  жизни  и  воинских
трудов  один  гусарский  полк,  два  егерских,  два  казачьих  полка
и  роту  легкой  артиллерии.  Потерял  он  не  больше  шестидесяти
человек.
 Он  Знал  коня,  знал  штык,  знал  пехотное  ружье,  но  лучше
всего  знал  человека.  При  этом  небывалом  отступлении  солдаты
и  некоторые  офицеры  несли  по  три,  по  четыре  ружья,  которые
брали  от  усталых,  а  верховых  лошадей  давали  под  ранцы  тех,
которые  изнемогали,  потому  что  ранцы  были  тяжелые,  подмыш¬
ками  пот  был  кровавый.  Торопить  Дорохова,  делать  ему  ука¬
зания  в  это  время  было  не  нужно.
 В  день  Бородина  с  утра  Дорохов  послан  был  на  помощь
Багратиону,  которому  грозили  опасностью  усиленные  атаки.
 Дорохов  с  двумя  гусарскими  и  двумя  драгунскими  полками
стал  удерживать  натиск  неприятеля,  отвечая  ему  своими  удиви¬
тельными  атаками.  Одну  дороховскую  атаку  французские  кира¬
сиры  отбили.  Под  Дороховым  пала  лошадь.  Вражеские  всадники
густой  толпой  перенеслись  через  него.  Полковой  трубач,  тут  же
случившийся,  отдал  ему  своего  коня.  Молча  пожал  Дорохов
руку  его  и  промчался  на  его  коне  стороною.  Гусары,  поникшие
было  при  виде  его  падения,  вдруг  оживились,  ободрились  не¬
обыкновенно.  Тотчас  Дорохов  повел  их  расплатиться  сполна  с
французскими  латниками,  кирасирами.
 За  Бородинское  сражение  Дорохов  получил  чин  генерал-лей¬
тенанта.  Кутузов  знал  Дорохова.  Именно  Дорохов  стал  вскоре
нужен  для  дела  важного,  которому  Кутузов  придавал  большое
значение.
 Дело  было  в  Верее. 	\
 Верея—небольшой  древний  город  в  ста  семидесяти  верстах
от  Москвы.  Быстрая  речка  Протва  у  самого  города—крута  бере¬
гами.  Курганы  вокруг  Вереи.  Верея  должна  была  стать  точкой
опоры  партизанских  военных  дел.  Это  было  место  для  соеди¬
нения  летучих  отрядов.  Но  это  место  было  теперь  занято  нем¬
цами.  Вестфальские  немцы  схватили  и  связали  Верею,  как  ко-
нокрадь*  вяжут,  нагружают  благородного  коня  до  самых  ноздрей,
до  самых  зубов.  Вестфальские  немцы  из  кожи  лезли  вон,  ч^тобы
принести  пользу  и  удовольствие  французской  армии,  напавшей
на  Россию.  Быть  может  с&м  император  Наполеон  потреплет  по
подбородку  вестфальских  немцев?  Кутузов  возложил  на  Доро¬
хова  важное  поручение:  истребить  начисто  укрепления  неприя¬
теля,  сделанные  в  городе  Верее,  а  самый  город  очистить  от
немцев.  Вестфальские  немцы  занимали  Верею/Батальон  немцев
сделал  здесь,  в  Верее,  укрепление,  которым  гордился  как  образ¬
цом,  как  чудом  военной  работы.  Благодаря  немецким  укрепле¬
 5

ниям,—утверждали  немцы,-^-Верея  стала  неприступной.  Они  много
старались,  чтобы  неприступность,  недосягаемость  их  укреплений
широко  и  быстро  разгласилась,  прославилась.  Вестфальские
немцы  надеялись,  что  это  будет  оценено  тем,  кому  ведать  над¬
лежит.  Они  обнесли  Верею  высоким  земляным  валом  в  пять  са¬
женей  и  высоким,  прочной  работы,  палисадом,.  Этим  была  до¬
стигнута  несокрушимость  коммуникаций  наполеоновских  войск.
И  потом—чорт  возьми!  Всем  этим  вестфальские  немцы  наслаж¬
дались.  Верея  как  бы  стала,—говорил  полковник  немцев  и  два
инженерных  офицера,—стала  из  древнего  русского  города  сред¬
невековым  немецким  замком.  Даже  палисад  их  работы  с  акку¬
ратно  выточенными  остриями  досок  напоминал  именно  нечто
подобное.
 Коммуникация  была  неприступна.  Отныне  Наполеон  мог  спать
спокойно.  Во  всяком  случае  сами  вестфальские  немцы  спокойно
спали  в  неприступной  Верее.  Но  если  неприступность  укреплений
была  сильно  преувеличена  немцами,  все  же  дело  было  трудное.
 Поэтому  Кутузов  и  возложил  его  на  Дорохова.
 Дорохов  выступил.
 27  сентября  Дорохов  был  уже  в  Боровске.  Здесь  он  оставил
охранительный  отряд  и  двинулся  далее.  Другой  охранительный
отряд  для  сообщения  е  армией  он  выслал  на  московскую  дорогу»
которая  ведет  из  Вереи  в  Купилицы.  Третий  послал  в  Митяево»
на  дорогу  из  Вереи  в  Можайск.  В  Волчанске  сказал  сложить
ранцы.
 Тише  и  легче.
 Ночью  переплыли  через  Протву  налегке.
 В  четыре  часа  утра  были  у  Вереи.
 И  Дорохов  построил  свой  о^гряд.
 Отряд  построился  без  всякого  шума,  соблюдая  тишину.
 Дорохов  сказал  отряду:
 —  Товарищи!  Главнокомандующий  приказал  нам  взять  Верею»
Укрепления  города  построены  на  горе.  Пять  сажен  высоты.  Об¬
несены  палисадом.  Завтра  перед  рассветом  пойдем,  а  с  рассве¬
том  возьмем. 	5 	/
 Так  впервые  в  этом  воинском  обращении  прозвучало  слово?
„Товарищи*.  Одни  обращались:  „Молодцы",  другие  любили,  об¬
ращаться:  „Ребята",  третьи  говорили:  „Солдаты".  Обращаясь
так,  командиры  говорили  прежде  всего  о  самих  себе.  Командиры
сами  не  были  ни  солдатами,  ни  ребятами.  Они  были  молод¬
цами,  конечно,  но  когда  хвалят,  всегда  в  этом  есть  превосход¬
ство  того,  кто  хвалит,  над  тем,  которого  хвалят.  А  Дорохов,
готовясь  к  бою,  знал  место  и  знал  оружие.  Но  лучше  всего
знал  он  людей.  Вместе  воевали,  те  же  пули  грозили  всем,  в  рав¬
ной  мере.
 Никогда  он  не  был,  воюя,  сам  по  себе,  никакого  -военного*
дела  не  делал  в  одиночку.  И  сказал  свое  слово,  обращаясь  к
отряду  28  сентября  1812  года,  как  товарищ  военный.
 6

Уже  начало  темнеть.  А  вестфальские  немцы  засветили  огни
в  городе  Верее.  Ярко  светилась  церковь,  где  жил  полковник  и
все  офицеры.  Дорохов  сказал  отряду  расположиться  на  отдых.
 Тут  к  отряду  близко  и  бесшумно  подошли  какие-то  четверо
во  главе  с  отставным  солдатом.  Подошли  и  стали,  примыкая  к
отряду.  Отставной  взял  на  караул  по  форме.
 Дорохов  спросил:
 Откуда?
 Отставной  ответил:
 — 	Из  города  Вереи,  неприятелем  занятого,  ваше  превосходи¬
тельство.
 Дорохов  внимательно  слушал,  смотрел.
 Ножи  у  всех  были  заткнуты  за  веревки,  которыми  они  были
опоясаны,  ножи,  клинки,  откуда-то  добытые.
 — 	Говори.  Кто?
 Отставной  отвечал:
 Городские.  По  положению  мещане,  ваше  превосходительство.
 Знаток  оружия,  знаток  людей  глядел.
 Тут  отставной  понял,  что  все  надо  говорить  генералу.
 И  он  сказал,  понимая,  что  должен  по  походному  прежде
всего  показать  генералу  оружие,  несовсем  подходящее—ножи,
заткнутые  за  пояса,  которые  были  просто  веревками:
 — 	Они  мужики,  ваше  превосходительство.  У  них  хлеб  ото¬
брали,  детей  берут,  жен  берут.  Ваше  превосходительство,  мужики
просят  приказать  на  редут.  Они  знают.  Взбегут,  возьмут.
 Дорохов  спросил  их  имена.
 — 	Гречишкин,  Прокудин,  Жуков,  Жушукин.
 — 	Дать  им  штыки.
 Он  думал  об  атаке,  штурме.
 Отошел.  Они  должны  спать.
 Все  четверо  молчали.  Ни  слова.
 Он  знал  людей,  знал  штурм.  Все  четверо  молчат.  И  он  ре¬
шил:  штурм  ведут  они.
 Четыре  редута,  четыре  отряда.  Штурм  ведут  эти  четверо.
 Ранним  утром  двинулись  почти  бесшумно.
 Дорохов^  не  ошибся.  Первое  суворовское  правило—быстрота.
Здесь  она  была  стремительностью.  Такая  стремительность  бы¬
вает,  когда  мстят.
 Месть  скорее  всего,  ярость  тише  всего.
 Второе  сентября,  половингГ  шестого  часа  утром.
 Четыре  прыжка  на  отвесные  валы,  почти  одновременно.
 Штурм  ведут  четверо.  Штурм  ведет  месть.
 Обида  на  врагов  кровавая.  Месть  верна,  как  пуля.
 Отряд—за  ними.  За  четверыми.
 Вначале  ни  одного  крика.  Вестфальские  немцы  еще  спят.
 Часовых  взяли  на  штыки.
 Врываются  на  парапет.
 Укрепления—пять  сажен  высоты.  Палисады  прочной  работы.
 7

Полковник,  строивший  укрепления,  и  два  инженерных  офи¬
цера  жили  теперь  в  церкви.  Они  были  точны.  Услышав  шум,
выглянули.  Дорохов  был  в  городе.  Вестфальские  немцы  награды
не  получили.  Стреляли  из  церкви,  из  домов.  Триста  пятьдесят
немцев  вестфальских,  служивших  Наполеону,  уничтожены,  среди
них  полковник  и  инженерные  офицеры.  Триста  семьдесят  семь
рядовых  и  пятнадцать  офицеров  взято  в  плен.  И  Отбито  вест¬
фальское  знамя,  с  таким  надменным  видом  воцарившееся  в
городе  Верее. 	-(
 И  тогда  более  тысячи  вооруженных  крестьян  явились  к  До¬
рохову.  Вооруженные  серпами,  косами,  вилами  и  пятью  стами
ружей.  И  Дорохов  приказал  им  тотчас  же  исполнить  приказ  главно¬
командующего:  „истребить,  срыть  все  вражеские  укрепления4*.
До  основания  срыть.  Были  в  городе  у  немцев  арестанты.  Весь
день  бродили  по  городу  дороховцы,  освобождая,  ища,  перекли¬
каясь.  И,  наконец,  обнаружен  и  взят  самый  большой  арестант-
хлеб.  Немцы  з-шер.ли  его,  а  Верея  была  без  хлеба.  Арестован¬
ный  немцами  хлеб  освобожден.  И  Дорохов  выдал  его  крестья¬
нам,  срывшим  вражеские  укрепления.
 Четверо,,  которые  вели  штурм,  сражались  до  того  времени,
когда  уж  их  здесь  не  стало.  Один  из  них  был  ранен.
 Враги  показались  было  по  дороге  от  Борисова,  но  увидев
Верею  древнюю,  русскую,  а  не  вестфальскую  и  не  французскую,
не  стали  дожидаться  гоньбы  и  отступили  со  всею  поспешностью.
В  одиннадцать  часов  три  батальона  и  четыре  эскадрона  францу¬
зов  с  несколькими  пушками  появились  на  можайской  дороге.
Но  узнав,  что  верейский  отряд  вестфальских  немцев  истреблен,
повернули  быстро.  Легкая  кавалерия  их  преследовала  и  нанесла
значительный  урон.
 Дорохову  послана  золотая  сабля  с  алмазами,  с  надписью:
„За  освобождение  Верен**.  Он  продолжал  воевать.
 Кутузов  призвал  его  в  свою  главную  квартиру.  В  Тарутине
он  встретил  его  с  почетом.  Они  разговаривали  наедине  больше
•часу. 	> 	■ 	■ 	,
 После  разговора,  нимало  не  медля,  стал  собираться.  Он  дол¬
жен  был  расположиться  на  новой  Калужской  дорогё,  посылать
свои  разъезды  на  Смоленскую  дорогу.  На  обоих  путях  движе¬
ния  наблюдать,  следить  за  неприятелем.  Задание  было:  обере¬
гать  левое  крыло  армии.  И  делать  это  так,  как  он  умеет.  Немцы
были  точны.  Вестфальские  немцы  в  Верее  этим  величались.  И
совсем  по  иному  был  точен  Дорохов.  Он  был  по  человечески
точен  и  на  этом  строил  военное  свое  знание.  Никто  лучше  его
не  был  способен  оберегать  левое  ,  крыло  армии.  В  этом  была
его  сила,  постоянная,  все  растущая.  „Тебя  похвалил  бы  Доро¬
хов  аговорили  молодому,  который  отличился,—и  все  понимали.
Верный  великой  справедливости,  Дорохов  назвал  истинных  ге¬
роев  Вереи:  четырех  мужиков  и  отставного.  Отстаивал  и  добился
награждения  их  знаками  отличия  воинского  ордена.
 8

Он  продолжал  воевать.
 Он  сражался  при  Малоярославце.  При  Малоярославце  сраже¬
ние  кончилось.  И  тут  настигла  его  смертельная  рана  кавале¬
риста.  Он  был  ранен  в  пятку.  Рана  его  сковала.  Он  стал  вое¬
вать  со  смертью.  Вспомнил  Верею,  как  освобождал  ее,  вспомнил
прохладную  Протву,  бой  на  редутах.  Распорядился  хоронить
его  в  Верее,  в  церкви,  откуда  немцы  стреляли,  где  победа  нача¬
лась.  Породнился  с  городом,  который  освободил,  как  с  челове¬
ком.  Долго  писал  письмо  отныне  своему  родному  городу,  своим
новым  землякам.  „Если  вы  слыхали  о  генерале  Дорохове,  кото¬
рый  освободил  ваш  город  от  врага  отечества  нашего,  почтенные
соотчичи,  я  ожидаю  от  вас  за  это  в  воздаяние  дать  мне  три
аршина  земли  для  вечного  моего  успокоения  при  той  церкви,
где  я  взял  штурмом  укрепление  неприятеля,  истребив  его  на¬
голову.  За  что  дети  мои  будут  вам  благодарны.  Генерал  Дорохов.“
 Наполеоновская  армия  как  издыхающий  удав  после,  Вереи
пружинила  еще  то  тут,  то  там  отдельными  кольцами.  Бросив
Москву,  ползли  и  бежали  к  Калуге.
 Тогда  разнесся  слух,  что  генерал  Дорохов  ранен  смертельно.
Услышал  Кутузов.  И  Кутузов  послал  ему  сказать,  что  неприя¬
тель  бежит,  что  южная  Россия  обязана  ему,  Дорохову,  обороной
и  что,  если  уж  неизбежно,  он  может  умереть  спокойно.
 Он  умер  в  городе,  который  освободил,  возвратил  жизни,
родине,  отчеству.
 И  теперь  жив  Дорохов.
 Вестфальские  и  прочие  немцы  снова  заползли  было  в  люби¬
мый  им  город,  с  которым  он  породнился.
 Дорохов  жив—Верея  опять  освобождена.
 И  о  тех  бойцах,  которые  искусно  ее  освободили  нынче,  ста¬
рики  двенадцатого  года  сказали  бы,  как  тогда  говорили,  когда
хотели  воздать  почет  военному  искусству:
 „Их  похвалил  бы  Дорохов**.

В.  КАМЕНСКИЙ
 ОТДЫХ
 (Отрывки  из  поэмы  *Чкалов“)
 И  вот  снова  Волга  —
Голубая  скатерть
На  столе  песчаных  берегов.
 Даль  —  блестит  иголка.
Солнце  на  закате.
 Костры  у  рыбаков.
Бакены  —  алмазы  да  рубины.
 Пароход  бежит,  шумит,
Распускает  сизый  дым.
 А  на  горке,  у  рябины
Охотничек  сидит
 Над  берегом  крутым.
Глядит  на  Волгу.
 Централочку  прижал  к
плечу.
 Устал,  и  видно,  рад
 Студеному  ключу  —
Горстями  пьет,  поет:
 „Есть  на  эауод  утес“...
Посмотрел  на  восток,
Улыбнулся,  берег
Будто  пухлый  окорок.
 Недалече  Нижний-Нов¬
город.
 Чу,  свисток.
 Это  —  встречный.
 Эхо  гонит  марш.
 На  буксире  пароходик
Тянет  стаю  барж.
 Огоньки  на  мачтах  —
Налились  плоды.
 Вдалеке  чернеются,
Плывут  с  костром  плоты.
 Пахнет  хлебом,
Звездйым  небом,
 Рыбой  да  водой.
 Пахнет  Волгой  молодой,
 Той  рекой,  что  с  колыбелш
Знаешь,  любишь,
 Жизнь  живет.
 Пусть  все  годы  пролетели  —
 С  Волгой  и  умрешь.
 Эх,  река,  река  —  любовь,
Золотая  кровь.
 Он  любил,  охотник,  Волгу
С  детских  вольных  дней
И  теперь  он,  сокол,  видел
Крылья  славы  в  ней.
 И  теперь  к  реке  вернулся,
Совершив  великий  путь,
Чтобы  сердцем  и  душою
 На  руках  реки  вздохнут
Всей  судьбой  своей  большою*
Поглядел  на  север  —
 Там  темно  —
 Звезды  смотрятся  в  окно*
А  давно  ль,  ну,  как  во  сне,
Был  он  там
И  видел  снег.
 И  вечность  льдов,
 Могилу  тайн,
 Пустыню  белую
Без  жизни  и  следов.
 А  дальше...  Цепи  гор...
Америка...  Нью-Йорк..,
 Людей  ^несметных  лава
По  улицам  ..  Приветствий  шум..*.
 Эх,  эта  слава,  слава!
Голова  в  тумане.
 И  вот  уж  видит  он  себя
Плывущим  в  океане  -
На  корабле  ^омой...
 И  снова  на  оодной  земле,
 В  Москве...  В  Кремле,
 10

В  объятьях  Сталина,  народа,
Друзей,  жены,  детей,—
Какое  счастье!..
 Нет  границ,
 Нет  слов  и  песен  —
 Передать,  как  был
Крылатый  путь  чудесен
От  детских  игр
На  Волге  „в  голубей*4
 До  сталинского  сокола,
Чья  слава  миром  разодета^.
 Он  ли,  Чкалов,  это?
 Он  ли,  охотник  у  рябины,
Стоит,  глядит
 На  бакены  —  алмазы  и  рубины,
Следит  за  пароходом,
 улыбаясь,
 Как  пышно  он  идет  с  огнями
Вне  времени,  ночами,  днями,
Никуда  ни  капли  не  спеша.
 Зато  картина  хороша!
 И  улыбался  он  недаром  —
 Когда-то  плавал  кочегаром
На  небольшом  „Баяне44
 И  говорил,  смеясь:  друзья,
Так  дальше  двигаться  нельзя.
 И  вот...  полетел
В  далекий  путь  Валерик
На  всех  парусах
Советской  новизны  —*
 На  американский  берег.
Все  пройдено.  Все  пережито,
Как  песни  и  любовь
Промчавшейся  весны.
 И  вот  опять  он  тут,
 Где  волны  волжские
 Ковры  воспоминаний  ткут.
Ах,  Волга,  Волга!
 Глядит,  не  надивится
На  бронзовую  гладь
 Возлюбленной  реки,
Глядит,  как  трепетная  птица,
 В  даль,  где  жгут  костры
Задумчивые  рыбаки.
 Посидеть  бы  с  ними,
Похлебать  ухи,
 Послушать  тишину  воды
 И  кзк  поют  ночные  петухи..*
 И  как  прекрасен  дым
Прибрежного  огня,
 И  запах  будущего  дня,
 И  эти  звезды  наливные,
 И  этот  сказочный  простор!
О,  жизнь!  И  все
 Поместилось  в  сердце  —
Любовь  и  полыхающий  восторг..
 Сын  Волги,
 Он  пришел  прижаться
 К  материнским,  кровнылг*
берегам,
 Чтобы  новых  сил  набраться
И  жар  -  птицей  взвиться
К  высоким  облакам.
 Мечта  ярчей  —
 Герой  решил  лететь
 Вокруг  земного  шара.
 Что  мир  ему,
 Познавшему  пространства—
Как  Волги  голубая  даль
Сродни,  своя.
 И  сил  гора,
 Могучая  семья
Вокруг,  куда  ни  погляди,
 И  сам  —  богатырь
На  берегу  крутом.
 И  близко  отчий  дом
В  родимом  Василеве,
 Тучные  поля,  луга,  леса,
Лазоревые  небеса.
 И  Волга  празднично  течет*
Как  заработанная  слава.
 И  мировой  успех,  почет,
Семья  любимая,  друзья,
Довольство  круглое.
 Ну,  что  еще
 Желать!  Чье  счастье  выше
Его  жизни?  А  он  лишь
 Только  сердце  слышит  —
Золотом  оно  звенит  —
 На  новый  подвиг  призывает
Во  имя  Родины.
 Цель  впереди  —  магнит.
 И  он  готов.  Сияет
Звездой,  спустившейся  с  небеса
Вот-вот  опять  взлетит
 11

И  натворит  чудес.
 Лучи  васильковых  глаз
Пронизывают  даль  и  высь,
 И  волжской  ночи  тьму  —
Его  беспокойному  уму
 О  подвигах  дороже  мысль.
И  ясен  путь  —
 Жизнь  до  конца  отдать
За  изумительную  благодать,
Остаться  Чкаловым,  собой.
И  быть  довольным
 Посланной  судьбой,
Судьбой  искателя  —  героя
Новопостроенного  строя
Страны  любви,  страны  мечты,
Страны  больших  побед,
Где  каждый  песней  разодет.
 И  жизнь  в  расцвете
Гордых  лет.
 И  Волга  перед  ним  в  красе
Лежит,  как  утро  на  росе,
 В  мечтах  о  небосводе.
 А  он,  румяный  от  зари,
 С  реки  очей  не  сводит.
 МОНОЛОГ  ЧКАЛОВА
 О,  моя  Родина!
 Золотая,  святая  земля!
Синеокое  небо,  высокое!
 ,  С  высоты  корабля
Мне  ль,  свободному  соколу,
Всей  красы  не  видать
Богатырской  страны,
 Где  живет  благодать
Неотцветной  весны*
 Вот,  гляжу,  подо  мной
Переливной  волной
Горы,  долы,  леса
Проплывают  ковром
И  блестит  чешуя
Синь-воды  серебром.
 Города  и  поля,
 Ленты  пестрых  дорог,
 <  Быстрых  рек  вензеля
Рой  разбросанных  крох
Людских  хат-деревенЬ
М  народных  дворцов
Пробегает  кольцом
 Миллионных  творцов.
 Новизной  веселит
Быль  советской  земли,  —
Необъятная  ширь,
 Даль  весенней  зари
 Всемогущей  страны,  •
 Где  живут  и  растут,
 Защищают  свой  труд
Наши  люди  —  богатыри.
 Враг,  не  тропь  —
 Все  огонь,
 Все  как  сталь  и  гранит.
Навсегда  наш  народ
 Славу  доблестных  лет,
Славу  русских  побед
Сохранит.
 Если  в  сумраке  гряйет
Час  военной  грозы.
Громом  -  молнией
Врежусь  в  бой,
 Всей  соколиной,
 Разлетной  судьбой. 	/
 Буду  с  бурями  драться,
 С  грозою  огня,
 И  врагу  не  уйти
Живым  от  меня.
 О,  моя  Родина,  —
 Кровь  моя,  —
 Вечно  любимая,
 Гордо  живи,
 Волей  сталинских  стай
Побеждай,  расцветай!
 ВЕЧНАЯ  ПАМЯТЬ
 Тяжел  был  сумрак
 Московский,  зимний,
Морозный  вечер,
 Ветер  синий,,
 На  прутьях  птицы
Роняли  иней,
 Как  люди  слезы
Вместе  с  ними.
 И  все—от  старого  до  малого—
В  тоске  носили
Горя  весть: 	v
 Не  стало  Чкалова,
 Нет  больше  Чкалова,
 Любимца  нашего,
 12

Небес  красы.
 Заката  алого
Горели  талые
 Последние  часы...
Пылало  имя  Чкалова
Огнем  любви,
 Как  боль  о  нем,
 Пронзающим  огнем.
 Кто  верил,
 Что  будет  говорить:
Прощай,  Валерий-
 Вот  уж  он  в  былом  —
Нет  с  нами  Чкалова.
 И  вот  уж  ночь  крылом
Закрыла  даль  для  сна,—
 И  стало  страшно.  Знать
О  гибели  и  горевать
О  нем,  родном
Герое  —  друге
 В  бесконечный  час,
 О  высоком  соколе,
 Улетевшем  к  звездам
Навсегда  от  нас...
 Не  хотелось  думать  —
Чья  воля  умерла,
 Что  сложил  он  крылья
Буйного  орла,
 Что  он  не  вернется,
Творивший  чудеса,
 Что  не  встрепенется
Лебедь  в  небеса.
 Не  вязалась  боль  о  нем,
Как  вода  с  огнем  —
 Не  к  его  лицу  '
 Шла  беда  к  концу,  —
Набежала  смерть,
Загубила  жизнь,
 Погасила  свет,
 И  такую  быль,
 Что  и  в  сказках  нет.
 Не  его  ль  судьба,
 Как  легенда,  шла
По  горам  былин,
 По  коврам  долин,
 По  морям  небес,
 Где  его  пути
 И  ветрам  не  найти.
 И,  казалось,  нет
И  не  будет  конца
 Его  подвигов,  славы
Крылатых  побед,
 И  чести  кометы  —  бойца,*.
Кто  Родине  отдал
 Всю  силу  и  страсть,
 Всю  богатырскую
Волю  и
 Всю  смелость  великую
 И  мечт.у  солнцеликую.
 А  мечтал  он  страну  свою
Славой  одеть,
 Чтобы  песни  в  просторах
Над  миром  пропеть,
 Песни  о  счастье
 На  нашей  земле,
 О  радостях  жизни
 В  советской  семье.
 На  далекий  разлет
 Сколько  летел  его
Друг—  самолет,
 Сколько  горел  его
Взор  —  искромет,
 Сколько  было  в  душе
Соколиных  высот,—
 Все  он  отдал.
 Бессмертная  слава
Его  имя  несет,
 Как  прекрасную  новь,
 И  не  кончится  эта  любовь-
Чкаловцы  —  все  мы.
 До  звездных  вершин
Мы  свой  полет
 Совершим!  Совершим!
 Ведь  едва  только  в  воздухе
Грянет  мотор
И  блеснут  чешуей
 Серебристые  крылья,
 К  небу  бросается
Любящий  взор  —
 Это  вечная  память
 О  Чкаловской  были-

АРКАДИЙ  ПЕРВЕНЦЕВ.
 ДУМА  ПРО  ТИМИША—СЫНА  УКРАИНЫ
 Всего  год  назад  ты  был  мирным  человеком,  Тимиш.  При¬
езжая  к  нам  из  своего  Киева,  ты  часто  в  дружеской  беседе
говорил  мне:  „зачем  придумана  война"?  Ты  мечтал  только
о  мире,  о  том,  что  солнце  Ленина  будет  сиять  везде,  и  сред¬
ства,  которые  тратятся  на  постройку  крейсеров  и  танков,  тяже¬
лых  батарей  и  автоматического  оружия  будут  обращены  для
мирных  надобностей.  Сколько  ума  и  золота  затрачивается  для
войны!  Ты  любил  людей  и  советовал  не  жалеть  для  них  ни¬
чего.  Грозные  тучи  висели  над  Европой  и  порой  клубились
у  наших  границ.  Поэтому  мы  говорили  о  войне...
 По  вечерам,  когда  из  далекого  Киева  или  Полтавы  приле-*
тала  украинская  речь,  твое  лицо  освещалось  радостью,  и  ты
напевал  хорошим  чистым  голосом  любезные  и  твоему  и  моему
сердцу  песни  родной  Украины.  Ты  напевал  песни  грусти  и  тоски:
„Взяв  бы  я  бандуру"  или  широкую  и  игривую  —„Ой  ще  сонце
не  заходыло".  И  тогда  мне  представлялись  бескрайные  поля
пшеницы  и  гречи,  соломенные  крыши  хат,  вишневые  садочки,
вербы  у  прудов  и  подсолнухи  у  тына.  Ты  увлекался  искусством.
Прийдя  из  села  в  древний  город,  расположенный  на  крутогорье,
ты  изучал  науки.  Так,  может  быть,  прискакал  в  этот  город
гоголевский  Остап,  сын  запорожского  полковника  Бульбы,  и
здесь  познал  Горация  и  первую  любовь  к  этим  саженным,  кру¬
чам  и  седому  Днепру.
 Киев  ты  называл  трогательно—„мий  дидукан".  Когда-то  мы
стояли  на  Владимирской  горке,  и  казалось  нам,  сидит  над  рекой
знаменитый  дидукан-ли*рник,  рокочут  старинные  думки,  плывут
по  просторному  Днепру  дубы  твоих  и  моих  предков.  Плы¬
вут  громить  басурманов,  высаживаться  в  Каффе,  гирле  Дуная
и  у  анатолийских  берегов,  плывут  для  славных  подвигов  во  имя
отчизны.  Тогда  же  мы  слышали  песню,  прекрасную,  хотя  и
сумную,  о  кандальных,  ждущих  избавления.  Вставали  перед  гла¬
зами  нашими  могучее  Черное  море,  галеры  с  прикованными
хлопцами-запорожцами,  невольничьи  рынки  Каффы,  Констанцы.
Знали  ли  мы  тогда,  что  снова  близки  к  Украине  месяцы  таких-
.же  страданий  и  мук?
 Мы  вспоминали  отчаянную  вольницу  Хортицы,  степи,  видев¬
шие  загоны  стремительных  и  удачливых  всадников—поборников
воинской  славы  во  имя  родины.  Оки  завещали  нам  чувство  вы¬
 14

сокой  ответственности  перед  родной  землей,  нерушимость  това¬
рищеской  дружбы.
 У  бедер  их  висели  клинки,  сработанные  лучшими  оружей¬
никами  Востока,  а  на  булатах,  свитых  из  шести  стальных  полос
«  после  откованных  и  закаленных  по  особому  способу,  чернели
арабские  письмена.  Мы  знали  эти  сабли.  Они  передавались  из
рода  в  род.  Ветшали  персидские  ковры,  и  цветные  попоны,  до¬
бытые  в  песчаной  Хиве,  на  которых  красовались  эти  клинки,  но
сталь  никогда  не  дряхлела.  Сабли  предков  разлетелись  по
всей  необъятной  родине  нашей.  Они  осели  в  Черниговщине  и
Полтавщине,  Киевщине  и  Белоцерковщине,  украсили  музеи,  по¬
пали  на  Кубань,  приютившую  на  своих  черноземных  равнинах
оскорбленную  запорожскую  вольницу.  И  когда  подходили  часы
сражений  за  отчизну,  снимались  со  стен  дорогие  клинки.  От
прадеда  к  деду,  от  деда  к  отцу,  от  отца  к  сыну  торжественно
передавалось  это  оружие—символ  верности  родной  земле,  сим¬
вол  гибели  любого  черного  недруга.  Ты,  Тимиш,  получил  такой
клинок  от  своего  отца,  селянина-украинца.  Поэтому  тебе  все
же  близко  было  слово  „война".
 Мы  пели  старые  песни,  а  думали  о  новом.  Великий  Ленин
призвал  нас  к  жизни,  и  мы  благодарны  ему.  Ты  отдал  себя
искусству,  Ванюшка,  наш  друг,  стал  известным  пилотом,  про¬
славившим  себя  под  небесами  Европы  и  Азии.  Наши  друзья
носили  и  голубые  петлицы  авиации,  и  черные  куртки  моряков,
и  шлемы  танкистов,  и  простое  гражданское  платье.  Все  были
мирные  люди,  но  понимали  угрозу  свободной  своей  земле  и
были  готовы  к  отпору.  Так  учил  Ленин,  так  учит  Сталин.
 Настало  время,  и  многие  из  нас  пошли  по  дорогам  войны.
 Твое  первое  фронтовое  письмо  трепетало  гневом  и  нена¬
вистью.  Последние  слова  „Все  для  войны!  Люди,  заводы,  ору¬
жие,  хлеб,  бумага,  мясо!  Мы  должны,  должны  *  победить!44-..—
выражали  чувство,  охватившее  весь  наш  народ.
 И  вот—наши  друзья  получили  оценку  противника.  Моряки
были  названы  „Черными  дьяволами",  истребители  „Летающими
смертями44,  штурмовики  получили  почетное  название  „Черная
смерть".  Впервые  после  победного  марша  по  странам  повержен¬
ной  Европы  вандалам  стало  страшно.  Для  нашего  врага  все
становилось  неожиданно  черным  в  нашей  стране.  Они  не  хотели
видеть  ее  светлых  красок.  Они  клеветали  на  нашу  землю  и  ее
сынов,  находясь  вне  ее,  и  когда  пришли  к  нам,  как  завоеватели.
Они  принялись  жечь  и  уничтожать  все,  что  дорого  нашему
сердцу.  Они  подняли  по  нашей  стране  дым  пожарищ,  вытоптали
урожаи.  Да,  земля  стала  черная  и  черным  стал  воздух.  Но  по¬
явилась  и  „Черная  смерть".  Это  начиналось  возмездие.
 Пришельцы,  подло  вонзившие  кож  в  спину,  поджигатели  на¬
ших  городов  и  сел,  вдруг  увидели  людей,  вынувших  из  ножен
мечи,  завещанные  предками.  Не  только  мечи!  Оки  встретились
с  равноценным  оружием,  откованным  новым  оружейником.
 15

Преемник  великого  Ленина  принял  командование  вооруженным  на¬
родом.  Он  возложил  на  свои  плечи  тяготы  Александра  Невского*
Петра,  ответственность  Кутузова  и  Барклая,  Димитрия  Донского
и  князя  Пожарского.  Он  принял  на  себя  заботы  Суворова,  гра¬
жданский  подвиг  Минина,  отвагу  Багратиона  и  великое  дела
Ленина.
 Враги,  вначале  опьяненные  успехами,  увидели  сопротивляю¬
щийся,  обозленный,  могучий  народ.  Кровь  павших  звала  к
мщению,  кровь  предков  взывала  к  славе.  Все  народы,  объеди¬
ненные  под  солнцем  Ленина,  сплотились,  поднялись  против  ино¬
земцев.  Враги,  перепугавшись  героических  моряков  Одессы*
Ханко,  Ленинграда,  прозвали  их  „Черными  дьяволами".  Для
нас  же  наши  моряки—славные  защитники  родины,  простые
люди,  разбуженные  к?  ненависти  и  подвигам.  Для  них—„Лета¬
ющие  смерти41,  для  нас  соколы,  наши  дорогие  Ванюшки,  Петры
и  Михаилы.  Они  видят  летящие  на  них  бронированные  само¬
леты-штурмовики  и  бегут  в  русские  Леса.  ,,Черная  смерть44*—
лепечут  враги,  пораженные  этим  грозным  оружйей,  а  мы  бла¬
годарно  зовем  их,  наших  воздушных  воинов  „Светлой  жизнью*..
Боевое  оружие  создается  везде,  дорогой  Тимиш.  Отовсюду  не¬
сутся  к  фронту  полки,  они  летят  по  заданию  полководца,  па
заданию  отчизны  и  сердца.  Их  сработали  узловатые  руки  рабо¬
чих  Урала,  Татарии,  Сибири.  Они  делаются  на  заводах,  до  ко-  ;
торых  не  долететь  машинам  проклятых  захватчиков.  Я  видел
заводы,  снабжающие  вас,  Тимиш.  Тут  работают  лю^и,  которых
можно  смело  назвать  гвардейцами  тыла.  Их  подвиг  у  мартенов*
станков  и  домен  также  почетен,  как  подвиг  на  бранном  поле.
Здесь  тоже  тяжело,  но  люди  сурово  насупили  брови  и  сжила
челюсти.  Все  для  победы!  Таков  лозунг  работающих  в  тыловых
арсеналах  страны.  Оружие  будет—так  скажи  своим  товарищам*
ползущим  под  огнем  минометов  и  автоматов  на  штурм  нена¬
вистного  врага.
 Армия  сражается,  она  знает,  что  обеспечены  семьи  воинов.
Заботу  о  семьях  приняло  на  себя  государство.  Когда  ты  ушел
к  горящим  границам,  твоя  семья  была  привезена  к  нам.  Жена^
твоя  не  знала  фамилии  машиниста,  который  вел  поезд  с  жен-г
щинами  и  детьми  Киева,  но  это  был  ее  друг,  он  благополучно^-
вывез  ее  из-под  обстрела.  Над  эшелоном  летали  самолеты
врага.  Они  гонялись  за  женщинами  и  детьми  воинов,  чтобы
сломить  дух  сопротивления.  Так  сражались  может  быть  очень
давно,  во  времена,  которые  могут  помнить  только  наши
древние  клинки...
 Твоя  жена,  молодая  исхудавшая  женщина  двадцати  двух  дет*
сказала:  „Тимиш  пошел  на  войну  4.  Она  улыбнулась,  но  потом
слезы  брызнули  из  ее  глаз.  Это  были  первые  ее  слезы  с  начала
войны*  Ее  пытались  убить  гитлеровские  воздушные  пираты,  но
тогда  глаза  ее  были  сухи.  Она  донесла  слезы  до'  близких,  и
здесь  ори  брызнули  из  оскорбленных  глаз.  Так  появятся  эти
 16

облегчающие  слезы  в  кругу  своих,  понимающих  общее  горе
когда  увидишь  пепелища  знакомых  сел,  трупы  близких.
 Твоя  жена  отерла  глаза  и  сказала  твердо:  -„Если  все  будут
сражаться  так,  как  мой  Тима,  мы  победим*.  И  все  сражаются
так.  Мы  не  считаем  нескольких  предателей,  трусов  и  провока¬
торов.  Мы  не  признаем  их  нашими  соотечественниками.  Уделом
их  будет  проклятье  потомков  и  суд  современников.
 Тимиш!  Твоя  семья  вне  опасности.  Железнодорожники,  наши
неизвестные  друзья,  отвезли  ее  на  Кубань.  Не  так  давно  туда
подходили  бронированные  дивизии  Клейста.  Было  очень  тяжело.
Немцы  залили  радиаторы  своих  моторов  пресной  донской  водой
и  хотели  вторгнуться  в  пределы  Кубани.  Мы  знаем,  что  ни¬
когда  еще  кубанские  поля  не  топтали  иноземцы,  хотя  и  подхо¬
дили  близко:  на  крутом  правобережье  Дона  в  1918  году  мы
видели  знамена  Эйхгорна.  Но  и  теперь  немцы  не  могли  перейти
Дона.  Клейст  был  разбит.
 Но  перед  этим,  в  письмах  твоих,  прозвучала  тревога.  Ты
просил  увезти  семью  подальше,  может  быть  в  Дербент,  может
быть  в  Грузию,  в  Муганьские  степи  или  небольшой,  но  славный
городок  Гори.  Ты  отходил  и  сражался,  но  в  сердце  твоем  ни
t  разу  не  закралось  сомнение  в  благополучном  исходе  великой
чЬ  битвы.  Правда,  иногда  было  тоскливо—дым  пожарищ  и  тени
ч^&иселиц  ложились  на  опаленную  украинскую  землю,  которую
2Г*проходил  ты  походкой  воина  от  краями  до  края.
 ^  Ты  попращался  с  дидуканем-Киевом  и  сердце  твое  накали¬
лось  еще  больше,  ты  перешел  седой  Днепр  и  всплакнул  на  его
левобережьи.  Позади  остались  сражения  под  Львовом,  Ново-
град-Волынском,  Житомиром,  Белой  Церковью,  впереди  угады¬
вались  сражения  у  Кременчуга,  Полтавы,  Орла...
 Заиндевевший  от  ветров  курских  полей,  в  обгорелой  шинели,
ты  переступил  горестный  рубеж.  Последний  раз  отпечаток  тво¬
его  сапога  оставил  ты  на  Украине.  Вот  несколько  твоих  слов:
„горю  моему  нет  конца,  всплакнул  крепко—пспращался  сУкраи-
^ной.  Осталась  она  поруганная,  истерзанная,  распятая.  Долго
»то  будет?  Нет,  недолго.  Но  скорбь  моя  бесконечна.*
 И  именно  в  этот  страшный  день  ты,  комсомолец,  вступил
партию.  В  тот  день  ты  еще  раз  присягнул  великому  делу.
^Украина  захвачена  немцами,  за  освобождение  ее  нужно  брроться.
Ь^Армия  цементировалась  все  крепче  и  крепче.  В  смертельных
Гобоях  поднимался  боевой  дух  полков,  в  огне  сражений  родилась
гвардия.  Вам  некогда  было  прискакать^^  род^в^село  и  при¬
жать  хотя  на  секунду  к  груди,  пропах^й  порохом^  детей  своих.
Война  разбросала  семьи  и  погасила  очаги...  Но  вы  не  поддались
унынию.  Ненависть  к  заклятому  вра?у,  доверие  к  ленинскому  за¬
вету  и  сталинскому  гению  поддерживали  ваши  силы  в  самое
грозное  время.
 И  вот  ты,  радостный,  написал  мне:  „Снова  и  снова  зачиты¬
ваемся  докладом  товарища  Сталина—этой  великой  программой
 17
 Шцнт  rwjjip.  I
 ДО  f 	I
 U  ** 	J

наших  действий.  Читая  ее,  видишь  время  победы.  Вот  доживем
ли  до  нее?  Мечтаю  увидеть  величайшее  торжество  разума  и
нашей  силы".
 Ты  доживешь  до  победы,  наш  дорогой  Тимиш!  Мы  все  дожи¬
вем  до  победы  разума  и  справедливости.
 Уже  вступили  на  Украину  дивизии  армии,  выпестованной
Сталиным.
 Родная  мать—Украина  будет  освобождена.  Снова  зацветут
на  полях  и  у  тынов  золотые  подсолнухи,  снова  белым  душистым
ковром  раскинется  греча,  и  возвратятся  люди  на  свои  места.
Будут  построены  новые  дома,  на  оголенное  стропила  оставшихся
хат  и  сараев  лягут  желтые  навильни  пшеничной  соломы.  Будет
жить  Украина!  Залогом  этому—ваши  подвиги  рыцарей  бранной
славы  и  тяжелого  воинского  труда,  залогом  этому—победонос¬
ное  ленинское  знамя.
 Скоро  снова  запоет  притихшая  Украина,  не  удастся  врагу
онемечить  певучую  украинскую  мову.  И  ты,  Тимиш,  подтянешь
песне  освобожденной  тобой  Украины  и  она  простит  своему  па¬
рубку  благородную  седину,  посеребрившую  виски  твои.
 Пиши,  наш  родной  Тимиш.  Враг  отступает.  Но  путь  твой—
воина  и  патриота—будет  еще  тяжел  и  опасен.  Пиши,  Тимиш,
все  мы  ждем  писем  твоих  из  Орла,  Харькова,  Каховки,  За¬
порожья,  Киева...

В.  КАВЕРИН
 ДВА  КАПИТАНА
 (Главы  из  Еторого  тома)
 Ты  его  не  знаешь.
 Иван  Павлович  деликатно  ушел  из  вагона,  а  Валя  все  пере¬
давал  приветы  какому-то  Павлу  Петровичу*  из  зверового  сов¬
хоза:  „Фу,  чорт!  И  доктору!  Чуть  не  забыл!*,—пока  Кира  не
вернулась  и  не  увела  его  за  руку.  Мы  остались  одни.  Ох,  как
мне  не  хотелось,  чтобы  он  уезжал.
 Вот  какой  он  был  в  эту  минуту—мне  хотелось  запомнить
его  всего,  а  не  только  глаза,  в  которые  я  насмотрелась:  он
стоял  без  фуражки  и  был  такой  молодой,  что  я  сказала,  что
ему  еще  рано  жениться.  В  форме  он  казался  выше,  но  все-таки
был  маленького  роста  и,  должно  быть,  поэтому  иногда  невольно
приподнимался  на  цыпочки  —  и  сейчас,  когда  я  обернулась.  Он
был  подтянутый,  аккуратный,  но  на  макушке  торчал  хохол,  ко¬
торый  удивительно  шел  к  нему,  особенно,  когда  он  улыбался.
В  эту  минуту,  когда  мы  обнялись  и  я  в  последний  раз  оберну¬
лась  с  площадки,—он  улыбался  и  был  похож  на  того  решитель¬
ного,  черного,  милого  Саню,  в  которого  я  когда-то  влюбилась.
 Все  где-то  стояли,  но  я  не  видела  никого  и  чуть  не  упала,
когда  спускалась  с  площадки.  Ох,  как  мне  не  хотелось,  ^тобы
он  уезжал!
 Он  взмахнул  фуражкой,  когда  тронулся  поезд,  и  я  шла  рядом
с  вагоном  и  все  говорила:  „Да,  да".
 — 	Будешь  писать?
 — 	Да,  да!
 — 	Каждый  день?
 — 	Да!
 — 	Приедешь?
 — 	Да,  да!
 — 	Ты  любишь  меня?
 Это  он  спросил  шопотом,  но  я  догадалась  по  движению  губ.
 — 	Да,  да!
 С  вокзала  мы  поехали  провожать  Ивана  Павловича  и  доро¬
гой  он  все  говорил  о  Сане.
 ;—  Главное,  не  нужно  понимать  его  слишком  сложно,—сказал
он.  —  А  ты  самолюбивая  и  первое  время  вы  будете  ссориться.
Ты,  Катя,  вообще  его  почти  не  знаешь.
 — 	Здрасти.
 19

— 	Знаешь,  какая  у  него  главная  черта:  он  всегда  останется
юношей,  потому  что  это  пылкая  душа,  у  которой  есть  свои
идеалы.
 Он  строго  посмотрел  на  меня  и  повторил:
 — 	Душа,  у  которой  есть  свои  идеалы—  А  ты'—гордая  и'
можешь  этого  не  заметить.
 Я  засмеялась.
 — 	И  ничего  смешного.  Конечно,  гордая,  и  девочкой,  между
прочим,  была  совсем  другая.  А  он—вспыльчивый.  Ты,  вообще?,
подумай  о  нем,  Катя.
 Я  сказала,  что  и  так  думаю  о  нем  слишком  много  и  не  та¬
кой  уж  он  хороший,  чтобы  о  нем  думать  и  думать.
 Но  вечером  я,  так  и  сделала:  села  и  стала  думать  о  Сане*
Все  ушли,  Валя  с  Кирой  в  кино,  а  Александра  Дмитриевна
в  какой-то  клуб  читать  лит-монтаж  по  Горькому  эСтрасти-мор-
дасти4*,  который  она  сама  составила  и  которым  очень  гордилась?
а  я  долго  сидела  над  своей  картой,  а  потом  бросила  ее  и  стала
думать.
 Да,  Иван  Павлович  прав—я  не  знаю  его!  Мне  все  еще  не¬
вольно  представляется  тот  мальчик  в  курточке,  который  когда-
то  ждал  меня  в  сквере  на  Триумфальной  и  все  ходил  и,  ходил,,
пока  не  зажглись  фонари,  пока  я  вдруг  не  решилась  и  не  пошла
к  нему  через  площадь.  Тот  мальчик,  которого  я  обняла,  несмо¬
тря  на  то,  что  три  школы—наша,  143-я  и  28-я-^-могли  видеть*
как  мы  целовались!  Но  тот  мальчик  существовал  еще  только
в  моем  воображении,  а  новый  Саня  был  так  же  непохож  на
него,  как  непохож  был  наш  первый  поцелуй  на  то,  что  теперь
было  между  нами.
 Но  я  вовсе  не  понимала  его  слишком  сложно!  Я  просто
видела,  что  за  тем  миром  мыслей  и  чувств,  который  я  знала
прежде,  в  нем  появился  еще  целый  мир,  о  котором  я  не  имела
никакого  понятия.  Это  был  мир  его  профессии,  мир  однообраз¬
ных  и  опасных  рейсов  на  дальнем  Севере,  неожиданных  встреч
со  знакомыми  летчиками  в  Доме  Пилота,  детских  восторгов
перед  новой  машиной,  мир,  без  которого  он  не  мог  прожить
и  недели.  Но  мне  в  этом  мире  пока  еще  не  было,  места.  Однажды
он  рассказывал  об  опасном  полете  и  я  поймала  себя  на  очень
'странном  чувстве—я  слушала  его,  как  будто  он  рассказывал
о  ком-то  другом.  Я  не  могла  вообразить,  что  это  он,  застигну¬
тый  пургой,  только  чудом  не  погиб  при  посадке,  а  потом  трое
суток  сидел  в  самолете,  стараясь  не  спать  и  медленно  замер¬
зая.  Это  было  глупо,  но  я  вдруг  сказала:
 — 	А  ты  не  можешь  устроить,  чтобы  этого,  больше  не  было?''
 У  него  стало  смущенное  лицо  и  он  сказал  насмешливо:
 Есть!  Больше  не  будет.
 ...  Разумеется,  он  сам  мог  бы  передать  мне  свой  разговор»
с  Вышимирским.  Но  он  попросил  Ивана  Павловича.  Он  почув^
ствовал,  что/дело  совсем  не  в  том,  *что  он  лично  оказался
 20

сграв.  Здесь  была  не  личная  правда,  а  совсем  другая,  и  я  дол¬
жна  была  выслушать  ее  именно  от  Ивана  Павловича,  который
любил  маму  и  до  сих  пор  одинок  и  несчастен.  Я  знала,  что
в  этот  вечер  Саня  ждал  меня  на  улице,  и  нисколько  не  уди¬
вилась,  увидав  его  у  входа  в  садик,  на  углу  Воротниковского
и  Садовой.  Но  он  не  подошел,  хотя  я  знала,  что  он  идет  за
мной  до  самого  дома.  Он  понял,  что  мне  нужно  побыть  одной
и  что  как  бы  я  ни  была  близка  к  нему  в  эту  минуту,  я  всетаки
страшно  далека,  потому  что  он  оказался  прав,  а  я  —  неправа,
и  оскорблена  тем,  что  узнала  от  Кораблева...
 Мы  провели  только  один  вечер  вместе,  за  все  время,  что
Саня  был  в  Москве.  Он  пришел  усталый,  но  веселый,  и  Алек¬
сандра  Дмитриевна  сейчас  же  ушла,  хотя  ей  очень  хотелось
рассказать  нам  о  том,  как  трудно  выступать  перед  публикой
и  как  непременно  нужно  волноваться,  а  то  ничего  не  выйдет.
Солнце  садилось  и  узенький  Сивцев  Вражек  был  так  полон  им,
как  будто  оно  махнуло  рукой  на  всю  остальную  землю  и  решило
навсегда  поместиться  в  этом  кривом  переулке.  Я  поила  Саню
чаем  —  он  любит  крепкий  чай  —  и  все  смотрела,  как  он  ест
-«..пьет,  и,  наконец,  он  заставил  меня  сесть  и  тоже  пить  чай
вместе  с  ним.
 Потом  он  вдруг  вспомнил,  как  мы  ходили  на  каток,  и  вы  ду-
/  мал,  что  один  раз  на  катке  поцеловал  меня  в  щеку  и  что  „это
было  что-то  страшно  твердое,  пушистое  и  холодное".  А  я
вспомнила,  как  он  судил  Евгения  Онегина  и  все  время  мрачно
«смотрел  на  меня,  а  потом  в  заключительном  слове  назвал
Гришку  Фабера  „мастистым".
 —>  А  помнишь,  Григорьев  —■  яркая  индивидуальность,  а  Дик¬
кенса  не  читал?"
 — 	Еще  бы!  А  с  тех  пор  прочитал?
 — 	Нет,  —  грустно  сказал  Саня,—все  некогда  было.  Вольтера
прочитал  —  „Орлеанская  девственница".  У  нас,  в  Полярном,
в  библиотеке  почему-то  много  Вольтера.
 У  него  глаза  казались  очень  черными  в  сумерках  и  мне
вдруг  показалось,  что  я  вижу  только  эти  глаза,  а  все  вокруг
темнеет  и  уходит.  Я  хотела  сказать,  что  это  смешно,  что  в  По¬
лярном  так  много  Вольтера,  но  мы  вдруг  много  раз  быстро  поцелова¬
лись.  В  эту  минуту  позвонил  телефон  и  я  вышла  и  целых
полчаса  разговаривала  со  своей  старой  профессоршей,  которая
«называла  меня  „деточкой*  и  которой  нужно  было  знать  реши¬
тельно  все—и  где  я  теперь  обедаю,  и  купила  ли  я  тот  хоро¬
шенький  абажур  у  .»Мюра*.  А  когда  я  вернулась  —  Саня  спал.
Я  окликнула  его,  но  мне  сразу  же  стало  жалко  и  я  присела
подле  него  на  корточки  и  стала  разглядывать  близко-близко.
 В  этот  вечер  Саня  передал  мне  дневник  штурмана  и  все
бумаги,  и  фото.  Дневник  лежал  в  особой  папке  с  замочком—
когда  Саня  ушел,  я  долго  рассматривала  эти'  обломанные  по
краям  страницы,  покрытые  кривыми  тесными  строчками,  и  вдруг
 21

беспомощными  широкими  —  точно  рука,  разбежавшись,  еще
писала,  а  мысль  уже  бродила  нивесть  где.  Каким  упорством,
какой  силой  воли  нужно  обладать,  чтобы  прочитать  эти  днев¬
ники*
 Багор  с  надписью  „Св.  Мария"  остался  в  Полярном,  но
Саня  привез  фото—и  должно  быть,  ни  один  багор  в  мире  не  был
еще  снят  так  превосходно!
 Все  это  были  как  бы  осколки  одной  большой  истории,  разле¬
тевшейся  по  всему  свету,  и  Саня  подобрал  их  и  написал  эту
ф  '  историю  или  еще  напишет.  А  я?  Я  не  сделала  ничего,  и  если
бы  не  Саня,  даже  не  узнала  бы  о  своем  отце  ничего  кроме  ‘
того,  что  мне  было  известно  в  тот  прощальный  день  на  Энском
вокзале,  когда  он  взял  меня  на  руки  и  в  последний  раз  высоко
подкинул  и  поймал  своими  добрыми  большими  руками...
 Я  обещала  Сане  писать  каждый  день,  но  каждый  день
писать  было  не  о  чем:  попрежнему  я  жила  у  Киры,  много  читала
и  работала—хотя  это  было  не  очень  удобно,  потому  что  ящик
с  коллекциями  так  и  стоял  в  передней,  а  карту  приходилось
чертить  на  рояле.
 Тем  летом  я  впервые  не  ездила  в  поле—нужно  было  обра¬
ботать  материал  34  и  35-го  года  и  Башкирское  Управление,
в  котором  я  тогда  служила,  разрешило  мне.  остаться  на  лето
в  Москве:
 Бабушка  приходила  ко  мне  каждый  день,  и  вообще  все  было
прекрасно,  между  прочим  еще  и  потому,  что  Валя  с  Кирой  вдруг
стали  какие-то  молчаливые,  серьезные  и  все  время  сидели
и  тихо  разговаривали  в  кухне.  Больше  им  некуда  было  деться*
потому  что  вся  квартира  состояла  из  одной  большой  старинной
кухни,  делившейся  на  кухню  вообще  и  собственно  кухню.  Валя
с  Кирой  сидели  за  перегородкой,  то-есть  собственно  в  кухне,
так  что  Александре  Дмитриевне  приходилось  теперь  готовить  ужин
в  кухне  вообще.
 Больше  Валя  не  дарил  цветы  —  очевидно  у  него  не  было
денег,  но  зато  однажды  принес  белую  крысу  и  очень  огорчился,
когда  Кира  заорала  и  вскочила  на  стол.  Он  долго  объяснял  ей,
что  это  прекрасный  экземпляр,  крыса-альбинос,  редкая  штука,
но  Кира  все  орала  и  не  хотела  слезать  со  стола,  так  что  ему
пришлось  завязать  крысу-альбиноса  в  носовой  платок  и  положить
на  столик  в  передней.  Но  там  ее  нашла  Александра  Дмитриевна,
вернувшаяся  со  своего  концерта,  и  тут  поднялся  такой  крик,  что
Вале  пришлось  уйти  со  своим  подарком.
 Но  по  ночам,  когда  мы  с  Кирой,  нашептавшись  и  нахохотав¬
шись  вволю,  по  очереди  говорили  друг  другу:—Ну,  спать!  и  она
вдруг  засыпала  и  во  сне  у  нее  становилось  смешное  счастливое
выражение  лица  —  в  эти  минуты,  когда  я  оставалась  одна,
тоска  наконец  добиралась  до  сердца*  Я  начинала  думать  о  том,
какая  у  них  чудная  любовь,  самое  лучшее  время  в  жизни,  и  как
она  непохожа  на  нашу!  Они  —  вместе,  и  видятся  каждый  день*
 22

а  мы  так  далеко  друг  от  друга!  И  как  из  окна  вагона  мне  виде¬
лись  поля  и  леса  и  снова  поля,  потом  тайга  и  холодные  ленты
северных  рек  и  равнины,  равнины,  покрытые  снегом  —  бесконеч¬
ные  пространства  земли,  которые  легли  между  нами,  „Конечно,
мы  увидимся,"  —  уверяла  я  себя.—„Я  поеду  к  нему  и  все  будет
прекрасно.  Два  года  я  не  брала  отпуска,  а  теперь  возьму  и
поеду  или  он  приедет  —  быть  может*  еще  в  июне".
 Но  тоска  все  не  проходила,  и  вдруг  я  с  ужасом  начинала
думать,  что  он  разобьется..
 Карта  была  трудная,  потому  что  в  прежних  картах  многое
было  наврано  и  теперь  все  приходилось  делать  сначала.  Но  чем
труднее,  тем  с  большим  азартом  я  работала  в  эти  дни,  после
саниного  от‘езда.  Несмотря  на  мои  „ночные  страхи",  я  жила
с  таким^чувством,  как  будто  все  тяжелое,  скучное  и  неясное
осталось  позади,  а  в  переди  только  интересное  и  новое,  от
которого  замирает  сердце  и  становится  весело  и  легко  и  не¬
много  страшно.
 На  собачьей  площадке
 Конечно,  это  была  очень  странная  мысль—итти  к  Ромашеву.
Это  была  жестокая  мысль,  и  Кире,  конечно,  просто  не  прихо¬
дило  в  голову,  что  это  такое  —  итти  к  нему  после  всех  его
писем  и  цветов,  которые  я  отсылала.  Но  чем  больше  я  думала,
тем  все  больше  мне  нравилась  эта  мысль.  Я  представляла  себе,
как  я  войду  и  он  растеряется  и  долго  будет  смотреть  на  меня
не  говоря  ни  слова,  как  он  потом  побледнеет,  бросится  по
корридору  и  распахнет  дверь  в  свою  комнату,  а  я  скажу  хладно¬
кровно:
 — 	Миша,  я  пришла  к  вам  по  делу.
 Интересно,  что  все  это  произошло  именно  так,  как  я  пред¬
ставляла.
 Он  был  в  теплой  голубой  пижаме,  должно  быть,  только  что
из  ванны  и  еще  не  успел  причесаться,  мокрые  желтые  волосы
свисали  на  лоб.  Он  побледнел  и  стоял  молча,  пока  я  снимала
жакетку.  Потом  он  бросился  ко  мне:
 — 	Катя! 	/
 -—  Миша,  я  пришла  к  вам  по  делу,  —  сказала  я  хладно¬
кровно.  —  Вы  оденьтесь,  причешитесь.  Где  мне  подождать?
 — 	Да,  конечно,  пожалуйста.
 Он  побежал  по  корридору  и  распахнул  дверь  в  свою  комнату.
 — 	Вот  сюда.  Извините...
 — 	Напротив,  вы  меня  извините.
 В  прошлом  году  мы  были  у  него  в  гостях,  втроем—Николай
Антоныч,  бабушка  и  я,  и  бабушка,  между  прочим,  весь  вечер
намекала,  что  он  взял  у  нее  сорок  рублей  и  не  отдал.
 »  Мне  и  тогда  понравилась  его  комната—но  сейчас,  когда  я
вошла,  она  была  особенно  хороша.  Она  была  очень  приятно  по¬
крашена—стены  светлосерые,  а  двери  и  стенной  шкаф  еще  не-
 23

много  светлее.  Мебель  была  легкая  и  удобная  и  вообще  все
устроено  удобно  и  красиво.  Из  окна  была  видна  Собачья  Пло¬
щадка—мое  любимое  место  в  Москве.  Почему-то  я  с  детства
всегда  любила  Собачью  Площадку—и  этот  чудный  маленький
памятник  погибшим  собакам  и  все  переулки,  которые  на  нее
выходили...
 — 	Миша,—сказала  я,  когда  он  вернулся  причесанный,  наду¬
 шенный  и  в  новом  синем  костюме,  который  я  еще  не  видала*,—
я  пришла,  чтобы  ответить  на  все  ваши  письма.  Что  за  ерунду
вы  пишете,  что  я  буду  раскаиваться,  если  не  выйду  за  вас  замуж!
Вообще  это  мальчишество,—писать  мне  каждый  день,  когда  вы
знаете,  что  я  даже  не  читаю  ваших  писем.  Вы  прекрасно  знаете,
что  я  никогда  не  собиралась  за  вас  и  нечего  цисать,  что  я  вас
обманула. 	^
 Это  было  немного  страшно—смотреть,  как  меняется  у  него
лицо.  Он  вошел  с  нетерпеливым,  радостным  выражением,  как  бы
надеясь  и  не  веря  себе—а  теперь  с  каждым  моим  словом  на¬
дежда  исчезала  и  лицо  мертвело,  мертвело.  Он  отвернулся  и
смотрел  в  пол.
 — 	Долго  об'ясиять,  почему  я  прежде  позволяла  вам  говорить
об  этом.  Тут  было  много  причин.  Но  ведь  вы  же  умный  человек!
Вы  никогда  не  обманывались  в  том,  что  я  вас  не  люблю.
 — 	Ас  ним  ты  будешь  несчастна!
 —■  Почему  вы  говорите  мне:  „тым?—спросила  я  холодно,—я
сейчас  же  уйду.
 — 	Ас  ним  ты  будешь  несчастна,—повторил  Ромашев.
 У  него  дрожали  колени,  и  он  несколько  раз  как-то  странно
прикрывал  глаза,  и  я  вспомнила,  как  Саня  рассказывал,  что  он
спит  с  открытыми  глазами.
 — 	Я  убью  себя  и  вас,—наконец  прошептал  он.
 -—  Если  вы  убьете  себя,  это  будет  просто  прекрасно,—ска¬
зала  я  очень  спокойно.  Я  не  хотела  с  вами  ссориться,  но  если
на  то  пошло,  какое  право  вы  имеете  говорить  подобные  вещи?
Вы—человек,  сделавший  ужасную  подлость  по  отношению  к
Николаю  Антоновичу,  которому  решительно  всем  обязаны.  Вы
затеяли  против  него  интригу,  как  будто  в  наше  время  на  девуш¬
ках  женятся  с  помощью  каких-то  идиотских  интриг.  Вы  человек
без  всякого  достоинства,  потому  что  иначе  вы  не  стали  бы  каж¬
дый  день  ходить  за  мной  по  пятам,  как  собака.  Вообще,  вы
должны  слушать  меня  и  молчать,  Потому  что  все,!  что  вы  ска¬
жете,  я  отлично  знаю.  А  теперь  вот  что:  что  это  за  бумаги,
которые  вы  взяли  у  Вышимирского?
 — 	Какие  бумаги?
 — 	Миша,  не  притворяйтесь,  вы  отлично  знаете,  о  чем  я  го¬
ворю.  Это  те  самые  бумаги,  которыми  вы  пугали  Николая  Анто¬
новича,  что  он  прежде  был  биржевой  делец,  а  потом  предлагали^
Сане,  чтобы  он  отказался  от  меня  и  уехал.  Давайте  -  их  сюда
сейчас  же,  слышите!  Сию  же  минуту!
 24

Он  несколько  раз  закрыл  глаза  и  вздохнул.  Потом  хотел
встать  на  колени.  Но  я  очень  громко  сказала:  Миша,  не  смейте,
вы  слышите!
 И  он  удержался,  только  стиснул  зубы,  и  у  него  стало  такое
безнадежное  лицо,  что  у  меня  невольно  защемило  сердце.
 Не  то,  что  мне  было  жаль  его!  Но  у  меня  было  такое  чув¬
ство,  как  будто  я  все-таки  виновата,  что  он  так  мучается  и  не
может  даже  заставить  себя  сказать  ни  слова.  Мне  было  бы
легче,  если  бы  он  стал  ругать  меня.  Но  он  молчал  и  молчал.
 — 	Миша,—снова  сказала  я,  начиная  волноваться,—поймите,
что  вам  теперь  совершенно  не  нужны  эти  бумаги.  Все  равно
ничего  нельзя  изменить,  а  между  тем  мне  стыдно,  что  я  почти
ничего  не  знаю  о  моем  отце,  в  то  время,  как  о  нем  уже  пишут
so  всех  газетах.  Они  нужны  мне,  лично  мне  и  никому  другому.
 Не  знаю,  что  ему  почудилось,  когда  я  сказала  „нужны  лично
мнеа,  но  у  него  вдруг  стали  бешеные  глаза,  он  закинул  голову
«  легко  прошелся  по  комнате.  Он  подумал  о  Сане.
 — 	Ничего  не  дам,—грубо  сказал  он.
 — 	Нет  дадите!  Если  вы  не  дадите,  я  буду  думать,  что  это
снова  ложь—то,  что  вы  мне  писали.
 Он  вдруг  вышел  и  я  осталась  одна.  Было  очень  тихо,  только
с  улицы  доносились  детские  голоса,  да  осторожно  раза  два  про¬
гудела  машина.  Это  было  очень  неприятно,  что  он  ушел  и  не
возвращался  так  долго.  А  вдруг  он  в  самом  деле  сделал  что-
«шбудь  над  собою!  У  меня  похолодело  сердце  и  я  вышла  в  ко¬
ридор  и  стала  слушать.  Ничего—только  где-то  льется  и  льется
вода.
 — 	Миша!
 Дверь  в  ванную  комнату  была  приоткрыта,  я  заглянула  и
увидела,  что  он  стоит,  наклонившись  над  ванной.  Я  не  сразу  по¬
няла,  потому  что  в  комнате  было  полутемно,  он  не  зажег  света.
 — 	Я  сейчас  прийду,—внятно  сказал  он,  не  оборачиваясь.
 Он  стоял,  согнувшись  в  три  погибели,  держа  голову  над
 краном,  вода  лилась  на  его  лицо  и  на  плечи  и  новый  костюм
был  уже  совершенно  мокрым.
 — 	Что  вы  делаете?  Вы  сошли  с  ума.
 — 	Идите,  я  сейчас  прийду—сердито  повторил  он.
 Через  несколько  минут  он  действительно  пришел—без  ворот¬
ничка,  с  красными  глазами  и  принес  четыре  обыкновенных
синих  тетрадки.
 — 	Вот  они,—сказал  он,—никаких  бумаг  у  меня  больше  нет.
Возьмите.
 Возможно,  что  это  снова  была  неправда,  потому  что  я  на¬
удачу  открыла  одну  тетрадь  и  там  оказалось  что-то  печатное—
точно  вырванная  из  книги  страница—но  теперь  с  ним  больше
нельзя  было  говорить  и  яч  только  поблагодарила  очень  вежливо:
 —^  Спасибо,  Миша.
 Он  печально  усмехнулся  и  протянул  мне  руку...
 25

Я  вернулась  домой,  и  прошло  еще  несколько  часов,  и  прошел
долгий  вечер  за  чтением  синих  тетрадей—прежде,  чем  я  заста¬
вила  себя  забыть  это  лицо  и  как  он  вернулся  в  мокром  костюме,,
похудевший,  ужасно  усталый  и  похожий  на  испуганную  подбив
тую  птицу.
 „Счастливого  плавания  и  достижений".
 Передо  мной  лежали  четыре  толстые  синие  тетради—старые*
дореволюционные,  на  обложке  везде  фирма  „Фридрих  Кан“.
На  первой  странице  первой  тетради  написано  великолепными
буквами  с  тенями:  „Чему  свидетель  в  жизни  был"  и  дата—1916.
Мемуары!  Но  дальше  просто  вырезки  из  старых  газет,  в  том
числе  из  таких,  о  которых  я  прежде  никогда  не  слыхала:  „Бир¬
жевые  ведомости44,  „Земщина",  „Газета-копейка".  Вырезки  на¬
клеены  вдоль  во  всю  длину  столбцами,  но  кое-где  и  поперек,
например:  „Экспедиция  Татаринова.  Покупайте  открытые  письма!
 1) 	Молебен  перед  отправлением.
 2) 	Судно  „Св.  Мария"  на  рейде.
 Я  быстро  перелистала  тетрадь  до  конца,  потом  вторую,
третью.  Никаких  „бумаг",  как  в  разговоре  с  Иваном  Павловичем
я  поняла  это  слово,  дгут  не  было,  а  были  только  статьи  и  за¬
метки  об  экспедиции  из  Петербурга  во  Владивосток  вдоль  бере¬
гов  Сибири.
 Что  же  это  были,  за  статьи?  Я  начала  читать  их  и  не  могла
оторваться.  Вся  жизнь  прошлых  лет  открылась  передо  мной  и
я  читала  с  горьким  чувством  непоправимости  и  обиды.  Непо¬
правимости—  потому  что  шхуна  „Св.  Мария"  погибла  прежде*
чем  вышла  из  порта-—вот  в  чем  я  убедилась  после  чтения  этих
статей.  И  обиды—потому  что  я  узнала  теперь,  как  дерзко  был
обманут  отец  и  как  повредили  ему  доверчивость  и  прямота  души.
Вот  как  описывал  какой-то  „Очевидец"  отплытие  „Св.  Марии".
 ...  Бедно  украшены  флагами  мачты  уходящей  в  далекий  путь
шхуны.  Приближается  час  от‘езда.  Последняя  молитва  „о  плаваю¬
щих  и  путешествующих",  последние  напутственные  речи.  И  вот
медленно  отчаливает  „Св.  Ма|Ьия",  все  дальше  берег,  уже  дома
и  люди  слились  в  одну  пеструю  полоску.  Торжественный  момент!
С  землей,  с  родиной  порвалась  последняя  связь.  Но  грустно
было  нам  и  стыдно  за  эти  бедные  проводы,  за  равнодушные
лица,  на  которых  было  написано  лишь  любопытство...  Наступил
вечер.  „Св.  Мария"  остановилась  у  устья  Двины.  Провожающие
выпили  по  бокалу  шампанского  за  успех  экспедиции.  Еще  одно
крепкое  рукопожатие,  еще  одно  об‘ятие  —  и  нужно  переходить  на
„Лебедин",  чтобы  возвращаться  в  город.  И  вот  женщины  стоят
на  борту  маленького  парохода  и  машут,  машут.  Вытирают  слезы
и  снова  машут.  Еще  доносится  нервный  лай  собак  с  удаляющейся
шхуны.  Все  мельче  она  и  вот,  наконец,  превратилась  в  малень¬
кую  точку  на  темнеющем  вечернем  горизонте...  Что  ждет  вас
впереди,  смелые  люди?
 26

*
 И  вот  ушла  в  далекое  плавание  шхуна  и  архангельский  маякг
послал  ей  вслед  прощальный  сигнал:  „Счастливого  плавания  т
достижений".—И  что  же  началось  на  берегу,  боже  мой!  Какие
грязные  ссоры  между  торговцами,  снаряжавшими  шхуну,  какие
суды  и  аукционы—часть  снаряжения  и  продовольствия  пришлось
оставить  на  берегу  и  все  это  было  продано  с  аукциона.  И  обви¬
нения—в  чем  только  не  обвиняли  моего  отца!  Не  проходит  и
недели  после  отплытия  шхуны,  как  его  обвиняют  в  том,  что  он
не  застраховал  ни  себя,  ни  людей.  В  том,  что  он  отплыл  на  три
недели  позже,  чем  этого  требуют  условия'  полярного  плавания.
В  том,  что  он  не  дождался  радио-телеграфиста.  Его  обвиняют  в
легкомыслии,  в  неумелом  подборе  команды,  среди  которой  нет*
ни  одного  лица,  умеющего  справляться  с  парусами*  Над  ним
смеются,  утверждая,  что  гв  этой  глупой  авантюре  как  в  малой
капле  воды  отразилась  наша  современная,  напыщенная  бестол¬
ковая  жизнь".
 Через  несколько  дней  после  ухода  „Св.  Марии"  в  Карском
море  разразился  жестокий  шторм  и  тотчас  же  распространились
слухи  о  гибели  экспедиции  у  берегов  Новой  Земли.  „Кто  вино¬
ват?",  „Судьба  Св.  Марии",  „Где  искать  Татаринова"—первое
страшное  впечатление  детства  вспомнилось  мне  при  чтении  этих
статей.  Я  вижу  маму,  которая  вдруг  быстро  входит  в  мою  ма¬
ленькую  комнатку  в  Энске  с  газетой  в  руках,  в  своем  чудном
черном  шуршащем  платье  и  не  видит  меня,  хотя  я  говорю  ей
что-то  и  соскакиваю  с  кроватки  и  бегу  к  ней  босиком,  в  одной
рубашке.  Пол  холодит,  но  она  не  велит  мне  итти  назад  в  кро¬
ватку  и  не  поднимает  с  полу,  а  все  стоит  у  окна  с  газетой  в
руках.  Я  тоже  стараюсь  дотянуться  до  окна,  но  вижу  только
наш  садик,  весь  в  мокрых  осенних  листьях  клена,  и  мокрые  до¬
рожки  и  лужи,  по  которым  еще  шлепают  последние  крупные
капли  дождя.  „Мама,  зачем  ты  смотришь?"  Она  молчит,  я  снова
спрашиваю  и  мне  хочется  к  ней  на  руки,  потому  что  мне  ста¬
новится  страшно,  что  она  все  молчит.  „Мама!44  Я  начинаю  реветь-
и  тогда  она  оборачивается  и  наклоняется,  чтобы  поднять  меня*
но  что-то  делается  с  нею  и  она  садится  на  пол,  а  потом  ло¬
жится  и  тихонько  лежит,  вытянувшись  на  полу,  в  своем  чудном
черном  шуршащем  платье.  И  вдруг  безумный  бессознательный
страх  охватывает  меня,  я  кричу  и  слышу  только,  как  я  ужасно
кричу  и  бьюсь  обо  что-то  руками  и  ногами  и  слышу  испуганный
мамин  голос  и  снова  кричу  и  не  могу  остановиться.  Потом  я
сплю  и  слышу  сквозь  сон,  как  бабушка  разговаривает  с  мамой,
как  мама  говорит:
 —  Она  меня  испугалась.
 Но  я  молчу  и  притворяюсь,  что  сплю,  потому  что  это  йсе-
таки  мама  и  потому  что  она  говорит  и  плачет,  как  мама...
 Только  теперь,  читая  эти  статьи,  я  поняла,  что  это  было.
 Но  слухи  оказались  ложными,  и  через  телеграфную  экспеди~
цию  на  Югорском  шаре  капитан  Татаринов  прислал  „сердечный?
 27

«привет,  и  наилучшие  благопожелания  всем  жертвователям  и  ли-
нам,  сочувствующим  делу  экспедиции*.
 Это  письмо  было  напечатано  в  виде  факсимиле  и  над  ним
папин  незнакомый  портрет—в  морской  форме,  в  кителе,  с  белыми
погонами,  изящный,  со  старомодно  поднятыми  кверху  усами.
 Недаром  послал  он  „благопожелания  всем  жертвователям”.
Юн  надеялся,  что  сбор  пожертвований  даст  возможность  „Коми¬
тету  по  исследованию  русских  полярных  стран"  поддержать
семью  экипажа.  Об  этом  он  писал  в  своем  донесении,  прислан¬
ном  через  Югорскую  экспедицию  и  напечатанном  16  июня  в
^газете  „Новое  время*.
 „Я  убежден,  что  Комитет  не  оставит  на  произвол  судьбы
семейства  тех,  кто  посвятил  свою  жизнь  общему  национальному
делу”.
 Напрасная  надежда!  В  той  же  газете  от  27  июня  я  прочла
чггчет  о  заседании  Комитета:  „По  словам  секретаря  Комитета
Н.  А.  Татаринова,  новая  подписка  дала  совершенно  ничтожные
результаты.  Равным  образом  не  дали  ожидаемых  прибылей  и
многие  другие  способы,  как  устройство  увеселительных  развле¬
чений  и  т.  п.,  тем  более,  что  эти  способы  слишком  хорошо
практикуются  в  последнее  время  и,  конечно,  перестали  привле¬
кать  сочувствие  публики.  Таким  образом  Комитет  лишен  возмож¬
ности  оказать  семьям  экипажа  предполагаемую  помощь  в  1000  руб.,
собираемую  путем  доброхотных  даяний*.
 Странно  и  дико  было  мне  читать  об  этих  „доброхотных  дая¬
ниях”.  Может  быть  и  мы  с  мамой  жили,  как  нищие,  на  эту
^милостыню,  собираемую  „путем  доброхотных  даяний*?
 Но  все  это  только  мелькнуло  у  меня  в  голове  и  я  не  стала
особенно  раздумывать  над  обидами,  которым  было  почти  столько
..же  лет,  сколько  и  мне.  Другое  остановило  и  поразило  меня  в
-старых  газетах.  В  один  голос  они  утверждали,  что  шхуну
*Св.  Мария*  ждет  неизбежная  гибель.  Иные  рассчитывали  с
^карандашом  в  руках,  что  она  едва  ли  дойдет  и  до  Новой  Земли.
.Другие  предполагали,  что  она  будет  затерта  первыми  же  льдами
^я  погибнет  несколько  позже,  пройдя  вдоль  Земли  Франца  Иосифа
в  качестве  „пленника  полярного  моря*.
 В  том,  что  она  не  пройдет  Северным  морским  путем—в  одну
.ли,  в  две  или  в  три  навигации,  безразлично—не  сомневался  никто.
 Только  какой-то  поэт  напечатал  в  архангельской  газете  стихи:
„И.  Л.  Татаринову”,  по  которым  можно  было  судить,  что  он
„держится  иного  мнения.
 Он  здоров!  Хранит  его  судьбина!
 Его  энергия  и  риск
Полярный  разомкнули  диск
И  отступает  спаянная  льдина...
 Я  многое  знала  и  прежде.  В  письме,  которое  Саня  нашел  в
Зяске,  отец  писал,  что  „из  шестидесяти  собак  большую  часть
*еще  на  Новой  земле  пришлось  застрелить”.  В  записке,  которую
 28

Саня  составил  со  слов  Вышимирского,  говорилось  о  гнило®
одежде,  о  бракованном  шоколаде.  В  газете  „Архангельск"  я  про¬
читала  письмо  купца  Е.  В.  Демидова,  который  указывал,  что
„засолка  мяса  и  приготовление  готового  платья  не  является  его
специальностьюа  и  что  в  данном  случае  он  был  только  комис¬
сионером.  При  всем  этом,  имея  свое  большое  торговое  дело,  о»
не  мог,  конечно  смотреть  за  каждым  куском  мяса  и  рыбы,  поло¬
женным  в  бочку.  Помимо  всего  прочего,  трудно  было  снаряжать*
такую  ответственную  экспедицию,  когда  Комитет  не  располагал
нужным  количеством  денег.  Мною  получались  такие  телеграммы
от  капитана  Татаринова:  „Остановите  заготовку—денег  нет*.
Или:  „Продавайте  заготовленное—денег  нет".  Итак  далее.  Зачем
же  было  снаряжать  экспедицию,  когда  не  было  денег?..  Если  что
и  оказалось  худое  при  таком  спешном  деле,  так  виновных  в
этом  искать  надо  бы  не  среди  местных  коммерсантов,  а  где-
либо  повыше...
 ’  Но  я  не  знала—и  Саня  не  знал,  и  я  не  понимаю,  почему
мама  никогда  не  говорила  об  этом—что  „за  три  дня  до  выхода-
„Сз.  Марии"  в  море  в  фор-трюме,  в  обеих  сторонах  его  баргоута,
под  второй  палубой,  значительно  ниже  ватер-линии  были  обна¬
ружены  опасные  для  плавания  вырезы  борта  вместе  с  шпангоу¬
тами  вплоть  до  наружной  обшивки  со  следами  топора  и  пилы.
Дыры  эти,  обмеренные  и,  сфотографированные,  оказались—самая
большая  шириной  в  12  дюймов  и  длиной  в  2  фута  и  4  дюйма,,
а  другие  немногим  меньше.  Происхождение  этих  дыр,  весьма  за¬
гадочное,  заставляет,  однако,  вспомнить,  что  в  случае  гибели
судна  новый  владелец  его  получил  бы  соответствующую
страховку".
 Конечно,  не  нужны  мне  были  новые  подтверждения,  что  отец
погиб  и  никогда  не  вернется.  Он  не  мог  не  погибнуть.  Был.
послан  на  безусловную,  верную  смерть  и  погиб.
 Здесь  написано:  шхуна  „Св.  Мария"
 Начальником  Главсевморпути  был  в  те  годы  известный  по¬
лярный  деятель,  имя  которого  нетрудно  найти  на  любой  карте'
русской  Арктики.  Вероятно,  попасть  к  нему  было  не  так  просто.
Но  Ч.  позвонил  и  я  была  принята  в  этот  же  день.  Правда,  приш¬
лось  подождать,  но  это  было  даже  интересно,  так  как  в  прием¬
ной  сидели  моряки  и  летчики,  только  что  вернувшиеся  из  Запо¬
лярья.  Один  был  немного  похож  на  Саню,  и  я  невольно  несколько
раз  взглянула  на  него  и  прислушалась  к  тому,  что  он  говорил.
Но  он,  должно  быть,  понял  меня  иначе,  потому  что  вдруг  прио¬
санился  и  глупо  улыбнулся.  Потом  они  ушли  и  я  еще  долго  си*
дела  и  сердилась  на  себя  за  тоску,  которая  нет-нет,  да  и  под¬
ступала  к  сердцу.
 Я  очень  хорошо  помню  свой  разговор  с  Нач.  Главсевморпути,
потому  что  в  письме,  которое  в  тот  же  вечер  отправила  Сане?л
повторила  его  слово  в  слово.
 29

Сперва  я  волновалась  и  чувствовала,  что  бледна,  но  только
что  он  спросил  низким,  вежливым  голосом—„Чем  могу  служить",—
жак  все  мое  волнение  пропало.  Потом  оно  вернулось,  но  это
-было  уже  другое,  азартное  волнение,  от  которого  не  помнишь
себя  и  становится  холодно  и  приятно...
 — 	Летчик  Григорьев  представил  Вам  проект  поисковой
^экспедиции,  —  начала  я.  —  И  сперва  было  решено,  что  она
состоится.  Но  вчера...
 Он  внимательно  слушал  меня.  Он  был  так  удивительно
щохож  на  свой  портрет,  тысячу  раз  печатавшийся  в  газетах
и  журналах,  что  у  меня  было  странное  чувство,  как  будто
я  разговариваю  не  с  ним  самим,  а  с  его  портретом.
 — 	Нет,  —  возразил  он,  когда  я  спросила,  думает  ли  он,  что
не  стоит  заниматься  розысками  пропавших  капитанов,—мы  вни¬
мательно  взвесили  все  за  и  против,  и  оешили,  что  подобные
поиски  заранее  обречены  на  неудачу.  В  ,с;  лом  деле:  во-первых
места,  указанные  в  проекте,  более  илт^  ленее  изучены  за  по¬
следние  годы.  И,  однако,  до  сих  пор  не  было  обнаружено  ни¬
каких  следов  экспедиции  и  „Св.  Марии".  Во-Вторых—от  Север¬
ной  Земли  до  устья  Пясины  более  1000  километров  и  органи-
-зовать  поиски  на  таком  расстоянии—это  очень  сложная  и  дорогая
-задача.  Наконец—и  это  самое  главное—у  меня  нет  уверенности,
 что  экспедицию  вашего  отца  следует  искать  именно  в  этом
районе.
 — 	Нет  никаких  сомнений,  что  именно  в  этом,  —  возразила
.я  энергично.
 — 	Почему?
 — 	Потому  что...  —  Я  вдруг  забыла  все  доказательства,  хотя
еще  в  приемной  повторила  их  еще  раз  и  даже  сосчитала  на
пальцах.--Потому  что...
 — 	Он  смотрел  на  меня  и  ждал.  У  него  были  совершенно
-светлые  глаза,  а  борода  черная  и  он  хладнокровно  смотрел  на
меня  и  ждал.  Это  была  страшная  минута.
 — 	Во-первых,  это  видно  по  дневникам  штурмана,  —  сказала
я  немного  дрожащим  голосом.  •—  Помните,  он  приводит  слова
отца:  „Если  безнадежные  обстоятельства  заставят  меня  покинуть
корабль,  я  пойду  к  земле,  которую  мы  открыли".  Во-вторых..,—
И  я  вынула  из  портфедя  фотографии,  которые  оставил  мне
Саня.  Вот  взгляните...  Здесь  написано:  „Шхуна  Св.  Марии-.
♦Этот  багор  был  найден  на  Таймыре.
 — 	Положим.  Но  почему  не  допустить,  что  он  принадлежал  пар¬
тии  штурмана,  который  двумя  месяцами  раньше  оставил  шхуну?
 — 	Потому,  что  штурман...  Где  у  вас  карта?  —  спросила  я,
-хотя  огромная  карта  Арктики  висела  над  письменным  столом
*1  я  все  время  смотрела  на  нее,  но  должно  быть  не  видела  от
волнения.—Он  пошел  по  дрейфующему  льду  и  совсем  в  другом
^направлении.  Можно?—я  взяла  указку  и  влезла  на  стул,  потому
’что  с  полу  мне  было  не  достать  до  мыса  Флора.  Бот  как  он
 30

злел.  Он  вернулся  в  Архангельск  с  экспедицией  лейтенанта
Седова.  Но  пойдем  дальше  —  продолжала  я,  чувствуя,  что  мне
становилось  холодно  и  что  я  снова  бледнею,  но  теперь  уже  от
воодушевления.  —  Вы  говорите,  что  от  Северной  Земли  до
устья  Пясины  —  изученные  места  и  странно,  что  до  сих  пор
никто  не  наткнулся  на  следы  экспедиции,  хотя  бы  случайно.
А  Русанов?  Сколько  лет  прошло  с  тех  пор,  как  были  найдены
остатки  его  снаряжения.  И  где  же?  В  тех  местах,  куда  ходили
суда  и  тысячу  раз  бывали  люди.  А  этот  матрос  Амундсена,
которого  нашли  на  Диксоне  в  трех  километрах  от  станции?
 Я  тогда  не  знала,  что  могила  этого  матроса  (его  звали
Тиссен)  находится  у  портовой  столовой  и  что  каждый,  кто  после
обеда  отправляется  на  полярную  станцию,  проходит  тот  путь,
который  оставалось  пройти  Тиссену,  то-есть  путь  от  жизни  до
‘Смерти.
 — 	Нет,  дело  не  в  том,  что  это  изученные  места,  а  в  том,
что  отца  никогда  не  искали.  Вот  его  путь:  от  79  градуса
35  минут  широты  между  86  и  87  меридианами  к  Русским  Остро¬
вам,  Архипелагу  Норденшельда.  Потом,  вероятно,  после  долгих
блужданий  от  мыса  Стерлегова  к  Устью  Пясины.  Здесь  старый
«емец  нашел  лодку,  поставленную  на  нарты.  Потом  к  Енисею,
потому  что  Енисей  —  это  была  единственная  надежда  встретить
людей  и  помощь.
 Я  соскочила  со  стула.  Он  гладил  бороду  и  смотрел  на  меня
кажется  с  любопытством. 	t 	1
 — 	Вы  так  уверены?
 — 	Да,  не  может  быть  иначе.  Что  же  предлагает  Григорьев?
Ледокольный  пароход  „Пактусов"  отправляется  к  Северной
Земле  для  научных  работ.  Это  гидрографическая  экспедиция,
верно?
 — 	Да.
 — 	Отлично.  Дорогой  он  устраивает  в  нескольких  местах
базы  для  двух-трех  поисковых  партий.  Григорьев  считает,  что
нужны  только  две  партии  по  три  человека  в  каждой.  Мне
кажется,  что  нужны  три  или^моторный  бот  вместо  третьей.  Они
пройдут  гористой  стороной  прибрежных  островов,  а  „Пактусов*
тем  временем  будет  работать  где-нибудь  поблизости,  так  что  от
него  можно  будет  почти  не  отрываться.
 — 	Я  остановилась,  потому  что  начальник  Главсевморпути
засмеялся  и  встал.  Он  обошел  стол  и  сел  рядом  со  мною.
 — 	Да,  вы  настоящая  дочка  капитана  Татаринова,  —  весело
оказал  он.  —  Географ?
 — 	Геолог.
 — 	На  котором  же  курсе?
 Я  ответила,  что  давно  уже  окончила  университет  и  уже  два
года  как  работаю  в  Башкирском  геологическом  управлении.
 — 	У  вас  есть  сестры,  братья?
 — 	Нет,  я  одна.
 31

— 	А  мать? 	*
 — 	Умерла.
 Он  деликатно  помолчал  некоторое  время,  потом  вернулся*
к  Саниному  проекту.
 — 	Конечно,  все  это  далеко  не  так  просто,  —  задумчиво
сказал  он.  —  Но  не  невозможно...  Да-а.  А  моторный  бот  тут*,
конечно,  ненричем.  А  вот  Григорьева,  очевидно,  придется  вы¬
звать.  Где  он?
 В  Полярном.
 У  меня  сердце  стало  биться  и  биться,  и  зачем-то  я  еще  раз^
сказала:
 — 	В  Полярном.
 Он  лукаво  посмотрел  на  меня.
 — 	Вот  возьмем  и  вызовем,—с  детским  удовольствием  повторил
он,  и  я  поняла,  что  Ч.  рассказал  ему  обо  мне  и  Сане.  —  Како¬
вы  полагаете,  ведь  он  же  нам  тут  необходим  для  решения  этот
вопроса?
 — 	Мне  кажется,  да,  —  сказала  я  смело.
 — 	Ну  вот.  Я  был  очень  рад,  —  серьезно  сказал  он,  вста¬
вая,—  познакомиться  с  вами.  Состоится  ли  экспедиция  или  нет*
но  это  —  превосходно,  что  вы  пришли  ко  мне  и  так  энергично*
горячо  говорили.
 У  бабушки
 Я  уже  писала  о  том,  что  бабушка  приходила  ко  мне  каждый
вечер.  Она  приходила  надутая,  важная  и  гордо-  разговаривала
с  Кириной  мамой.  Ей  не  нравилось,  что  я  „живу  у  чужих  людей**,
а  дома  „чудная  комната",  и  она  очень  боялась  какой-то  Доры
Абрамовны,  которая  уже  два  раза  „забегала  и  нюхала".
 — 	Уже  и  старость  моя  стала,  —  однажды  сказала  она  мне*
со  слезами,  —  а  в  таком  одиночестве  я  еще  не  жила.
 — 	Но  вот  однажды  бабушка  не  пришла,  а  на  утро  позвонили
и  сказки,  что  у  нее  что-то  с  сердцем.  Она  рассердилась,  когда
я  спросила—дома  ли  Николай  Антонович.
 — 	Глуиый  вопрос,  —  сказала  $на  строго.  —  А  где  же  ему
быть?  Как  ты,  что  ли?  Хатки  считать?
 Потом  она  сказала,  что  он  ушел,  и  я  живо  собралась  и  по¬
ехала  к  ней.
 Она  лежала  на  диване,  покрывшись  своей  старенькой  зеленой
шубкой.  Лавровишневые  капли  стояли  на  столике  подле  дивана—
единственное  лекарство,  которое  она  признавала,  и  она  только>
махнула  рукой,  когда  я  спросила  ее  о  здоровьи.
 — 	Чуть-что,  поклоны  бьет,—сказала  она  сердито.  —  Сейчас,
видно,  что  в  монашках  жила.  Религиозная.  А  я  ее  спрашиваю:.
тогда  зачем  служить?  И  прогнала.
 Она  прогнала  домработницу,  и  это  было  очень  плохо,  потому
что  домработница  была  хотя  религиозная,  но  хорошая,  и  прежде:
бабушке  даже  нравилось,  что  она  когда-то  жила  в  монашках.
 /  32

— 	Бабушка,  что  же  ты  сделала?  —  сказала  я.  —  Осталась
больная  и  совершенно  одна.  Теперь  я  тебя  к  себе  заберу.
 — 	Не  поеду.  Вот  еще.  По  чужим-то  фактурам?
 Она  наотрез  отказалась  раздеться  и  лечь  в  постель  и  ска¬
зала,  что  это  не  сердце,  а  просто  она  вчера  не  готовила,  а
поела  редьки  с  постным  маслом  и  это  у  нее  от  редьки.
 — 	Если  ты  не  ляжешь,  я  сейчас  же  уйду.
 — 	О!  напугала.
 Однако,  она  разделась,  кряхтя  легла  в  постель  и  вдруг
уснула...
 В  маминой  комнате  всегда  был  почему-то  сквозняк,  когда
открывали  окна,  и  я,  чтобы  проветрить,  открыла  дверь  в  коридор.
Потом  зашла  к  себе.  И  как  же  неуютна  и  пуста  показалась  мне
комната,  в  которой  я  провела  столько  лет!  Все  стало  даже
лучше  в  ней  после  моего  от'езда.  Кровать  была  покрыта
бабушкиным  старинным  кружевным  покрывалом,  занавески  белые-
пребелые  и  даже  топорщились  от  крахмала,  все  чисто  прибрано
и  том  энциклопедии,  который  я  зачем-то  читала  перед  от*ездом,
остался  открыт  на  той  же  странице.  Меня  здесь  ждали...
 На  окне,  среди  старых  школьных  учебников,  я  нашла  тет¬
радку  с  цитатами  из  любимых  книг:  „Странная  вещь  сердце
человеческое  вообще,  а  женское  в  особенности"  —  Лер*
монтов.
 Это  были  чудные  смешные  цитаты  и  я  прочитала  их  от
первой  до  последней  страницы.  Как  во  сне  —  я  была  в  гостях
у  какой-то  знакомой  девочки,  которая  так  прекрасно  думала
обо  всем  и  которой  весь  мир  представлялся  таким  велико¬
лепным.
 „Мир—театр,  люди—актеры*—Шекспир.
 Мне  показалось,  что  кто-то  метнулся  по  коридору,  когда
с  этой  тетрадкой  в  руках  я  вышла  из  комнаты.  Конечно,  мне
не  пришло  в  голову,  что  это  моя  больная  бабушка  бегала  по
коридору  в  своей  зеленой  бархатной  шубке,  но  кто-то  бегал—
и  именно  в  зеленой  шубке  и  все-таки  бабушка,  потому  что
когда  я  вернулась,  она  хотя  по  прежнему  лежала  в  постели,  но
видно  было,  что  только  что  бухнулась  и  даже  не  успела
покрыться.  Это  было  очень  смешно,  так  старательно  она  при¬
творилась  даже  зажмурила  глаза,  чтобы  показать,  что  она  все
время  спала  и  вовсе  не  думала  бегать  ко  коридору.  Конечно,
она  подглядывала  за  мной  —  а  вдруг  мне  захочется  домой
с  „чужой  фактуры".
 Бабушка,  а  доктор  был?—спросила  я,  когда  она  наконец
открыла  глаза  и  фальшиво-громко  зевнула.
 Не  был.  Не  хочет  она  доктора,  Она  знает,  что  это  от
редьки.
 — 	А  по  телефону  сказала,  что  сердце.
 — 	И  сердце  от  редьки.
 — 	Что  за  глупости,  я  сейчас  же  позову.
 33

Но  бабушка  вспылила  и  сказала,  что  если  я  позову  доктора,
она  сейчас  же  оденется  и  уйдет  к  Марии  Никитишне—так  звали
соседку.
 И  прежде  нужно  было  скандалить,  чтобы  позвать  к  бабушке
доктора,  поэтому  я  не  стала  настаивать,  —  тем  более,  что
бабушке  с  каждой  минутой  становилось  легче.  Наконец  ей  стало
совсем  хорошо,  потому  что  она  вдруг  с  ужасом  понюхала  воз¬
дух  и  сказав.
 — 	Подгорел!..
 Накинула  салоп  и  побежала  на  кухню...
 Подгорел—не  очень  —  пирог  с  мясом,  который  в  чудо-печке
стоял  на  керосинке,  издавая  великолепный  запах  и  бабушка
об‘явила,  что  ей  опять  станет  хуже,  если  я  не  попробую  этого
пирога.
 Все  это  было  совершенно  в  бабушкином  духе—эти  хитрости,
и  в  особенности  мой  любимый  пирог  с  мясом,  на  который  она
не  пожалела  масла  Пирог  должен  был  окончательно  убедить
меня  в  преимуществе  своего  дома  перед  «чужой  фактурой44.  Но
я  с'ела  два  куска,  потом  поцеловала  бабушку  и  сказала  только,
что  очень  вкусно.
 Пока  об  Н.  А.  не  было  сказано  ни  слова.  Но  вот  бабушка
сделала  равнодушное  лицо  и  я  поняла,  что  сейчас  начнется.
Однако,  бабушка  начала  издалека.
 — 	От  Олечки  с  "Ларой  письмо  получила,  —  сказала  она
строго,  —  пишут  „не  входи,  не  входи  в  хозяйство",  что  это  мне
теперь  тяжело.
 — 	Олечка  и  Лара  —  это  были  мои  старенькие  тетки  Бубен-
чиковы,  которые  жили  в  Энске.
 — 	А  как  мне  не  входить,  когда  ей  замечание  делаешь,
а  она  молчит.  Еще  делаешь  —  молчит.  Из  себя  выходишь  —
молчит.  Она  по  плану  попа  жила,—немного  оживившись,  сказала
бабушка,  —  своим  ничего,  а  все  попам.  Истеричка.  А  поп  ей
пишет:  „Молчи,  терпи  и  плачь".  А  она  и  рада.  В  гардероб
гвозди  набила,  иконы  понавешала.  И  все  тихо  так:  „Слушаю".
Я  этаких  ненавижу.
 — 	Да  уж  теперь  прогйала,  бабушка,  так  что  и  говорить.
 Бабушка  помолчала.
 — 	Весь  дом  сокрушился,—снова  сказала  она  со  вздохом.  —'
Ты  отступилась  и  он-то  что  же?  Ему  теперь  тоже  все  равно
стало—есть  ли  что,  нет  ли.  Когда  поест,  когда  нет.
 Он—это  был  Николай  Антонович,
 — 	И  пишет,  пишет,  —  продолжала  бабушка,  —  день  и  ночь,
день  и  ночь.  Как  с  утра  чаю  попьет,  так  сейчас  же  в  мою  шадь
закутается  —  и  за  стол.  И  говорит:  „Это,  Нина  Капитоновна,
будет  труд  всей  моей  жизни.  Виноват  ли  я,  нет  ли,  —  пусть
теперь  об  этом  судят  друзья  и  враги".  А  сам  худой  стал.  Забы¬
вается,  —  вдруг  щопотом  сказала  бабушка,  —  на  днях  в  шапке
к  столу  пришел.  Наверно  с  ума  сойдет.
 34

В  эту  минуту  выходная  дверь  негромко  хлопнула,  кто-то  вошел
в  переднюю  и  остановился.  Я  посмотрела  на  бабушку,  но  она
испуганно  отвела  глаза  и  я  поняла,  что  это  Николай  Антонович.
 — 	Ну,  бабушка,  мне  пора.
 — 	Нет,  не  пора.  И  пирог  не  доела.
 Он  вошел,  слабо  постучав  и  не  дождавшись  ответа.
 Я  обернулась,  кивнула—и  мне  даже  самой  стало  весело,  как
я  равнодушно,  смело  кивнула.
 — 	Как  дела,  Катюша?
 — 	Ничего,  спасибо.
 Очень  странно,  что  для  меня  он  был  теперь  просто  каким-то
бледным,  старым  человеком,  с  короткими  руками,  с  толстыми
пальцами,  которыми  он  неприятно-нервно  шевелил  и  все  закла¬
дывал  куда-то  за  ворэтничек  или  в  карманы  жилетки,  точно
прятал.  Он  стал  похож  на  старого  актера.  Когда-то  я  его
знала—тысячу  лет  назад.  А  теперь  мне  было  все  равно,  что  он
так  бледен  и  что  у  него  такая  жалкая  похудевшая  шея  и  что  у
него  задрожали  руки,  когда  он  протянул  их,  чтобы  подвинуть  кресло.
 Первая  неловкая  минута  п;:ошла,  он  шутливо  спросил  что-то
насчёт  моей  карты,  не  спутала  ли  я*  Зильмердагскую  свиту
е  Ашинской  —  еще  в  университете  со  мной  был  такой  случай—
и  я  снова  стала  прощаться.
 — 	До  свиданья,  бабушка.
 — 	Я  могу  уйти,—негромко  сказал  Николай  Антонович.
 Он  сидел  в  кресле,  согнувшись,  и  внимательно  глядел  на
меня  с  простым,  добрым  выражением.  Таким  он  был,  когда  мы
иногда  подолгу  разговаривали  —  после  маминой  смерти.  Но
теперь  это  было  для  меня  только  далеким  воспоминанием.
 — 	Если  ты  торопишься,  мы  поговорим  в  другой  раз.
 — 	Бабушка,  честное  слово,  меня  ждут  —  сказала  я  бабушке,
которая  крепко  держала  меня  за  рукав.
 — 	Нет,  не  ждут.  Как  это  так?  Он  тебе  дядя.
 — 	Полно,  Нина  Капитоновна,  —  добродушно  сказал  Николай
Антонович,  —  не  все  ли  равно  —  дядя  или  не  дядя.  Очевидно,
ты  не  хочешь  выслушать  меня,  Катюша.
 — 	Нет.
 — 	Фанатичная,—с  ненавистью  сказала  бабушка.
 Я  засмеялась.
 — 	Я  не  стану  говорить  с  тобой  ни  о  том,  как  мне  было
тяжело,  когда  ты  ушла,  даже  не  простившись  со  мной,  —  тороп¬
ливо,  но  тем  же  простым,  добрым  голосом  продолжал  Николай
Антонович,—ни  о  том,  что  вы  оба  были  введены  в  заблуждение,
поверив  несчастному  больному  старику,  лишь  недавно  выпущен¬
ному  из  психиатрической  больницы.
 Он  посмотрел  на  меня  поверх  очков.  Из  психиатрической
больницы!  Это  была  новая  ложь.  Или  не  ложь  -  теперь  это  было
для  меня  безразлично.  Только  одна  мысль  слабо  кольнула  меня—
ято  это  коснется  Сани,  или  будет  ему  неприятно.
 35

— 	Боже  мой  1  Что  только  не  вообразила  эта  бедная  запутав¬
шаяся  голова.  й  что  я  разорил  его  при  помощи  каких-то  век-
селей  и  что  я  нарочно  так  плохо  снарядил  экспедицию—почему*
как  ты  думаешь?  Потому  что  хотел  погубить.  Ивана.
 И  Николай  Антонович  от  души  рассмеялся.
 — 	Из  ревности!  Боже  мой!  Я  любил  твою  мать  и  из  ревности
хотел  погубить  Ивана.
 Он  снова  засмеялся,  но  вдруг  снял  очки  и  стал  вытирать
слезы.
 — 	Да,  я  любил  ее,  —  плача,  пробормотал  он,—и  видит  бог*
все  могло  быть  совсем  иначе.  Если  бы  я  и  был  виноват,  кто,  как
не  она  меня  наказала.  Уж  так  наказала,  как  и  не  думалось  ни¬
когда.
 Я  слушала  его  как  во  сне,  когда  начинает  казаться,  что  все
это  уже  было  когда-то—и  покрасневшая  лысая  голова  с  несколь¬
кими  волосками,  и  те  же  слова,  с  тем  же  выражением,  и  непри¬
ятное  чувство,  с  которым  смотришь  на  старого  плачущего
мужчину.
 — 	Ну?  —  грозно  спросила  бабушка.
 — 	Бабушка,  превосхрдный  пирог,  отрежь-ка  еще  кусочек,—*
сказала  я  ^весело,  —  я  вас  слушаю,  Николай  Антонович.
 — 	Катя,  Катя!
 — 	Товарищи,  знаете  что,  —  сказала  я,  чувствуя,  что  мне
становится  как-то  хорошо  от  злости.  —  Идите  вы,  знаете  куда,
с  вашими  разговорами.  В  конце  концрв,  я  уже  не  маленькая,
мне  23  года/  и  я  могу,  кажется,  делать  все,  что  мне  нравится^
Я  больше  не  хочу  здесь  жить,  понятно?  Я  выхожу  замуж*
Вероятнее  всего  я  буду  жить  на  Дальнем  Севере  с  моим  мужем*
которому  здесь  делать  нечего,  потому  что  он  полярный  летчик*
Что  касается  Николая  Антоновича,  то  я  уже  много  раз  видела*
как  он  плачет,  и  мне  это  надоело.  Могу  только  сказать,  что
есЛи  бы  он  не  был  виноват  —  едва  ли  он  стал  бы  возиться
с  этой  историей  всю  жизнь.  Едва  ли,  например,  он  стал  бы
хлопотать  в  Главсевморпути,  чтобы  Санина  экспедиция  про¬
валилась.
 Очевидно,  в  эту  минуту  мне  было  уж  не  так  хорошо,  как
прежде,  потому  что  бабушка  испуганно  смотрела  на  меня  й*
кажется,  потихоньку  крестилась.  У  Николая  Антоновича  дрожала
на  щеке  жилка.  Он  молчал.
 — 	И  оставьте  меня  в  покое  —  сказала  я  с  бешенством,—
 навсегда,  навсегда. 	•
 Осенью  1935  года  экспедиция  была  решена  и  даже  получила
длинное  скучное  название.  Она  была  решена  и  весной  1936  г*'
Сайя  должен  был  приехать  в  Ленинград,  где  снаряжалась  .по¬
исковая  партия  при  высокоширотной  экспедиции  по  изучению’
„Северной  Земли"  и  мы  должны  были  встретиться  в  Ленинграде.,
где  я  еще  ни  разу  не  была.

РУШКИС
 ЛЫЖНИЦА
 Ночь.
 Мороз.
 Шумит  родной  завод...
 Спит  Прикамье  чутким  сном  сторожким...
Режут  лыжи  снежные  дорожки.
 С  нами  ты  идешь  в  поход.
 Спит  Урал  от  инея  седой,
 Лес  обласкан  лунными  лучами.
 Ты  идешь,  моя  подруга,  с  нами,
 С,  сумкой  санитарной  за  спиной.
 У  меня  винтовка  на  ремне.
 Длинной  лентой
 лыжный  след  ложится.
 Ты  летишь
 безмолвной,  смелой  птицей
С  каждым  новым  шагом  все  смелей.
 Ты  пройдешь  ученье  до  конца  !
 Верен  твой  широкий  шаг  скользящий...
Лыжницей  ты  будешь  —  настоящей,
 С  сердцем  настоящего  бойца.
 И  когда  пойдет  бесстрашно  в  бой
Наша  молодежная  бригада,
 Знаю  —
 ты  пойдешь  со  мною  рядом
С  сумкой  санитарной  за  спиной.
 А  пока  —
 шурша  скользим  вперед.
 Лес  луной  и  стужей  заворожен...
 Мчись  подруга
 снежным  бездорожьем—
Лыжники  идут  в  поход!

МИХАИЛ  СЛОНИМСКИЙ
 НЕИЗВЕСТНЫЙ  ДРУГ
 Багровая  полоса  заката  еще  не  потухла  —  а  звезды  уже
засветились  &  небе,  и  луна  уже  наливалась  яркой  желтизной.
И  вот,  в  этот  предночной  час  над  вереницей  людей,  коней,,
орудий  низко  пролетел  разведчик,  покружил  —  и  сгинул.  Ба¬
тальон  тотчас  же  изменил  направление  —  вместо  того,  чтобы
итти  в  деревню,  свернул  с  дороги  в  лес.  Деревня  осталась  впе¬
реди,  безгласная,  беззвучная,  безлюдная.
 Черный  лес  проглатывал  роту  за  ротой,  в  осенних  недрай
его  исчезали  люди,  орудия,  танкетки,  пулеметы.
 Никого  не  видать  больше,  не  верилось,  что  только  что  дви¬
галась  тут  колонна  войск.  Тишина.  Пустынная  извилистая  доро¬
га,  и  луна  заливала  все  ее  ухабы  и  колеи  призрачным  своим
светом.
 И  вот  случилось  то,  что  должно  было  случиться  после  по¬
явления  вражеского  разведчика.  Звон  и  грохот  ворвались  в  эту
лунную  ночь.  Батальон  во-время  изменил  направление  —  раз¬
ведчик  привел  бомбардировщиков.  Враг  долго  сражался  с  пус¬
тыми  хатами,  и  деревня  была  уничтожена.  Вновь  тишина.  Толь¬
ко  в  поле,  меж  гряд,  стонал  человек  в  красноармейской  шинели^
Он  лежал  на  спине,  раскинув  руки  и  ноги,  —  так,  как  бросило
его  наземь  воздушной  волной,  и  каждый  вздох  его  сопровож¬
дался  тихим  стоном.  Никто  из  товарищей  его  не  ведал,  что  ле¬
жит  он  здесь  один,  безпомощный,  без  мысли  и  чувства,  этот
молодой  парень  из  Тосно,  красноармеец  Лыков,  гарменист
и  танцор,  тот  самый,  который  так  настойчиво  просился  в  раз¬
ведку.
 Он  погибал  теперь,  нелепо  раскинувшись  на  холодной,  инеем
подернутой  земле.
 Они  отправились  на  разведку  втроем.  Двое  вернулись,  а
Лыков  остался  лежать  в  поле.
 —  Мы  как  разошлись  у  деревни  —  условились  вертаться  в
отдельности,  —  об'яснял  старшина  Полиданов.  —  Разрешите,
товарищ  старший  лейтенант,  на  розыски  пуститься  ?
 Командир  слушал  его,  сидя  в  лесу  на  широком  пне.  Глаза
его  ясные  и  невеселые,  освещали  его  жесткое,  как  камень,  ли¬
цо,  на  котором  рыжеватая  щетина  торчала,  как  мох,  проросший
на  гранитном  куске.  Не  успел  он  ответить,  как  подскочил  связ¬
ной,  низенький,  толстоногий,  в  коротком,  как  у  мальчика,  ват¬
нике,  с  обветренным,  как  у  моряка,  бурым  лицом.
 38

—  Разрешите  доложить,  товарищ  старший  лейтенант?  С  ме¬
дицинского  пункта  доносят,  что  доставлен  контуженный  красно¬
армеец  Лыков.
 — 	Очень  хорошо.  Спросите  у  него  данные  разведки,  если
здоровье  его  позволит...
 Лыков  только  к  вечеру  открыл  глаза.  Он  увидел  полотняный
потолок  палатки  и  услышал  знакомый  голос  полкового  врача:
 То-то  же.  Наконец-то  очнулся!  Будешь  жив.
 Лыков  радостно  улыбнулся  в  ответ.  Какое  счастье  —  вер¬
нуться  в  жизнь  из  того  бездонного  мрака,  в  который  он  бро¬
шен  был  вражеской  бомбой!
 Но  кто  спас  его  ?
 Доктор  пожал  плечами:
 — 	Не  знаю.  Какой-то  неизвестный  красноармеец.  Он  не  на¬
звал  себя.  Принес  ночью  —  и  ушел.
 Полиданов  приблизился  к  койке.
 — 	Разговаривать  можешь  ?
 Лыков  молча  улыбался,  глядя  на  приятеля.  Но  не  прошло  и
получаса,  как  он  смог  уже  толково  передать  приятелю  все  све¬
дения,  добытые  им  в  разведке.  А  затем  он  спросил:
 — 	Это  ты  меня  выручил  ?
 — 	Нет,  хотел  на  розыск  пуститься,  да  ровно-ровно  доктор
позвонил.
 — 	А  кто  же  меня  вынес-то?
 — 	Не  дознались.  Должно  —  с  другой  части.
 Поправился  Лыков  быстро.  И  вот  он  вновь  в  своей  роте
 среди  товарищей.  Но  так  и  не  узнал  он,  кто  тогда  подобрал
его  в  поле.
 Он  называл  своего  спасителя  „мой  неизвестный  друга  и,
вспоминая  о  нем  иногда,  в  свободную  минуту  сочинял  ему  внеш¬
ность,  характер,  биографию.  То  это  ©назывался  ворчливый
толстяк,  вечно  отстающий  от  своей  части,  то  силач  из  нижего¬
родских  грузчиков,  истребивший  дюжину  фашистов  в  неравном
бою,  то  худощавый  интеллигент,  из  учителей,  в  очках,  длинно¬
рукий  и  длинноногий  книжник,  закалившийся  в  борьбе  с  врагом.
Фантазия  его  была  неистощима,  и  „неизвестный  друг“  принимал
в  его  воображении  самые  разнообразные  обличья.  Конечно,  был
он  и  сестрой,  и  партизаном,  и  просто  уходившим  от  врага  мир¬
ным  советским  гражданином.
 — 	Вообще  то  говоря,  —  сказал  Лыков  однажды  на  отдыхе  у
костра,  зажженного  в  яме,  —  этот  неизвестный  друг  —  это  мы
с  вами.  Не  обязательно  чересчур  толстяк  или  чересчур  худо¬
щавый,  а  просто  обыкновенный  советский  парень.  Вот  и  все.
 И  тут  же  прикрикнул  на  заслушавшегося  молодого,  полно¬
телого  бойца:
 — 	Куда  в  огонь  валенок  суешь,  дурья  голова?  Дыру  полу¬
чишь,  ягнячья  мать!  Государственное  имущество  транжирить  на¬
мереваешься,  барин  на  вате?
 39

Бойцы  были  в  валенках,  потому  что  уже  пришла  зима,  снеж¬
ная  белизна  полей  слепила  глаза,  и  оголенные  деревья  недвиж¬
но  растопырили  огромные  свои  лапы,  неся  на  них  охлопки  мерз¬
лого  снега*  И  уже  далеко  в  нашем  тылу  осталась  деревня,  у
которой  едва  не  погиб  Лыков.  А  неизвестный  друг  не  ^забывал¬
ся  Лыкову,  и  тепло  ему  становилось,  когда  вспоминал  о  нем.
 Случилось  так,  что  Лыков  глубоко  в  тыл  к  врагу  зашел  в
одной  разведке.  Возвращался  он  обратно  лесом  и  вдруг  услы¬
шал  немецкую  речь.  Он  затих  в  кустах,  всматриваясь,  и  увидел
распростертого  на  полянке  красноармейца.  Два  немца  прибли¬
жались  к  нему.  Они  шли,  обвязанные  женскими  платками,  с  со¬
сульками  на  усах  и  бороде.  Один  уже  вытягивал  револьвер  из
кобуры,  а  другой  брел  боязливо,  не  отрывая  взгляда  от  валенок
красноармейца.  И  казалось  Лыкову,  что  у  них  даже  волчьи
хвееты  есть—у  одного  хвост  палкой,  еще  бодрый  и  живой,  а  у
другого  —  поджатый,  робко  сунутый  меж  задних  ног.
 Лыков,  не  размышляя,  не  раздумывая,  мгновенно  выскочил
из  кустов,  и  напрасно  сопротивлялись  немцы  —  оба  полегли
наземь.  Затем  Лыков  поднял  раненого  красноармейца,  донес
его  до  передового  поста,  сдал  его  санитарам  и  направился  в
свою  часть.
 Уже  после  того,  как  он  доложил  командиру  о  результатах
разведки,  он  вспомнил  о  неизвестном  красноармейце,  которого
подобрал  в  лесу.
 Он  сам  не  знал,  кого  это  он  спас,  и  тот,  очнувшись,  никог¬
да  не  узнает  имя  своего  спасителя.  И  тут  Лыкова  поразило
сходство  этого  случая  с  тем,  что  произошло  с  ним  самим^  осенью.
Но  сейчас  он  уже  сыграл  другую  роль—он  сам  теперь  был
спасителем,  неизвестным  другом.
 Да,  теперь  он  сам  неизвестный  друг.  И  пусть  неизвестный,
не  найдет  он  ни  того,  кого  он  спас,  ни  того,  кто  спас  его  са¬
мого.  Но  весело  ему  было  при  мысли  о  сердечной  дружбе  людей
незнакомых  друг  другу.  ч
 \
 \  '

ГРИГ  МИРОШНИЧЕНКО.
 БЕЛАЯ  ПТИЦА1)
 Босой,  загорелый  мальчишка  Гусейн  стоял  над  обрывом  скалы,
нависшей  над  быстрой  рекой  Пицунгой.  Река  звенела  камнями,
брызги  бросала,  пела  песни.  Песни  ее  слышны  далеко  в  го¬
рах,  в  зеленых  долинах,  в  плоскокрыших  аулах,  громоздящихся
на  склонах  гор.  Ни  раскатистый  дождик,  ни  горный  ветер,
ни  гром  не  в  силах  заглушить  ее  голос.  Могуча,  свирепа  река
Пицунга.  А  когда  снег  тает  на  далеких  вершинах,  когда  поли¬
вают  весенние  дожди,  когда  наступает  кавказский  поводок,  —
грозен  шум  Пицунги.  Сильнее  Пицунги—реки  нет.  Летит  она
стремглав  и  гудит,  и  кружится  на  камнях,  и  бросает  в  пропасти
черные  глыбы  грохочущих  скал.  Нет  для  нее  тогда  ни  прото¬
ренных  русел,  ни  тонких  стежечек  —  водных  тропинок.  Люди
кричат,  скот  кричит,  звери  уходят  прочь.  Люди  спасают  одеж¬
ду  я  хлеб.  Идут  выше  в  горы.
 Сегодня  Пицунга  не  злая  река.  Люди  недавно  вернулись
в  аул.
 Гусейн  стоял  на  окале/и  бросал  камни  в  реку,  как  иногда  он
бросал  их,  играя  с  мальчишками.  Он  бил  реку,  хотел  сделать  ей
больно,  чтоб  знала  она,  как  больно  бывает  людям,  когда  она
злится  и  разоряет  их,  когда  она  уносит  их  скот,  забирает  сак¬
ли,  ломает  деревья.
 Доволен  был  Гусейн,  что  он  бьет  реку.
 И  вдруг  над  его  головой  загрохотало,  завыло  так  сильно  и
грозно,  что  он  испугался.  Река  никогда  не  гудела  так.  Черный
камень  шумно  пронесся  над  екалами,  пролетел  над  деревьями,
которые  покачнулись  от  ветра  и  наклонились.  Гусейн  закрыл
лицо  руками  и  упал  на  скалу.  В  ушах  зазвенело,  голова  раско¬
лолась,  небо  покачнулось.  Пицунги  не  слышно  стало.  Гусейн
прислушался,  он  хотел  знать,  что  происходит  вокруг.  Но  он
ничего  не  понял.  Гул  не  смолкал.  Рокот  черного  камня  носилбя
над  лесом.  „Пропал  аул  Сарбурда,  —  шептал  Гусейн,—пропали
сакли.  Пицунга  умерла  от  страха*.
 Гусейн  лежал  на  скале  лицом  вниз  и  не  решался  поднять
тяжелую  голову.’Жарко  было  Гусейну.  Душно  было.  А  камень
все  гудел.  Долго  гудел.  Глянул  Гусейн  на  небо  одним  глазом,
приподнял  голову  и  увидел,—то  был  не  камень,  а  белая  птаца.
 i)  Рассказ  о  летчике-истребителе  части  полковника  Романенко.
 41

Огромная  птица.  В  серок  семь  раз  она  была  больше  орла,
двадцать  пять  раз  она  больше  барана,  в  десять  раз  она  больше
буйвола!  Конец  всему!  Злая  птица!
 Тогда  весь  аул,  все  его  жители,  как  и  двенадцатилетний  Гу¬
сейн,  лежали  лицом  к  камням.  Все  испугались  гудящей  птицы.
 Белая  птица,  заметил  Гусейн,  помчалась  к  долине  Чутыр-Че-
че  и  села  за  крайней  саклей.
 В  ауле  все  схватились  за  ружья,  полезли  по  камням  приги-
наясь,  чтобы  убить  злую  птицу,  неизвестна  зачем  залетевшую
так  далеко  в  горы.
 (Гусейн  дрожал,  но  он  видел,  куда  села  эта  белая  птица,  и
должен  был  указать  старшим  то  место,  где,  скользнув  на  кры¬
ло,  она  упала.  Он  полз  по  камням  впереди  стариков.)  Патронов
в  ауле  много  было.  Винтовок  много.
 Птица  притаилась—молчала.  Пицунга  едва  шептала.
 Окружили  птицу  старики,  взвели  курки  берданок,  стрелять
хотели.
 — 	Эх,  вы.  Какой  дурной  народ!  Зачем  вы  ружья  взяли!  —
крикнула  птица  человеческим  голосом.  —Я  в  гости  к  вам  при¬
шел,  а  вы...  Убить  меня  хотите.  Я  Мухамед-оглы  Дарджиев,
ваш  родственник,  аульчанин.  Самолет  привел  показать  вам.  Какой
вы  народ!  Ай,  яй...
 Никто  из  сарбурдинцев  не  поверил  ему.  Ближе  подошли,
смотрят,  прислушиваются.  Видят,  это  действительно  Мухамед
Дарджиев  —  родственник  Дарджиевых.  Давно  пропал.
 — 	Я  летчик!—сказал  Дарджиев.—Это  мой  самолет...  Летает
он  выше  гор  самых  высоких.  Выше  Пицунги  летает.
 Гусейн  глянул  Мухамеду  в  глаза  —  заплакал.  Он  был  их
дальний  брат.
 И  захотел  Гусейн  летать,  как  его  брат.  Выше  лесов  подни¬
маться,  кружить  над  долинами,  летать  над  кавказским  седыю
хребтом,  чтоб  все  видеть,  все  знать.  Хотел  летать  и  жить  как
птица,  чтоб  в  гости  ^  приходить  в  аул  и  собирать  сарбурдинцев
так,  как  собрал  их  теперь  Дарджиев.
 — 	Где  пропадал?—спросили  старики  Мухамеда.
 — 	Я  учился,  —  улыбаясь  сказал  Мухамед,  —  птицу  седлал*
шпоры  пристраивал.
 — 	Долго  ты  пропадал,  долго  тебя  не  было,—сказали  стари¬
ки  и  стали  заглядывать  под  крылья  спокойной  птицы.
 — 	Да,  долго  меня  не  было,—сказал  Мухамед,  —  пять  летне
было.  Но  я  никак  не  забыл  вас.  Всех  помнил.
 — 	Спасибо  тебе,  Мухамед,  за  память  хорошую,—  сказали  ста¬
рики  и  дали  Мухамеду  в  долине  Чутыр-Чече  лучший  обед.  Мно¬
го  барашков  резали.  Вино  из  подвалов  доставали.  Сыром  долго¬
летним  кормили.  Беседу  вели  три  дня  и  три  ночи.
 — 	Теперь,  —  сказал  Мухамед,—до  свиданья.  Лететь  надо.  По¬
смотрел  на  часы.
 Гусейн  сказал:
 42

— 	Послушай  меня,  мой  брат  Мухамед!  Ты  родственник  наш-
Ты  любишь  аул  Сарбурда,  ты  любишь  наши  сакли  и  скот*,
так  покляниоь  же  мне,  что  ты  слово,  которое  дашь  мне  сегодня^
исполнишь  ?
 Мухамед  засмеялся,  погладил  Гусейну  голову.
 — 	Гусейн,—сказал  Мухамед,—  клянусь  тебе,  что  я  исполню
тв®ю  просьбу,  если  я  в  силах  буду  ее  исполнить.  Проси,  что
хочешь...
 — 	Возьми  меня  с  собой...  Я  не  боюсь  твоей  птицы.  Я  сяду
рядом  с.  тобой...  Или  оставь  нам  птицу,  мы  все  летать  на  ней
будем...
 — 	О,  нет,  Гусейн.  Ты  просишь  меня  то,  что  я  не  в  силах  сде¬
лать...  Птица  моя-—государственная.  Взять  не  могу.
 — 	Сюда  возьми!  —  сказал  Гусейн,  показывая  на  хвост  са¬
молета.
 Мухамед  раесмеялся.  Он  долго,  до  слез  смеялся.
 — 	Тогда  улетай,  не  надо...—обидчиво  сказал  Гусейн,—  сло¬
во  держать  не  умеешь.  Нехорошо,  брат...
 Услышав  слова  Гусейна,  старики  смеялись,  но  Мухамед  ска¬
зал  старикам:
 — 	Пускай  Гусейн-бала-оглы  приходит  к  нам  в  город.  Там:
много  птиц!—и  улетел.  Гудел  громко,  потом  тише.
 Все  люди  аула  стояли  в  долине  Чутыр-Чече,  сняв  шапки,
смотрели  на  небо,  на  птйцу.  Птица  закружилась  над  аулом,  за¬
грохотала  и  скрылась  в  облаках.
 — 	Я  в  город  пойду,—скоро  сказал  Гусейн  отцу,  —  пусти  меня
в  город.  Пока  Мухамед  в  облаках  летать  будет,  я  там  буду.  Он,
ведь,  теперь  долго  летать  будет,  три  дня  не  летал.
 Отец  отпустил  Гусейна,  и  Гусейн  пошел  узкими  каменисты¬
ми  дорогами  в  черный  город—Баку,  где  трубы  стояли  высокие,
где  нефть  плескалась  в  озерах,  где  плыли  по  морю  большие
пароходы.
 Солнечный  выпал  день.  Светлый  стоял  день.  Город  большой
был  далеко.  Пришел  Гусейн.  Много  в  городе  улиц.  Много  домов.
Сакли  ни  одной  не  видно.  Скал  нет.  Море  шумит  вместо  Пицунги*
 Гусейн  принес  Мухамеду  чуреки,  вино,  сладкий  инжир  с
аула,  но  не  знал,  куда  пойти,  как  передать  все  это.  Адрес  не
взял*  Много  чужих  людей,  кому  что  скажешь  ?  По  дорогам  хо¬
дил  Гусейн,  мешал  людям.  Незнакомый  был  город,  шумный.
Возле  зеленой  воды,  которой  не  видно  было  конца  и  края,  ос¬
тановился  Гусейн.  Полюбил  воду  Гусейн.
 «Откуда  пришла  такая  большая  вода?"—сказал  он  усталый.
 — 	Ялдаш!  Эй,  ты,  зеленый  карапет.  Не  спи  здесь...  Куда
идешь?  —  спросил  прохожий  грузин  в  войлочной  шляпе,  —  уто¬
нешь  здесь,  Ялдаш.  Что  потерял?
 — 	Все  потерял,—сказал  Гусейн,—аул  потерял,  отца  потерял,
родственника  Мухамеда  Дарджиева  потерял.  В  аул  дорогу  свою»
потерял.
 43

— 	Пойдем  ко  мне,  —  сказал  грузин,  —  обед  получишь.  Спать
^будешь.  Ночь  скоро  пройдет.  Мухамеда  поищем  завтра.  Мили¬
ция  найдет,  милиция  знает.
 Гусейн  пошел  с  грузином.  Кормили  Гусейна,  поили  Гусейна,
спать  дали.  Хорошо  спал  Гусейн,  мягко  было.  Не  так,  как  в
сакле.  А  утром  грузин  сказал:
 — 	Гусейн,  гуляй  в  городе.  Я  на  работу  пойду.  Нефть  тар-
талить  надо.  Приду  пораньше,  —  Мухамеда  твоего  искать  бу¬
дем..  Он  тоже  наверно  тарталит  нефть...
 — 	Нет!—бойко  сказал  Гусейн,—  он  над  саклей  летает,  выше
горы  летает.  Птица  есть  у  него  !  Большая  птица  !
 Грузин  все  понял.  Грузин  был  умный  человек—рабочий.
 — 	За  город  вместе  пойдем,  когда  приду,  там  белые  птицы  на
землю  садятся.—И  сам  ушел.
 Гусейн  гулял  в  городе.  Ногам  стало  больно.  В  горах  не  бы*
 -  АО  так  тяжело  ходить.  Почему  ногам  больно,^-Гусейн  не  знал.
Красивый  город  долго  смотрел.  Тяжелый  мешок  с  подарками
Мухамеду  Гусейн  с  собой  носил.  Когда  солнце  на  закат  пошло,
на  землю  падать  стало,  Гусейн  к  грузину  пошел.
 — 	Пойдем,—сказал  грузин,  я  жду  тебя.
 Рад  был  Гусейн.  Весело  смеялся.  Но  Мухамеда  они  не  сразу
нашли.  В  город  другой  он  летал.  Начальник  велел  летать.
 — 	Гусейн!  —  крикнул  Мухамед,  —  день  добрый.  Как  ты
сюда  пришел  ?  —  крикнул  он,  и  шапку  с  большими  глазами  на
землю  бросил.  —  Пойдем  ко  мне,  —  сказал  он,  —  чай  пить
сбудем.
 — 	Вино  есть,  —  сказал  Гусейн,  —  зачем  чай!  Чай  не  надо.
Подарки  возьми.  Вино  бери.  Инжир  бери.  Птицу  давай  смо¬
треть...
 Мухамед  руку  пожал  рабочему  человеку—грузину*  Спасибо
-сказал.  Обещал  в  гости  ходить,  письма  писать.  Добрый  был
брат  Мухамед.
 — 	Гусейн,  —  сказал  он,  —  Ты  будешь  теперь  белой  птицей—
летчиком.  Смотри,  тут  все  летают.  Учись  хорошо.  Глаз  большой
.держи.  Летать  хорошо  будешь...—  И  показал  он  мальчику  Гу¬
сейну  много  железных  птиц*
 — 	Год  смотри,  —  сказал  Мухамед,  —  два  года  смотри.  Дрова
носи.  Воду  носи.  Метлой  поле  чисть.  Все  исполняй.  Когда  год
щодойдет  твой^а  птицу  сядешь...  В  аул  небом  пойдешь...—И  по-
дарил  в  тот  день  Гусейну  свою  шапку  с  большими  глазами.
 — 	Бери  шапку  на  память...
 Три  ночи  спал  Гусейн,  не  снимая  кожаной  шапки.  Три  дня  в
глаза  ее  смотрел.  А  потом,  сто  дней  воду,  носил,  сто  дней  дро¬
ва  колол,  метлой  поле  чистил  и  каждый  день  на  птиц  длинно¬
крылых  смотрел.
 Мухамед  учил  Гусейна,  как  птицу  седлать.  Долго  учил.  Го¬
това  вспухла.  Летать  хотелось.  Но  хитрый  Мухамед,  когда  год
Гусейна  к  сроку  пришел,  послал  летать  на  деревянной  птичке.
 44

Живот  большой,  хвост  маленький,  крыло  длинное.  Тихая  птица*..
Сама  не  летает.  Веревкой  железной  на  небо  тянуть  надо,  по*
том  летит.
 — 	Гусейн,  —  сказал/Мухамед,  —  я  сам  долго  на  ней  летал*
Ястреба  она  лучше,  коня  быстрее.  Хорошая  птица.  Садись  !
 Год  целый  летал  на  этой  птице  Гусейн.  Высоко  летал.  Мно«
го  видал.  Поле  видел  внизу,  дома  бежали  внизу,  море  пенилось.
Гусейн  рядом  с  небом  летал.  Все  видно  было.
 — 	Теперь  на  другую  птицу  садись,—сказал  Мухамед.  Но  это^
было  не  скоро.  —  Садись  крепче,  садись  хорошо.  Так  садись.  И
сделал  Гусейна  начальником  деревянных  птиц.
 Баку  узнал,  когда  Гусейн  полетел  на  такой  птице,  на  кото-1
рой  летал  Мухамед.  Черный  город  узнал.  Белый  город  узнал.
Сабунчи  знали.  Сураханы.  Балаханы.  Все  знали.  Все  говорили  о
летчике  Гусейне.  Легко  как  летает.
 — 	Гусейн-бала-оглы  сегодня  летает.  Никто  не  умеет  так  ле¬
тать,  как  он,  никто  не  поспорит  с  ним.  Даже  Мухамед  не  срав¬
няется  с  Гусейном,  —  так  говорили.
 А  когда  много  еще  дней  прошло,  Гусейн  в  большую  школу
летчиков  пошел.  Много  городов  видел,  много  рек  под  ногами  у
него  проплыло.  Аулы  в  горах  видел,  но  свой  аул  Сарбурда  дав¬
но  не  видал.  Мухамед  не  пускал.  „Прилетим  вместе,  когда  шко¬
лу  окончишь,  —  писал  он  из  Баку.
 Когда  Гусейн  большую  школу  окончил,  солнце  улыбалось,,
небо  ласкало  Гусейна.  Простор  открылся  ему.
 — 	„Гусейн,  —  писал  тогда  Мухамед,  —  ты  лучше  меня  ле¬
таешь.  Начальник  из  Ейска  писал  мне.  Иди  в  родной  аул.  Я
тоже  прийду  туда.  Подарки  свезем  в  аул.  Привет  передавать
будем.ft
 Крепкий  стал  Гусейн.  Сильный  стал  Гусейн,  плечистый.  Рос¬
том  не  вышел  только.  В  аул  прилетел.  Мухамед  прилетел  рань¬
ше.  Никто  не  боялся  их,  когда  ени  кружились  над  саклями.  Ни¬
кто  не  падал  лицом  на  камни.  Никто  не  пришел  с  ружьем  в  до¬
лину  Чутыр-Чече,  чтоб  убить  летчиков.  Пришли  с  хлебом,  ви¬
ном,  инжиром.  Песни  пели,  самолеты  руками  трогали.  Всем
праздник  был.  Только  один  из  всех  задумчивый  был,  —  это
отец  Гусейна.
 — 	Какой  я  плохой  старик!  —  говорил  старик,  —  Мухамед  ле¬
тает,  Гусейн  летает,  Арутунян  летает...  Плохи  мои  дела.  В  го¬
род  пойду.  Летать  стану.  Хорошо  птицей  быть...
 Смеялись  все,  но  отец  Гусейна  от  радости  плакал.
 — 	Летай,  Гусейн,—говорил  он,—долго,  Гусейн,  летай.  Береги.,
старый  город  Баку,  он  тебе  жизнь  дал.
 Мухамеду  спасибо  при  всех  сказал.
 — 	Живи  долго.
 Два  дня  пробыли  летчики  в  родном  ауле.  Подарки  оставили,,.
Приветы  отдали,  тогда  улетели.
 В  кармане  Гусейн  нашел  бумажку:
 45
 к

^Гусейн,—люби  хорошую  жизнь.  Будь  храбрым.
 Вспомни  —  Гашато*.
 Это  учительница  писала—дочь  старика  Арсена.  Детьми  еще
шграли.  Давно  было. 	%
 Но  Гусейн  не  мог  вернуться  в  аул,  чтобы  сказать  учитель¬
нице:  „Добрая,  умная,  ласковые  слова  написала*.
 Гусейн  в  Москву  летел  —  к  сердцу  родины,  как  к  матери  то¬
ропился.  Мухамед  Дарджиев  в  Баку  летел.
 Москва  город  —  больше  Баку.
 — 	Родная  Москва!  —  громко  кричал  Гусейн  Алиев  с  неба.
Так  громко  кричал,  что  голос  звенел.  Шлемом  махал  Алиев  —
привет  давал  жителям  Москвы.  Особый  привет  давал  ^Сталину.
Горку  высокую  делал.  Имя  вождй  к  солнцу  поднял  я  к  морю
пошел  за  город  Ленина.
 — 	Сталин!  —  тихо  шептал  Гусейн,  —  здееь,  над  саклей
твоей,  над  Кремлем  твоим  летает  Гусейн  Алиев.  Мальчишка  с
долины  Чутыр-Чече,  пастух  с  далекой  реки  Пицунги,  к  тебе
пришел  в  гости,  от  наших  людей  приветы  принес.  Прими  их,  отец,
наш  Сталин  !
 Крепка  стена  Кремля.  Высоки  звезды  Кремля.  Широка
Москва.  Глаза  Гусейна  не  могут  тебя  всю  вместить.
 Крепкий  Гусейн.  Смелый  Гусейн.  Черны  его  волосы.  Брови
черны.  Глаза  чистые.
 Двадцать  два  года  прожил  Гусейн  на  свете  —  восемь  тысяч
-дней.
 Много  товарищей  он  нашел.  Русские  были  товарищами.
 — 	Гусейн,  —  говорили  они,  —  научи  нас  твоим  полетам.  За¬
видуем  мы  тебе  и  любим  тебя,  как  брата  родного.
 Гусейн  учил  их,  —  командиром  звена  стал.  Самолеты  новые
испытывал  Себя  испытывал.  Пробу  сдавал.  Вернулся  на  землю,
война  началась.
 — 	„Алиев,  —  сказал  его  друг  Игорь,  хороший  летчик,  —  все
мы  теперь  пробу  будем  сдавать  на  войне.  Кто  крепче  ударит
врага,  тот  лучший  летчик.*
 — 	Правдивы  твои  слова,  Игорь,  —  сказал  Гусейн,  —  война
жеетокая.  Кто  жить  захочет  —  должен  драться  до  смерти!  Себя
не  жалеть.  Сердце  не  жалеть.  Родину  жалеть.  Гусейн  на  все  го¬
тов.  Я  клятву  давал.  До  солнца  летал.
 Друзья  стали  вместе  крепко  врага  бить.  Всюду  разили  его—
себя  не  жалели.
 Друзья  любили  жизнь.  Они  получили  ее  от  самого  большого
^человека.  А  он  родился  в  горах,  в  маленьком  доме  сапожника,
в  Гори.
 Спокойно  смотрел  на  все  Гусейн  Алиев,  только  глаза  горели
ярче,  сердце  стало  стучать  сильнее,  злость  пришла  на  врагов.
4Она  как  месть  бушевала  в  груди  Гусейна.  Ночами  не  спал,  ду¬
мал,  как  лучше  драться?  Как  крепче  врагов  бить?  Газеты  читал,
с  собой  в  самолет  брал,  товарищам  говорил:
 46
 !

— 	Друзья,  летчики!—  как-то  сказал  Гусейн  коммунистам,—
у  меня  есть  брат,  Мухамед  Дарджиев,  В  Баку  живет.  Летать
меня  учил.  Он  мне  давно  сказал:  „Гусейн,  если  придется  Тебе
когда-нибудь  жизнь  потерять,  не  теряй  ее  даром.  Лучше  дари
*ее  с  пользой,  красиво  дари,  как  самое  дорогое  на  свете.
Дари  ее  и  не  жалей.  Тем  людям  дари,  которые  дали  нам  всем
.жизнь,  счастье,  простор.  Они  подарили  тебе  солнце  и  небо.  За¬
помни,  Гусейн,  ты  брат  мой.  Даешь  мне  слово?*
 „Я  дал  ему  слово,  как  и  он  мне  давал  слово.*
 — 	Гусейн!  Гусейн,  —  сказали  все  летчики.  —  Мы  верим  те-
<5е.  Ты  честный,  правдивый.  В  такой  войне  мы  все  даем  слово
до  полной  победы  драться!*
 Гусейн  агитатором  стал.  Слова  горячие  бойцам  говорил.  А
дрался  он  еще  лучше,  чем  говорил.
 — 	Гусейн-Бала-огльг,  —  однажды  сказал  полковник,—  за  ва-
зпу  работу  Москва  вам  орден  пришлет.  Москва  сказала.  Это  та¬
кой  подарок  будет,  который  дороже  всех  подарков!  “
 Алиев  не  думал  тогда  о  таком  подарке.  Он  покраснел,  вздрог¬
нул,  слезы  навернулись  на  глаза,  жарко  в  груди  стало.  Душно
стало,  как  в  тот  раз,  в  долине,  когда  в  аул  так  неожиданно
прилетел  Мухамед.  /
 — 	Простите,  товарищ  полковник,  —  сказал  Алиев,  —  я  еще
ничего  не  сделал.  Работы  еще  так  много  впереди.
 Полковник  улыбнулся,  крепко  пожал  плотную  руку  Алиева  и,
радостный,  довольный,  пошел  к  себе  в  штаб.
 — 	Таких,  как  он,  Алиев,  —  сказал  полковник  комиссару,  —
полюбит  страна!  Партия.  Сталин!
 А  враг  поджигал  селения  и  города,  детей  убивал  враг.
Счастье  людей  ногами  топтал.
 Гусейн  сидел  в  самолете,  когда  сороковая  ночь  войны  подхо¬
дила  к  концу.
 Командир  полка  три  ночи  не  спал.  Над  картой  сидел.  Зеле¬
ная  лампа  три  ночи  горела.  Летчики  ждали,  когда  командир  их
из  штаба  придет,  приказ  даст.  Командир  пришел  усталый,  за¬
думчивый.  Командир  сказал:
 — 	Гусейн!  За  озером  Самбро  фашистские  танки  ползут,  пе¬
хота  движется.  Пойдите  туда.  Гусейн.
 Гусейн  улыбнулся,  он  ждал  приказа,  быстро  застегнул  свой
кожаный  шлем—бесценный  подарок  Мухамеда,  коротко  сказал:
„есть!*  Побежали  колеса  самолета  по  земле  с  такой  головокру¬
жительной  быстротой,  что  земля  закачалась  под  Гусейном,  взды¬
билась  и  побежала  навстречу*.  Никогда  так  быстро  не  бегала  земля.
 Набрал  высоту.  За  ним  оторвались  от  земли  Игорь  Каберов,
Соседин,  Алексеев.  Четыре  истребителя  понеслись  лад  заливом,
атересекли  его  и  полетели  к  чррному  озеру  Самбро.
 Небо  стояло  синее.  Лес  был  чернее  озера.  Желтели  дороги
между  лесами.  Но  глаза  Гусейна  остры,  как  глаза  орла,  они  ви¬
дели  все:  вверху,  внизу.
 47

Точка  мелькнула.  Алиев  заметил  точку.  Тысяча  черных  то¬
чек  мелькнули  в  глазах  и  рассыпались  по  полю.
 —  Враг  !  Проклятый  враг  !  —  сказал  Гусейн.  Змеей  длинной
ползет,  яд  желчный  несет.  Смерть!
 Камнем  полетел  вниз  Алиев  на  своем  краснозвездном  истре¬
бителе.  Над  мысом  прошел,  над  зеленой  косой  прошел,  в  пике
бросился.  Друзья  полетели»  за  ним.  Хитрить  стали.  Надо  хит-"
рить.  Убить  надо  врага.
 Крепкие  плечи  Гусейна  прилипли  к  спинке,  глаза  к  прибо¬
рам  прикованы.  Лицо  Гусейна  словно  камень  стало.  Весь  устре¬
мился  он  к  этим  маленьким  черным  точкам.
 Гусейн  открыл  смертельный  огонь.  Свинцовый  град  полетел
на  землю.
 Друзья  открыли  огонь.  Бросили  на  дорогу  „снаряды  дьяво¬
ла**.  Металл  загрохотал.  Металл  впился  в  немецких  солдат,  ко¬
сить  стал  их,  броню  машин  рвать  стал.  Огонь  столбом  поднял¬
ся,  высоким  фонтаном.  Огонь  брызнул  к  небу.  Острые  языки-
пламени  метнулись  к  дороге,  к  лесу,  к  черному  озеру.  Бензином
запахло,  гарью,  едкая  гарь  полезла  в  горло.
 Гусейн  Алиев  видел,  как  враги  падали  от  страха  лицом  к.
земле,  падали  так,  как  когда*  то  падали  на  камни  и  скалы  сар-
бурдинцы.
 Враги  не  встали  с  земли.  Они  сгорели  в  огне.
 Свидетелями  были  дороги,  молчаливые  деревья,  клокочущий
дым  над  озером  и  мертвые  черные  точки.
 Гусейн  качнул  крыльями  —  друзей  собрал,  пошел  к  зали¬
ву.  Путь  был  далекий.  Патронов  осталось  мало.  Бензин  на  исхо¬
де  был. 	. 	.
 Туман  надвинулся.  Лиловый—густой  туман  глаза  слепил  Гу¬
сейну.  А  берег  справа  был  чужой.  Известный  берег.
 Гусейн  показал  на  вражеский  берег  рукой,  и  летчики  пошли,
берегом.  Зенитный  огонь  встретил  их.  Сильный  зенитный  огонь
стеной  на  пути  стал.  Лететь  трудно.  Здесь  встретилась  туча:
свинцовая,  рваная  туча  —  обманчивая.  Гусейн  не  свернул  в  сто¬
рону.  А  в  туче  гудели  моторы  врагов.  Много  моторов.  Уйти
нельзя  —  настигнут  —  убьют.  В  лоб  четверкой  бросились.  Стре¬
лять  стали  и  один  на  один  стреляли,  потом  дрались  два  на  два,,
три  на  три.  Гусейну  пришлось  драться  один  —  с  четырьмя.
 Сел  Гусейн  на  крыло  врага,  как  на  коня  сел.  К  земле  давить
начал.  Прижал  самолет  к  макушкам  деревьев,  скупую  очередь
дал.  В  мотор  ударил.
 Полыхающей  головней  самолет  упал  на  землю.  Щепки  от
самолета  посыпались.
 В  небо  взвинтил  Гусейн.  Верхом  сел  на  другого  черного-
коршуна.  К  земле  придавил.  Второй  разбился.
 Снова  в  небо  взвинтил  Гусейн.  За  третьим  врагом  погнался*
а  сам  патроны  жалел,  бензин  жалел.  К  земле  коварного  врага
придавил,  тот  словно  упал  над  лесом,  так  показалось  Гусейну,.
 48

но  не  упал,  схитрил,  удрал.  Четвертый  к  хвосту  самолета  Гу¬
сейна  прилип,  из  пушки  ударил  быстро,  спрятался  в  тучах,  как
заяц  трусливый  прыгнул.
 Снаряд  разорвался  в  кабине  Гусейна.  Сектор  газа  разбил
снаряд,  кровью  очки  залило.  Темно  в  глазах  Гусейна.  Круги  зе¬
леные  как  молнии  засверкали.  Второй  снаряд  из  тучи  в  мотор
ударил,  третий  снаряд  рванулся  сзади.  Гусейн  потерял  друзей.
Он  не  видел  их,  а  они  дрались  вверху  над  ними.
 Моторы  их  гудели,  самолеты  переворачивались,  скользили  на
крылья,  свистели  и  камнем  летели  книзу.  Казалось,  небо  стона¬
ло  и  тучи  темнели—так  дрались  друзья  Гусейна.
 Воздушный  бой  кипел.  Жаркая  битва  все  разгоралась.  А  бе¬
лая  птица  одиноко  кружилась  над  вражеским  лесом.  Сраженная
птица.  Гусейн  летал  один.  Он  умирал.  Тридцать  осколков  жгли
грудь  Гусейна.  Осколки  разбили  лицо,  пробили  легкие,  порвали
руки.
 Птица  кружилась,  металась  из  стороны  в  сторону,  вздраги¬
вала,  скользила,  переворачивалась  со  стоном  и,  вновь  тяжело
рокоча  моторами,  едва-едва  поднималась  в  небо.  Птица  ни  за
что  не  хотела  падать  на  землю.
 Темнело  в  глазах  Гусейна.  Лихорадочный  жар  разгорался  в
груди.  Огнем  горела  широкая  грудь  Гусейна.  Но  разве  Гусейн
Алиев  может  отдать  дешево  свою  жизнь  ?  Он  может  подарить
ее  людям,  которые  подняли  Гусейна  к  солнцу,  подняли  его  к  не¬
бу,  подняли  выше  родной  Пицунги,  выше  аула,  выше  Казбека  !
Нет  !  Не  отдаст  врагу  свою  хорошую  жизнь  Гусейн.  Командир
не  велел.  Мухамед  не  велел.  Учительница  не  велела.  Сталину
клятву  дал.  Большая  была  клятва  там,  над  Кремлем.  Крепкое
слово  давал  Гусейн.
 Жизнь  еще  есть.  Кровь  еще  есть.  Последние  силы  собрал
Гусейн,  глаза  усталые  шире  открыл,  слепые  глаза.  Штурвал  за¬
жал,  зубы  зажал,  к  аэродрому  тянул... 	4
 Туман  густой.  Темно  вокруг.  Ночь  как  черная  кошка  кра¬
лась.
 Но  это  не  ночь  была.  Смерть  черная  рвалась  в  кабину  Гу¬
сейна.
 — 	„Притти  бы  домой.  Полковнику  бы  сказать.  Друзьям  бы
в  глаза  взглянуть  —  в  последний  раз  взглянуть".
 И  падает  израненная  птица,  и  клонится  ее  пробитая  грудь
к  земле,  все  ниже  и  ниже,  только  голова  Гусейна  поднималась
выше.
 — 	„Неправда,  Гусейн  не  умер.  Гусейн  еще  жив.  Гусейн  бу¬
дет  драться!"
 Сохнет  во  рту  слюна,  стынет  горячая  кровь  в  жилах.  О,  если
бы  выше  подняться  !
 Но  баки  совсем  сухи.  Мотор  захлебывается,  глохнет.  Не  до¬
тянуть.  Не  дотянуть.  Не  дотянуть  Гусейну  Алиеву...
 Мелькнула  полянка  возле  леса.  Маленькая,  зеленая  полянка.
 49

Померещился  60S  над  заливом.  Озеро  Самбро.  И  черные
точки.  Летчик  больше  не  в  силах  был  выпустить  колес  само¬
лета.  Он  дотянул.  Самолет  упал  на  мягкую  землю  и  плавно,
и  тихо-
 — 	Гусейн!  Гусейн!—сказали  подбежавшие  летчики.  —  Гусейн
Алиев.  Это  мы,  твои  товарищи,  друзья  твои.
 Гусейн  молчал.  Он  открыл  свои  добрые  глаза,  улыбнулся  по-
детски,  едва  шевельнул  губами.
 — 	Мухамеду...  Полковнику...  Учительнице  скажите,  —  сказал
он,  и,  не  выходя  из  кабины,  умер.
 В  блокноте  Гусейна  лежали  стихи.  Гусейн  писал  стихи.  Про¬
стреленная  газета  лежала  в  кармане.  Последнее  письмо:
 *  „Мухамед,  твоя  белая  птица  погибла  в  бою.  Живи  долго  и  не
тужи  обо  мне.  Прощай!"
 —  твой  верный  брат  Гусейн.
 — 	Гусейн  Алиев!  —  сказал  комиссар,  и  впервые  за  долгие
 годы  заплакал. 	л
 Ты  подарил  нам,  Гусейн-бала-оглы,  свое  сердце.  Ты  все  отдал,
что  ты4  мог  отдать  !  Мы  не  забудем  тебя,  бесстрашный  балтиец
Гусейн.  Мы  отомстим!
 И  тогда  у  самолета  его  друзья,  все  летчики,  поклялись.  Мстить
за  Гусейна!  Мстить!
 Орден  Москва  прислала.  Серебристый  орден  Ильича.  Москва
не  забыла  подвиг  Гусейна.  В  серебристом  облике  Ильича  как
солнце  сияла  улыбка  Гусейна.
 А  над  заливом  гремела  канонада  орудий.  Гудели  моторы  са¬
молетов.  Война  продолжалась.
 За  жизнь  азербайджанца  Гусейна  черный  злодейский  враг
отдал  тысячи  своих  поганых  жизней,  за  честь  Гусейна,  за  наше
солнце!
 И  как  будто  живой,  босой,  загорелый  мальчишка  Гусейн
стоял  над  обрывом  скалы,  нависшей  над  быстрой  рекой  Пицунгой.
 Река  звенела  камнями,  бросала  брызги,  пела  песни...
 Она  пела  все  громче  й  громче  о  храбром  и  смелом  Гусейне!
 30.Х.  1941  года,
г.  Кронштадт.

Н.  РЫКОВА
 СТИХИ  О  ЛЕНИНГРАДЕ
 I.
 Он  все  стоит.  Неделю  за  неделей  9
Ему  в  лицо  глядят  чужие  страны,
 И  на  его  святом  и  гордом  теле
Все  больше  ран  и  все  чернее  раны.
 Враг  у  ворот.  Мы  хорошо  узнали,
 Что  стоит  кровь  и  сколько  весит  горе.
 Но  здесь  ворота  самой  крепкой  стали
На  самом  крепком  и  тугом  запоре.
 Не  перебить  предательским  ударом
Хребет  гранитный  города—героя:
 Он  не  Париж,  который  сдался  даром,
 И  он  не  Вена,  взятая  без  боя.
 У  нас  не  так.  Вам  не  пройти,  проклятым!
Задохнетесь  в  дыму  густом  и  горьком,
 Вам  не  ходить  ни  по  его  палатам
Торжественным,  ни  по  его  задворкам.
 Нет,  он  не  ждет.  Ему  давно  знакомо  —
Платить  за  дело  грозными  делами,
 И  целым  адом  пламени  и  грома
Он  отвечает  вам  на  гром  и  пламя.
 Он  не  скулит  и  не  считает  раны,
 Он  не  просил  и  не  дает  пощады.
 Да,  недруги,  вы  радовались  рано,
 А  вам,  друзья,  жалеть  его  не  надо.
 Он  город  —  дот,  он  город  —  истребитель,
Он  город  —  танк,  он  город  —  меч.  И  скоро
Мы  скажем  миру:  „Этот  гордый  город
Неоскверненный,  город—-победитель14.
 II
 Ты  смотришь  в  окно  на  разрушенный  дом,
Но  люди  уже  не  толпятся  кругом.
 Сурово  взглянувши  на  мусор  и  хлам,
Уходят  они  по  обычным  делам.
 А  дом  этот  был  копошащийся  улей,
 Был  чащей  осенней  и  садом  в  июле.
 3  его  неподвижном,  но  дышащем  теле
 51

Любили,  бранились,  смеялись,  терпели...
Заботлив  и  черств,  благодушен  и  груб,
 Он  жил  по-людскому.  Сегодня  он  труп.
 Ты  смотришь—то  комнаты  были  когда-то—
На  прямоугольники  и  на  квадраты,
 Ячейки  огромного  сота.  Но  он
Без  меда—он  высосан,  опустошен.
 Смотри  на  обои,  на  печки.  Смотри  же.
 На  улицу  выйдешь  и  станешь  поближе:
Впитаешь  с  назойливой  мусорной  пылью
Ту  злобу,  которой  теперь  изобилье,
 Которая  нынче  на  много  сильней,
 Чем  самая  смерть  и  чем  страх  перед  ней.
Да,  ненависть  больше  и  горя  и  страха,
 И  души  людские  восстали  из  праха,
 Из  теплого  праха  разбитых  домов,
 И  тысячи  тысяч  сердец  и  умов
Пронизаны  злобой,  как  солнечным  светом*
Но  нечего  нам  сокрушаться  об  этом:
 Узнают  враги,  и  услышат  друзья,
 Что  ненависть  нашу  засыпать  нельзя,
 Что  все  на  ее  языке  говорят,
 Что  ею  стоит  и  живет  Ленинград.
 III
 В  природе  все  творилось  нам  на  зло*
 Мы  горько  проклинали  эту  осень:
 Все  шире  становилась  неба  просинь,
 И  на  туманы  страшно  не  везло.
 Мы  отсчитали  столько  ясных  лун,
 Несущих  гибель  и  домам  и  людям,
 Что  никогда,  наверно,  не  забудем,
 Как  появлялся  вражеский  летун.
 Загадывали:  близко  или  нет?
 Слабейший  звук  улавливало  ухо.
 Казалось  нам:  прерывисто  и  глухо
Г  удит  над  нами  злобный  лунный  свет.
Зенитки  бьют.  Пройдет  недолгий  срок  —
Гремящие  к  тебе  ворвутся  звоны,
 И  люди  знают:  злой,  неугомонный
На  недруга  метнулся  ястребок.
 И  сразу  ббдро  верится,  что  есть
Хороший  сторож,  верная  защита
От  мостовой  до  самого  зенита  —
 И  мститель  твой,  и  месть,  и  месть,  и  месть*.
 IV
 Наши  пращуры  бились  и  шли,
 И  застроили  нищенский  берег,
 52

Чтоб  летали  сюда  корабли
Из  богатых  Европ  и  Америк.
 Потому  и  гранит,  и  вода,
 И  народ—по  традиции  чтимой—
Чужестранцев  любили  всегда
И  скучали  без  них  нестерпимо.
 Было  так  у  отцов,  у  детей,
 Но  всегда,  при  любых  переменах
Принимали  мы  только  гостей
Да—бывало  в  истории—пленных.
 Кто  из  недругов  хвастаться  мог,
 Что  добился  желаемой  цели?
 Никогда  еще  вражий  сапог
Не  стучал  по  священной  панели.
 Не  стучал  и  не  будет  стучать!
 Что?  Вы  держите  город  в  осаде?
 Но  лежит  нерушимо  печать
На  его  (Нерушимой  ограде.
 Ваш  конец  из  недобрых  концов.
 Он  не  сдастся,  а  взять—не  возьмете
Этот  город  фортов  и  дворцов,
Утвержденных  на  гиблом  болоте.
Гиблым  станет  оно  и  для  вас,
 Чтоб  не  выдать  вам  города—сына.
Разнесется  повсюду  рассказ,
 Как  на  вас  налезала  трясина.
 Как  вы  стыли  в  морозной  пыли,
 Vi  стального  не  вынесли  града,
 Как  споткнулись  о  злобу  земли
И  о  доблесть  людей  Ленинграда.

I
 А.  СПЕШИЛО*
 ВОЛКИ
 Шумел  буран.
 В  лесу  трещали  деревья.  Плавно  кланялись  ели  и  пихты»
стряхивая  с  верхушек  снег  и  куржевину.  Взвивая  снеговые  вихри/
хлестал  порывистый  западный  ветер.
 Дорогу  перемело.  Иван  Степанович  Рычагов  медленно  про*
бирался  через  лес  Ъо  зимнику  в  дальний  Пазниковский  сельсо¬
вет.  Прежде,  чем  сделать  шаг,  он  тщательно  нащупывал  палкой
с  железным  наконечником  „череп*  занесенной  снегом  дороги.  В
местах,  где  образовались  глубокие  сугробы,  палка.  глубоко  про*
валивалась  в  рыхлый  снег,  как  будто  бы  дороги  совсем  не  было,
и  только  чутье  слепого  помогало  Ивану  Степановичу  находить
верный  путь.
 За  километр  от  станции,  откуда  вышел  Рычагов,  его  догнали  трое-
 — 	Куда,  товарищи?  —  спросил  их  Рычагов. 	^
 — 	На  кудыкину  деревню,  —  бойко  ответил  один  из  подошед¬
ших.—  За  добром,  детишкам  на  молочишко...  У  тебя,  слепой,
нет  ли  на  завертку  табаку?
 Сели  на  каряжину  отдохнуть,  закурили,  разговорились.
 -Ну  и  жизнь.  Хороший  хозяин,  как  говорится,  в  такую  по¬
году  и  собаку  на  улицу  не  выгонит...  Мы  —  здоровые  люди,  а
каково  тебе  слепому.  Наверное  не  от  хорошей  жизни  бредешь?
 — 	Как  не  от  хорошей  жизни?  —  переспросил  Рычагов.
 — 	Да  так.  От  добра  добра  не  ищут.
 — 	Ты,  товарищ,  это  напрасно  говоришь.  Жизнь  у  меня  в  уо-
 роде  была  не  плохая.  Персональную  пенсию  получаю,  живу  у
сына.  Лучше  не  надо.  Но  я  так  думаю,  что  в  военное  время
каждый  гражданин  должен  работать.  Я  и  написал  приятелю  в
Пазниковский  сельсовет,  нет  ли,  дескать,  у  вас  работы,  а  прия~
тель  и  пишет,  ответил,  что  работа  есть,  примем  с  большим  удо¬
вольствием.  Вот  я  и  решил  подвигаться  помаленьку...  Погода,
как  на  зло,  испортилась. 	/ 	\
 ~Ну  и  чудак!  Какая  от  тебя  в  колхозе  польза?  От  инвалида.
 — 	Я  мастер.  И  без  глаз  проживем.  Были  бы  руки  да  голова.
 Дальше  пошли  вчетвером.
 Зимний  денек  с  воробьиный^носок.  Скоро  свечерело.  Путники
торопились  к  ночи  добраться  до  ночлега.  По  выходе  из  леса
дорога  стала  хуже.  Не  затихал  буран.  Люди  выбивались  из  сил,
преодолевая  напор  ветра,  с  трудом  двигались  вперед.
 Иван  Степанович  не  видел  дорогу,  часто  сбивался  в  сторону*
шел  неверным  шагом.  Ныла  поясница,  болели  ноги.  Попутчики
стали  ворчать:
 .54

— 	Навязался,  чертова  кукла!  Без  тебя  давно  бы  были  в  деревне.
 Рычагов,  не  отвечая,  старался  не  отставать  от  них  и  ещё
 больше  ломал  натруженные  ноги.
 #  Спустилась  ночь.  В  глубоком  логу,  за  ветром,  решили  сде¬
лать  передышку.  Надрали  с  березовых  пней  бересту,  запалили
костер.  Иван  Степанович  сбросил  с  плеч  отяжелевший  мешок  и
сел  к  костру.  Приятные  струйки  тепла  пронизали  все  его  тело,
стало  клонить  ко  сну.  И  остальные  устроились  у  костра,  наб¬
росав  около  него  пихтовые  лапы.
 Это  были  разные  люди.  Один  —  длинный,  худощавый.  Друзья
звали  его  Петечкой.  Другой,  наоборот,  круглый,  как  шарик.  Из
под  шапки-ушанки  выбивались  седые  пряди  волос.  Одет  в  жел¬
тое  кожаное  пальто.  Третий  в  северной  малице—маленький  чер¬
ненький  человечек  и  по  сравнению  с  Петечкой  и  толстяком  Сер¬
геем  Сергеевичем  казался  мальчиком—подростком.  Этот  за  все
время  пути  не  промолвил  ни  одного  слова.  И  теперь  сидел
молча  у  костра,  откинув  на  спину  капюшон  малицы.
 Когда  Петечка  осторожно  опустил  в  снег  рюкзак,  звякнуло
стекло.  Сергей  Сергеевич  проговорил  с  улыбочкой:
 —  В  прошлое  воскресенье  у  меня,  знаете  ли,  десертное  за¬
мерзло  и  бутЫлка  лопнула.  Пришлось  в  деревне  оттаивать.  А
водка,  говорят,  никогда  не  мерзнет.  Вот,  что  значит  алкоголь.
 Петечка  улыбнулся.
 — 	И  водку  можно  так  разбавить,  что  замерзнет  и  при  пяти
градусах.  Знаю  я  твое  десертное  —  наполовину  вода.  Я  удив¬
ляюсь,  как  тебе  до  сего  времени  крестьяне  шею  не  наломали...
 Иван  Степанович,  отогрев  руки,  достал  из  кармана  кисет.  За
ним  потянулся  Петечка.
 — 	Дай  закурить!
 Рычагов  машинально  передал  табак.  Петечка  свернул  папи¬
роску,  насыпал  табачек  товарищам,  а  кисет  засунул  к  себе  в  кар¬
ман.  Иван  Степанович  нетёрпеливо  мял  в  руках  бумажку,  ожи¬
дая,  когда  ему  возвратят  табак.
 — 	Закурили,  товарищи?  —  не  выдержал  Рычагов.
 — 	Закурили,  —  ответил  Петечка,  вкусно  затягиваясь  ма¬
хоркой.
 — 	А  ты  потерпи  до  деревни,  может  кто-нибудь  и  угостит.
 — 	Как  это?  У  меня  свой  табак  имеется.
 — 	Чудак!  Что  с  воза  упало,  пиши-пропало.
 — 	Брось  шуточку  в  сторону.  Давай  табак!
 — 	Не  отдам!
 Выпала  бумажка  из  рук  Ивана  Степановича,  упала  в  костер
и  вспыхнула.
 Приятели  курили,  а  слепой  сидел,  согнувшись  у  костра,  и
быстро-быстро  перебирал  пальцами.
 После  отдыха  еще  трудней  было  итти  Ивану  Степановичу.
Он  стал  отставать  от  своих  попутчиков,  а  буран  выл  попрежнему.
Слепой  с  болью  в  ушах  прислушивался  к  шагам  впереди  идущих*
 55

Знакомые  звуки  постепенно  стали  теряться  в  шуме  бурана
и,  наконец,  совсем  исчезли.
 Иван  Степанович  стал  кричать:
 — 	Товарищи!  Обождите  маленечко.  Как-нибудь  догоню-ю-ю!
 Ответа  не  было.  И  пенял  слепой,  что  он  оставлен  один  в
 буранную  ночь  в  поле.
 „А  если  попытаться  догнать*—подумал  Иван  Степанович  ии,
не  чувствуя  боли  в  ногах,  побежал  вперед,  опираясь  на  палку.
Вдруг  провалился  в  снегу  до  колен,  сделал  еще  несколько  ша¬
гов  и  попал  в  глубокий  сугроб.  Побрел  обратно,  но  дорогу  уже
не  нашел.  Остановился  в  оцепенении.  Пробрал  до  костей  мороз¬
ный  ветер.
 Чтобы  не  замерзнуть,  Рычагов  стал  двигаться.  Долго  плутал
по  полю  Иван  Степанович  и  совсем  неожиданно  натолкнулся  на
стог  сена.
 — 	Спасен!—с  радостью  крикнул  Иван  Степанович.  Потом
разгреб  руками  корку  снега,  натеребил  сена,  зарылся  в  него  с
головою  и  уснул...
 Рычагов  проснулся  от  толчка  в  спину.
 — 	Кто  тут?  Что  за  человек?  Сказывай!
 Старческий  голос  показался  знакомым.  Иван  Степанович  вы¬
лез  из  сена.  Его  охватил  жгучий  холод.
 — 	Батюшки;  да  ты  ли  это,  Ваня  Рычагов?  Деревня  наша  ря¬
дышком.  И  чего  выдумал  под  снегом  спать.  Ведь  теперь  не  лето.
 Это  был  дед  Архип  #из  Пазниковского  сельсовета,  земляк
Ивана  Степановича.
 — 	Иди,  Архип,  за  народом.  Встать  не  могу  я•  Ноги,  как  де¬
ревянные.
 — 	Нет,  брат,  не  допущу.  На  себе  тебя  поволоку..  Волки  у
нас  пошаливают.  Оставь  те^я  одного,  а  на  утро  и  костей  не  со¬
берешь...  Как-нибудь  пошевеливайся.
 Иван  Степанович  кое-как  при  помощи  деда  поднялся  на  ноги
и  оба  побрели  в  деревню.  Старик  шутил:
 — 	Гляди,  ребята!  Бит  небитого  везет...
 Дорогой  хдед  говорил: 	~
 —-  Мы  на  собрании  в  колхозе  чуть  до  утра  не  просидели  на
твое,  Иван,  счастье...  Хорошо  и  то,  что  я  фонарь  всегда  с  собой
ношу,  на  ночь  глядя.  Осветил  стог  и  вижу,  что  сено  натереблено.
Под©шел,  грешным  делом,  да  и  дал  пинка—не  валяйся  под  кол¬
хозным  стогом,  не  в  обиду  будь  тебе  сказано...  Кто  мог  Поду¬
мать,  что  Ваня  Рычагов  придет  на  родину  под  стогами  спать...
Ты  со  слеау  залез  в  сено,  или  как?
 Иван  Степанович  рассказал,  как  было  дело.
 Затих  буран.
 Из-за  разорванных  клочьев  снеговых  туч  показался  месяц.
 Струйки  снега,  как  червонное  золото,  перекатывались  через
дорогу.  Вдали  была  видна  деревня.  В  крайней  избе  играл  весе¬
лый  огонек.

ГЛЕБ  СЕМЕНОВ
 ЛЕНИНГРАДСКИЕ  СТИХИ
 Посвящается:  Е.  В.  Б.
 I
 Сверлящий  сердце  в©й  сирены,
 И  лай  зениток  на  луну,
 Паденье  бомб,  дробящих  стены
И  в  клочья  рвущих  тишину,  —
 Чего  не  знают  ленинградцы!
 Да  есть  ли  в  мире  звук  такой!
 Но  сны  попрежнему  им  снятся
В  скупой  надежде  на  покой.
 На  тишь.  На  ровное  дыханье
Вконец  измученных  детей.
 На  труд  спокойный,  как  ваянье.
 На  освещенность  площадей.
 На  все,  что  нынче  недоступно,
 Но  что  твердится  наизусть,
 Когда  фашист  рукой  преступной
Свой  страшный  сбрасывает  груз.
 Не  запугать  им  ленинградца,  —
 Ему  назначено  судьбой
Надеяться,  бороться,  драться,
 Но  честь  оставить  за  собой!
 II
 Не  из  улыбчивых  квартир,
 А  только—выйдя  из  убежищ,
 Мы  видим  как  прекрасен  мир.
 Он  оглушителен  и  режущ.  —
 Свой  гнев  переменив  на  милость,
 Он  стал  теперь  дороже  нам,
 Чем  наша  жизнь,  чем  друг,  чем  сам,
.Хотя  ничто  не  изменилось!
 III
 Проклятие  луне
 Остерегайтесь,  граждане  луны!
Поэты,  прекратите  излиянья!
.Изменница,  ты  смеешь  в  дни  войны
 57

На  затемненный  город  лить  сиянье!
Пусть  некогда  светила  ты  свиданью,
Пускай  мы  были  все  тобой  больны,—
В  годину  годового  испытанья
Ото  всего  отречься  мы  должны!
 И  по  ночам,  когда  тревоги  злой
Над  городом*  висит  шакалий  вой,
Когда  в  коварном  лунном  полусвете
Спускаются  в  подвалы  наши  дети,
Когда  усталым  людям  не  до  сна,  —
Мы  говорим:  будь  проклята,  луна!
 IV
 В  убежище
 Когда  качает  сына  мать,
 Она  поет  ему  о  звездах,
 Но  как  в  подвале  низок  воздух,
 Где  ей  пришлось  его  качать;
 Там  смраден  мрак,  там  хрупок  храп,
Там  говор  о  враге  и  горе,
 И  лишь  ребенок  слеп  и  слаб,
 Сияет  звездами  во  взоре...
 НЕРОВНЫЕ  ДОРОГИ
 Елка
 О  детской  елке,  царственной,  но  скромной^
Мы  вспоминаем  часто  и  теперь.
 Но  уж  никто  из  детской  полутемной
Нам  не  грозит,  приотворяя  дверь.
 А  за  дверьми,  чуть  ветви  разминая,
 Еще  без  украшений,  без  креста,
 Морозная,  пахучая,  сквозная,
 От  злого  света  вздрагивала  та,
 Что  в  лакомства,  в  фонарики,,  в  хлопушки^
Являлась  нам  одетая  всегда,
 И  радостно  торчала  на  макушке
Наивная  стеклянная  звезда.
 Но  только  нам  приходится  все  чаще
Не  в  теплой  детской  дома  своего,
 А  на  ветру,  пред  елью  настоящей
Справлять  свое  скупре  торжество.
 Молчим  ли  мы  за  куревом  привала,
 Поем  ли  мы  над  грудой  свежих  дров,  —
Она  стоит  среди  лесного  зала,
 Спокойная  в  дрожании  костров;
 58

Теперь  она  одета  в  хрупкий  иней,
 В  стеклярус  из  окрепнувшего  льда,
 И  светит  нам,  примерзшая  к  вершине,
Суровая  Полярная  звезда.
 Движенье
 Не  затем,  чтобы  споры  вести
И  не  в  душном  веселья  —
 Отдохнуть  мы  у  стога  пришли
На  обратном  пути.
 На  мгновение  замерли  тучи,
 Слабосильный  склонился  цветок
И  с  обрывистой  кручи  •
 Рухнул  ветер  у  ног.
 Ветер  рухнул,  но  тотчас  проворно  вскочил
Разогнулся  цветок,  преисполненный  сил,
 И  косматые  тучи  над  нами
Понеслись  табунами.
 Дальше  было  нельзя  отдыхать,
 И  неровной  дорогой
Молчаливо  и  строго
Мы  с  тобой  зашагали  опять!
 $
 ■!»  ^
 Когда  испуганною  ранью
В  шинели,  в  запахе  ремней,
 Внезапно  встало  расставанье
Со  спящей  дочерью  моей,  —
 Ей,  верно,  снились  в  ту  минуту:
Взволнованные  облака,
 Широкий  дуб,  к  земле  пригнутый,
 Грозой  измятая  река,
 Запропастившаяся  мама,
 Глухие,  сумерки  в  окне
И  ливень,  скачущий  упрямо
По  гулкой  "кровле  на  коне!

В.  БУДРИН
 БЕССОННАЯ  НОЧЬ
 1
 Не  спалось.  В  палате  слышалось  мерное  дыхание  товарищей;
он  же  лежал  на  своей  койке  у  большого  окна  и  широко  откры¬
тыми  глазами  смотрел  на  зарево,.,  охватывающее  часть  ночного
таеба.
 Это  зарево  над  заводами  глубокого  тыла  он  видел  всякий
раз,  ложась  спать,  но  сегодня  он  не  мог  оторвать  от  него  глаз:
не  скрыт  ли  в  нем  ответ  на  все,  что  его  так  волнует?
 '  ■  .  2
 В  руках  он  держал  два  конверта.  Письма  получены  еще
вечером,  читаны  и  перечитаны...
 Первое—с  фронта,  написано  второпях,  без  подписи,  от  всего
взвода:
 „Дружище  наш,
 Сергей  Иванович!
 Писать  некогда.  Пересылаем  тебе  письмо  с  твоей  родины.
'У  нас  все  так  же  жарко,  только  немец  повернул  оглобли.  А  ухо¬
дить  подлецу  не  хочется,—понужаем  его  днем  и  ночью.
 Жалеем  все,  что  не  вернешься  к  нам.
 Пиши  нам,  где  и  какими  делами  ворочать  будешь.
 Слова  „не  вернешься  к  нам"  вызвали  у  Сергея  Ивановича
острую  душевную  боль,  заставили  забыть  о  втором  письме,
стиснуть  зубы  и  сжать  руки,  слезы  выступили  на  глазах.
 Ему  казалось,  что  даже  тогда,  когда  он  лежал  на  земле  с  раздоб¬
ренной  ногой,  истекая  кровью,  стараясь  не  стонать,  чтобы  не
-оторвать  товарищей  от  боевой  работы,—даже  тогда  он  не  испы¬
тывал  таких  страданий.
 Впервые  стало  ясно,  что  самое  драгоценное  в  жизни—борьба,
возможность  жертвовать  собой  в  бою  против  врага,  самое  радост¬
ное—боевая  семья,—отняты  навсегда.  Сквозь  дружеские  строки
на  измятом  листке  он  видел  дорогие  лица,  представлял  их  бое¬
вую  страду,  и  ему  становилось  трудно  дышать  от  ненависти
к  негодяям,  которые  изуродовали  его  тело,  отняли  у  него  насто¬
ящую  жизнь...
 Итак—тыл.  До  сих  пор  он  почему-то  не  задумывался  над
зтим,  и  только  теперь  вопрос  стал  ребром.
 60

3
 Второе  письмо  долго  лежало  невскрытым:  на  родине  не  былск
родных,  не  было,  кажется,  никого,  кта  мог  бы  помочь  в  люток*
беде.
 Но  кто  же  пишет?...
 С  каменным  от  равнодушия  и  подавленной  боли  лицом  он
разрывает  конверт  и...  слабо  улыбается:  письмо  тоже  без  под¬
писи—ребята  всем  пятым  классом—класс,  в  котором  он  был
руководителем.
 Уважаемый  (зачеркнуто)...  дорогой  (зачеркнуто)...  Сергей
Иванович!  Извините,  что  начеркано.  Мы  пишем  все  вместе  и  хочем
(переправлено  хотим)  скорее  послать  письмо.
 Мы  сегодня  прочитали,  что  Вы—герой,  что  у  Вас  оторвана  .
(зачеркнуто)...теперь  нет  ноги,  и  Вы  потеряли  много  крови.
 Мы  спросили  нашего  врача,  как  Вам  теперь  быть.  Она  ска¬
зала,  что  все  устроится  хорошо.  Вам  перельют  кровь  и  сделают
искусственную  ногу.
 Приезжайте  скорее  к  нам.  Мы  выпускаем  о  Вас  стенгазету
Другие  классы  нам  завидуют.  Старшие  мальчики  просят:  будьте  их.,
военруком.  Они  хотят  успеть  бить  фашистов  в  самой  Германии.
Они  будут  хорошо  у  Вас  учиться.
 Боря  написал  в  стенгазету  для  Вас  статью  без  названия.  Мы
тоже  не  знаем,  как  ее  назвать.  Напишите,  как.  Пятый  класс.
 Вложен  листочек,  исписанный  аккуратным  почерком  Бори..
 Сергей  Иванович  все  с  той  же  слабой  улыбкой  прочитал,
и  его  и  долго  лежал  закрыв  глаза.
 4
 Теперь,  ночью,  глядя  в  окно  на  зарево  и  ощущая  в  руках,
письмо,  он  говорил  себе.
 — 	Детскими  устами  тыл  зовет  меня  к  себе.  Боевые  товарищи
желают  знать,  что  я  буду  делать  в  тылу...  Нельзя  отмахнуться
от  жизни  тыла—и  прежде  всего  это  политически  неверно.  Здесь-
выращивается  наше  будущее.  Борис  уже  судит  мир  ясным  дет¬
ским  умом  и  чистым  советским  сердцем;  старшие  мальчики  уже
готовятся  к  бою,  ждут  опытного  руководителя...  Этот  самый  тыл
своей  горячей  кровью  спас  мне  жизнь...
 Он  закрыл  глаза  и  старался  представить  себе  того  чело¬
века,  чью  кровь  он  впитал  в  себя.  Думать  об  этом  было  при¬
ятно:  проходили  целой  толпой  приветливые  юныши  и  девушки,.,
взглядывали  на  него,  говорили  о  нем,  и  все  они  теперь  были
родными...
 Он  снова  смотрит  на  зарево  и,  наконец,  понимает,  что  в  нем
скрыто.
 — 	На  фронте  я  тоже  каждую  ночь  видел  зарево,  но  то  было
зарево  смерти:  фашисты  жгли  наши  селения  и  наших  людей.
Здесь  же  бушует  пламя  жизни:  огненный  отблеск  на  ночном  небе
говорит  о  труде,  о  единодушии  людей,  которые,  стиснув  зубы*.
 61

отдали  свою  душу  и  тело  работе  на  оборону.  Под  этим  заревом
—непрекращающийся,  равномерный  гул  сотен  и  тысяч  заводов.
 Я  вижу,  с  какой  надеждой  смотрят  сюда  мои  боевые  това¬
рищи,  я  слышу,  как  они  требуют:  пусть  ярче  пылает  трудовое
.зарево,  пусть  растет  этот  мощный  гул!..
 И  вот  уже  нет  фронта  и  тыла,  а  есть  одно,  единое  грозовое
дыхание  родины,  выжигающей  со  своих  полей  фашистскую  нечисть.
 5
 Он  вспомнил  свой  разговор  с  немецким  унтер-офицером,
который  ночью  перешел  с  пятью  солдатами  на  советскую  сторону.
 Немец  говорил:
 —Я—музыкант.  Уже  третий  год  слушаю  советское  радио
и  учусь  русскому  языку.  Я  давно  понял,  что  Советский  Союз
—  одна  семья.  И  если  через  советские  радиостанции  звучит  наш
Бетховен  и  наш  Вагнер,  то  этим  они  выражают  великие  чувства
всего  советского  народа.  Все,  что  есть  лучшего  в  истории  чело¬
вечества,  нужно  вам,  оно  словно  в  союзе  с  вами,  оно  созвучно
вашим  чувствам  и  мыслям. 	^
 Фашистское  радио  говорит  не  нашим  языком,  не  выражает
народного  духа,  не  нуждается  в  гениях  прошлого...
 Я  знаю,  что  мы  проиграем  эту  ужасную  войну.  У  вас  и  в  войне
все  равны  и  все  вместе,  а  у  нас  одни  проливают  свою  кровь
и  голодают,  а  другие  отсиживаются  в  тылу  и  подсчитывают
прибыли  от  войны...
 — 	Когда  же,  наконец,  вы  сбросите  с  себя  *это  иго?*,—нетер¬
пеливо  спросил  Сергей  Иванович.
 Немец  махнул  рукой  и  сказал  только:
 — 	Ах,  если  бы  вы  знали!..
 6
 Уже  светало,  когда  Сергею  Ивановичу  стало  до  конца  ясно:
у  него  есть  дело,  есть  место  в  тылу.  Он  не  будет  на  фронте,
но  останется  бойцом  фронта.  И  он  сгорал  желанием  немедленно
приняться  за  работу.
 Тут,  ему  вспомнилось,  что  седой  научный  работник,  шеф¬
ствующий  над  их  палатой,  не  раз  уговаривал  его  написать  в  стен¬
ную  газету.  На  днях  он  заявил:
 — 	В  новогодний  номер  вы  обязаны  напйсать,  вам  не  отвер¬
теться!...
 „Что  ж,—  сказал  себе  Сергей  Иванович,—начнем  хоть  с  этого.
ЗВсе  равно  не  уснуть.  Пойдем  по  стопам  Бориса*1.
 Он  достал  из  тумбочки  бумагу  и  карандаш.
 7
 Седого  шефа  Сергей  Иванович  встретил  весело:
 — 	Послушайте,  что  я  написал!
 И  прочитал  ему:
 62

Последний  парад  Гитлера
 (Новогоднее  пожелание)
 Обращаюсь  к  тебе,  немецкий  народ,  который  Гитлер  поверг
в  несчастье  и  позор.
 Разве  ты  не  слышишь,  что  твой  фюрер,  против  обыкновения,
уже  не  рассыпает  перед  тобой  новогодние  обещания?
 Он  только  грозит  тебе  смертью:  смерть  за  правдивое  слово,
смерть  за  несданную  теплую  вещь.
 Это  значит,  что  пришло  твое  время  устроить  фюреру
последний  парад  со  всевозможными  театральными  эффектами,
которые  он  так  любит.
 Поставь  в  океане  пролитой  крови,  в  трупном  смраде,  в  раз¬
валинах,  дыму  и  зареве  пожарищ—на  высокую  трибуну—весь
гитлеровский  балаган.  Но  не  забудь  выделить  почетное  место
на  трибуне  и  хозяевам  этого  балагана,  как  бы  они  ни  скрыва¬
лись  нод  скромной  личиной  частных  граждан—„золотоискателей*.
 Водрузи  перед  ними  высокую  ветвистую  осину,  вместо  ново¬
годней  елки,  и  начинай  парад.
 Пусть  шествие  откроют  миллионы  уничтоженного  советским
гневом  поколения  немецких  захватчиков;  пусть  скелеты  ассов
и  эсэсовцев  проходят  в  могильном  молчании,  равняясь  на  три¬
буну  и  блестя  преступными  черепами.
 Пусть  движется  страшным  бесформенным  потоком  изуродо¬
ванная  военная  техника  в  сопровождении  всех  тех,  кто  загуб¬
лен  во  имя  ее  создания.
 За  ними  пойдет  пугающим  строем  громадная  армия  калек,
грозящая  трибуне  костылями  и  обрубками  тел.
 Они  уступят  место  параду  многомиллионной,  оборванной,
вшивой,  грабительской  армии  со  всей  ее  потрепанной  военной
техникой,  со  всем  грузом  ее  преступлений.
 Последней  колонной  пусть  движутся  миллионы  осиротевших,
-изголодавшихся,  измученных  детей,  вдов,  матерей,  стариков.
 В  глазных  впадинах  всех  этих  жйвых  и  мертвых  миллионов
будет  гореть,  хотя  бы  и  запоздалое,  пламя  ненависти  к  неудав-
шимся  „завоевателям  мира*.
 Так  ты  увидишь  себя  и  поймешь,  что  страшный  парад  закон¬
чился.  Отними  у  твоих  господ  награбленное  золото,  которое  им
дороже  жизни,  вручи  им  новогодние  крепкие,  хорошо  намылен¬
ные  веревки.
 После  этого  как  можно  красивее  развесь  „господ*  на  осине
я  празднуй  свое  освобождение.  Тогда  мы  братски  скажем  тебе:
X  новым  годом!*
 8
 Шеф  сказал:
 —  Вот  видите,  давно  было  нужно  вам  заняться  этим...
 Подождите:  у  меня  есть  статья  гораздо  лучше,  только
написал  ев  не  я,  а  мой  12-летний  ученик  Борис.  Смотрите!
 63

Они  оба,  старый  и  молодой,  склонились  над  ученические
листком.
 Он  был  аккуратно  разделен  на  две  колонки.  В  одной  было
написано  столбиком  с  подчеркиванием  первой  буквы  Г:  Герма¬
ния—Гитлер,  Геринг,  Гиммлер,  Геббельс,  Гесс—гадость,  гниль.,
грабеж,  горе,  гады,  гибель.
 В  другой—  с  подчеркиванием  букв  О  Советский  Союз  —
Сталин  —  свет,  свобода,  сила,  слава,  социализм,  счастье.
 Дочитав,  оба  с  улыбкой  взглянули  друг  на  друга.
 — 	А  вы  не  чувствуете  себя  соавтором  этой  заметки?—спро¬
сил  шеф,—ведь  это  ваш  воспитанник!
 — 	Чувствую  и  очень  радуюсь...  Вот  только  не  могу  придут
мать  названия...
 — 	А  мы  ее  и  без  названия  поместим:  дадим  точную  копию.
 Днем  Сергей  Иванович  крепко  спал*  /

От  редакции
 Рассказы  Сергея  Семенова,  которые  печатаются  в  нашем
альманахе,  являются  последними  рассказами  этого  талантливого
писателя.  Вскоре  после  получения  нами  рукописей  Семенова  при¬
шла  горестная  весть  о  смерти  писателя  в  одном  из  госпиталей
Ленинградскаго  фронта.
 Сын  питерского  пролетария,  военком  гражданской  войны,
раненый  под  Кронштадтом,  коммунист  Сергей  Александрович
Семенов  начал  свою  литературную  деятельность  в  1921  году.
Он  принадлежал  к  старшему  поколению  советских  писателей,
тому  поколению,  которое  под  руководством  М.  Горького  создало
советскую  художественную  литературу.
 Первым  крупным  произведением  Семенова  была  повесть
„Голод"  —  о  Петрограде  19  и  20-го  годов,  о  голоде  в  рабочей
семье,  о  героизме  голодного  Петрограда  тех  лет.  „Голод*  имел
большой  и  серьезный  успех.
 Сергей  Семенов  —  автор  многих  книг,  из  которых,  кроме
„Голода",  следует  особо  отметить  повесть  из  рабочей  жизни
„Копейки"  и  широко  известный  роман  „Наталья  Тарпова*,  выз¬
вавший  в  свое  время  немало  жарких  дискуссий.  Некоторые  его
произведения  переведены  на  ряд  иностранных  языков.  Глубокое,
кровное  знание  рабочего  быта,  большой  опыт  бойца  и  политра¬
ботника  Красной  Армии  выражены  в  произведениях  Семенова.
С  годами  росло  и  обогащалось  его  знание  жизни,  приобретало
все  больший  и  больший  размах  его  творчество.  Став  известным
писателем,  Семенов  не  почил  на  лаврах.  В  нем  жило  беспокой¬
ство  большевика,  жажда  новых  достижений  новых  работ.  Он
много  путешествовал,  и  север  особенно  увлек  и  захватил  его.
Он  участвовал  в  экспедиции  „Сибирякова",  и  его  работа  в  этом
рейсе  заслужила  высокую  оценку  правительства  —  Семенов  был
награжден  орденом  Трудового  Красного  Знамени.  Он  был  участ¬
ником  героической  эпопеи  „Челюскина*,  он  был  секретарем  этой
экспедиции,  и  его  мужество  было  отмечено  вторым  орденом  —
орденом  „Красная  Звезда".  О  челюскинцах  он  написал  пьесу
и  ряд  очерков.
 Он  жил  одной  жизнью  с  народом.  Политработником  был  он
на  фронте  борьбы  с  белофиннами  и  с  первых  же  дней  Великой
Отечественной  войны  вступил  в  ряды  Красной  Армии,  отдав
все  силы  свои,  все  способности  борьбе  с  немецко-фашистскими,
разбойниками.
 В  огне  боев  написаны  им  последние  рассказы,  два  из  кото¬
рых  мы  печатаем  здесь.
 Он  был  батальонным  комиссаром  Красной  Армии,  оставаясь
в  то  же  время  талантливым  и  зорким  советским  писателем,  вла¬
деющим  оружием  слова  так  же  хорошо,  как  и  винтовкой.
 Он  погиб  в  борьбе  с  фашизмом,  память  о  нем  не  заглохнет.
 65
 *

СЕРГЕЙ  СЕМЕНОВ
 1.  СТОРОЖ  КОЛХОЗНОГО  ПРУДА
 Рассказ
Дорогой  друг!
 Три  дня  я  не  мог  написать  ни  строчки:  батальон  был  в  бою,
в  обороне.  Но  мы  воюем  за  независимость  родины,  за  свободу
наших  детей,  а  в  такой  войне  наш  народ  всегда  творил  чудеса.
Чудо  произошло  и  с  нами:  наша  оборона,  благодаря  деду  Даниле,
сторожу  колхозного  пруда,  неожиданно  увенчалась  захватом
у  немцев  большого  села  К.
 Ты  не  знаешь  деда  Данилы,  и  мы  его  не  знали  до  вчераш¬
него  дня,  но  ты  смело  можешь  вписать  его  имя  в  свою  боль¬
шую  синюю  тетрадь  рядом  с  именами,  засиявшими  на  кровавых
полях  этой  войны,  именами,  перед  которыми  будут  склонять
головы  внуки  наших  внуков.  Деда  Данилы  уже  нет  в  живых,—
фашисты  успели  его  расстрелять  при  своем  бегстве  из  К.  Мы
похоронили  его  на  берегу  колхозного  пруда,  чтобы  он  сторожил
свой  пруд  после  смерти  так  же  ревниво,  как  ревниво  оберегал
его  при  жизни.  После  него  остался  внук  Ванюшка,  шустрый
мальчуган  лет  двенадцати,  —  он  тоже  внес  свою  долю  в  дело
деда  Данилы,  и  именно  с  его  слов  я  знаю  многие  подробности.
 Чтобы  тебе  была  ясна  чисто  военная  сторона  дела,  я  дол¬
жен  немного  вернуться  назад.  Из  последнего  письма  тебе
известно  о  занятии  нами  деревни  С.  Деревня  С.  невелика  и  не
представляет  особой  •  важности,  как  оборонительный  рубеж.  Но
немцы  вообще  терпеть  не  могут  отдавать  обратно  однажды  захва¬
ченные  территории,  какую  бы  малую  роль  они  ни  играли  в  воен-
ных  операциях.  Я  сначала  было  думал,  что  это  —  от  герман¬
ской  военной  кичливости,  от  веры  в  свою  непобедимость.  Ир
один  недавно  сдавшийся  в  плен  очень  толковый  поляк  перевер¬
нул  во  мне  это  убеждение.  Немцы  терпеть  не  могут  отступать
хотя  бы  на  полкилометра—из  страха!  За  каждым  таким  ^отсту¬
плением,  за  каждым  шагом  назад  измотанному,  оборванному,
часто  голодному  немецкому  солдату  чудится  начало  конца,
начало  гигантского  кошмарного  марша  к  собственным  границам.
Это  факт,  дорогой  друг!  Фашистское  офицерье  прекрасно  знает,
какое  действие  оказывает  на  их  солдат  малейшее  отступление.
Вот  почему  в  таких  случаях  оно  словно  слепнет  и  глохнет  от
ярости,  и  чтобы  вернута  какую-нибудь  ничтожную  деревню,
часто  не  щадит  тысяч  солдат.
 И  когда  после  двухдневных  боев  мы  выбросили  немцев  из
С.,  мы  сразу  сказали  себе:  покоя  теперь  не  жди,  фашисты  nycv
тят  в  ход  все  танки,  водку,  психические  атаки,  —  словом,  все,
чем  они  еще  пока  богаты,  но  деревушку  попытаются  вернуть-
 66

Но,  признаюсь,  у  нас  и  в  мыслях  не  было,  что  на  один  наш
батальон  они  бросят  столько  танков.
 Надо  отдать  им  справедливость:  они  оперативны.  Все  нача¬
лось  уже  на  следующее  утро  после  занятия  нами  С.,  в  туман¬
ное  и  сырое  утро.  Вот  как  это  было.
 Сначала  из-за  небольшой  высотки,  прикрывающей  К.  с  нашей
стороны,  танков  выскочило  всего  четыре.  Не  знаю,  от  малочис¬
ленности  ли  их,  или  отчего  другого,  только  мы  почувствовали
в  этой  четверке  фашистских  танков  что-то  несерьезное,  почти
легкомысленное,  хотя  они  и  вели  себя,  как  ведут  себя  в  таких
случаях  все  фашистские  танки,  они  угрожающе  рычали,  извер¬
гали  пламень  и  металл  и  двигались  в  нашу  сторону.  Я  находился
в  это  времяч  на  одной  из  батарей  и  видел,  как  артиллеристы,
ухмыляясь,  встретили  их  бронебойными  снарядами.  Встретили
так,  что  назад  повернуло  только  три,  а  над  четвертым  взвились
языки  пламени  и  клубы  черного  дыма,  и  он,  волчком  покрутив¬
шись  на  месте,  скоро  оцепенел.
 Но  буквально  через  восемь-десять  минут  танки  снова  стали
выползать  из-за  высотки.  Теперь  их  было  много.  Я  насчитал
уже  двадцать  семь,  но  тут  меня  отвлекли  от  счета.  Вероятно,
их  после  того  выползло  еще  столько.  Наконец,  за  танками  пока¬
зались  автоматчики.  Они  шли  во  весь  рост.  В  бинокль  было
ясно  видно,  что  они  пьяны  и  что-то  горланят.  За  ними  потяну¬
лись  повозки  на  прицепах.  Солдаты  на  повозках  не  сидели  спо¬
койно,  они  то  и  дело  вскакивали  со  скамеек,  хлопали  друг  друга
по  каскам,  жестикулировали.  Должно  быть  на  повозках  царило
пьяное  веселье. 	, 	'
 И  все  эта  натренированная  машина  разрушения,  машина,
собранная  из  стали,  взрывчатых  веществ,  пламени,  водки,  дву¬
ногого  зверья,  тяжко  поползла  по  поляне  между  двумя  перелес¬
ками,  прямо  на  наши  огневые  позиции.
 Метров  двести  ей  позволили  ползти  беспрепятственно.  Затем
разом  ударили  наши  батареи.  Первый  залп  мы  дали  бронебой¬
ными  снарядами.  И  не  отгремело  еще  эхо  выстрелов,  а  над
несколькими  танками  уже  полыхали  языки  огня  и  вихрились
клубы  черного  дыма.  Второй  залп  мы  дали  шрапнелью  на  кар¬
течь.  Этот  залп  был  еще  лучше.  Он  словно  просеку  проложил
в  рядах  автоматчиков  и  опустошил  несколько  повозок.
 Но  страшная  машина  разрушения  продолжала  надвигаться
на  наши  огневые  позиции.
 Пришло  время  вступить  в  бой  нашим  видвинутым  вперед
пехотным  подразделениям.  Через  какие-нибудь  полминуты  дробь
пулеметов  и  автоматов,  грохот  орудий,  лязг  и  скрежет  гусеницы
—  слились  в  протяжный  вой.  Утренний  туман  рассеялся,  но
поляну  затянуло  дымом.  В  дыму  неясно  маячили  силуэты  неук¬
люжих  чудовищ,  блистали  молнии  выстрелов,  там  и  сям  полы¬
хало  пламя  над  подбитыми  танками,  оглушительно  ухали  взрывав¬
шиеся  в  танках  снаряды.
 67

Но  дьявольская  машина  продолжала  неудержимо  надвигаться
на  наши  огневые  позиции.
 Я  только  что  покинул  батарею  лейтенанта  Кислицина  и  пере*»
брался  на  батарею  лейтенанта  Кузнецова,  на  которую,  по  моему
мнению,  теперь  устремился'основной  напор  фашистских  танков,,
как  вдруг  сам  Кузнецов,  подбежав,  оттащил  меня  в  сторону:
 —Смотрите:  Кислицину  туго!..
 Ах,  дорогой  друг,  нет  ничего  тяжелее,  как  внезапно  увидеть-
смерть,  нависшую  в  б©ю  над  головой  своего  товарища,  и  чувст-
вовать  себя  бессильным  предотвратить  ее.
 На  батарею  Кислицина  на  полном  ходу  шло  шесть  танков.
Откуда  они,  дьяволы,  взялись?  Они  шли  прямо  во  фланг  кисли-
цинской  батарее  и  находились  уже  на  таком  расстоянии,  что
было  невозможно  развернуть  орудия  и  встретить  их  огнем.  Но
артиллеристы  Кислицина  все  же  успели  сделать  залп.  Два  танка
остановились,  но  остальные  четыре  налетели  на  орудия.
 Сердце  сжалось.  Танки  смяли  орудия.  В  последний  момент
артиллеристы  успели  прыгнуть  в  ровики.  Проклятые  машины
стали  утюжить  ровики.  Тебе  непонятно,  но  в  эту  минуту  я  ярко
увидал  неровные  песчаные  стенки  этих  ровиков.  Достаточно  ли
они  глубоки?  —вот  в  чем  был  страшный  вопрос.  Но  ровики
оказались  надежными.  Когда  под  выстрелами  кузнецовской  бата¬
реи  танки  ушли,  артиллеристы  вылезли  из  ровиков  и  отрях¬
нулись.
 К  счастью,  этот  заход  с  фланга  оказался  только  отдельной
диверсией  небольшой  танковой  группы.  Основная  масса  фашист¬
ских  танков  только  теперь  стала  подходить  к  главной  линии
наших  окопов.  Я  был  уверен  в  своих  бойцах,  но  тут  невольно
задал  себе  вопрос:  выдержат  они  или  нет?  Они  выдержали^
Навстречу  танкам  полетели  связки  гранат,  толовые  шашки,  наши
знаменитые  бутылки.  В  дыму  фигуры  бойцов  возникали  как  при¬
зраки  над  окопами  и  как  призраки  мгновенно  исчезали  в  глу¬
бине  их.  И  каждый  раз  над  стальными  чудищами  вспыхивал»
новые  языки  огня.
 А  тут  —  во  фланг  автоматчикам  и  пехоте,  отсекая  их  от  тан¬
ков,  устремилось  с  криком  „ура*  подразделение  капитана  Антона
Сокола,  до  сих  пор  таившееся  в  перелеске  справа...  И  тогда
наступил  момент,  тот  чудесный  момент  боя,  который  м^е  кажется
необ‘яснимым.
 Еще  на  поле  боя  ничего  не  изменилось,  еще  упорно  ползут
вперед  фашистские  танки,  еще  следуют  за  ними  пьяные  автомат-
чикн,  но  уже  радостно  говорить  себе,  что  атака  фашистов  захлеб¬
нулась.  И  верно:  проходят  какие-то  мгновения,  и  уже  бегут  авто¬
матчики,  поворачивают  назад  танки.  И,  поверь,  хочется  смеяться
и  ноги  ходят  сами  собою,  когда  видишь,  как  шпарят  теперь
фашистские  танки.  Куда  с  добром  —  собственную  пехоту  обгоняют!
 Вот,  дорогой  друг,  что  произошло  в  туманное  и  сырое  утро
на  следующий  день  после  занятия  нами  деревушки  С.
 68

Думаешь,  фашисты  успокоились  на  этом?  И  не  подумали.
Через  два  часа  мы  отбивали  новую  атаку,  еще  более  настойчи¬
вую.  Еще  через  два  —  третью.  А  под  вечер—четвертую.
 После  третьей  атаки  мы  буквально  истекли  кровью,  о  чем  и
доложили  командованию  и  попросили  подкрепления.  Нам  ответили
коротко:  удержать  рубеж  до  ночи—ночью  прибудет  подкрепление.
 Ночью  оно  действительно  прибыло.  Главное,  взамен  подби¬
тых  орудий  мы  получили  новые.
 Ночь  мы  не  спали.  Политруки  до  утра  переходили  из  окопа
в  окоп,  из  блиндажа  в  блиндаж.  Они  готовили  бойцов  к  занимаю¬
щемуся  дню.  О,  эти  ночи  после  боя  и  перед  новым  боем!
Какие  слова  рождаются  в  груди,  когда  сидишь  в  настороженном
ночном  окопе  в  кругу  усталых,  закопченных  в  пороховом  дыму
товарищей.  В  такие  минуты  Родина  осеняет  нас  своим  крылом
и  голос  народа  зовет  нас  на  смерть  и  победу.
 Наступило  утро  и  фашисты  снова  пошли  в  атаку.  Мы  ее
отбили.  Через  два  часа  они  в  шестой  раз  атаковали  нас.  И  в  шес¬
той  раз  мы  отбили.  Но  седьмую,  говорю  правду,  мы  отбивали
из  последних  сил.
 Сжав  зубы,  мы  все  же  отбили  ее,  седьмую  атаку  фашистских
Майков.  Но,  и  этому  легко  поверить,  у  нас  решительно  не  оста¬
лось  сил  приготовиться  к  неизбежной  восьмой.  И  вот  тут-то
пришла  помощь  от  деда  Данилы.
 Помощь  от  старика?  От  сторожа  колхозного  пруда?  Да,
именно!  Она,  помощь,^‘пришла  нам  в  виде  дедовского  Ванюшки,
который  сумел  пробраться  к  нам.  Захлебываясь  от  восторга,
мальчишка  сообщил  нам,  что  дедушка  этой  ночью  утопит  все
фашистские  танки  в  колхозном  пруду.
 Когда  первое  изумление  прошло  и  смех  наш  стих,  мы  под¬
робнее  расспросили  Ванюшку.  И,  представь,  мало  по  малу  перед
нами  вырисовалась  картина,  заставившая  нас  задуматься.
 Оказалось,  после  вчерашнего  боя,  танки,  вернувшись  в  К.,
на  ночь  замаскировались  в  глубокой  балке,  расположенной
рядом  с  прудом  и  отделенной  от  пруда  дамбой.  На  этом  дед
и  построил  свой  план.  Он  попросил  разрешения  у  штабных
офицеров  за  ночь  наловить  для  них  рыбки  в  пруду,  на  что  они,
весьма  довольные,  дали  свое  согласие.  Дед,  вместе  со  снастями,
принесет  к  пруду  лопату,  и  за  ночь,  вместо  того,  чтобы  нало¬
вить  рыбки,  подроет  дамбу.  Вода  хлынет  в  балку  и  скроет  танки
до  верхушек  их  башен.  На  Ванюшке  лежала  обязанность  натас¬
кать  соломы  в  дедовскую  сторожку,  что  стояла  на  дамбе,  ив  нуж¬
ный  момент  ее  поджечь.
 Из  живого  рассказа  шустрого  мальчишки  перед  нами,  как
Живой,  встал  строгий,  ворчливый  старик,  гроза  колхозных  парней,
ДЮбивших  летними  вечерами  поиграть  на  гармошке  на  широкой
дамбе,  и  колхозных  хозяек,  норовивших  пополоскать  белье
в  пруду.  Хозяек  он  отгонял  палкой,  а  парней,  недоступных  для
«го  палки,  он  вразумлял  на  расстоянии:
 69

—  Цыц,  вы!  Рыбе  покой  надобен.  Карп,  он  нервный.
 Из-за  своих  карпов,  принесших,  кстати  сказать,  колхозу
одиннадцать  тысяч  рублей  дохода  в  прошлом  году,  дед  и  решил*
единственный  из  жителей,  остаться  в  деревне.  Немцы  поначалу
побили  его  раза  два,  а  потом  свыклись  со  стариком  и  перестали
обращать  на  него  внимание.
 Таков  был  этот  сторож  колхозного  пруда,  дед  Данила.  Он
заставил  нас  поверить  в  себя  и  мы  сказали  себе:  да,  это  возможно.
 В  блиндажах,  окопах,  на  батареях,  нивесть  какими  путями,
тоже  узнали  о  деде  Даниле.  Поверили  в  деда  бойцы,  как  мы,  или  нет,,
но  только  восьмую  атаку  они  отбили.  Должно  быть,  все  же  пове¬
рили,  потому  что,  когда  четыре  часа  спустя,  две  роты  скрытно
двинулись  к  К.,  получив  задачу  обложить  его  с  двух  сторон  »
затем  выжидать  событий,  —  усталости  у  людей,  как  не  было.
 О  дальнейшем  рассказывать  долго  не  приходится.  Дед  нас
не  подвел.  И  даже  ожидать  пришлось  недолго.  В  ночной  тьме
вдруг  вспыхнуло  пламя  над  селом.  Правда,  оно  вспыхнуло  не
в  одном  месте,  как  было  условлено,  а  сразу  в  десятке  мест*
и  это  нас  смутило.  Но  тотчас  с  третьей  стороны,  где  не  могло
быть  наших  бойцов,  послышалось  „ура",  винтовочные  выстрелы,
разрывы  ручных  гранат.  Оказалось,  дед  немного  перестарался:
Ванюшка  имел  еще  одно  поручение  —  связаться  с  местными
партизанами,  скрывавшимися  в  окрестных  лесах,  —  поручение,
которое  он,  по  приказу  деда,  утаил  от  нас.  Это  была  единственная
ошибка  деда.  Непредупрежденные  друг  о  друге,  обе  стороны  легко
могли  принять  своих  за  противника.  Спасло  нас  „ура"  партизан.
 Нам  даже  не  пришлось  вести  сколько-нибудь  серьезного  боя.
Наш  жестокий  минометный  и  пулеметный  огонь  с  двух  сторон
и  натиск  партизан  с  третьей  —  застали  немцев  врасплох.  Обезу¬
мев,  они  '’  полуголые  выскакивали  из  горячих  изб  и  бежали...
к  пруду,  под  защиту  танков.  Но  танки  исчезли.  Глубокая  балка
была  наполнена  те^мной  водой.
 Рассвет  застал  нас  за  работой—мы  укреплялись  на  новом
рубеже.  На  рассвете  же  нашли  и  деда  Данилу.  Он  был  убит,
видимо,  на  дамбе  и  затем  сброшен  в  пруд.  Какой-то  зверь  вса¬
дил  старику  пять  пуль  в  спину.  Он  лежал  ничком  и  его  ском¬
канная  седая  борода  всосалась  в  тину.  Его  раскинутые  руки
судорожно  зажали  по  горсти  той  же  тины.  Все  дно  вокруг  тела
было  усеяно  трепещущими  золотыми  комками.  Это  засыпали
зеркальные  карпы.
 Мы  им  не  дали  заснуть  окончательно.  Мы  заделали  дамбу
и  притащили  пожарные  насосы.  Пруд  снова  стал  наполняться
водой.  И  на  следующее  утро  в  глубокой  балке  уже  хлопотали
вокруг  немецких  танков  любители-танкисты  из  наших  пехотных
подразделений.
 А  деду  Даниле  мы  поставили  небольшой  памятник  и  написали
на  нем  несколько  слов,  наверное,  тех  самых  слов,  которые  ты
впишешь  в  свою  синюю  тетрадь  урядом  с  именем  деда  Данилы.

1
 2.  УЧИТЕЛЬНИЦА.
 Рассказ.
 Дорогой  друг!
 Уже  неделя,  как  мы  в  наступлении.  Мой  батальон  и  соседние
подразделения  с  боями  продвинулись  в  среднем  на  четырнадцать
километров;  Наступление  охватило  участок  по  фронту  километ¬
ров  в  тридцать.  И  в  итоге  за  неделю  мы  вернули  частицу  Ро¬
дины,  с  двумя  десятками  деревень  и  сел  и  городком  Б.,—частицу
окровавленную,  истерзанную,  обесчещенную.  Пожарища  на  месте
деревень,  трупы  замученных  по  обочинам  дорог,  виселицы  на
перекрестках  улиц  в  Б.—  вот  пейзаж  этой  возвращенной  частицы
Родины.  Ничто,  никакие  подробные  сведения,  которыми  вы  у
себя  там  располагаете,  никакие  газетные  корреспонденции,  ко¬
торые  вас  ужасают—ничто  не  в  состоянии  рассказать  до  конца
про  муки,  про  скорбный  лик  этого  возвращенного  кусочка  Ро¬
дины.  Укладывается  ли  у  тебя,  например,  мысль,  что  фашисты
обрекали  на  смерть  наших  женщин  и  стариков,  беря  у  них  по
два  и  по  три  литра  крови  у  каждого  для  своих  раненых  арийцев,
'—причем  отобранных  для  этой  цели  советских  людей  они  дер¬
жали  в  стойлах,  как  скот?  Или  что  они  снимали  нежную  кожу
с  грудных  младенцев,  чтобы  залатать  ею  дырки  в  шкурах  фашист¬
ских  офицеров?..  И  все  же  это  только  частности.  Целое—еще
более  страшно.  О  нем  невозможно  рассказать  словами.  Нужно
самому  ступить  на  эту  обесчещенную  советскую  землю,  припасть
к  ней  губами,  обнять  ее  руками.  И  тогда  услышишь  до  конца  ее
полный  муки  голос,  взывающий  о  мщении.
 Прости,  дорогой  друг,  за  длинное  вступление,  но  я  не  мог
не  рассказать  о  том,  что  испытал  каждый  боец,  пройдя  по  ме¬
стам,  где  фашисты  в  течение  двух  месяцев  наводили  „новый
порядок".
 Вчера  к  нам  в  штаб  пришла  старая  учительница  из  села  К.
и  рассказала  историю  смерти  другой  учительницы,  комсомолки
Наташи.  Злодеяние  произошло  на  ее  глазах,  и  это  оставило  в
душе  Марьи  Мартыновны,—так  зовут  старую  учительницу,—яе-
>изгладимый  след.  Остаток  своей  жизни  она  отдала  гневу  и  не¬
нависти.  Седая,  с  горящими  глазами,  она  кочует  по  прифронто¬
вой  полосе  и  всем  рассказывает  историю  смерти  комсомолки
Наташи.  Не  думай,  что  она  сумасшедшая.  Она  в  здравом  рас¬
судке  и  действует  вполне  обдуманно.  Она  сказала  мне:  „Пока
хоть  один  немец  останется  на  советской  земле,  я  буду  ходить
среди  советских  людей  и  рассказывать  им  про  эту  смерть;  я  буду
 71

ходить  день  и  ночь,  месяц,  год,  но  не  устану  раздувать  в  их
сердцах  пламя  мщения".
 Обе  учительницы  работали  в  одной  школе—в  селе  К.  Кстати,
у  тебя,  надеюсь,  еще  не  изгладился  из  памяти  мой  рассказ  про
деда  Данилу  из  того  же  села.  Так  вот,  если  смерть  деда  Да¬
нилы  была  последним  злодеянием  фашистов  в  этом  селе,  то
смерть  комсомолки  Наташи—первым.
 Фашисты  заняли  К.  1  сентября-7-в  день,  когда  в  школах  на¬
чинаются  учебные  занятия.  Обе  учительницы  пытались  скрыться
из  села,,  но  были  перехвачены  высланной  вперед  немецкой  раз¬
ведкой.  Их  привели  в  школу  и  стали  допрашивать.  Обе  молчали.
Тогда  их  избили,  привязали  к  учительской  кафедре  в  классе,
где  преподавала  Наташа,  заперли  дверь  на  ключ  и  ушли.  Целый
день  они  простояли  друг  против  друга,  привязанные  по  обе
стороны  одной  и  той  же  кафедры.
 Вечером  ввалилась  пьяная  ватага  офицеров.  Один  предло¬
жил  остальным  сесть  за  парты  и  изобразить  собою  учеников.
„Господа!  —  издевательски  возгласил  он.—Русские  учительницы
дадут  сейчас  первый  урок  в  новом  учебном  году.  Я  буду  вам
переводить  его".
 С  хлыстом  в  руке  он  подошел  к  учительницам  и  предложил
немедленно  начать  урок.  Марья  Мартыновна  наотрез  отказалась.
Но  Наташа  вдруг  согласилась.  „Подлая!  Как  тебе  не  стыдно!*
—закричала  вне  себя  Марья  Мартыновна.  Офицер  с  хлыстом
всунул  ей  в  рот  платок.
 Наташу  развязали.  Она  молча  вынула  из  шкафа  большую
карту  СССР,  повесила  ее  на  доску,  взяла  в  руку  указку.  Фа¬
шисты,  увидев  перед  собой  карту  СССР,  загалдели,  но  офицер
с  хлыстом  предложил  им  не  забывать,  что  они—„ученики".
 — 	О  чем  будет  урок?—спросил  'он  Наташу.
 — 	По  истории...
 Офицер  перевел,  что  урок  состоится  по  историй^  Фашисты
на  партах  зааплодировали.  Наташа  властным  жестом  остановила
аплодисменты.
 С  полминуты  она  молчала,  глядя  на  карту  Родины,  точно
воочию  видя  перед  собою  цветущие  земли  советских  республик,
народов,  их  разнообразные  города,  тучные  нивы,  широкие  реки,
дремучие  леса.  Потом  резко  повернулась  лицом  к  классу.  Марье
Мартыновне  она  показалась  одержимой  в  этот  миг.  Глаза  ее
были  расширены  и  смотрели  куда-то  поверх  голов  фашистов.
 Дети!—звонким  страстным  голосом  начала  она.—Сегодня  мы
начинаем  наш  новый  учебный  год.  Для  первого  урока  я  вам
расскажу  о  самом  дорогом,  самом  священном  для  русского—о
нашей  Родине...  Переводите!—приказала  она  офицеру  с  хлыстом.
 Тот  выругался  и  ударил  Наташу  хлыстом.  Но  фашисты  на
партах  зашумели,  требуя  перевода.  Когда  им  перевели  начало
Наташиного  урока,  они  неожиданно  пришли  в  дикий  восторг  и
потребовали,  чтобы  урок  продолжался.
 72

—  Посмотрите,  дети,  на  карту,—продолжала  Наташа.—Вы
видите,  как  обширна,  могуча,  богата  наша  Родина.  Ленин  и
Сталин  сделали  ее  счастливой  и  непобедимой.  Счастлива  и
непобедима  она  потому,  что  человек  в  ней—хозяин  своей  соб¬
ственной  судьбы.  И  никакому  врагу  он  не  позволит  украсть  у
него  право  распоряжаться  своей  судьбой.  Вот  почему  мы  побе-
дим  в  этой  войне.  Вот  почему  немцам  никогда  не  удастся  власт¬
вовать  над  нами.  Мы—русские,  и  это  значит,  что  каждый  из
нас  готов  умереть  десять  раз,  но  никогда  не  согласится  на
тупую,  безрадостную  жизнь  немецкого  раба...
 Так,  дорогой  друг,  учительница  Наташа  начала  свой  первый
урок  в  этом  учебном  году.  Ее  устремленные  вдаль,  расширенные
глаза  видели  перед  собою  миллионы  советских  детей.  Она  была
их  учительницей.  И  она  учила  их  любви  к  Родине,  учила,  как
надо  жить  и  как  надо  умирать.  Она  призывала  их  к  борьбе  с
немцами...  И  я  должен,  тебе  сказать,  что  когда  Марья  Марты¬
новна  доходила  в  своем  рассказе  до  этого  места,  весь  рассказ
приобретал  новую  реальность.  Казалось,  уже  сама  Марья  Мар¬
тыновна  дает  урок,  а  детьми  были—обступившие  ее  красноар¬
мейцы.—Дети!  Милые  дети!  ВзыБала  она  к  ним  с  горящими  гла¬
зами.—Сегодня  многие  из  вас  простились  с  детством  и  вступили
в  жизнь.  Руки  ваши  окрепли  и  могут  держать  оружие.  Идите  на
врага.  Истребляйте  его  огнем,  истребляйте  сталью,  истребляйте
в  облаках,  истребляйте  в  глубине  морской...
 Кончился  урок  так,  как  он  и  должен  был  кончиться.  Наташу
скопом  изнасиловали,  а  потом  убили.  Один  из  садистов  вырезал
на  ее  обнаженной  спине  грубый  географический  контур  СССР.
Марья  Мартыновна  ночью  бежала.
 Все,  дорогой  друг.  Мне  нечего  к  этому  прибавить.  Завтра  с
утра  мы  продолжаем  наступление.  Ненависть  сжигает  нас...

ИВ.  АРАМИЛЕВ.
 ГВАРДИИ  ПОЛИТРУК  ДИЕВ
 Рассказ.
 Это  были  советские  гвардейцы  дивизии  имени  Панфилова^
Их—двадцать  девять.  Молодые,  веселый  ребята.  Калужане,  ор¬
ловцы,  рязанцы,  москвичи,  вологодцы.  Группу  возглавлял  полит¬
рук  Диев.  Они  занимали  рубеж  на  дальных  подступах  к  Москве.
День  начинался  обычно.  Слегка  подмораживало.  Белый  снег
ослепительно  искрился  под  солнцем.  Бескрайние  поля  лежали
кругом  в  тишине  и  зимней  задумчивости.  Потом  тишина  взорва¬
лась  грохотом  орудий.  Где-то  вдали,  на  флангах,  застрочили  пу¬
леметы.  В  мутноватой  синеве  неба  послышалось  гудение  моторов.
Летели  юнкерсы  и  мессершмидты.  Их  было  много.  Они  коррек¬
тировали  стрельбу  тяжелых  батарей,  разведывали  обстановку  и
авиабомбами  расчищали  путь  своим  наземным  войскам.
 В  окопе  было  холодно.  Гвардейцы  приплясывали,  чтобы  ра¬
зогреть  ноги,  взмахивали  руками.  Политрук  посмотрел  в  небо*
прислушался,  сощурил  глаза.
 — 	Ничего,  братки,  ничего,—сказал  он  ободряюще.—Скоро
жарко  будет.  Немчура  готовится  к  атаке.  Гляди  в  оба.
 —-  Есть  глядеть  в  оба,—задорно  отозвался  высокий,  плечи*
стый  гвардеец  в  прожженной  шинели.—Мы,  товарищ  политрук^
сердцем  врага  чуем.  Он  врасплох  нас  не  застигнет.
 Политрук  медленно  шел  по  окопу,  останавливался  возле  бой¬
цов,  посмеивался,  расспрашивал  о  письмах  из  дому,  о  самочув¬
ствии.  Ему  отвечали  шуткою,  дружеской  улыбкой.  Его  любили  в
роте  за  легкий,  веселый  нрав,  за  твердость  в  бЪю,  за  чуткость,
за  прямоту.  Он  всегда  появлялся  в  самых  опасных  местах,  пер¬
вым  шел  в  атаку,  последним  отступал.  Смерть  он  презирал  от¬
крыто  и  упрямо  тем  холодным-  презрением,  которое  свойственно
скромным  и  мужественным  людям.  Поза  и  бахвальство  были  не¬
навистны  ему,  как  ложь  и  трусость.
 —  Кремневый  парень,—говорили  о  нем  бойцы,—рядом  с
таким  в  самое  пекло  полезешь.
 — 	О  чем,  Василек,  размечтался?—спросил  политрук  весну-
щатого,  круглолицего  паренька.
 — 	О  жизни  думаю,—с  какой-то  наивною  простотой  ответил
Василек,—жить  хочется.  О  жене,  о  сыне,  о  родителях  вспом¬
нишь,  и  разные  мысли  в  голове  пойдут.
 74

— 	Э,  браток,—покачал  головою  Диев,—нехорошо.  Ты  пореже
вспоминай.  А  то  придется  ненароком  умирать—дрогнешь.
 — 	Я  не  дрогну,—произнес  обиженным  голосом  Василек,—
пускай  лучше  от  моей  пули  враг  дрожит  и  подыхает.  А  насчет
меня  ты  в  уме  такого  не  держи.  Я—солдат  сталинской  гвардии.
Мне  дрожать  не  приходится.
 Диев  возвращался  к  своей  бойнице  и  думал  о  предстоящем
сражении.  Разведка  накануне  донесла  о  значительной  концентра¬
ции  фашистских  танков  у  переднего  края  обороны.  Ясно—гото¬
вился  удар.  В  распоряжении  Диева  не  было  противотанковых
пушек.  Перед  окопом—ки  надолбов,  ни  противотанковых  рвов,,
ни  рогаток.  Из  тыла  должны  подойти,  в  случае  наступления
немцев,  наши  тяжелые  танки.  Но  когда  они  появятся  на  поле
боя,  трудно  сказать.  Возможно,  придется  принять  на  себя  всю
силу  лобового  удара  вражеских  машин,  отбиваться  одними  про¬
тивотанковыми  ружьями.  Диев  не  боялся  этой  встречи  с  врагом.
Не  боялись  ее  и  стрелки,  застывшие  на  своих  местах.  Политрук
верил  в  людей,  с  которыми  свела  и  подружила  его  отечествен¬
ная  война.  В  их  глазах  он  читал  готовность  биться  до  послед¬
него  вздоха.
 Вдруг  за  невысоким  холмом  стал  нарастать  характерный  шум?
звон  и  скрежет.  Немецкая  стальная  армада  двигалась  на  приступ.
Диев  щелкнул  затвором  винтовки,  лицо  его  напряглось.  Он  вы¬
тянулся  на  носках.
 — 	Внимание!  Без  команды  не  стрелять.
 Гвардейцы  подпустили  врага  на  предельно  короткую  дистан¬
цию.  Танки  шли  гуськом,  по  два  в  ряд.  Всего  было  свыше  пяти¬
десяти  машин.
 — 	Огонь!  —  скомандовал  Диев.
 От  первого  залпа  споткнулись  три  машины.  Остальные,  не
убавляя  хода,  приближались  к  окопу.  Гвардейцы  стреляли  уже  без
команды.  Пули  впивались  в  уязвимые  места  машин,  рвали  броню*
моторы,  башни,  бензиновые  баки.  Когда  передние  танки  загро¬
мыхали  в  тридцати  шагах,  из  окопов  полетели  связки  гранат,
бутылки  с  горючим.  Одна  за  другой  вспыхивали  стальные  кре¬
пости,  замирали  неподвижно  с  перебитыми  гусеницами.  Но  их
было  еще  много.  Они  рвались  вперед,  угрожая  раздавить  защит¬
ников  рубежа.  В  головной  машине  на  секунду  открылся  люк.
Высунулась  голова  в  серой  кепи.  Стрельба  стихла.
 — 	Сдавайся,  рус!
 Политрук  навскидку  ударил  по  кепи.  Танкист  не  успел  ныр¬
нуть  обратно,  лег  грудью  на  борт.  Кепи  свалилось  с  пробитой
головы.
 — 	Сдавайс!—крикнули  из  другой  машины.—Не  сдадийс*
хуже  будет.
 — 	Ни  шагу  назад!—звонко  крикнул  Диев.—Не  посрамим:
гвардейских  знамен,  товарищи.
 75

Крик  потонул  в  гуле  и  грохоте.  Да  и  не  надо  было  кричать.
Гвардейцы  знали,  что  делать.  Никто  отступать  не  думал.  Диев
начал  яростно  швырять  бутылки  с  „КС“  После  каждого  удач¬
ного  попадания  он  улыбался  и  крякал:
 — 	Так  его,  шпарь,  братки,  не  жалей.  А  ну,  еще  получай
гостинца,  паучье  отродье.
 Танки  развернулись  и  отошли,  чтобы  с  недосягаемой  для
броска  бутылок  дистанции  расстрелять  из  пушек  и  пулеметов
группу  истребителей.  Восемнадцать  машин  выбыло  из  строя.
Исковерканные,  обожженные,  они  лежали  перед  окопом.
 Все  меньше  и  меньше  становилось  в  окопе  людей.  Остав¬
шиеся  в  живых  продолжали  вести  огонь  по  врагу.  Раненые  не
покидали  своих  постов.  Бой  длился  четыре  часа.  Стреляя,  Диев
изредка  оборачивался  назад,  вглядывался  в  опушку  леса.  Под¬
крепление  где-то  задержалось.
 — 	Что  же  они  там,  черти?—ругался  он.—Слышат  ведь  паль¬
бу.  Хоть  бы  пяток  машин  прислали.
 Наконец  иссякли  гранаты,  бутылки  с  горючим,  опустели  ма¬
газины  противотанковых  ружей.  Огонь  прекратился.  Уцелевшие
немецкие  танки  подошли  вплотную.  Танкистам  хотелось  забрать
живьем  оставшуюся  горстку  этих  непонятных  русских  храбрецов.
Они  спокойно  вылезли  из  люков  и  с  автоматическими  пистоле¬
тами  в  руках  двинулись  на  окопы.
 — 	Сдавайс,  рус!
 1—  Советская  гвардия  не  сдается!—крикнул  Диев.—Товарищи!
За  Родину!
 И  гвардейцы—их  оставалось  теперь  шестеро,—ринулись  на
врага  с  пустыми  ружьями  наперевес.  Танкист  дал  длинную
-очередь  из  автомата.  Голубоглазый  Василек  выскочил  вперед,
чтобы  прикрыть  собою  Диева.  Две  пули  пробили  ему  живот.
Он  захлебнулся  кровью,  но  внятно  прошептал:
 — 	Ну  вот,  видишь,  не  дрогнул.
 Диев  шагнул  через  него  и  тоже  повалился  с  пробитой  грудью.
Падая  в  белый  пахучий  снег,  политрук  Диев  услышал  позади
окопа  знакомый  гул  советских  танков.  Шло  обещанное  подкреп¬
ление.  Грозно  ударили  пушки.  Немцы  засуетились  у  своих  ма¬
шин.  Поле  накрывалось  сплошным  навесным  огнем.
 —  Не  прошли,  гады,—тихо  сказал  Диев,—и  не  пройдете,  во
.веки  веков...
 Это  были  последние  слова  политрука.
 Действующая  Армия
 Западный  фронт.
 10.X1I.1941  г.

ПРОЗРЕНИЕ.
 Рассказ.
 Руководитель  общины,  старец  Паисий,  пройдоха  с  кроткими
маслянистыми  глазами,  вкрадчиво  доказывал,  что  вся  мудрость
бытия  изложена  в  евангелии.  Михаил  Буланов  поверил.  Он  стал
евангелистом,  вегетарианцем,  непротивленцем.  Работал  он  в
одной  из  московских  кустарных  артелей.  Там  было  много  моло¬
дёжи.  Юноши  и  девушки  занимались  спортом,  стреляли  в  тире,
играли  в  футбол,  сдавали  нормы  ГТО,  ходили  в  театр,  участво¬
вали  в  олимпиадах.
 Михаил  оставался  в  стороне.  Казалось,  ничто  житейское  не
привлекает  голубоглазого,  светловолосого  паренька  с  румяными
щеками.  Комсомольцы  пытались  втянуть  его  в  художественную
самодеятельность,  в  шахматный  кружок.  Ничего  не  вышло.
 — 	Ну,  и  шут  с  ним,—сказали  товарищи  по  работе.—Сухарь
какой-то.  Ключей  не  подберешь.  Мамка  в  детстве  ушибла,  что  ли?'
 Началась  война.  Буланову  принесли  повестку  из  военкомата.
Предстояло  итти  в  армию,  на  фронт.  Он  помчался  к  отцу  Паи-
сию.  Старец  проявил  большую  осведомленность  в  советских
законах.
 —  Откажешься  служить—худо  будет,  сын  мой,—внушал  он
елейным  голоском.—Дезертируешь—поймают,  расстреляют.
 —  Что  делать?—с  тоской  спрашивал  молодой  сектант...—Нет
выхода.
 — 	Есть  выход!—провозгласил  наставник.—Иди  в  казарму,
бери  винтовку,  отправляйся  на  фронт.  Но  не  оскверняй  себя
убийством.
 Михаил  согласно  кивал  головой.
 — 	При  первом  удобном  случае  сдавайся  в  плен,—сказал  в
заключение  старец.—Бог  тебя  сохранит.  Ступай,  сын  мой.
 На  фронте  Михаил  стрелял  то  в  землю,  то  в  белый  свет.
Потом  часть  попала  в  окружение.  Командир  полка  и  начальник
штаба  погибли.  Стреляли  под  командой  комиссара,  с  боем  выхо¬
дили  из  огненного  кольца.  Буланов  ночью,  в  суматохе,  отстал
от  роты,  спрятался  в  зарослях  орешника.  К  рассвету  выбрался
на  шоссе  и  сдался  немецкому  разъезду.  Он  думал  об  отдыхе,  о
сытой  и  тихой  жизни  военнопленного  в  глубоком  тылу.  Ему  ме¬
рещилась  богатая  немецкая  ферма.  Хозяйка,  добродушная  тол¬
стая  фрау,  подносит  ему  кофе  со  сливками,  бутерброды  с  язы¬
ковой  колбасой.
 77

Но  то,  что  началось  в  это  холодное  ноябрьское  утро,  поко¬
лебало  его  предположения.  Мотоциклисты  раздели  пленного  до
белья.  Добротные  яловые  сапоги,  шинель,  гимнастерку  и  брюки
забрали,  сняли  часы,  нательный  серебряный  крестик.  Одели  в
какую-то  вшивую  арийскую  рвань.  Он  покорно  молчал,  хотя  это
оскорбляло,  задевало  за  живое.
 Его  пригнали  в  деревню,  сдали  в  лагерь  военнопленных,  где
томилось  десятка  два  изможденных,  избитых  красноармейцев.
 — 	Я  хочу  есть,—сказал  Буланов.—Накормите  меня.
 — 	Ишь  ты!—грубо  сказал  ефрейтор  ломанным  русским  язы¬
ком.—-Мы  сами  голодаем.  Хлеб-то  ведь  вы  подожгли.  Сколько
суток  не  ел?  Одни?  Ну,  ничего.  Не  подохнешь,  русская  свинья.
Вы  живучие.
 Началась  трудная,  порой  невыносимая  жизнь.  Пленных  кор¬
мили  жиденькой  бурдой.  Ежедневно  гоняли  возводить  укрепле¬
ния,  валить  деревья  для  накатов,  рыть  могилы.  Кто  не  выполнял
норм,  били  прикладом.  Больных  и  хилых  пристреливали.  Немец¬
кая  армия  наступала.»  Пленные  передвигались  с  арьергардам.
В  деревнях  и  селах  Михаил  Буланов  наблюдал  картины,  от  ко¬
торых  леденела  кровь.  Оккупанты  грабили  колхозников,  горожан.
Вешали,  кололи  штыком  женщин,  прдростков,  стариков.  Буланов
хмурился,  мрачнел.  Пелена  евангелизма  постепенно  сползала  с
него.  Душа  накалялась  ненавистью,  злобой.  Наконец  он  не  вы¬
держал.  Темной  ночью  сбежал  от  конвоя.  Присоединился  к  груп¬
пе  красноармейцев,  уходящих  из  окружения.  Вышел  на  совет¬
скую  землю.
 И  вот  он,  исхудалый,  обросший  волосом,  с  глубоко  запав¬
шими  глазами,  сидит  в  штабе  полка.  Дает  объяснение  комиссару.
, 	—  Простите  меня,  если  можно,—говорит  он  срывающимся  го¬
 лосом.—Я  ошибся.  Совершил  тяжкое  преступление.  Дайте  иску¬
пить  вину.  Я  буду...
 — 	Посмотрим,—говорит  комиссар.—Посмотрим.
 — 	И  еще*..—просит  Буланов.—Обо  всем,  что  мною  сказано,
я  прошу  вас  написать  в  газету.  Пусть  знают  все.  Упомяните
■мое  имя,  фамилию.
 — 	Вы  это  сделайте  сами,—раздумчиво  произносит  комиссар.
—Вот  бумага  и  карандаш.  Садитесь,  пишите.
 Действующая  Армия
Западный  фронт.
 8.ХИ.1941  г.

\
 ПРОСЧЕТ.
 Рассказ.
 Деревню  Н.  немецкий  мотомеханизированный  полк  занял
утром.  Штаб  разместился  в  школе.  Часть  недавно  прибыла  из
оккупированной  зоны  Франции.  Полковник  был  туповат  и  наивен.
Он  усердно  читал  стряпню  Геббельса  и  верил,  будто  русский
народ  с  нетерпением  ждет  фашистов,  как  друзей,  избавителей.
Теперь  он  оглядывал  пустые  улицы  и  удивлялся:  никто  не  встре¬
чает  завоевателей  с  хлебом  и  солью.  На  домах  нет  флагов.  Не
слышно  приветственных  криков.
 — 	Собрать  жителей,—приказал  он  адъютанту.—И  допросить  по
всей  строгости  германских  законов.  Саботажников—расстрелять.
 Через  полчаса  адъютант  привел  благообразного,  пожилого
мужика  в  дубленом  полушубке.
 — 	Ти  кто  есть  такой?—спросил  генерал.—Ти  есть  партизан?
 — 	Гражданин  российской,—бойко  ответил  мужик.—Бывший
кулак.
 — 	А,  куляк,—обрадовался  генерал.  Отшень  карош.  Где  есть
местни  житель?  Где  есть  клеп,  мьясо,  млеко,  мьед?
 Бывший  кулак  помялся,  переступил  ногами,  хитровато  сощу¬
рил  глаза.
 — 	Не  обессудь,  ваше  высокое  превосходительство.  Большин¬
ство  населения  сбежало.  Что  касаемо  продуктов,  вывезли  на¬
чисто.  Бессознательный  народ.  А  которые  остались,  боятся,  в
погребах  сидят.
 Генерал  спросил,  нет  ли  обиженных  советской  властью.
 — 	Все  мы  обиженные,—ответил  мужик,  ухмыляясь  и  шмыгая
носом.  —Все  потерпевшие.  Кблхозы  и  прочее...
 — 	Э,  я  имей  виду  другой  обид,—генерал  мотнул  головой,
многозначительно  шлепнул  себя  ладонью  по  лысине.—Тюрьма
сидел,  ссылка  гуляй.  Вот.
 — 	Есть  такой,—обрадованно  вскрикнул  бывший  кулак.—
-Лукьян  Головин.  На  днях  только  объявился.  Прямо  из  тюрьмы.
 — 	Давайт  ко  мне  Лукьян  Головин,—распорядился  генерал.
—Сейчас  давайт.
 Лукьяна  разыскали,  доставили  в  штаб.  Это  был  огромного
роста  мужик.  В  плечах—косая  сажень.  Он  вошел,  робко  озираясь
и  осторожно  ступая  обутыми  в  валенки  ногами.  Молодой  лейте¬
нант  с  прыщеватым  лошадиным  лицом  на  чистейшем  русском
зшыке  объяснил  Лукьяну,  что  от  него  требуется.
 — 	Проведешь  меня  через  лесок  в  расположение  частей  Кра¬
сной  арми,—сказал  он,  весело  подмигивая.—В  гости  к  русским
генералам  хочу  сходить.  Дорогу  знаешь?  Ну,  и  отлично.  За
услугу—пятьсот  целковых.  Советскими  бумажками  платим.  На¬
стоящими.  Чувствуй,  борода.
 79

Лукьян  повел  крутыми  плечами.
 — 	Что  же,—сказал  он,—деньги  немалые.  Постараюсь.  Оста¬
нетесь  мною  довольны.
 Лейтенант  переоделся  в  деревенскую  сермягу,  натянул  на
голову  старую  шапку-ушанку  и  они  двинулись  в  путь.
 Лейтенант  был  в  отличном  настроении.  Ему  хотелось  погово¬
рить.  Лукьян  отвечал  неохотно,  односложно.
 — 	Ты  что,  тоже  кулак,  или  подкулачник?—спросил  лейтенант.
 — 	Подкулачник...  Не  дорос  я  до  кулаков.
 — 	Дорастешь,—утешал  его  лейтенант.—Мы  поможем  кре¬
стьянству.  КЪлхозы  долой,  совхозы  долой.  Самогонку  гнать
разрешим.
 — 	Это  подходяще,—бурчал  Лукьян,  не  подымая  глаз.—Дай
вам  бог  здоровья.  Мы  вас  двадцать  лет  ждали.
 — 	Перевернем  всю  вашу  жизнь,—хвастался  офицер.
 — 	Вертите,—с  унылым  равнодушием  соглашался  Лукьян.—
Вы  люди  образованные.  Можете  так  и  этак  вывернуть.  Век
поминать  станем.
 Миновали  последние  немецкие  заставы.  Углубились  в  чащу.
На  повороте  тропинки  Лукьян,  шедший  передом,  вдруг  повер¬
нулся,  облапил  лейтенанта,  повалил  в  снег.  Живо  скрутил  ему
опояской  рукй,  поставил  на  ноги,  снял  с  его  пояса  из-под  сер¬
мяги  тяжелый  револьвер.
 — 	Ну,  пошли,—скомандовал  проводник.  Недалече  осталось.
В  один  момент  доставлю.  Не  вздумай  орать  или  бежать.  Убить
ке  убью,  но  покалечу.
 Офицер  тяжело  дышал.  Лицо  его  сразу  вытянулось,  поблекло.
Глаза  помутнели.
 —Слышь,  отпусти,—глухо  проговорил  он.—Десять  тысяч  по¬
лучишь.  Деньги  со  мной,
 — 	Брось  трепаться,—презрительно  усмехнулся  Лукьян.—Не
на  таковского  йапдл.  Ошибочка  у  вас  вышла...
 Они  помолчали.  Лукьян  свернул  цыгарку  и  закурил.  В  лесу
было  тихо.  Недвижимо  стояли  в  синей  изморози  деревья.  Где-то
далеко  ухали  пушки.
 — 	Это  что  же  такое?—спросил  офицер.—Обман?  Кулак  на¬
брехал,  что  ты  в  тюрьме  сидел?
 — 	Ну,  и  сидел,—вызывающе  ответил  Лукьян.—Зря  не  са¬
жают.  А  вы  тут  при  чем?  Обрадовались.  Помощника  себе  нашли.
Сидел  или  не  сидел,  а  мы  своей  землей  не  торгуем.  Да  и  денег
у  вас  таких  нет,—купить  русского  человека.  Понял?  Ну-ко,
шагай.  Советские  генералы  тебя  давно  ждут.  Самовар  поставили.
Чай  пить  будем.
 Он  игриво  подтолкнул  коленом  в  спину  офицера.  Лейтенант
опустил  голову  и  зашагал  по  скрипучему  снегу.
 Действующая  Армия
Западный  фронт.
 10.XII.1941  г.
 80

А.  БЫЧКОВ
 ТРЕХСОТЫЙ  РЕЙС
 Рассказ
 Нагорная  сторона  реки  настороженно  притаилась.  Низко¬
рослые  голые  кусты,  кривые  деревья,  обветренные  скалистые
выступы—все  это,  давно  знакомое  и  родное,  сейчас  таит  за  собой
опасность,  может  быть—смерть.  Отсюда  немецкие  батареи  били
по  пароходу  яростным  огнем.
 Много  раз  водил  по  этому  плесу  свое  судно  капитан  Коробов.
Сегодня  утром  в  садовом  журнале  он  сделал  для  себя  маленькую
пометку—„трехсотый  рейс“.  В  этих  двух  словах  было  сказано
очень  многое,  в  них  заключалась  большая  напряженная  жизнь
опытного  судоводителя.
 Капитан  Коробов,—коренастый,  сутуловатый,—стоял  на  па¬
лубе.  Рядом  с  ним—маленькая,  энергичная  фигура  механика.
 Капитан  догадывался,  о  чем  хотел  говорить  сейчас  механик.
Еще  утром  Коробов  осмотрел  углярку,  побеседовал  с  кочегарами
и  узнал—топливо  наисходе.
 Коробов  почувствовал  в  голосе  механика  с  трудом  скры¬
ваемое  беспокойство.  „Нехорошо,  волнуется  старик"...
 — 	Серьезный  дождичек  прошел,—и  положил  свою  широкую
твердую  ладонь  на  плечо  механика.—Свинцовый  дождик.
 Он  показал  на  изрешеченную  пулями  и  осколками  снарядов
штурманскую  рубку,  разбитый  привальный  брус,  исковерканные
поручни.
 Механик  улыбнулся;  не  отрываясь,  смотрел  он  в  открытое,
спокойное  лицо  капитана.
 — 	Знаю,  с  топливом  плохо,—уже  серьезно,  чеканя  каждое
слово,  продолжал  Коробов.—Остановиться,  значит  погубить
судно.  Я  капитан  и  обязан  принять  все  меры  к  тому,  чтобы
судно  двигалось.  Военный  груз  должен  .  быть  доставлен  по
назначению.
 Топлива  осталось  на  два  ходовых  часа.  После  машину  при¬
дется  застопорить.  Уже  сейчас  она  работает  с  перебоями,
„нервничает®.
 Капитан  приказал  сбавить  ход.  И  как  бы  в  ответ  на  это
немцы  обрушили  на  реку  десятки  снарядов  и  пуль.  На  воде,
пенясь  и  шипя,  закружились  воронки.  Одна...  другая...  третья.
И  там,  куда  со  свирепым  свистом  падали  снаряды,  выше  мачто¬
вого  клотика  вставали  грязные  столбы  воды  и  песка.  Крупно¬
калиберный  снаряд  разорвался  где-то  совсем  близко  за  бортом,
обдав  палубу  каскадом  мутно-желтой  воды.  Пароход  вздрогнул,
 81
 I

остановился.  На  мгновение  стало  тихо.  Но  вот  машина  засту¬
чала  опять.
 — 	Полный  вперед!
 Машина  работала  из  последних  сил.  Кочегары  бросали  в
топку  остатки  дровяного  запаса.
 Пароход  шел  на  полный  ход—и  это  мешало  немцам  при¬
стреляться.  Судно  то  скрывалось  за  высоким  яром,  то  быстро
появлялось  в  таком  месте,  где  его  меньше  всего  ждали  фашисты—
рядОхМ  с  песчаной  косой,  у  воложки,  вблизи  прибрежных  кустов,
под  самым  берегом.  Такой  способности  итти  на  риск,  таких
знаний  плеса  не  ожидал  от  капитана  даже  старый  лоцман,  усту¬
пивший  ему  место  у  пароштурвала.
 Все  попытки  немецких  артиллеристов  потопить  пароход  были
тщетны.  Едва  они  успевали  найти  угол  прицела,  как  судно
неожиданно  меняло  курс  и  снаряды  ложились  далеко  позади
или  где-либо  сбоку.  Это  выводило  немцев  из  терпения.  Они
усилили  огонь.  Сейчас  значительная  часть  реки  кипела  и  бур¬
лила.  Огромные  столбы  воды  беспрестанно  вырастали  над  рекой
и  с  грохотом  рушились,  образовывая  глубокие  пенистые  воронки.
Шумные  гряды  волн  расходились  от  них  во  все  стороны.  Паро¬
ход  рывками,  словно  натыкаясь  на  подводные  препятствия,  шел
вперед.
 *  *
 Вахтенный  матрос  Потап  Емельченко  деловито  разбирал  трос
окоЛо  лебедки.  Ему  помогал  молодой  парень  Петро  Самойлов.
Когда  близко,  почти  у  самой  кормы  разорвался  снаряд,  выдрав
со  дна  корягу,  Потап^коротко  заметил:
 — 	Расчищают  фарватер;  это,—чтобы  аварии  не  получилось.
 Петро,  у  которого  после  каждого  разрыва  снаряда,  как  он
 говорил,  начинало  „ходить  сердце",  с  улыбкой  посмотрел  на
вахтенного.
 —  А  ежели  после  такого  выстрела  палубу  водой  да  песком
обрызгало,  это  как?
 — 	Не  одобряю,—дернул  свой  табачный  ус  Потап.—Это
беспорядок.
 Петро,  не  выдержав,  расхохотался.
 — 	То  страх  в  пятки,  то  смех  в  поясницу!  А  ну,  трави.
 *
 *  *
 В  кочегарке  вот  уже  второй  день  бессменно  вахтили  Семен
Тягунов  и  Алексей  Чайкин.
 Дрова  были  израсходованы.  В  топку  летели  доски,  кранцы,
каютные  переборки,  решетчатые  рейки  с  фальшбота—все,  что
могло  хоть  как-нибудь  поддержать  огонь.
 Шуровал  Семен  Тягунов.
 — 	А  ну  еще  маленько!
 Алексей  собрал  с  железного  настила  все  щепки  и  бросил
в  топку.  Пламя  на  мгновение  выросло,  озарив  кочегарку  ярко-
красным  светом.  Топка  загудела  и  быстро  смолкла.
 82

—  А  ну  еще!—крикнул  Семен.—Скорей  подбрасывай.
 Но  Алексей  не  шевелился.  Он  стоял,  опершись  ладонями  на
рукоятку  лопаты.  С  лица  падали  черные,  как  смола,  капли  пота.
Топлива  больше  не  было.
 *
 *  *
 Берега  заволокло  туманом.  Темнело  с  каждой  минутой.  Паро¬
ход  стоял  на  якоре,  серый,  неразличимый  на  туманном  фоне
острова.
 Немцы  прекратили  огонь.
 —  Хотят  взять  живьем.  Не  таковские  были!
 Коробов  вызвал  механика.
 — 	Хочу  с  тобой  посоветоваться,  Семенович.  Давай  вместе
думать,  что  делать  будем.
 Механик  сосредоточенно  молчал.
 —  Так  я  думаю,—медленно  начал  он,—немцам  Пароход
не  отдадим.  Затопим.
 — 	И  все?  А  груз?  Затопить  легче  всего.  Но  разве  это
выход?—Коробов  углубился  в  раздумье.  Да,  нужно  решать
быстрее.  С  рассветом  немцы,  конечно,  постараются  захватить
пароход.  Может  быть,  механик  прав?  Нет,  выход  должен  быть
найден...
 В  коридоре  послышались  шаги.  В  дверь  постучались.
 Капитан  быстро  взглянул  на  вошедших  и  отвел  взгляд  на
окно.  Он  думал  о  том,  что  сказать  матросам.  Вот  сейчас  они
спросят  его,  капитана,  что  делать  дальше  и  он  будет  обязан
им  ответить.
 — 	Мы  к  вам,  Андрей  Степанович.  Посмотрели  на  погодку  и
кое-чего  удумали,—обратился  к  Коробову  Потап.—Тут  на  воложке
у  острова  песок.  На  песке  дереву,  известно,  мало  проку—сохнет
дерево.  Так  там  четыре  березы  высохших  стоят.  И  пользы  от
них  только  и  было,  что  рыбакам  на  костер.  Запросто  пропадут
березы.  А  рыбаки...
 — 	Говори  прямо,  Емельчекко.  О  рыбаках  после  расскажешь.
Что  затеяли?—прервал  его  капитан.
 — 	Прямо  так  прямо!  Взять  бы  лодки,  подсехать  к  острову,
да  и  спилить  те  березы.  Топливо  первосортное,  и  хватит  его
надолго.
 — 	А  как  подъедешь,  о  немцах  забыл?
 — 	В  темноте  не  увидят.  Уключины  тряпками  замотаем,  чтобы
не  было  слышно...  Конечно,  не  без  риска.
 Коробову  понравился  этот  план.  В  нем  было  много  дерз¬
кой  смелости  и  отваги.  Он  понял:  это  решает
успех  всего  рейса.
 —-  Кто  поедет?—коротко  спросил  он.
 ■—  Все  готовы,—ответил  Потап.—Разрешите  нам:  мне,  Петро
Самойлову,  Семену  Тягунову  и  Алексею  Чайкину.
 — 	Чтож!  Можете  действовать.
 83

Матросы  поднялись  на  палубу.  Капитан  вышел  вслед  за  ними»
 — 	Главное—осторожность,  —  напутствовал  он  смельчаков.—
Просто  так  не  рискуйте.
 $
 *  *
 Лодки  отплыли  от  судна,  растворившись  в  ночном  тумане*
 Потап  командовал  вполголоса:
 — 	Держи  левее.  Еще  левее.  Теперь  ладно.
 Весла  бесшумно  опустились  на  воду.  Короткими  сильными
рывками  лодка  подвигалась  вперед.  Иногда,  очень  редко,  не¬
удачный  рывок  веслом  вызывал  плеск.  Тогда  все  поднимали
весла  и,  затаив  дыхание,  слушали...  Нет,  все  спокойно,  и  они
продолжали  свой  путь.
 Вот  уже  берег,  серый  и  каменистый;  кое-эде  из-за  камней
торчат  желтые  стебли  увядшей  травы.  Деревьев  не  видно.  Вот
камень—его  Потап  запомнил.  Камень  был  виден  издалека,  когда
пароход  еще  разворачивался  у  яра.  Значит,  березы  дальше.
 Замедлив  движение  лодки,  осторожно  огибали  берег.  Березы
показались  неожиданно,  словно  вышли  навстречу  из  тумана-
Петро  и  Семен  осторожно  спустили  ноги  в  воду.  Вода  была
холодная,  как  в  погребе,  но,  не  замечая  этого,  они  бесшумна
подвигались  к  берегу,  таща  за  собой  лодки.
 Все  четверо  ступили  на  песок.
 — 	Пилы,  пилы  несите  осторожнее,  чтобы  без  звону.  Инстру¬
мент  нежный,—вполголоса  шутил  Потап.—Ползком,  ползком^
к  березам.
 Около  сухих,  лишенных  коры  берез  матросы  сняли  с  пил
мешки  и  принялись  за  работу.
 *
 *  *
 Вся  команда  вышла  на  палубу.  Люди  до  боли  в  глазах
вглядывались  в  туманные  очертания  берега,  прислушивались.
Все  было  спокойно.  Вдруг  скороговоркой  заговорил  пулемет
и  также  неожиданно  смолк.  Огромная  вспышка  огня  разорвала
туман  и  тяжелый  выстрел  сотряс  воздух.  Затем  опять  все  стихло
и  опять  раздалась  чистая  дробь  пулемета.
 — 	Ого-го-го!—долетел  до  судна  далекий  приглушенный  крик.
 На  мгновение  смолкнувший  пулемет  затараторил  снова.  Так
 повторялось  несколько  раз.
 Капитан  Коробов  отдал  распоряжение:  приготовить  все,  чтобы
встретить  смельчаков.
 — 	Ого-го-го-го!—раздался  крик,  когда  пулемет  заговорил
уже  в.  пятый  или  шестой  раз.  Кричал  кто-то  один,  резко
и  вызывающе.
 Проходили  долгие  минуты,  но  лодки  не  показывались.  С  тре¬
вогой  на  судне  прислушивались  к  мирному  журчанию  воды  з&
бортом,  часто  прерываемому  пулеметной  очередью.  В  ушах
долго  звенел  длинный  глухой  крик:
 — 	Ого-го-го-го!
 84

и  не
 Что  это  могло  значить?—спращивал  себя  Коробов
еаходил  ответа.
 Потом  он  прошел  в  каюту.  Мысль  одна,  настойчивая  и  не¬
отвязная,  владела  им:  живы  ли?  Может...  Нет,  этого  не  должно
случиться.  Но  что  это?  Опять  пулемет  строчит?  Нет,  так  пока¬
залось.  Да  сколько  же  времени?  О,  без  пяти  четыре!  Еще  час-
полтора  и  начнется  рассвет.  Как  размеренно  тикают  часы...
 После  небольшой  паузы  затрещал  пулемет  и  опять  повто¬
рился  тот  же  странный  крик:
 — 	Ого-го-го!
 — 	Ого-го-го!—откликнулось  далеким  эхом  по  воде.
 Может  быть  послать  на  помощь?—раздумывал  Коробов.—
 Но  зачем  лишний  раз  рисковать  людьми?  Наконец,  они  не  из
тех,  что  просто  так  даются  в  руки.  Однако  время  терять  больше
нельзя.  С  рассветом  немцы  обязательно  попытаются  захватить
судно.  Следовательно,  надо  затопить  его  сейчас  же.
 — 	Ломы  приготовить!
 Матросы  не  спрашивали  капитана,  зачем  понадобились  ломы.
Они  знали:  сейчас  он  прикажет  рубить  днище  и  вода  бурным
фонтаном  хлынет  из  пробоин.  А  тогда...
 Коробов  внимательно  осмотрел  обшивку  днища.  Вот  здесь
всего  удобнее.  Вода  зальет  переборки  и  судно  начнет  медленно
оседать  на  дно.  На  это  пойдет  не  больше  получаса.
 — 	Почему  долго  нет  ломов?—спросил  Коробов.
 — 	Несут,—‘ответил  ему  один  из  матросов  и  вздохнул.
 В  люке  показалась  чья-то  голова.
 — 	Лодки!
 —  Что?—не  понял  Коробов,—зачем  лодки?
 — 	Наши,  наши  едут!
 Все  бросились  на  палубу.
 — 	Братишки!—прыгал  около  борта  любимец  команды  кок
Сеткин.—Здорово,  братишки!  Неужто  живы!
 Первым  поднялся  на  палубу  Потап.
 .  —  Жив?!—бросился  к  нему  Сеткин.
 — 	Как  обыкновенно,—пробасил  Потап.—Лебедку  готовьте.
Время  терять  некогда.  А  .дрова  Достались—первый  сорт.
 — 	Ты  расскажи,  как  там  работали.
 — 	Отстань!—отбивался  от  Сеткина  Потап.—Время  ли  до
рассказов.  Глотку  и  так  надорвал.  Только  немцы  начнут  по
нашим  шить,  а  я  свое,  затаившись  в  стороне,  „огото-гоа  и  зареву.
Они  весь  огонь  туда.  Да  за  камнями  и  пулей-то  меня  не  возьмет.
 — 	Разводить  пары!—скомандовал  Коробов.
 ...  На  рассвете  фашисты  цепью  двинулись  к  острову.  На
резиновых  лодках  они  перебрались  на  песчаную  отхмель  и  в
растерянности  остановились.  Там,  где  стоял  пароход,  было
«шстое  место.
 Далеко  на  горизонте  вился  маленький  дымок  уходящего  судна.  *
 Капитан  Коробов  завершал  свой  трехсотый  рейс.

ПАВЛО  ХОДЧЕНК©
 МАРТА
 ОтрывЬк  из  повести
 Приближался  тысяча  девятьсот  тридцатый  год*  Калиновские
богатеи,  заслышав  о  сплошной  коллективизации,  очень  встрево¬
жились.  „Что  же  это?—горланили  они,  ударяя  себя  о  полы  ру¬
ками.—Кому  нужен  такой  разор?  Ведь  жизнь  вон  как  нала¬
дилась!"  И  тем  временем,  не  долго  думая,  начали  тайно  сгова¬
риваться.  Собирались  они  один  у  другого,  закрывали  плотно
окна,  пили  горилку,  обсуждали  свое  положение,  а  темными
ночами  ловко  упрятывали  правдами  и  неправдами  нажитое  добро.
Хлеб,  разные  драгоценности,  деньги-закапывали  в  садочках,
бурьянах,  вывозили  в  надежные  места  в  степь,  в  скалы,  в  лески»
заделывали  в  запечках,  на  чердаках,  между  двойных  стен
амбарах,  клунях1),  разных  печурках.  Рогатый  скот,  свиней,
птицу  незаметно  сбывали  спекулянтам  на  мясо,  а  лошадей
просто  уничтожали,  переводили  на  кожи.  „Лишь  бы  им,  анафе¬
мам,  не  досталось  ничего.  Пусть,  если  не  мне,  то  уж  и  никому**
И  только  один  Перекрути  из  этой  стаи  сельских  хищников—
церковный  староста—не  учинял  каких-либо  бесчинств,  урона.  Он
вел  себя  чинно,  спокойно,  уверенно.  Потому,  как-никак,  был
ближайшим  человеком  к  попу,  а  поп,  известно,-^-  большой  гра¬
мотей,  на  всякие  ухищрения  не  учить  его.  И  случилось
однажды  так,  что  старая  ДГерекрутиха—  дебелая,  толстая
женщина,  как  и  подобает  церковной  старостихе,  —  начала,
словно  невзначай,  бросать  перед  батрачкой  Мартой  сладкие
слова.  „Вот  ты  уж,  девка,  на  поре.  Мать  у  тебя  больная.
Помрет—то  куда  денешься?  Э,  да  мы  разве  как?  От  себя  и  не
отпустим  тебя.  Даст  бог—замуж  выдадим*.  А  как-то  раз  на¬
прямик  и  заявила:
 —  Совещались  недавно  со  стариком.  Ивана  женить  необхо¬
димо.  Один  сын  у  нас.  А  хозяйствечко—не  возьмешь  на  тог
свет.  Земелька,  двор,  скот,  реманент2)...—кому-то  нужно  будет
за  всем  присматривать.  Тебя  мы  знаем  с  малых  лет.  Работящая,
не  ленивая.  Как  раз  под  пару  нашему  Ивану.
 Марта  от  такой  неожиданности  просто  растерялась.  Не  знала»
что  и  отвечать  Перекрутихе.  То,  что  мать  больная  и  может
 *)  Украинская  клуня—вроде  русской  риги,  овина,  гумна.
 2)  Реманент—сельско-хозяйственный  инвентарь.
 86

вдруг  умереть,—правда.  Но  куда  денется  в  таком  случае  сама,—
как-то  за  чужой  работой  не  нашлось  времени  и  подумать.  По
крайней  мере,  не  загадывала  наперед  о  своей  дЬле  в  жизни.
Как  погиб  отец  в  гражданскую  войну,—ей  тогда  что-то  около
восьми  лет  было,—сразу  ж  и  пошла  в  наймы.  Не  было  дома
возле  чего  сидеть.  Мать  еще  при  жизни  отца  слегла  в  постель.
Подорвалась  на  панской  работе.  И  очень  досадно,  что  так  слу¬
чилось.  Потому  что  мать  не  смогла  использовать  того,  что  дала
революция.  Вот  делили  люди  между  собой  панскую  землю  да
реманент,—ее  тоже  не  обошли.  Но.  что  могла  поделать  она  без
здоровых  рук  в  хате?  Все  снова  и  возвратила  в  земельный
комитет,  а  ее,  Марту,  наняла  во  двор  к  Перекрутим  за  харчи
да  всякое-такое  лохмотье,  лишь  бы  тело  прикрыть.  Говорила:
„Разве  много  нам  надо?  У  них,  богатеев,  добра-то,  добра41...
Правда,  революция  хорошо  потрепала  тогда  хозяев.  У  церков¬
ного  старосты  Перекруты  земельный  комитет  отобрал  всю  зе¬
мельку—пятьдесят  десятин!  Однако  ж,  когда  делили  землю  по
едокам,  то  и  его  не  обидели,—добрые  лю^й  нашлись,  нарезали
почти  двойную  норму  на  троих.  Из  реманента  забрали  только
кое-какую  рухлядь,  лишь  бы  для  отвода  глаз.  Так  вот  со  вре¬
менем  Перекрута  и  начал  опять  подыматься  вверх,—к  тому  же
приарендовывал  еще  понемногу  земли  с  госфондов.  А  уж  для
подмоги  в  хозяйстве  он  содержал,  кроме  Марты  и  постоянного
взрослого  батрака.  В  летнюю  пору  он  набирал  сезонников,
заключая  с  профуполномоченным  всеработземлеса  договора.
И  богател,  оперивался.  Через  малое  время  он  уже  выбился
средь  калиновцев  в  „культурные”  хозяева,—лучше  всех  обраба¬
тывал  землю,  исправно  вносил  арендную  плату,  подружился
с  районным  агрономом,  землемерами  из  уездного  центра,  в  гости
к  себе  зазывал.  Бывало,  заезжали  к  нему  смотреть  на  опытные
участки  озими,  яровых  посевов  и  начальники  всякие.  Очень
хвалили.  В  пример  всем  ставили,  как  нужно  работать.  Говорили:
„На  таких  культурных  хозяев  и  следует  ставку  держать.  Не
подведут”.  Поэтому  спокойно  и  в  почете  жил  себе  Перекрута,
заверяя  всех  и  каждого,  что  ему  советская  власть—совсем  по
душе.  Конечно,  раскулачили  в  тысяча  девятьсот  двадцатом  году,
отобрали  излишки.  Так  вот  же  снова  наделили  и,  слава  богу,
жить  можно.  Ого-го!  Лишь  бы  ты  ум  имел,  так  лучшего  и  не
надо!  И  рос*  обогащался.  „Вростал  в  социализм”.
 Марта  тем  временем  тоже  росла  в  чужом  дворе,  превраща¬
лась  в  статную,  пригожую  девушку,  с  пышной  русой  косойу
гибким  станом,  певучим  голосом,  глазами  как  самое  небо.  И  в
руках  ее  та  хозяйская  работа  просто  горела,  не  налюбоваться.
Только  что  ж?  Марта  все  еще  работала  чуть  ли  не  даром,  за
те  ж  харчи  да  плохонькую  одежонку  для  себя  и  для  матери.  Да
еще  плохо  было  то,  что  она  грамоте  за  работой  не  научилась,
среди  людей  не  бывала,  хозяева  не  пускали  никуда,  мол,  еще
разбалуется  девка,—и  мать  всегда  приказывала,  когда  случалось
 87

бывать  по  воскресениям  или  в  какой  праздник  дома:  ,>Не  ходи,
доня1)  на  те  погулянки,  слушайся  добрых  людей,  береги  себя,
а  то  начнешь  шляться—лихой  человек  еще  насмеется  над  тобой,
молодая,  ума  не  хватит,  тогда  кто  тебя  возьмет,  а  хозяева—это
уж  наверно—погонят  со  двора.,,  К  тому  же  и  работа  не  давала
Марте  подумать  о  чем  либо  вольном,  девичьем.  Работа  истощала
силы.  Истомится  за  день,  натрудится,  рада  хотя-бы  одному
отдыху.  А  бывало  еще—старая  Перекрутиха  и  кулаки  в  ход
пустит,  „качалку*:  „Я  тебе,  сука,  пойду!  Вишь  ты,  захотелось  ей
шлындрать...44  Но  уже  когда  у  Марты  надрывалось  терпение
и  она  взаправду  собиралась  бросать  хозяйскую  работу,  тогда,
Перекрутиха  на  все  лады  ластилась  к  ней,  матерью  усовещала,
упрекала,  что  вот  вскормили,  как  родную,  а  она—чем  отплачи¬
вает,  неблагодарная!  И  забитая  девушка  оставалась.  Так  и  плыли
года—беспросветно,  в  тошной,  изнуряющей  работе.  А  теперь
вот  Марте—восемнадцать  лет  стукнуло.  И  уже  замуж  ей  пред¬
лагают—за  Ивана,  за  хозяйского  сына!  А  он—черноглазый,  ус
едва  над  губой  пробивается.  Румянец  во  всю  щеку,  широко¬
плечий,  сильный.  Как  оденет  чумарку2)  синюю,  красный  пояс
сверху,  сивую  шапку  на  бекрень,  из-под  которой  выбьется
кудрявый  чуб,  станет,  взявшись  за  бока,  поведет  бровью,  глянет,—
ой  беда!  Дрожит  вся.  Нравился,  любила.  Только  чувство  свое
глубоко  прятала  в  сердце.  Не  к  лицу  батрачке  любить  хозяй¬
ского  сына.  Да  много  ли  найдется  примеров,  чтоб  хозяйский
сын  женился  на  батрачке?  Так  себе,  надсмеется—и  все!..  А  Иван,
бывало,  божится,—Иван  клянется,  что  горячо-горячо  любит,
жить  без  нее  не  может,  умрет  или  утопится.  Разве  влезешь
в  душу?  Однажды  она  не  сдержалась,  обхватила  за  шею  руками,
прильнула  к  устам,  и  хотя  сразу  же  оторвалась  от  него,  чтоб
никто  не  приметил,  но  все  же  где  бы  ни  бывала,  чт@  бы  ни
делала—Иван  не  выходил  из  головы...  Так  вот,  не  прошло,
казалось,  много  и  времени  с  тех  пор,  как  она  в  первый  раз
обожгла  красавца  поцелуем,  а  даже  для  постороннего  глаза
стало  уж  заметно—увяла  девка.  Действительно,  Марте  и  самой
теперь  навертывались  тревожные  мысли:  „Что?  Что  она  скажет
матери?  Чем  порадует?.  Бедная,  бедная,—осрамила!"  Вот  почему
и  неудивительно,  что  когда  сегодня  старая  Перекрутиха,  уста-
вясь  глазами  в  пятна  на  ее  висках  и  лбу,  снова  напомнила  об
Иване,—она  уже  и  не  скрывала,  только,  зардевшись  со  стыда,
тихо  проговорила:
 — 	Да  я  давно  люблю  Ивана.  И  бот  видите...
 — 	Тю!  Глупенькая...—всплеснула  руками  хозяйка,  совсем  не
удивившись  тому,  что  услыхала  от  Марты.  Напротив,  она  схва¬
тила  ее  за  плечи,  привлекла  к  своему  гладкому  телу,  прижала
голову  к  полной  груди.—Да  это  чтоб  я  ему  так  и  простила?
 *)  дочка.
 2)  Чумарка—поддевка
 88

О  нет!  Лучшей  невестки,  как  ты,  нам  и  не  нужно.  Что  те  хозяй¬
ские  дочки?  Пхи!  Нам  и  своего  богатства  хватит.
 Потом  Перекрутиха  немного  отстранила  от  себя  мартину
голову  и  долго,  навязчиво  смотрела  в  ее  светлые,  нежно-голубые
глаза,  болтая  такое,  что  просто  жуть  охватывала.
 — 	И  тот  антихрист,—крестя  рот,  захлебывалась  Перекру¬
тиха,—посылает  на  землю  своих  верных  слуг.  И  будут  те  слуги
ходить  среди  людей,  печатку  прикладывать  ко  всему.  А  уж  где
печатку  прикладут,  то  все  будет  их,  нечистое.  Бог  отвернется
и  люди  будут  мучиться,  поедать  свою  плоть.  И  вода  в  реках,
в  колодезях  в  кровь  превратится.  Жажда  будет  всех  жечь,  на¬
питься—негде.  Тогда  на  земле  появится  и  сам  антихрист,  и  нач¬
нется  страшный  суд.  Кто  не  забудет  имени  бога,  будет-молиться,
противиться  тем  слугам  антихристовым,  не  даст  им  поставить
печатку,  тот  спасется,  попадет  в  рай,  а  кто  соблазнится,  потому
что  очень  будут  завлекать,  обещать  всяких  благ,—тот  попадет
прямо  в  пекло,  в  кипящую  смолу...
 Марта  слушала  все  это  и  дрожала  со  страха,  крестилась,
шептала  побледневшими  губами  молитвы.  Наконец  хозяйка  окон¬
чила  рассказ  и,  выпустив  из  своих  рук  ее  плечи,  приказала
молчать,  а  пока  что—итти,  так  же  как  и  прежде,  работать  на
кухне,  возле  скота,  мыть  на  речке  белье...
 После  этого  случая  вскоре  и  по  всей  Калиновке  поползли
недобрые  слухи,  что  вот-вот  у  людей  все  будут  отбирать,  сво¬
зить  и  сгонять  к  одному  месту,  переписывать,  ставить  печатки.
Тогда  уж  и  всех  женщин  и  мужчин  соберут  в  одну  толпу  и  по¬
велят  им  работать  совместно  на  коммуну.  И  все  будут  есть
с  одной  миски1),  одеваться  в  один  покрой  и  цвет,  и  даже  ло¬
житься  спать  под  одним  рядном.  И  уже  тогда—чья  жена,  чей
муж—не  разобраться.  Ой,  срамота!  Ой,  глумленье!..
 А  однажды  рано  утром—это  было  после  нового  года—Кали-
новка  очень  встревожилась,  точно  муравейник  расшевелился.
Вдоль  улицы  бегали  простоволосые,  растрепанные,  несмотря  на
холод—с  открытой  грудью,  жены  бывших  волостного  старшины
и  сельского  лавочника.  Они  во  все  легкие  горланили:
 — 	Ой,  спасайтесь.  Ой,  люди  добрые!  Уже  берут,  чтоб  их  за
печенки  брало,  печатки  прикладывают...  Не  давайтесь!  Не  давай¬
тесь!  Эй,  сестры!  Спешите  все  к  церкви!  К  церкви!..
 И  на  отчаянный  крик  этот  бурей  вырывались  из  дворов
женщины.  Они,  обезумев,  толпами  бежали  к  церкви.  А  мужчины
только  предусмотрительно  закрывали  надежнее  ворота,  амбары,
клуни  и  издали  следили  за  тем,  что  делалось  в  селе.  Скоро
зазвонили  в  колокола,  а  потом  из  церковной  ограды  показался
крестный  ход.  Женщины  шли  освящать  криничку  под  горой.
Разнесся  слух,  что  кто  водой  этой  окропится,  того  не  тронут
антихристовы  сл^ги,—они  пройдут  мимо.  Но  к  чудодейственной  *)*)  Миска—чашка.
 89

криничке  крестный  ход  не  дошел!  Кто-то  из  толпы  закричал,
что  уже  забирают  и  колокола.  Тогда  вся  толпа  женщин  броси¬
лась  назад  к  церкви.  На  колокольне  действительно,  ни  к  месту
и  времени  сейчас,  виднелось  несколько  человек,—^то-то  делали.
И  вот,  когда  передние  ряды  женщин  подкатывались  уже  к  ограде*,
с  высоты  колокольни,  обивая  и  обваливая  карнизы,  рухнул  на
землю  наибольший  колокол,  в  который  перед  тем  били  тревогу,,
а  за  ним  посыпались,  точно  спелые  груши  с  дерева,  и  мелкие,,
подголосные  колокола.  Толпа  в  панике  бросилась  во  все  стороны.
Поднялся  неимоверный  шум,  крик  и  плач,  истерика  кликуш.
И  уже  не  знать  было,  что  творилось  в  селе!  Наконец  сельсовет
додумался  разослать  во  все  концы  своих  уполномоченных—успо¬
коить  людей.  А  спустя  несколько  часов  началось  в  сельбуде1)1
многолюдное  собрание.
 Каждый  вечер  потом  в  сельбуде  собирался  народ.  Собрания
часто  затягивались  далеко  за  полночь.  Люди  приходили  с  детьми,
с  едой.  Нередко  кто-либо  и  засыпал  здесь.  И  все  только  разго¬
воров  о  той  коммуне...  Наконец,  как-то  уже  перед  самым  утром,
накричавшись  и  наговорившись,  подняли  вверх  руки  все,  кроме
богатеев,  кулаков,  за  организацию  в  Калиновке  сельскохозяй¬
ственного  объединения—коммуны,  и  тогда,  не  откладывая  в
долгий  ящик,  избрали  комиссии,  которые  с  утра  и  начали  опи¬
сывать  кулацкое  имущество  да  стягивать  все  к  одному  месту.
 В  это  самое  время  Перекрута  женил  сына,—обвенчал  Ивана
с  батрачкой  Мартой.  А  на  другой  день  после  свадьбы  молодые
супруги  пошли  еще  и  в  сельсовет—записаться  в  загс.  „Это
обязательно  надо  сделать,—советовал  грамотей  поп,—потому
что  тогда  Марта  будет  иметь  полное  право  на  имущество.  Ведь,
теперь  там  коммуну  устраивают!.."  Да  и  самые  Перекруты  спе¬
шили  с  оформлением  своих  родственных  связей  с  бедняцкой
семьей.  „Защита  надежная  будет.  На  невестку—батрачку  и  ее
мать  можно  будет  опереться,  если  что*...  И  вот,  как  только
Иван  с  Мартой  возвратились  из  загса,—и  старый  Перекрута*
и  старая  Перекрутиха  настойчиво  заговорили:
 —  Ну,  Марта,  теперь  ты  уж  настоящая  хозяйка  в  нашей  хате-
Мы  что  —  разве  нам  долго  жить?  А  хозяйственно  ведь  твое.  Вон
там  в  коммуну  все  стягивают  —  иди  защищай!  Нам  коммуны  но
надо.  Прожили  век,  проживем  еще  немного.  Нам  хватит.  А  вам
нужно  жить—жить...  Да!  Так  вот  беги,  беги  скорей  в  сельсовет
 — 	покажи  бумажку.  И  моя,  мол,  теперь  фамилия  —  Перекрута.
Обвенчалась.  И  все,  значит,  мое.  А  как  я  целый  век  свой  про¬
служила  в  наймах,  то  и  не  имеете  права  грабительствовать.  Закон
 — 	бедняцкий...  Еще  такой  совет  наш:  к  матери  в  хату  свезла  б*
кое-что  припрятать.  Туда  не  пойдут  с  розыском.  А  впрочем,  это
дело  мы  уж  с  Иваном  наладим.  Беги,  беги  —  доказывай  им,  спорь
с  ними.  Все  твое...
 *)  Сельбуд~так  назывался  в  то  время  на  Украине  дом  колхозника-
 90

С  этого  дня  и  начала  Марта  бывать  среди  людей,—посещать'
сельсовет,  разные  собрания.  Она  везде  доказывала,  спорила,  ДО'
слез  защищала  кулацкое  добро.
 —  Я  хозяйка,  я...  Потому,  как  Иван  у  них  один  сын,—то  все
мое.  Не  имеете  права.  Я  с  малых  лет  батрач^,  в  наймах.  И  мать-
у  меня  больная,  беднячка.
 Это  действительно  сбивало  немного  с  толку  сельсоветчиков
да  уполномоченных  по  коллективизации.  Имущества  пока  что-
у  Перекрутов  не  брали.  А  всех  прочих  богатеев  раскулачивали.
Свозили  все  к  одному  месту.  Одновременно  с  этим  проводилось
в  селе  и  обобществление  середняцких  и  бедняцких  единоличных
хозяйств.  Скоро  вся  площадь  возле  церкви  загромоздилась  плу¬
гами,  боронами,  сеялками,  возами,  арбами,  полевыми  яслями,  всемч
прочем  сельскохозяйственным  инвентарем,  а  общие  коммуновские
хлева,  конюшни  наполнились  разным  скотом:  лошадьми,  волами,
коровами,  телятами,  овцами,  козами,  свиньями.  К  одному  общему
месту  свозилось  и  все  посевное  да  харчевое  зерно,  сено,  мякина,
дрова.  Увлекшись  таким  образом  успехом  коллективизации,  начали
под  конец  сгонять  к  одному  дврру  и  раскулаченную  да  обобще¬
ствленную  птицу:  кур,  гусей,  уток.  Крик,  шум,  галдеж  на  все
село!..  Тем  временем  богатеи,  кулаки  гнездились  еще  по  своим
усадьбам.  От  всего  этого  они  приходили  в  ярость.  Ц  не  утихали.
День  и  ночь  метались  по  селу  с  конца  на  конец,  бешено  агити¬
ровали:  „Смотрите,  смотрите,  что  делается!  И  к  чему  все  это
ведет?  Ведь  мы  предупреждали...  Антихристово  это  дело!*  Воз¬
буждали  против  коммуны  людей,  запугивали  слабодушных.  „Не
идите  в  коммуну.  Сожжем,  —  грозили,—убьем...  Наши  освободи¬
тели  вот-вот  придут  на  помощь...*
 Наконец  раскулачили  и  церковного  старосту  —  Перекруту.
Марта  как  в  тумане  ходила,  ломала  руки.  „Что  делать?  Куда
броситься?"  Ее  влекло  и  туда,  к  бедноте.  Хотелось  стать  рядом
с  теми,  кто,  как  и  она,  как  и  мать  ее,  претерпели  за  свой  век
не  мало  зла  от  богатеев,  кулаков.  Чувствовала,  что  правда  на
их  стороне  —  на  стороне  тех,  кого  раньше  эксплоатировали.  Но
жалела  одновременно  и  „своих*  кур,  гусей,  уток,  коров,—жалела
добра  своего  свекра,  которое  тоже  свезли  на  общий  двор  ком¬
муны,—  и  в  отчаянии  не  знала  что  делать.  „Не  хочу  сплошной
коллективизации.  Не  хочу,  не  хочу...  Отдайте  мое!*  А  вокруг
нее,  точно  змеи,  шипели  Перекрута,  Перекрутиха,  Иван,  кумы*
сватьь  „Вот  это  значит,  они  так  уважают  твою  бедность?  Чтят
память  о  твоем  отце,  который  погиб  на  красном  фронте?  Что
же  смотришь?  Почему  молчишь?...*
 И  вот  случилось  так,  что  когда  в  одно  утро  собралась  сновав
большая  толпа4  возбужденных  кулаками  женщин  на  церковной
площади,  то  среди  самых  активных  была  и  Марта.
 —Разбирать!  Разбирать  все  по  домам!..  —  не  памятуя  себя*
выкрикивала  она  среди  общего  шума.  —  Нам  не  нужно  ком-
муны!..
 91

— 	К  сельсовету!..  Разогнать  коммунистов  и  комсомольцев,—
шизжала  старшиниха  и  жена  лавочника.-—Прочь  их  всех  из  села.
Ведь  это  все  от  них  идет...
 И  первыми,  схватив  дубины  в  руки,  бросились  они  с  площади.
За  ними,  как  весеннее  половодье,  ринулась  и  вся  толпа.  И  это
была  уже  стихия,  которую  не  могло  ничто  остановить  в  Калиновке*
 — 	Добро-о!.. 	,
 — 	Мое  добро!
 — 	Отдайте  мое  добро,  не  хочу  в  коммуну!..
 Но  все  же  навстречу  женщинам  вышел  кто-то  из  сельсовет¬
чиков  или  с  уполномоченных  по  коллективизации.  Однако,
напрасно.  Женщины  потеряли  всякий  разум.  Как  ураган,  как
■шквал  морской,  неслись  они  вперед.  Набросились  на  смельчака,
сбили  с  ног,  смяли,  и  уже  что  только  не  делали  с  ним...
 — 	Бей  слугу  антихристова,  бей...  —  хрипели  старшиниха
и  жена  лавочника:—Теперь  все  будет  по-старому...
 Женщины  шумели,  кричали,  набрасывались  на  сельсовет*  Они
били  дубинами  по  рамам,  по  косякам  дверей.  Гонялись  за  сель¬
советчиками  и  уполномоченными  по  коллективизации,  которые
еще  оставались  на  дворе,  растаскивали  по  домам  имущество.
 Забрали  из  церковной  площади  и  коммуновских  хлевов,
конюшен  назад  все  свое  и  Перекруты.  И  у  Марты  сразу  словно
что-то  внутри  оборвалось  —  вся  злость  ее,  желание  возвратить
^раскулаченное  имущество,  все  нервное  напряжение,  —  бесследно
исчезли.  Перед  ней  встал  тревожный  вопрос:  „Что  будет?*...
 Ночью  в  Калиновке  арестовали  богатеев,  кулаков,  подстре¬
кателей  женщин,  и  вместе  с  ними  —  Перекруту  и  Перекрутиху*
А  Иван  скрылся.  Он  даже  не  простился  с  Мартой.  Да  Марта
т  не  жалела  об  этом,-—ею  овладело  тупое  равнодушие  ко  всему*
Было  тошно  и  досадно  на  сердце.  Упасть-бы  где-нибудь  да
заснуть  навсегда!..
 На,  следующий  день  всех  арестованных  угнали  на  вокзал,
а  оттуда  уже  повезли  их  на  далекий  север.
 Марта  осталась  одна  на  весь  двор.  Она  слонялась  из  угла
в  угол.  Ничего  не  делала.  В  голове  —  словно  свинца  полно,  не.
ела,  не  пила.  А  вечером  приехали  в  Калиновку  из  столичного
.центра  представитель  партии  и  правительства,  и  всех  их,  женщин,
—  беднячек  и  середнячек  —  участниц  бесчинств,  позвали  в  сель¬
совет. 	'
 В  сельсовете  Марта  все  плакала.  Ни  с  кем  не  разговаривала*
.Было  тяжело.  Ей  казалось,  что  ее  будут  судить.  И  она  в  страхе,
пряталась  за  спины  других.  Но  вот  пригласили  всех  присутствую-
лцих  садиться  и  держать  себя  спокойно.  „С  вами  будем  прово¬
дить  беседу  представитель  из  центра",  —  выкрикнул  кто-то  из
сельсоветчиков.  Тогда  уже  немного  и  отошло  на  сердце.  Она
.почувствовала  облегчение,  и,  как  другие,  уселась  поближе  к  столу*
т  передних  рядах,  начала  рассматривать  зал.  В  сельсовете  было;
Тмного  света.  Горело  четыре  большие  лампы.  На  стенах  виднее
 92

лись  портреты  вождей,  лозунги,  плакаты.  Окна  уже  были  засте¬
клены  после  дебоша  женщин,—и  Марта  повеселела,  даже  шопо-
том  обратилась  к  соседке  со  словами:  „А  еще  говорили"..*.
Однако,  что  „говорили",  кто  „говорил",—так  и  осталось  недо¬
сказанным,  потому  что  вдруг  отворилась  боковая  дверь  и  в  зал
быстрыми  шагами  вошел  простенький  на  вид  человек  с  седова¬
той  бородкой  и  такими  же  усами,  в  сапогах,  с  шапкой  в  руках.
У  него  из-под  незастегнутого  пальто  виднелась  рабочая  спецовка*.
И  сразу  же  он  подошел  к  столу,  поздоровался,  окинув  глазами
ласково-ласково  всех  присутствующих.  А  потом  и  заговорил:
 — 	Вы,  товарищи,  не  волнуйтесь...  Нам  с  вами  необходимо
кое-что  выяснить...—и,  слегка  тронувши  для  чего-то,  возможно
но  привычке,  графин  с  водой,  сел  на  стул  возле  стола,  сбоку,
и  продолжал:—Так  вот,  видите  ли,  мы  люди,  кажется,  не  чужие
между  собой.  Трудовой  народ!  Досадно  только,  очень  досадно,,,
что  так  все  вышло...  —  И  снова  обвел  всех  тем  же  добрым,
ласковым  взглядом,  провел  рукой  по  бороде.
 Люди  осмелели,  стали  покашливать.  Совсем  ободрились.
Начали  рассаживаться  поудобней.  Зашептались  меж  собой-
А  представитель  из  центра,  помолчавши  немного,  заговорил  как-то
громче:
 — 	Я  дознался...  Враг  довольно-таки  поработал.  Поддались
на  удочку.  Кулаки,  петлюровцы,  шпионы  всякие  сбили  вас
с  толку.  Что  ж,  будем  исправляться...
 И  при  этих  словах  он  поспешно  сбросил  пальто,  разгоря¬
чился.  И  уже  как  начал,  как  начал...  Ой,  и  как  же  хорошо  гово¬
рил!  Речь  его  —музыка!  Марта  никогда  еще  не  слыхала  ничего
подобного.  Вся  превратилась  во  внимание,  подалась  наперед.
Слушала,  а  по  спине  словно  муравьи  ползут.  Возникали  вопросы:
„И  что,  взаправду,  наделала?  Кого  слушалась?  Кому  поверила?
Свекрам?  Богатеям,  кулакам,  которые  высасывали  из  меня  пос¬
ледние  силы?  Какой  антихрист?  Какое  рядно,  что  под  ним  дол¬
жны  были  спать  все?  Ой,  глумленье!  Ой,  обида  какая!  Будьте
вы  прокляты!  И  Ивана  ненавижу!  Какой  он  муж?  Враг  он  мне"...
И  зарождались  у  нее  новые  мысли:  „Против  своих  пошла!  Про¬
тив  родной  власти!"...
 У  Марты  по  щекам  катились  крупные  слезы.  Да  разве  только
У  Марты?  И  другие  женщины  утирали  с  лиц  частые  капли.  И  у  них*.
Должно  быть,  под  впечатлением  страстной  речи  старого  боль¬
шевика  рождалось  сознание  своей  вины,  заговорила  совесть,
и  они  проклинали  мысленно  всех  тех,  кто  действительно  сбивал
их  с  толку,  привел  к  такому  позору.  Даже  у  многих  мужчин,
тоже  замешанных  в  этой  истории,  попавших  на  удочку  богатеев,
кулаков,  навертывались  на  глаза  слезы,  и  они,  чтоб  не  показать
своей  слабости  перед  женщинами,  наклонялись  —  точно  вдруг
замечали  на  но<&ах  своих  чсапог  какой-либо  непорядок...  А  тот
с  седоватой  бородкой  и  усами  представитель  из  центра,  сидящий
за  столом,  говорил:
 93

— 	Наша  большевистская  партия,  товарищ  Сталин,  советское
правительство  ежечасно,  ежеминутно  заботятся  о  благосостоянии
трудящихся,—о  том,  чтобы  все  бедняки  и  середняки  стали  зажи¬
точными,  богатыми,  жили  бы  в  достатке,  в  довольствии.  И  путь  к
этому  один—только  через  сплошную  коллективизацию.  Не  такую,
конечно,  „сплошную*,  как  это  допустили  в  Калиновке.  В  Кали-
новке  сделали  перегиб,  тут  перегнули  в  одну  сторону,  искривили
политическую  линию,  проводимую  партией  и  правительством
з  практической  жизни,—  линию  на  сплошную  коллективизацию
и  ликвидацию  кулака  как  класса.
 И,  быстро  выхватив  из  кармана  пальто  „Правду",  воскликнул:
 — 	Слушайте!  Вот  что  пишет  товарищ  Сталин  в  статье*  Голо¬
вокружение  от  успехов".
 Начал  медленно  читать.  А  потом,  закончив  чтение  и  скольз¬
нув  глазами  по  своей  аудитории,  снова  заговорил:
 — 	И  вот  это  сельскохозяйственное  объединение  бедняков
т  середняков,  о  чем  товарищ  Сталин  пишет  в  статье,—артель
необходимо  организовывать  только  на  добровольных  началах,
и  ни  в  коем  случае  принудительно.  Тоже  самое  и  обоб¬
ществлять—нужно  лишь  основные  средства  производства...
 И  тогда  все—и  мужчины  и  женщины,  присутствовавшие  здесь,
т  зале,  не  могли  уже  сидеть  спокойно.  Что  это?  Сон?  Что  слы¬
шат?  Артель!  Добровольно!  Не  верили  своим  ушам.  Да  ведь
в  Калиновке  всю  домашюю  птицу  постягивали  в  кучу,  к  одному
-двору!..  Груди  переполнялись  волнением.  Люди  схватывались,
снова  садились.  В  глазах  блистала  радость.  Еще  один  миг—и,
как  гром,  взорвалось:
 — 	Да  здравствует  товарищ  Сталин!
 Из  средних  рядов  поднялся  мужчина,  начал  пробираться
вперед  к  столу,  взлохмаченные  волосы,  раскрытая  волосатая
грудь,  бледное,  взволнованное  лицо.  Остановившись  возле  стола,
■он  немного  помолчал.  А  далее,  словно  вспомнил  что,—встряхнул
головой  и,  слегка  уклонившись,  проговорил:
 — 	Так  позвольте,  товарищ  представитель,  искренне  побла¬
годарить  вас  за  то,  что  вы  открыли  нам  глаза.  Были  слепые,
•*а  теперь—точно  на  свет  народились.  Да,  подстрекали  нас,  воз-;
буждали  к  неподобствам  проклятые  кулаки,—правда.  Всячески*
запугивали,  грозили...  А  здесь  еще,  видите  ли,  начали  в  коммуну
-свозить  да  сгонять  все.  Оно  и  случись  такая  беда,  несчастье.
Да  мы  же,  если  разобраться,  не  против  сплошной  коллективизации.
Если  это  добровольно,  да  еще  в  артель,  то  разве  мы  себе  враги?
Я  вот,  можно  сказать,  середняк,  пару  лошадей  имею,  плуг.  Разве
же  мне  по  пути  с  теми  богатеями,  с  кулаками?  Да  пусть  они
сгинут!  Мне  самое  подходящее—быть  в  колхозе,  но  представьте
-себе—коммуна...  Не  известное  дело,  что  и  как  там.  Конечно,
-опасливо  было,  страшно.  А  если  артель,  значит,  то  пожалуйста.
Кто  же  от  этого  откажется?  Там  передайте  в  центре  всем  това*
 94

рищам:  мы  признаем  свою  большую  вину,  а  в  артель  с  большой
охотой  пойдем.  И  это  говорю  от  всех  присутствующих...
 — 	Именно...
 — 	Правильно!—подтвердили  на  всех  скамьях.—Все  так  и  есть...
 Мужчины  повскакали  с  мест,  приблизились  к  столу.  Марта
 тоже  поднялась  на  ноги,  сделала  два-три  шага,  стала  за  мужчи¬
нами.  У  нее  пылало  жаром  лицо.  От  волнения  растрепались  ее
волосы,  рассыпались  по  плечам.  Но  она  ничего  не  замечала.  То
новое  чувство,  которое  родилось  только  что  в  сердце,  охватило
ее  всю  Она  крикнула  женщинам:
 —Эй,  женщины,  а  мы-то  как?  Против?  Чтобы  опять  нас  кто-
нибудь  сбил  с  толку,  на  злое  дело  толкнул?..
 И  рванулась  вперед.  Но  теперь,  заметив  уже,  что  у  нее  не
в  порядке  волосы,  пошла  назад,  к  своему  месту  и  там  начала
прибирать  голову,  а  тем  временем  другие  женщины,  ободренные
^Мартой,  подходили  к  столу,  кланялись  в  пояс  и  разводили  руками:
 — 	Видно,  чорт  попутал...  Мы—это  точно—за  сплошную  кол¬
лективизацию,  товарищ.  А  с  богатеями,  с  кулаками  нам,  верно,
не  по  дороге.  Возмутили  гадины...
 И  уже  не  замечалось  среди  присутствующих  боязливых,  прида¬
вленных  событием  людей.  Все  держались  непринужденно,  смело.
Откровенно  разговорились.  Женщины  проклинали  возмутителей
—богатеев,  кулаков...
 :—  Да,  да,  —  застегивая  воротник  спецовки,  отвечал  старень¬
кий  представитель  из  центра.  —  Богатеи,  кулаки  —  самые  много¬
численные,  подлые  враги  трудящихся.  С  ними  нужно  бороться
решительнейшим  образом,  не  поддаваться  на  их  удочку.
 И,  поговорив  еще  с  мужчинами,  он  так  же,  как  и  входя
в  зал,  вежливо  раскланялся  на  все  стороны,  —  вышел...
 С  этого  вечера  Марта  стала  совсем  иной  женщиной.  Она
еще  там,  в  сельсовете,  попросила  приставить  к  имуществу  Пере-
крутов  сторожей,  и  не  пошла  больше  на  кулацкий  двор,  а  посе¬
лилась  в  хате  своей  матери.  А  спустя  некоторое  время,  явив¬
шись  в  правление  колхоза,  решительно  заявила:
 — 	Я  очень  ошиблась.  Добро  Перекрутов  прошу  считать
колхозной  собственностью.  Я  даже  отказываюсь  от  принадле¬
жащей  мне  части  с  него.  А  это  наши  заявления.  Принимайте
меня  и  мать  в  колхоз,  к  гурту...
 .  И  вот  потекли  колхозные  дни.  Все  чаще  и  чаще  дули  с  юга
влажные  ветры.  Зимний  снег  чернел,  оседал.  Срывался  иногда
теплый,  мелкий  дождь.  По  утрам  ползли  густые  туманы.  Нако¬
нец  начало  пригревать  солнце,  сильнее  и  сильнее.  С  бугров,
■склонов  потекли  мутные  ручейки.  Кое-где  защетинилась  и  зелень.
Сквозь  скорлупу,  оставшуюся  после  зимних  снегов,  словно
в  наследство  кому-то,  стали  пробиваться  и  первые  лепестки
нежных  цветов.  Калиновские  артельщики  с  нетерпением  ожидали
выхода  в  поле.  Они  собирались  по  вечерам  в  сельбуде,  совеща¬
лись.  Горячо  спорили,  как  лучше  устроить  новую  колхозную
 95

жизнь.  Иногда  и  стар  и  мал  выходили  в  поле,  пробовали  лопа¬
тами  мокрую,  мерзловатую  еще  землю,  без  конца  вдоль  и  попе¬
рек  мерили  широкими  шагами  несломленные  еще  межи,  сосре¬
доточенно,  вдумчиво  рассуждали,  доказывая  один  другому,  как:
выгоднее  использовать  тот  или  этот  участок  земли.  А  в  это
время  над  их  головами  и  везде  вокруг,  куда  ни  обернись,  во
всем  необ‘ятном  просторе,  чем  далее  —  все  слышней  и  слышней
раздавался  безудержный  мелодичный  напев  жаворонок.  Весна!..
Да,  она  уже  близко.  Вот-вот  не  за  горами!  А  в  одно  погожее
утро  калиновцы  под  забористый  марш  сельбудовского  баяниста,
с  красными  знаменами  на  передних  подводах,  выехали  на  свои
сплошные  ланы  с  плугами,  боронами,  сеялками.  Марта  в  это
утро,  как  никогда  до  сего  времени,  почувствовала  себя  счастли¬
вой—  на  ее  долю  выпало  провести  первую  колхозную  борозду..
Она  действительно  осознала  теперь  себя  полноценной  хозяйкой
необозримых  полей  —  и  запела  с  радости,  от  прилива  неизведан¬
ного  еще  чувства!  И  песней  этой—победы  и  радости—заслушат
лись  и  люди,  и  птицы,  и  весеннее  солнце,  так  ярко  горевшее
в  синеве  неба.  А  она  сама,  Марта,  взволнованная,  торжествую-  ^
щая,  плотно  держа  в  руках  чепиги,*)  проводила  все  новые  и  новые
борозды,  выстилала  жирные,  сладко  пахнущие  пласты  чернозема-
 Так  за  работой,  в  песнях  да  вместе  с  другими,  незаметно
для  Марты  и  проплывали  ее  новые  дни.
 Накануне  уборки  первого  колхозного  урожая  Марта  родила
дочь.  И  хотя  она  давно  отреклась  от  Ивана,  даже,  как  следует*
развод  свой  оформила  через  загс,  но  дочь  полюбила.  „Дитя  мое,,
оно  невинно,  что  отец  такой.  Это  уже  так  случилось.  Что  ж!  Будем
жить44..  А  колхоз  в  эту  пору  наладил  для  всех  своих  малышей
хороший  приют-детясли,  и  потому  ребенок  не  мешал  продолжать  '
ей  работать.  Молодая  мать  была  довольна.  Жизнь  —  хороша!..
 Однажды  во  время  осенних  полевых  работ,  когда  выкапывали
свеклу,  Марта  об'явила  себя  ударницей.  Она  организовала  в  своей
бригаде  ударное  звено,  начала  брать  на  буксир  другие,  отстаю¬
щие  звенья.  А  вслед  за  тем,  зимой,—приступила  к  изучению
грамоты...  „Не  к  лицу  колхознице  не  уметь  читать  и  писать"-
Этому  ее  примеру  последовали  и  другие  колхозные  женщины*
 В  Калиновском  колхозе,  таким  образом,  возникла  шкала  для
взрослых.  Тогда  бросились  и  мужчины  ликвидировать  свою  негра¬
мотность,  свою  отсталость.  И,  казалось,  что  теперь  всему  пол¬
ный  конец  —  не  возвращаться  старому  в  Калиновку.  Но  враг
не  был  еще  окончательно  разбит.  Нужно  было  зорко  следить-
Однако  этой  простой  истины  некоторые  колхозники  не  учли*
опустили  вожжи.  Тем  временем  враг,  притаившийся  сначала,  не
зевал,  —  начал  понемногу  показывать  свои  когти.  И  вот  уже  то
там,  то  здесь  в  колхозе  неполадки,  иногда  пьянка,  дебош,  а  та
и  прямое  вредительство...  Сгорела  конюшня,  околела  пара  самых
лучших  лошадей,  погибли  свиньи  на  свиноферме  от  того,  что
 *)  Чепиги  —  рукоятки  плуга. 	*'
 96

к  кормам  кто-то  примешал  битого  стекла.  А  когда  в  следующую
весну  взошли  хлеба,  стало  видно,  что  кто-то  из  сеятелей  умыш¬
ленно  делал  и  обсевы,  „огрехи*...
 Но  теперь  Марта,  вступив  в  комсомол,  еще  с  большим  рве¬
нием  принялась  за  работу  в  колхозе.  Она,  в  буквальном  смысле,
поспевала  везде,  проявляла  необычную  активность.  Повела,
например,  решительную  борьбу  с  лентяями,  пьяницами,  со  вся¬
ким  бесчинством.  Ездила  она  в  район—хлопотала,  жаловалась.
А  однажды  разыскала  для  колхоза  все  то,  что  попрятали  бога¬
теи,  кулаки  перед  началом  сплошной  коллективизации.  И  всем
этим  нажила  Марта  себе  не  мало  личных,  врагов.  Особенно  не
взлюбил  ее  председатель  сельсовета  Семен  Пузырь.  То-ли
с  зависти,  что  сам  не  в  состоянии  был  проявить  какой-либо
активности  в  работе,  или  может  от  того,  что  другие  причины
имел—только  бесстыдно  чернил  женщину.  „Э,  как-никак,  —
говаривал  он,  —  кулацкая  родня  она!  Знаем,  что  ей  нужно...
Вот  пусть  только  случится  так,  что  советская  власть  рухнет,
тогда  она  первая  всем  нам  припомнит.  Думаете,  не  отомстит?
А  как  же!  Это  из  таких!  Весь  свой  век  жила  у  Перекрутов,
выросла  там,  набралась  кулацкого  духа.  Не  напрасно  и  пожени¬
лись  с  Иваном.  А  Иван-то  сам  где  же?  Что,  она  разве  не  знает?
Уж  будто  бы  они  и  не  встречаются  нигде?  Хе-хе!  Развелась...
Как  же,  поверим.  Да-а!  Вот,  взять  хотя  бы  поджоги  колхозного
имущества,  гибель  лошадей,  свиней.  Чьих,  думаете,  рук?..  То-то  ж!
А  она  прикидывается,  словно  ничего  и  не  знает,  видите  ли,
активистка.  Гай—гай!..*
 Однако,  Семен  Пузырь,  выдвигая  такие  серьезные  обвинения
против  Марты,  не  желал,  чтобы  это  все  имело  широкую  огла¬
ску.  В  таких  случаях  он  всегда  предупреждал  собеседника:
„Пусть  уж  это  только  между  нами  и  останется.  Не  люблю  ника¬
ких  склок.  Известно,  может  оно  и  не  так,  как  нам  кажется.
Чужая  душа  —  потемки.  Во  всяком  случае  некоторых  фактов
и  не  опровергнешь.  Ведь  была  же  Марта  кулацкою  невесткою?
Да,  была.  Все  хорошо  знаем.  Ратовала  за  кулацкое  добро?  Так!
Подумаешь,  вступила  в  колхоз...  А  куда  же  ей  деваться?  Эх.."
 Но  странное  дело!  В  присутствии  Марты  председатель  сель¬
совета  Семен  Пузырь  был  совсем  иным  человеком.  Вежливый,
приветливый.  Он  выказывал  себя  самым  искренним  другом
и  сторонником  ее  общественной  работы.  Всячески  угождал  ей.
Даже  приписал  ее  к  одной  из  секций  сельсовета.  А  уж  если
нужно  было  предоставить  Марте  слово  на  каком-либо  собрании
или  совещании,  он  всегда,  хлопая  неистово  в  ладоши,  говаривал:
„Слово  имеет  наша  лучшая  активистка-товарищ  Марта".  Когда
же  Марта  в  своей  речи  особенно  остро  задевала  сельсовет  за
какие-либо  неполадки,  выводила  на  чистую  воду,  невзирая  на  лица,
и  самого  Семена  Пузыря—он  только,  склонив  голову  покорно,  раз¬
водил  руками:  „Что  ж  поделаешь,  не  охватить  всего.  Не  успели  мы
наук  всяких  пройти.  А  здесь  работы,  работы...  Будем  стараться!..*
 97

Но  все  же  чем  об‘яснить  столь  странное  поведение  предсе¬
дателя  сельсовета—Семена  Пузыря?  Правда,  некоторые  склонны
были  видеть  в  этом  простое  неравнодушие  его  к  молодой  кол¬
хознице  Марте.  Сорокалетний  вдовец,  имея  лишь  одного  взрос¬
лого  сына,  служившего  в  кооперативе  приказчиком,  который  ни
в  чем  не  мешал  ему,  —  Семен  Пузырь  действительно  был  боль¬
шой  любитель  женского  пола.  К  тому  же  и  от  лишней  чарки  не
очень  отказывался,  а  если  где  случалось  в  хорошем  обществе,
то  что  ж—можно  и  половеласничать.  Все  как-никак,  а  и  он  живой
человек.  Но  разве  расположишь  к  себе  кого-нибудь,  если  нач¬
нешь  чернить?  О,  нет!  Очевидно,  дело  здесь  было  в  ином!  Вот
сама  Марта,  к  слову  сказать,  иначе  понимала  неблаговидные
поступки  председателя  сельсовета,  в  прошлом  большого  приятеля
Перекрутов.  Разве  не  он  бывал  у  „культурного  хозяинав  запро¬
сто,  желанным  гостем."  ел  и  аил  у  него,  лег  и  встал?..  Или  взять
хотя  бы  следующее:  не  знал  разве  он  тогда,  в  начале  сплошной
коллективизаций,  куда  упрятывали  богатеи,  кулаки,  добро?  Знал
и  молчал.  Может  сам  мечтал  при  случае  воспользоваться  всем
тем  имуществом,  а  вот,  видите  ли,  Марта,  проявляя  свою  актив¬
ность,  испортила  дело,  все  разыскала  и  передала  в  колхоз?
Очень  возможно.  Сорвалось.  Но  так  или  иначе,  а  вражда  к  Марте;
крапивой  жгла  грудь  Семена  Пузыря.
 А  вскоре  случилось  уже  и  так,  что  Марта,  проверяя  коопе¬
рацию,  разоблачила  перед  всем  народом  действительное  лицо
этого,  с  позволения  сказать,  представителя  местной  власти.  У  при¬
казчика  кооператива  оказалась  большая  растрата,  и  когда  к  нему
пристали  с  вопросом  о  случившемся,  он  прямо  признался:  „Это
работа  отца.  Брал  и  деньгами  с  выручки,  брал  и  товаром.  Брал
что  хотел.  Ведь  думалось  —  отец,  председатель  сельсовета,  воз¬
вратит,  пополнит.  А  оно  вишь,  как  вышло!..  И  более  того,
в  это  же  самое  время—-та  же  Марта  раздобыла  где-то  дока¬
зательства  о  том,  что  Семен  Пузырь  перепрятывает  у  себя  на
чердаке  зерно  единоличников  с  целью  не  допустить  к  сдаче  во
время  хлебозаготовок.  Пошла  комиссия  —  и  действительно  обна-
у  ружила  на  чердаке  не  менее  ста  мешков  чужой  отборной  пше¬
ницы.  Так  на  этом  карьера  Семена  Пузыря  в  Калиновке  и  окон¬
чилась.  Неожиданно  для  всех  стал©  все  ясным  и  понятным...
 Ну,  а  в  скором  времени  после  этого  Марта  была  избрана  пред¬
седателем  Калиновского  сельсовета.  Однако,  работая  еще  с  боль¬
шей  энергией  на  пользу  общества,  на  пользу  государства,  она  не
забывала  заботиться  и  о  своей  больной  матери,  о  маленькой  дочке.
Большую  часть  свободного  времени,  если  иногда  случалось  иметь
его,  она,  обыкновенно,  отдавала  им.  „Мать  много  страдала  в  жизни,
—говорила  ©на,—пусть  хоть  на  склоне  лет  своих  почувствует
немного  радости.  А  дочка...  Дочка,  понятно,  маленькая,  материн¬
ская  забота  о  ней  нужна,  как  никогда../4  О  бывшем  муже  своем—
Иване  севсем  забыла,  считая,  что  он  давно  погиб,  как  и  следо¬
вало  ненужному  сорняку,  ничтожному  бурьяну.  В  другой  раз
 98

выходить  замуж  она  пока  что  не  собиралась.  Веселая,  красивая,
она  не  одному  парню  сушила  грудь.  Да  что  там!  Молодица
мечтала  теперь  об  одном  —  об  учебе,  о  том,  чтобы  когда-нибудь
выйти  на  агронома,  на  инженера  или  быть  летчицей.  Не  связы¬
вала  себя  ни  с  кем.  Работала.
 Но  однажды  с  Мартой  случилось  несчастье,  которое  едва  не
стоило  ей  жизни.  Это  было  летом  —в  третьем  году  коллекти¬
визации.  Она  как-то  возвращалась  из  районного  центра  домой.
По  нути  заехала  на  полевой  ток,  где  молотили  хлеб,  —  к  своим
колхозникам.  Здесь  она  рассказала  районные  новости,  разъяс¬
нила  только-что  полученный  новый  закон  о  хлебопоставке  госу¬
дарству,  поговорила  еще  кое  о  чем  бытовом,  интересном,  немного
пошутила  с  молодежью  во  время  перерыва,  потому  что  и  сама
не  старая  еще  была,  и,  уже  завидя  надвигавшуюся  с  юга  грозу,
—  стеной  шла  буря  и  поминутно  слышались  раскаты  грома,  —
долго  засиживаться  не  стала.  Поехала  она  далее,  в  Калиновку,
напрямик  через  лесок,  славившийся  в  прошлом  бандитскими
налетами,  теперь  в  нем  все  было  тихо,  безопасно.  Давно  ничего
предосудительного  не  случалось.  У  Марты  лошадь  трусила  не
опеша,  отмахиваясь  и  головой  и  хвостом  от  наседавших  назой¬
ливых  перед  дождем  слепней  и  мух.  Верхушки  деревьев  уже
шумели,  трещали,  и  обеспокоенные  птички,  прыгая  и  по  дороге
•и  с  ветки  на  ветку,  тревожно  попискивали.  А  Марте  было  и  горя
мало.  Она,  по  своему  обыкновению,  напевая  любимые  песенки,
с  наслаждением  вдыхала  смолистый,  озонированный  воздух.  Да
в  самом  деле,  чего  ей  грустить?  Что  вот  дождь  надвигается?
Но  это  ж  очень  хорошо!  Урожай  собрали  в  скирды,  в  стога
'Сложили,—молотьбе  дождь  не  помешает.  Хлебопоставка  государ¬
ству  обеспечена:  она  уверена  в  своих  колхозниках,  все  будет
закончено  своевременно.  А  этот  дождь...  Что  ж,  если  смочит
землю,  можно  будет  и  раннюю  озимь  бросить  на  парах.  Это
даже  ко  времени—дождь...  Марту  начинало  клонить  ко  сну.  Как
вдруг  лошадь  настороженно  зафыркала,  навострила  уши.  В  ту
же  секунду  близко  спереди  из-за  кустов  показался  странный
мужчина.  Марта  опасливо  вскинула  глазами  и,  дернув  за  вожжи,
хотела  побыстрее  проскочить  мимо  незнакомца.  Но  она  не  успела
.даже  и  подумать,  почему  это  ей  так  страшно  стало,  как  неиз¬
вестный  человек,  сделав  несколько  прыжков  навстречу,  уже  про¬
тянул  руку  к  лошади...  „Тпру!  Стой!*  Однако  лошадь,  храпнувши,
рванулась  в  сторону.  Бегунцы1)  с  разгона  наскочили  на  старое
.корневище,  ударились  передними  колесами,  круто  накренились,
и  Марта,  не  ожидая  такой  неприятности,  свалилась  на  землю.
Ей  сразу  же  передним  колесом  переехало  ногу.  Боли  не  почув¬
ствовала,  но  встать  не  могла.  Тем  временем  лошадь,  обернув-
длись  на  месте,  во  весь  опор  бросилась  из  лесу  по  дороге  назад.
 —  A-а!  Оскалив  крупные  зубы,  обросший  черной  бородой,
«с  глазами  как  угли,  хищными  и  страшными,  приближался  к  ней
 *)  Бегунцы—род  дрожек  без  кузова

странный,  незнакомый  человек.—  Значит,  председатель  сельсо¬
вета?  Артельная  активистка?  Хорошо!  Наконец,  вишь,  встрети¬
лись.  Давненько  слежу  за  тобой...  Хе-хе!  >
 И  теперь  по  голосу  Марта  узнала  Ивана...  Да,  да,—это  он!
Но  она  даже  не  вскрикнула,  хотя  и  поняла,  что  разговор  будет
короткий.  А  он  остановился  над  ней  насмешливый,  самоуверен¬
ный,  как  когда-то.  Предвкушая  свою  победу,  выдавливал  скри¬
пучие  слова:
 — 	Вот  мы  с  тобой,  моя  курипочка,1)  и  посчитаемся:  и  за
все  имущество,  и  чтобы  не  забывала  родного*  мужа.  Да  и  за
хорошего  приятеля  моих  отцов—Семена  Пузыря.  Ишь  ты,  разо¬
рила  жизнь  человеку,  —  на  пять  лет  посадила...  Ну,  а  чтоб  нам
никто  не  мешал,  то  мы  сделаем  вот  так...
 Он  быстро  выхватил  из  кармана  грязную  тряпку,  нагнулся
над  Мартой,—она  все  еще  сидела  на  земле,  не  имея  возможно¬
сти  подняться,  потому  что  совсем  одеревенела  нога,—схватил
за  плечи,  провел  тряпкой  но  лицу.  Но  как  ни  страдала  Марта
от  нестерпимой  боли,  а  все  же  нашла  в  себе  мужества  и  силы,,
—  и  так  толкнула  насильника  в  грудь,  что  тот  далеко  отпря¬
нул  от  нее.
 — 	Эге,  вот  как  милуешь  мужа  ..  Я  хотел  но  добру,  а  ты
лягаться...
 И  словно  зверь,  всей  тяжестью  тела,  от  которого  несло  пере¬
гаром  горилки  и  болотной  гнили,  навалился  на  Марту,  рвал  на
ней  одежду,  царапал  лицо,  силился  зажать  тряпкой  рот.  На
Марта  отчаянно  защищалась.  Она  вонзилась  острыми  зубами
в  его  руку,  оттягивала  за  бороду.  И  Иван,  наконец,  взревел,  как
раненый  медведь.  А  вокруг  уже  бешено  гудел  ураган,  ослепи¬
тельно  сверкала  молния,  поминутно,  словно  рвались  скалы,
ударял  гром.  У  Марты  мутилось  в  глазах,  она  чувствовала,  что
ей  изменяют  силы,  но  все  еще  боролась.  И  вдруг  так  стиснула
зубами  руку  #  рванула  в  сторону,  за  бороду,  что  Иван,  точно
змея,  свился  в  клубок.  Марта  Ловко  вывернулась,  упирлась
коленями  в  грудь,  обеими  руками  схватила  за  горло.  Послыша¬
лось  отвратительное  хрипение.  Иван  задыхался,  размяк,  лишался
сил.  Но  вот  неожиданно  перед  Мартой  мелькнул  нож.  Нож  уда¬
рился  о  гребешок  на  голове,  скользнул  на  бок  и  огнем  ожгло
ей  плечо,..
 Далее  не  помнит  Марта,  долго  ли  боролась  с  Иваном.  Только
когда  пришла  в  себя  от  голосов,  поразивших  ее  слух,  исходив¬
ших  точно  из  какого-то  глубокого  колодца,  увидела  вокруг  много
людей.
 — 	Жива...  Жива..
 Над  ней  наклонялась  женщина,  засматривала  в  глаза,  прижи¬
мала  ухо  к  груди,  вслушивалась  в  сердце...
 — 	Ой,  матинко,  да  как  же  ковырнул  ножом...  Воды  дайте
ей...  Воды!
 *)  Курипочка  —  куропатка
 100

Марта  с  жадностью  пила  воду.  Боль  в  плече  и  ноге  не  давала
возможности  подняться.  А  когда  помогли  ей  сесть,  она  заметила,
что  Иван  уже  был  связан:  он  стоял  в  стороне,  опустив  голову.
Тем  временем  женщина  возле  шумела:
 — 	Ирод!  Ишь...  Добре,  что  хоть  поспели  своевременно.  При¬
бежал  конь  с  бегунцами.  А  где  же  Марта?..  Сволочь!  Руку  под¬
нял  на  лучшую  нашу  колхозницу,  на  председателя  сельсовета—
 — 	Ну,—  крикнул  кто-то  из  толпы.  —  Довольно.  Несите  ее
осторожно.  В  больницу  скорее...  А  вы,  хлопцы,  сюда—гоните
его...
 Ливень  прошел  где-то  в  стороне.  Затихало.  Лесок  наполнялся
пением  птиц,  чириканьем,  сутолокой.  И  опять  заблистало  на
небе  солнце  горячее,  летнее...  Марту  колхозники  на  руках  пере¬
несли  к  подводе,  опустили  на  солому.  А  Ивана  под  стражей
погнали  в  район.
 Прошел  месяц.  Марта  выздоровела.  В  сельсовете,  в  колхозе,
на  собраниях,—везде  снова  зазвенел  ее  голос.  Она  организовы¬
вала,  распоряжалась,  выслушивала  отчеты,  делала  разные  ука¬
зания-  Окончилось  лето.  Потом  прошла  осень,  наступила  зима.
Калиновские  колхозники  готовились  к  встрече  четвертой  своей
весны.  В  это  самое  время  большевистская  партия  и  правитель¬
ство  созывали  в  Москве  первый  всесоюзный  с‘езд  колхозников^
ударников.  Кого  послать  на  почетный  с‘езд?  Район  .вместе  с
колхозом  решили  уполномочить  Марту.
 И  вот  через  несколько  дней  Марта  уже  в  Москве.  Она  со
всеми  приехавшими  на  с*езд—в  чудесном  столичном  Большом
театре.  Все  мысли,  чувства  ее—прикованы  к  торжественно  убран¬
ной  знаменами  и  живыми  цветами  трибуне.  У  нее  стучит  сердце
—тесно  в  груди.  Но  одновременно  она  ощущает  себя  такой
легкой-легкой.  Казалось,  следует  только  ей  поднять  немного
руки—и  она  уже  полетит-полетит  навстречу  мечте.  Но  почему
вдруг  нахмурился  у  нее  лоб?  Это  появилась  мысль  о  том,  чего
никогда  не  хотелось  бы  и  припоминать!  Это  встала  перед  ней
та  картина—самый  позорный  случай  в  ее  жизни...  О,  как  боль¬
но,  досадно!  Но  все  это  длится  лишь  одно  мгновение,  потому
что  уже  припоминается  светлый  сельбудовский  зал,  куда  их,
женщин,  тогда  пригласили  слушать  представителя  из  столичного
центра.  И  как-будто  слышит  Марта  среди  напряженной  тишины
те  слова,  теплые  слова  старого  большевика  о  великом  вожде
народов.  И  уже  волнующая  радость  охватывает  ее.  Она  жмурит
глаза  от  полноты  чувств.  Она  еще  не  видит  того,  чье  имя  лу¬
чом  солнца  расходится  от  Красной  Москвы  по  всему  миру,  со-
грейает  сердца  трудящихся,  заряжает  силой,  надеждой,  а  уже
всем  своим  существом,  как  и  все  присутствующие  здесь,  в  теа¬
тре,  чувствует  она  его  приближение.  Еще  одна  минута  и...  со¬
дрогается  зал.  Весь  народ  поднялся  навстречу  вождю.  Зароко¬
тал  гром  аплодисментов.  Марта  вытянулась.  Глаза  стали  зоркими.
Видит:  там  на  трибуну  всходит  скромный,  простой,  и  вместе
 101

е  тем,  —  величественный  человек.  Это—Сталин!  О,  родной
отец!..  Уста  Марты  выговаривают  самые  драгоценные,  самые
сокровенные  слова,  идущие  от  всей  глубины  счастливого  сердца.
Вождь  народов  приближался  ровной,  спокойной  поступью  к  сто¬
лу  президиума.  На  нем  та  же  наглухо  застегнутая  куртка  и
шаровары  защитного  цвета,  которые  Марта  видела  на  многих
портретах;  он  в  сапогах;  в  левой  руке  дымится  небольшая  обык¬
новенная  трубка.  За  Сталиным  следуют  его  верные  соратники-
члены  политбюро,  члены  правительства.  И  вот  все  уже  за  сто¬
лом.  А  зал  гремит,  зал  рокочет.  Бурные  овации,  приветственные
крики  перекатываются  от  одного  конца  к  другому.  Аплодирует
с'езду  и  товарищ  Сталин.  Потом  он  поднял  руку.  Все  затихло.
Люди  опустились  в  кресла.  Тогда  села  и  Марта.  И  сразу  же*
просто  и  по  деловому,  началась  работа  с'езда.  Колхозники  один
по  одному  всходили  на  трибуну  и  рассказывали  партии  и  пра¬
вительству,  рассказывали  великому  вождю  о  своей  работе,  о  до¬
стижениях,  о  колхозных  нуждах.
 Под  конец  съезда  колхозники  слушали  речь  товарища  Сталина
о  честном  труде  в  колхозах,  о  борьбе  с  врагами,  о  том,  как
добиться  зажиточной  жизни,  о  том,  что  женщины  в  колхозах—
великая  сила,  о  достойной  советской  молодежи.  Марта  глубоко
воспринимала  золотые  речи,  давала  в  сердце  своем  обещание,
что  она  свято,  нерушимо  и  точно  их  осуществит.  Она  росла*
окрылялась  мужеством,  большевистской  сознательностью  и  чув¬
ствовала,  что  теперь  для  нее  нет  таких  трудностей,  которые  она
не  одолела  бы.
 После  съезда  Марта  возвратилась  домой  в  Калиновку  и  у  нее
действительно  обещание  не  разошлось  с  делом.  У  кого  еще  в
сельсовете,  в  колхозе  был  такой  порядок,  так  бы  работали
люди?  У  кого  еще  так  уродились  рожь,  пшеница,  ячмень,  карто¬
фель*  свекла?  Это  ж  на  калиновских  полях  катились  буйные
волны  урожая,  на  их  же  плантациях  обильно  цвела  картофель*
била  в  глаз  роскошная,  сочная  зелень  листатой  сахарной  свек¬
лы!  Да!..  И  вот  ежедневно  об'езжает  Марта  бегунцами  колхоз¬
ное  богатство,  собственными  глазами  хочет  все  видеть,  уследить
•—все  ли  в  порядке,  не  забыли  ли  чего  предусмотреть,  не  под¬
крадывается  ли  какое  лихо,  беда,  вредитель,  злой  враг.  И  поег
она  радостные  песни—славит  труд  и  счастье  людей...
 В  это  же  лето,  в  конце  уборки,  умерла  у  Марты  ее  больная
мать.  А  после  молотьбы  хлебов  и  выполнения  плана  хлебопос¬
тавок  государству  Калиновский  колхоз,  по  рекомендации  из
района  направил  Марту  в  город  на  учебу.  Итак,  стали  близким»
к  осуществлению  давнишние  мечты  колхозной  активистки—быть
.агрономом,  инженером  или  летчицей...

Н.  СТЕПАНОВ
 МОЛОТОВСКЙЕ  ПИСАТЕЛИ
 Все  мы  хорошо  помким,  с  каким  пристальным  вниманием
следил  за  писателями  периферии  А.  М.  Горький,  с  какой  забот¬
ливостью  он  помогал  им  в  их  работе.  Своими  деловыми,  кон¬
кретными  советами  он  руководил  начинающими  писателями,
давал  им  возможность  окрепнуть  и  выйти  на  простор  большой
литературы.
 В  этой  большой  и  трудоемкой  работе  Горьким  руководила
уверенность  в  неисчерпаемых,  еще  нераскрытых  силах  и  возмож¬
ностях,  таящихся  в  провинции,  понимание  того,  что  литература
не  может  замкнуться  лишь  в  кругу  уже  сложившихся  „избран¬
ных*  имен.
 Развитие  русской  литературы  никогда  не  ограничивалось
столичными  центрами.  Провинция  не  только  всегда  выдвигала
своих  талантливых  представителей,  быстро  завоевывавших  при¬
знание  в  чопорном  Петербурге  или  хлебосольной  Москве,  но  и
сама  жила  полнокровной  литературной  жизнью.
 Из  тишины  украинских  полей  &  садов  появился  в  Петербурге
застенчивый  длинноволосый  хлопец  Н.  В.  Гоголь,  по  питерским
трущобам  мыкался  бойкий  ярославский  паренёк  Н.  А.  Некрасов,
с  привольного  Поволжья  раздался  могучий  голос  Максима  Горь¬
кого,  смущавшего  чинных  петербуржцев  своей  черной  сатиновой
блузой  нижегородского  мастерового.
 Далеко  не  все  писатели  меняли  свои  родные  обжитые  места
на  столичные  квартиры,  провинциальную  тишину  на  шум  и  ки¬
пенье  большого  города.  Многие  оставались  стойкими  привер¬
женцами  своего  родного  угла  и  большую  часть  жизни  проводили
в  провинции,  отдавая  много  сил  созданию  местной  культурной
и  литературной  среды.  Воронежский  мещанин  Кольцов,  ураль¬
ский  патриот  Мамин-Сибиряк,  казанский  купец  Каменев  и  мно¬
гие  другие—являются  в  равной  мере  „местными"  и  общерус¬
скими  писателями.
 Местная,  провинциальная  литература  вовсе  не  должна  иметь
какой-то  исключительно"  краеведческий  характер.  Разнообразие
и  богатство  всей  жизни  нашей  страны,  проходящей  перед  гла¬
зами  писателя,  обогащает  его  жизненный  кругозор,  его  творче¬
ство.  Но  это  не  уменьшает  его  любви  к  родному  краю,  к  его
людям  и  природе,  к  его  прошлому,  к  местам  знакомым  и  близ¬
ким  писателю  с  детства.  Поля  и  луга  Орловской  губернии  для
 103

Тургенева,  цветущие  украинские  степи  для  Гоголя,  бескрайние
просторы  Уфимского  края  для  С.  Аксакова—не  только  страницы
их  биографии,  не  только  местный  „этнографический  колорит",
они  органически  вошли  в  их  творчество,  во  многом  подсказав  пей¬
заж,  материал  и  язык  их  произведений.
 Именно  исходя  из  этих  принципов,  и  следует  рассматривать
творчество  местных  литераторов.  Об'ем  продукции  молотовских
писателей  невелик:  два  выпуска  литературно-  художественных
сборников  „Прикамье"  (за  1940  и  1941  гг.)  и  несколько  неболь¬
ших  книжек  прозы  и  стихов:  А.  Спешилова  „Бурлаки",  И,  Трай-
нина  „Там,  где  свирепствуют  штормы",  Б.  Михайлова  „Июнь",
В.  Занадворова  „Простор".  Этот  небольшой  об'ем  продукции
свидетельствует  о  молодости  молотовского  литературного  об‘е-
динения,  об  отсутствии  прочных  литературных  традиций.
 Молотовские  писатели  не  являются  какой-либо  литературной
„школой",  не  претендуют  на  единство  направления  и  стиля.  Их
больше  всего  сближает  любовь  к  родному  краю,  к  суровой  и
могучей  природе  севера,  к  его  крепким  мужественным  людям.
 Не  останавливаясь  здесь  на  произведениях  столичных  гостей
(В.  Каменского  и  Е.  Федорова),  помещенных  в  сборниках  «При¬
камье",  хочется  выделить  в  продукции  молотовских  авторов  наи¬
более  зрелое  и  интересное.  Наиболее  значительным  из  прозаи¬
ческих  произведений  является  повесть  А.  Спешилова  „Бур¬
лаки",  рисующая  недавнее  прошлое  Прикамья,  быт  последних
бурлаков.
 Повесть  Спешилова  восходит  к  автобиографическим  вещам
Горького,  к  его  „Детству"  и  „В  людях".
 Следуя  суровой  безыскусственной  правдивости  г  этих  потря¬
сающих  книг,  Спешилов  в  своих  „Бурлаках"  рассказывает  исто¬
рию  безрадостной  жизни  подростка,  крестьянского  паренька,
пошедшего  *в  люди",  в  бурлаки  на  Каму.
 Тяжелый,  непосильный  труд,  обстановка  беспросветной  нуж¬
ды  и  голодовки,  бесчеловечное,  издевательское  отношение  хозяев
и  подрядчиков—такова  была  участь  бурлака.  Но  вместе  с  тем,
эта  тяжелая  жизнь,  этот  напряженный  труд  закаляли  человека,
делали  его  смелым  и  выносливым.
 Судьба  подростка,  Сашки  Ховрина,  его  жизненные  „Универ¬
ситеты"  во  многом  близки  судьбе  героя  горьковских  повестей.
Та  же  обстановка  нужды,  картины  диких,  бесчеловечных  нравов
и  непосильного  труда.  Жестокой  и  дикой  окружающей  среде
противопоставлена  цельная,  неиспорченная  натура  подростка,
внутренним  чутьем  своим  угадывающего  плохое  и  хорошее.
 Повесть  Спешилова  подкупает  своей  правдивостью,  безыс¬
кусственной  простотой.  Он  показывает,  не  связывая  себя  сюжет-
ными  рамками,  жизнь  бурлаков,  описывает  подробно  их  труд*  их
тяжелую  профессию,  полную  лишений  и  опасностей.  Картины  и
эпизоды  бурлацкой  жизни—-  наиболее  интересное  и  ценное  в
повести.  Образы  героев  повести  проникнуты  подлинной  чело¬
 104

вечностью.  Под  внешней  грубостью,  в  безобразных  усло¬
виях  жизни  они  сохраняют  человечность,  готовы  притти  на
помощь  более  слабым  товарищам.  Таков,  например,  Андрей
Заплатный,  испытавший  на  себе  всю  лихость  судьбы,  все  не¬
взгоды  жизни  и  в  то  же  время  сохранивший  непримиримую  не¬
нависть  ко  всякой  неправде.  Он  не  согласен  примириться,  с
рабскими  условиями  существования  бурлаков.  Не  сознавая  еще
классовой  механики  общественных  отношений,  смело  и  вызыва¬
юще  протестует  он  против  закабаления  и  эксплоатации  хозяевами
-бурлаков,  понимая  уже,  что  .за  свою  жизнь  да  свободу  всем
вместе  бороться",  что  „по  одиночке  ничего  хорошего  не  полу¬
чится".  В  следующей  повести  Спешилова,  являющейся  про¬
должением  „Бурлаков"/мы  встречаем  Андрея  уже  большевиком.
 Герои  Спешилова  не  произносят  длинных  речей  и  деклара¬
ций.  Он  показывает  их  каждодневный,  будничный  труд,  их  про¬
фессию.  Поэтому  основное  место  занимают  в  повести  бытовые
сцены,  описания  профессии  и  труда  бурлаков,—лучше  всего  уда¬
ющиеся  автору.  Таково,  например,  описание  работы  на  карче-
под£емном  судне  или  на  камских  пристанях.  Запоминаются  и
фигуры  отдельных  персонажей  повести—Кондрякова,  старика
столяра  Луки  Ильича,  подрядчика  Сорокина,  его  прихвостня
Вахромея..  Все  это  живые,  хорошо  знакомые  автору  люди.  Хо¬
роши  сцены,  где  хозяйский  хрлуй  Вахромей  заставляет  под¬
ростка,—героя  повести,—чистить  ржавый  ненужный  якорь,  или
как  жадный  и  наглый  подрядчик  Сорокин  цинично  обсчитывает
рабочих,  пользуясь  их  неграмотностью.
 Но  при  всей  правдивости  бытовых  зарисовок  Спешилову
яехватает  той  широты  и  смелости,  которая  отличает  произведе¬
ния  Горького.  В  „Бурлаках*4  краски  бледноваты,  персонажи  по¬
вести  не  имеют  той  типичности,  той  богатырской  силы,  которой
отличаются  герои  Горького.  „Учась  у  Горького,  Спешилов  обра¬
щает  слишком  мало  внимания  на  его  великолепную  словесную
палитру...  Язык  его  повести  иногда  вял,  фигуры  действующих
лиц  недостаточно  характерны  и  типичны.
 Эти  недостатки  в  особенности  сказались  во  второй  повести
Спешилова  „Эвакуация"  (фрагменты  которой  помещены  был»
во  втором  выпуске  „Прикамья*).  Его  герои,  знакомые  читателю
по  „Бурлакам®,  перенесенные  в  обстановку  Гражданской  войны,
как-то  еще  больше  цоблекли,  потеряли  свои  индивидуальные
черты.
 Недостаточная  работа  над  стилем  и  языком  своих  произве¬
дений,  пользование  готовыми  трафаретами  и  штампами  особенно
мешает  начинающим  авторам,  даже  неплохо  знающим  свой  ма¬
териал,  но  в  погоне  за  литературной  занимательностью  и  „глад¬
костью"  попадающим  в  плен  банальных  набивших  оскомину
схем.
 Так,  например,  случилось  с  Г.  Коноваловым.  В  его  повести
„Калмыцкий  брод"  нет  ничего  типического,  жизненно  характер¬
 105

ного.  Оттого  и  самый  рассказ  кажется  вымученным,  нарочитым.
В  нем  рассказывается  о  некоем  председателе  квлхоза,  который^
усомнившись  в  будущем  благополучии  колхоза,  крадет  из  се¬
менного  неприкосновенного  колхозного  фонда  несколько  мешков
зерна  „про  запас".  Преступление  председателя  остается  нерас¬
крытым,  но  сам  он  не  может  избавиться  от  угрызений  совеети.
Все  свои  силы,  все  свое  время  он  отдает  колхозу,  образцово
проводит  сев,  уборку  урожая,  добивается  зажиточности  и  бла¬
годенствия  своего  колхоза.  Хотя  его  считают  благодетелем
колхоза,  но  сам  он  никак  не  может  найти  успокоения  и  кончает
тем,  что  сообщает  следственным  органам  о  совершенном  им
преступлении.
 Если  подобная  история  и  имела  место  в  действительности,
то  она  не  типична  и  не  характерна.  Этим  объясняется  и  неес¬
тественно-вымученный  и  сентиментальный  характер  всей  повес¬
ти,  лишенной  жизненной  правды,  написанной  вдобавок  каким-то
фальшивым  и  бесцветным  языком.  Даже  диалог  в  повести  ка¬
кой-то  искусственный,  и  обнаруживает  языковую  беспомощность
автора.  Вот,  например,  описание  „грехопадения*  председателя
Гурьяна:  „Как  ни  в  чем  не  бывало,  он  положил  мешок  на  весьь^
В  дверях,  ощерившись^),  стоял  Аупанов.—Я  тебе  не  мешаю,—
сказал  он,  хватая  другой  мешок  и  насыпая  себе,—ну  и  ты  но
суйся  не  в  свое  дело.—Ты  что  задумал,  оголодить(?)  всех?—•
Гурка  вырвал  у  Лупанова  мешок,  Лупанов  задымленным  взгля¬
дом^!)  посмотрел  на  Гурку.—Ладно!—крикнул  он,  подергивая(!)
плечом.—Мы  управу  найдем.—Погоди,—остановил  его  за  руку
Гурка.  Их  взгляды  скрестились".  Таким  безвкусным  и  небреж¬
ным  языком  написана  вся  повесть.
 Интереснее  повесть  А.  Климова  „Сердце-Камень*,  посвящен¬
ная  описанию  полярной  зимовки.  Однако,  автор  не  ограничился,
к  сожалению,  чисто  фактическим  описанием  материала,  ему  знако»
мого  и  полноценного.  Он  во  что  бььто  ни  стало  захотел  придать
своему  рассказу  литературную  занимательность  и  поучительность
сделав  центральным  героем  некоего  слабохарактерного  интеллигент
та  доктора  Трегуба.  Трегуб  не  может  перенести  трудности  поляр»
ной  зимовки,  оторванности  зимовщиков  от  культурного  мира,  и
лишь  заботливое  внимание  товарищей  спасает  его  от  душевного
заболевания.  Этот  замысел  повести,  сам  по  себе  интересный,
реализован  очень  наивно  и  навязчиво.  Доктор  Трегуб  не  стано¬
вится  запоминающимся  характером,  а  остается  каким-то  мане¬
кеном,  истериком.  Невольно  вспоминаются  полные  живой  наблю¬
дательности,  подлинного  художественного  чутья  и  юмора  дневники
Папанина,  очерки  Кренкеля,  прекрасно  передающие  жизнь  по»
лярных  зимовщиков.  Люди,  характеры  у  Климова  не  получились*
ему  не  удалось  найти  для  них  жизненных  красок.
 Этими  же  недостатками  отличается  и  повесть  Исаака  Трайнина
*,Там,  где  свирепствуют  штормы*.  И  здесь  готовые  штампы*
неуменье  найти  характерные  и  вместе  с  тем  типические  черты
 106

—мешают  автору.  Тут  и  добродетельный  чудак-старик,  заведую**
щий  рыболовным  промыслом.  Тут  и  по  шаблону  написанный
негодяй  интриган—его  заместитель.  Чисто  внешнее  развитие
сюжетной  интриги,  отсутствие  жизненных,  ярких  характеристик-
действующих  лиц  привело  к  тому,  что  интересный  фактический
материал,  самая  жизнь  рыболовецкого  колхоза  оказались  ото¬
двинутыми  на  задний  план  и  очень  слабо  освещены.  В  осо¬
бенности  вредит  автору  вялый,  бесцветный,  а  иногда  и  просто
корявый  язык.  Нельзя  писать  такими  фразами,  как,  например?
„Улыбка  исчезла  с  лица  чинильщика.  Глаза  его  беспокойно  за¬
бегали.  Силыч,не  знал  куда  деваться*.  Или:  „удивленный  не¬
ожиданностью  вопроса,  он  резко  повернул  голову  и,  не  задер¬
живаясь  в  ответе(?Ъ,  воскликнул*.  Или:  „Довольная  улыбка
расплылась  по  лицу  Силыча,  совсем  упрятав(?)  острые  серые
глаза  рыбака"  и  т.  п.  Это  лишь  случайно  взятые  фразы  с  одной
только  страницы  книжки.
 Вообще  вопросы  стиля  и  языка  для  молотовских  писателей
стоят  особенно  остро.  Научиться  владеть  языком,  научиться-
большей  яркости  и  выразительности  речи,  точности  эпитетов
и  образов—задачи  первоочередного  порядка.
 Поэтический  участок  молотовской  литературы  представлен
всего  лишь  несколькими  именами.  Прежде  всего  следует  отме¬
тить  книжки  стихов  Б.  Михайлова  и  В.  Занадворова.  Б.  Михай¬
лов  далеко  не  новичок  в  литературе:  его  книжка  „Июнь"—итог
семилетней  работы  поэта.  Стихи  Михайлова,  внешне  очень  прос¬
тые  и  скромные,  свидетельствуют  о  его  лирической  наблюда-
*  тельности,  о  подлинном  чувстве  природы.  Не  соблазняясь  мод¬
ными  веяниями,  Михайлов  идет  путем  традиционной  пейзажной
живописи,  отчасти  восходящей  к  поэзии  А.  Майкова,  подкупая
простотой  'f  и  конкретностью  образов  своих  стихов.  Он  обяза-
.  тельно  отметит,  что  „пятнисто  серый"  ствол  пихты  „инеем  тро¬
нут",  что  „местами  кора  чуть  закапана  серой"  („Пихта").  Не¬
даром  ему  так  близок  Левитан,  которому  посвящено  одно  из
лучших  стихотворений  книжки,  носящее  программный  характер.
В  его  пейзажах  воздух  чист  и  нежен,
 Листы  дрожат  и  легок  ветерок,
 Теплы  туманы  в  травах  прибережных,
 Простор  суровой  родины  широк.
 Это  левитановское  отношение  к  природе,  северный  суровый"
и  простой  пейзаж  чаще  всего  и  встречаем  в  стихах  Ми¬
хайлова:
 Лес  пихтовый,  грибная  опушка.
 Волчьих  ягод  кустарник  сквозной.
 Костяника.  В  ложбине  волнушки.
 Дальше  хвощ  поднялся...  Лес,  ты  мой!..
 На  пригорке  калина  темнеет
Можжевельник  вдали  мельтешит.
 107

Неожиданно  ветер  повеет,
 Хрустнут  ветки  и  лес  зашумит.  („Лес").
 Слабее  стихи  с  претензией  на  философичность,,  на  символику
"тютчевского  плана;  в  них  лишь  кажущееся  глубокомыслие—на
поверку  совершенно  бессодержательное,  например,  таково  сти¬
хотворение  „Дни".
 Они  как  гром  в  начале  лета.
 Лучи  и  тучи.  Воздух  чист.
 В  лесу  души  так  много  веток,
 На  каждой  ветке  бьется  лист.
 Образ  „леса  души"  не  поддается  дальнейшей  конкретизации,
носящей  совершенно  насильственный  характер.  „Бьющиеся  на
ветке"  души  листья  совсем  уж  нехорошо!  Меньше  удаются  Ми¬
хайлову  чисто  лирические  стихотворения,  в  частности  посвящен¬
ные  югу,  на  них  отпечаток  какого-то  упрощенного  «курортного"
подхода  к  теме.
 Михайлов  не  замыкается  лишь  в  кругу  лирических  тем  и
такие  стихи  его,  как  например:  „Сестра",  посвященные  мужест¬
венным  героическим  людям  нашей  страны,  несомненно  свиде¬
тельствуют  об  удаче  поэта  в  новом  для  него  жанре.
 Книжка  стихов  другого  молотовского  поэта  „Простор"  В.  За-
надворова  выгодно  отличается  единством  настроения,  наличием
/  своей  темы.  Тема  книжки—победа  человека  над  суровой  север¬
ной  природой,  пафос  героической  юности,  товарищества  и  друж¬
бы.  Это  стихи  об  упорных  и  смелых  завоевателях  полярных
пустынь,  уверенно  идущих  к  цели  с  компасом  в  руке  („Компас"),
о  крепкой  дружбе  советских  людей  („В  охотничьей  избушке"),
о  родине: 	~
 Нашу  дружбу  закаляли
Ветры  северных  морей,
 Мы  свои  сердца  сверяли
С  сердцем  родины  своей...
 Звезды  светят,  не  сгорая,
 Но  кремлевские—видней,
 Мы  свои  сердца  сверяем
С  сердцем  родины  своей.
 („Песня  зимовщиков").
 Занадворов  тяготеет  к  стихам  балладного  жанра  („Рудозна¬
тец"»  •Хатанзей",  «Шлем"),  больше  удающихся  ему.  Его  инте¬
ресует  не  только  природа,  но  и  люди  севера,  и  в  ряде  стихо¬
творений  он  показывает  твердых  и  бесстрашных  Искателей  руды,
геологов  и  других  пионеров  севера.  Следует  выделить  стихотво¬
рение  „Шлем",  свидетельствующее  об  удачном  обращении  ав¬
тора  к  событиям  советской  героической  эпохи,  его  патриотиче¬
ском  чувстве  родины.  Старый  красноармейский  шлем  времен
гражданской  войны  переходит  по  наследству  от  отца  к  сыну—:
защитнику  Хасана,  становясь  символом  героизма  и  доблести
зрелых  поколений  советских  людей:
 108

Он  честь  отца  хранить  везде,
 Прощаясь,  клятву  дал...
 На  Заозерной  высоте
Он  смертью  храбрых  пал.
 Его  друзья,  где  он  лежал,
 Пробитый  шлем  нашли.
 В  сведенных  смертью  пальцах  сжал
Он  горсть  родной  земли.
 И  снится  матери  во  сне,
 Что  с  нею  сын  опять.
 Но  шлем,  висящий  на  стене,
 Сама  зашила  мать.
 Она  к  нему  в  теченье  дня
Подходит  много  раз,
 Потом,  задумавшись,  с  меня
Не  сводит  долго  глаз.
 О,  мать  родная!  Ведь  и  мне,
 Как  брату  и  отцу,
 Не  раз  испытанный  в  войне,
 Придется  шлем  к  лицу.
 И  потому,  что  мне  всегда
Простор  отчизны  мил,
 Не  опозорю  никогда
Я  славу  двух  могил.
 А  коль  со  знаменем  в  руках
Меня  убьют  враги,
 Ты  шлем,  зашитый  в  трех  местах^
 Для  внуков  береги.
 Такие  стихи,  полные  героического  пафоса,  близки  нашим?
дням,  звучат  как  написанные  сегодня.  И  это  большая  заслуга
поэта.  Занадворову,  однако,  мешает  многословие,  растянутость
его  стихов,  неуменье  найти  лапидарный  и  точный  образ.  Он  не
столько  показывает,  как  рассказывает,  благодаря  чему  многие
его  стихи  кажутся  риторическими  и  вялыми.
 Из  стихов,  помещенных  в  сборниках  „Прикамье**,  хочется
выделить  стихи  А.  Бычкова,  которому  принадлежат  и  напеча¬
танные  там  же  сказки.  Стихи  А.  Бычкова  говорят  о  литератур¬
ной  культуре  и  вкусе  их  автора,  о  несомненном  поэтическом
чутье  его.  Сказки  кажутся  нам  излишне  литературенными,  ли»
шевными  силы  и  красочности  фольклора,  слишком  „подчищен¬
ными*.
 Особое  место  занимает  детская  литература,  представленная
в  основном  книжками  двух  авторов:  Е.  Трутневой  и  А.  Матро¬
сова.  Книжка  стихов  Трутневой  „Подарок**  оставляет  в  общем
благоприятное  впечатление  своей  культурностью  и  тактом,  мяг¬
ким  юмором,  хотя  и  не  содержит  ничего  особенно  яркого,  сво¬
его.  То  вспоминаются  задорные  стихи  К.  Чуковского,  то-
 109

А.  Барто.  Так,  например,  в  некоторых  стихах  слышится,  интонация
^напоминающая  „Мойдодыра4  Корнея  Чуковского.
 В  кухне  маленькой  квартирки
Жил  большой  котел  для  стирки,
 Шесть  кастрюль,
 Сковорода,
 Примус,
 Угли  и  вода.
 Стихи  А.  Матросова  „Несколько  страниц  про  зверей  и  птиц"
гораздо  слабее.  Им  вредит  не  только  излишнее,  утомительное
многословие,  но  и  отсутствие  чувства  юмора,  при  постоянной
претензии  на  него.  Ведь  для  детских  стихов  так  важно,  чтобы
каждый  образ,  каждый  стих  был  бы  эпиграмматически  краток
и  по-настоящему  смешон.  Матросов  же  длинно  пересказывает
как  плавают  в  воде  гуси,  а  незадачливая  курица,  им  позави¬
довавшая  и  пустившаяся  вплавь,  утонула:
 С  шумом  курица  вспорхнула
(Полил  дождь  на  ту  беду)
 И,  как  камень,  утонула
У  подружек  на  виду.
 Кроме  того  книжке  Матросова  вредит  излишняя  сентимен¬
тальность  и  поучительность,  напоминающие  скучные  и  елейные
стишки  из  печальной  памяти  „Задушевного  слова".
 Над©  всегда  помнить,  что  стихи  для  детей  дело  не  менее
трудное,  чем  стихи  для  взрослых,  а  не  составляют  просто  по¬
дарочное  *чтиво*  с  картинками.
 Великая  отечественная  война  далеко  отодвинула  от  нас  до¬
военные  темы.  Сейчас  даже  трудно  говорить  о  большой  части
перечисленных  здесь  произведений,  настолько  далеки  они  от
событий,  переживаемых  нами.  Г  розную  проверку  времени  вы¬
держали  лишь  произведения  героического  и  патриотического
пафоса,  передающие  героический  дух  нашего  народа.
 На  события  войны,  на  всенародный  патриотический  подъем
.молотовские  писатели  пока  откликнулись  лишь  сборником  стихов
„В  боях  за  родину*.  Этот  маленький  сборничек,  в  котором  по¬
мещены  стихи  А.  Бычкова,  Б.  Ширшова,  С.  Стрижова,  Б.  Ми¬
хайлова,  Е.  Трутневой  и  В.  Каменского,—объединен  одним  чув¬
ством  ненависти  к  врагу  и  любви  к  родине..
 Слейся,
 весь  народ,
 в  одной  заботе,
 Грудью  встав
 за  Родину  свою!
 Если  не  в  бою,
 то  на  работе,
 Будем  на  работе,  как  в  бою!
 110

—  передает  этот  всеобщий  подъем  Б.  Михайлов  в  стихотворении
^.Наш  ответ46.  Уверенностью  к  победе,  призывом  к  борьбе  про¬
никнуты  стихи  сборника,  хотя  зачастую  и  излишне  декларатив¬
ные.  Б.  Ширшов  говорит  о  гневе  народном,  который  сметет
с  лица  земли  сбесившихся,  озверелых  фашистов:
 Он—голос  славного  народа,
 Что  мудрым  Сталиным  взращен,
 Что  наше  счастье  и  свобода
И  слава  боевых  знамен.
 Неисчислима  наша  сила.
 В  советский  край  пришла  война.
 Фашизм—кровавая  горилла
Навеки  будет  сметена!
 Пусть  первые  отклики  на  великую  народную  войну  имеют
<еще  слишком  общий,  риторический  характер,  но  они  свидетель¬
ствуют  о  том,  что  поэты  перестроили  свое  творчество  в  унисон
со  всей  страной,  нашли  слова  великого  гнева  и  ненависти  к
подлому  и  жестокому  врагу.  Будем  ждать  от  писателей  более
глубоких  и  завершенных  произведений,  столь  нужных  теперь,
зовущих  на  борьбу  с  фашизмЪм,  подымающих  яростный  гнев
народа.
 Излишняя  поспешность,  недоработанность,  пользование  го¬
товыми  штампами  во  многом  мешает  поэтам  создать  подлинно  пол¬
ноценные  произведения  о  войне.  Этот  отпечаток  торопливости
лежит  и  на  книжечке  частушек  Б.  Ширшова  „Боевые  частушки64.
Онй  написаны  слишком  небрежно  и  торопливо,  без  соблюдения
тех  специфических  особенностей,  которыми  отличается  подлинно
народная  фольклорная  частушка.  Нет  ни  ее  задорной  и  хлест¬
кой  иронии,  ни  лаконически  выразительного  сравнения,  ни
своеобразной  частушечной  рифмы.  Получилось  бледнее  и  вялое
подражание:
 Я  на  фронт  поеду  скоро,
 Потому  что—медсестра.
 Пусть  запомнит  вражья  свора:
 Наша  ненависть  остра.
 Для  того  чтобы  создать  произведение,  достойное  нашей
великой  эпохи,  молотовским  (да,  конечно,  не  только  молотов-
ским)  писателям  предстоит  еще  сделать  очень  многое.  Необхо¬
димо,  чтобы  литература  заняла  свое  место  в  боевом  строю,
в  общей  борьбе  с  озверевшим  врагом.  Перед  писателем  здесь
•открываются  огромные  возможности.  Он  должен  показать  в  кон¬
кретных  художественных  образах  героизм  нашего  народа,  создать
произведения,  мобилизующие  на  борьбу,  показывающие  звериный
облик  фашистских  захватчиков,  вселяющие  к  ним  непримиримую
ненависть.  Этой  -задаче  должны  быть  подчинены  все  усилия,
все  возможности  писателя.  Долг  его  перед  страной,  перед  на¬
 111

родом  будет  выполнен  лишь  тогда,  когда  он  своим  пером,  своим*
огненным  словом  поможет  фронту,  мобилизует  на  борьбу  энер¬
гию  масс,  когда  его  голос  будет  раздаваться  на  поле  боя*
Маяковский  больше  всего  гордился  тем,  что  его  двустишие
повторяли  в  дни  Октября  моряки,  идя  на  штурм  Земнего
дворца.  Создать  такие  боевые  произведения,  которые  помогут
победе  над  фашистскими  мерзавцами—первоочередной  долг  пи¬
сателя.  Молотовские  писатели  этот  долг  еще  далеко  не  выпол¬
нили.