А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

А.ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ
ФАКТЫ И ГИПОТЕЗЫ

МОСКВА
«ИСКУССТВО»
1980

ББК 83.3Р

Л 33

На переплете литография Н. Попова

Л 33

Лебедев А. А.
Грибоедов (Факты и гипотезы). — М.:
Искусство, 1980 — 303 с.
Настоящая книга — это не хронологическое изло­
жение творчества А. Грибоедова, а, скорее, история
критических откликов на его бессмертное произведе­
ние «Горе от ума», от современников драматурга до
критиков наших дней. Книга рассчитана как на спе­
циалистов-литературоведов и театроведов, так и на
широкий круг читателей, интересующихся вопросами
русской литературы.

„70202-039
Л025(01)-80

4603010102

_
Б3-61'12-79

ББК 83.3РІ
' 8РІ

© Издательство «Искусство», 1980 г.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ПОСТФАКТУМ

Первоначально жанр этой книги опре­
делялся замыслом и заданием написать
нечто вроде более или менее систематизи­
рованного обзора критической литературы
о Грибоедове.
Но жанр, как известно, определяется
в конечном счете не теми или иными на­
шими замыслами и заданиями, а предме­
том. Об этом автору пришлось вспомнить,
как только он приступил к изложению ма­
териала.
Материал не оставлял никаких сомне­
ний в том, что ни о чем ином, кроме пре­
тензии на его систематизацию (если на­
стаивать на ней), не может быть и речи.
Я, как говорится, счел за благо «пойтп
на поводу» у материала и, оставив преж­
ние намерения, писал так, «как выйдет»,
подбадривая себя мыслью о том, что гра­
ницы жанров вообще довольно зыбки и
что я смогу в конце концов оправдаться
тем, что искал их, но так и не нашел на
том месте, где им полагалось быть.
Теперь, задним числом, я понимаю,
что, вполне возможно, меня неосознанно
прельстил и пример людей того времени,
к которому я обратился.
Многих из них совершенно не занима­
ли мысли ни о жанре, в котором они пи­
сали, ни о первоначальном предначерта­
нии, как тогда принято было говорить.
Они, к примеру, вели записные книжки,
которые были на самом деле историче­
скими хрониками. Или писали публици­
стические статьи и даже фолософские
трактаты, которые сами называли пись­

6

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

мами. Они писали комедии, трудно отли­
чимые от трагедий, и романы, которые
почитали поэмами, хотя в свою очередь
поэмы они называли романами в стихах.
Я уже не говорю о разного рода предна­
чертаниях... Мятежный дух этого поэти­
ческого беспорядка никогда, наверное, не
утратит своего обаяния.
Во всяком случае, я хочу сразу же
сказать, что нарушение границ и перво­
начальных замыслов в этой книге ни в
коей мере не было предумышленным.
Я даже не сразу понял, что поступаю со­
вершенно правильно. Хотя теперь я уже
не знаю, кто и каким образом смог бы
убедить меня в обратном, ибо все дело
тут действительно не во мне, а в самом
материале. Иными ■ словами, все дело
тут в Грибоедове.
Автор

...Единственный мой Грибоедов
В. Кюхельбекер

Грибоедов — человек громаднейшего ума
и ослепительных способностей... Он пред­
ставляет собой единственное явление.
Может бытъ, рядом с ним нельзя никого
поставитъ.
А. В. Луначарский

Кому не известно это странное создание
Грибоедова?
Н. И. Надеждин

ГЛАВА 1

СТРАННИК

Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест...
А. С. Пушкин
Евгений Онегин

Охота странствовать напала на него.
А. С. Грибоедов
Горе от ума

Мы все изгнанники и на родине.
П. А. Вяземский
Записные книжки

На большой мне, знать, дороге
Умереть господъ судил...
А. С. Пушкин
Дорожные жалобы

В 1825 году Пушкин писал Вяземскому: «Зачем жа­
леешь ты о потере Записок Байрона? чорт с ними! слава
богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах...»
А вот строки из пушкинского «Путешествия в
Арзрум»: «Несколько друзей знали ему цену и видели
улыбку недоверчивости — эту глупую несносную улыб­
ку,— когда случалось им говорить о нем, как о человеке
необыкновенном... Как жаль, что Грибоедов не оставил
своих записок! Написать его биографию было бы делом
его друзей...»2.
А в упомянутом выше письме к Вяземскому Пушкин
объяснял и то, почему именно излишне было бы допол­
нять стихи Байрона его «Записками»: «Мы знаем Бай­
рона довольно. Видели его на троне славы, видели в
мучениях великой души, видели в гробе посреди вокреса1 Пушкин-критик. М., ГИХЛ, 1950, с. 107. (В дальнейшем описа­
ние этого издания, а также и всех других при повторном упоми­
нании дается в сокращенном виде.)
2 Там же, с. 417—418.

9

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

ющей Греции. — Охота тебе, — обращается поэт к Вязем­
скому, — видеть его на судне. Толпа жадно читает испове­
ди, записки etc., потому что в подлости своей радуется
унижению высокого, слабостями могущего. При открытии
всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он
мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок —
не так, как вы, — иначе» Ч
Очевидная резонность этих соображений оказалась
неуместной при сожалении об отсутствии записок Грибо­
едова. И это, мне кажется, примечательно.
Позднейшие авторы многое сделали, чтобы на свой
лад восполнить тяжкое упущение друзей Грибоедова и
тем самым хотя бы отчасти умерить горечь пушкинского
обобщения. Правда, позднейшие авторы понимали свою
задачу в этом случае, как правило, куда более широко:
речь шла уже не просто об одной биографии, а о понима­
нии, истолковании жизни и литературного творчества
Грибоедова. Но недостаток фактов, относящихся к био­
графии Грибоедова, оказался роковым образом невоспол­
нимым. Фактов просто неоткуда было взять. Казалось,
сама судьба Грибоедова позаботилась об этом. И непо­
средственно сам Грибоедов.
Действительно.
Исчезли документы следствия по делу относительно
причастности Грибоедова к декабристскому заговору —
важнейшие из этих документов. Речь идет о пакете гри­
боедовских бумаг, изъятых при его аресте в крепости
Грозной 22 января 1826 г. Пакет попал в руки фельдъ­
егеря Уклонского. И исчез. Исчез и другой пакет, в
котором были бумаги, изъятые при осмотре вещей, остав­
ленных Грибоедовым на хранение во Владикавказе.
Далее.
Самим Грибоедовым были уничтожены какие-то до­
кументы (сожжены), когда он получил от Ермолова уве­
домление о предстоящем аресте.
Куда-то подевались очень многие письма Грибоедова
и письма к Грибоедову. В частности, даже те из этих
писем, которые уже фигурировали на следствии и предъ­
являлись тогда Грибоедову.
Далее.
Личные вещи, в том числе бумаги Грибоедова, быв­
шие при нем в момент его гибели в Персии, уничтожены.
1 Пушкин-критик, с. 107.

10

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

И после гибели Грибоедова, как бы уже по инерции,
следы его деятельности продолжали стираться. Пожар
уничтожил все, что сумел собрать некто Д. А. Смирнов,
усердно в течение многих лет занимавшийся разыскани­
ем грибоедовских бумаг
Ко всему сказанному следует добавить и то, что, по
свидетельству современников из числа ближайших дру­
зей Грибоедова, он был странным образом едва ли не
равнодушен к судьбе своего литературного наследия2.
Он мог, например, забыть рукопись «Горя от ума» у од­
ного из друзей. Грибоедов, как известно, много путе­
шествовал, часть его бумаг при этом «отставала» от
него...
Все изложенное наталкивало некоторых исследовате­
лей даже на мысль о «планомерном исчезновении» мате­
риалов, связанных с деятельностью Грибоедова3.
Такое предположение имеет, думается, панический
характер. Но в той странной неукоснительности, с кото­
рой исчезали бумаги Грибоедова, угадывается, пожалуй,
некая закономерность.
Бумаги уничтожались. По тем или иным причинам
(исключая, как видно, случай с пожаром в доме Смир­
нова). Причины эти были разного свойства. Уничтожение
бумаг шло «сверху» и «снизу».
Высказывалось, к примеру, обоснованное, судя по
всему, предположение, что в уничтожении некоторых
грибоедовских бумаг был весьма заинтересован А. П. Ер­
молов: в бумагах могли содержаться сведения, компроме­
тирующие наместника в глазах нового царя после раз­
грома декабристов. Ведь послал же Ермолов, получив
.приказ об «арестовании» Грибоедова, двух своих адъютан­
тов помочь последнему уничтожить какую-то часть его
1 Наиболее полный свод сведений о злоключениях, постигших
литературный архив Грибоедова, см. в книге М. В. Нечкиной
«А. С. Грибоедов и декабристы» (М., ГИХЛ, 1947, с. 40—61). Я счел
уместным в данном, как и в отдельных иных случаях, сослаться
именно на первое издание цитируемого исследования лишь по­
скольку в последующем автор не пересматривает своих концеп­
туальных позиций, а первое издание более ярко и, несомненно, с
большей непосредственностью передает полемический пафос рабо­
ты и ту атмосферу, в которой данная работа задумывалась и
создавалась.
2 См.: Смирнов Д. А. Рассказы, записанные со слов друзей
Грибоедова.— В кн.: А. С. Грибоедов в воспоминаниях современ­
ников. М., «Федерация», 1929, с. 274.
3 См.: Нечкина М. В., с. 52.

11

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

архива — целую ночь жгли. Послал помочь. И проконт­
ролировать?
Это — предположение. Но необоснованным его назвать
нельзя.
Не вполне ясны обстоятельства, с которыми связано
исчезновение, уничтожение грибоедовского архива в Те­
геране. Тут поле для обоснованных предположений уже.
Во время погрома, которому подвергся дом полномочного
министра, всякое, естественно, могло произойти. Но имен­
но — всякое. Мнение, согласно которому погром был
инспирирован, никем не опровергнуто. Полномочный ми­
нистр многим мешал. Следы инспирации уничтожались.
Вместе с этими следами могли быть уничтожены (пусть
и руками темных людей) и «бумаги» Грибоедова. По за­
кону они ведь должны были быть доставлены его род­
ным, жене. Случилось так, что к жене Грибоедова они
могли попасть через английского посла. Английский
посол в истории, случившейся с Грибоедовым, предстает
лицом заинтересованным. Всякое могло при таком «рас­
кладе» произойти.
Еще одно. Не вполне ясно, как, кем, по каким при­
чинам были уничтожены бумаги, изъятые у Грибоедова
при его аресте. Не совсем понятно и то, кем и по каким
причинам были уничтожены бумаги Грибоедова (или
имевшие отношение к нему), которые уже находились
в руках членов Следственной комиссии. В этом случае мы,
как видно, должны будем уже перейти к тем причинам, по
которым бумаги Грибоедова уничтожались и «снизу».
Представим себе атмосферу, возникшую после раз­
грома декабристов.
Не надо думать, что во времена Александра I людей
декабристского толка вообще не трогали. Но делалось
это своеобразно. Репрессивная система по отношению к
этому кругу лиц проявляла своеобразную вкрадчивость.
А. А. Жандр, один из немногих действительно весьма
близких Грибоедову людей, вспоминал, что лиц, которых
правительство в ту пору подозревало в причастности к
деятельности тайных обществ, «всех понемногу выгоня­
ли или из службы, или из столицы» *. Но делалось это
тихо. Придирались к сторонним, случайным поводам.
Дуэль, «нескромное» поведение в общественном месте,
еще что-нибудь в таком же роде. И не следует думать,
1 Смирнов Д. А., с. 257.

12

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

что речь тут идет о второстепенных фигурах. Нет. Так,
к примеру, был удален из общества П. Катенин, извест­
нейший в ту пору литератор, признанный наставник
молодых вольнодумцев, человек, мнение которого исклю­
чительно высоко ценили Пушкин, Грибоедов. При Алек­
сандре I был отставлен от дел Чаадаев, первый великий
русский мыслитель (как бы ни относиться к его взгля­
дам). При Александре I был оклеветан и покинул Рос­
сию А. И. Тургенев. Покинул Россию тогда же и
Н. И. Тургенев, позднее приговоренный Николаем I к
смертной казни по делу декабристов. Александр I начи­
нал в своей манере то, что Николай I продолжал в своей.
Пример Катенина все-таки наиболее характерен.
В 1820 году гвардии Преображенского полка полков­
ник Павел Катенин (герой сражений при Бородине и
Кульме) был внезапно уволен в отставку. В 1822 году
по личному повелению царя он был выслан (несколько
часов на сборы) из Петербурга с запретом появляться
в обеих столицах за то, что «неприлично», как сообща­
лось в официальном документе, вел себя в театре — по­
зволил себе ошикать какую-то там актрису1.
Так это тогда делалось.
С самого начала царствования Николая I положение
сильно изменилось.
Николай стал вешать и ссылать в каторжные работы.
Начался террор, правительственный террор, то есть уза­
коненный.
Произошел некий сдвиг.
Конечно, он был подготовлен. Классический, можно
сказать, вариант: террор был подготовлен изменой. Ни­
колай I был подготовлен изменой Александра I — его
изменой своим первоначальным либеральным поползно­
вениям и посулам, его изменой людям, которых он завле­
кал и завлек этими своими поползновениями и посулами.
Государственный террор Николая I, его диктатура были
до него промоделированы Александром I в военных по­
селениях Аракчеева.
Тогда же была промоделирована и ситуация, разре­
шившаяся на Сенатской площади.,
Передовые люди России еще только начинали разра­
батывать планы коренного преобразования страны, еще
1 Подробнее о судьбе Павла Катенина см. в книге Вл. Орлова
«Пути и судьбы» (М,—Л., «Сов. писатель», 1971, с. 127—178).

13

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

только начинали сплачиваться и организовываться, а в
Зимнем дворце уже составился контрзаговор.
«Создание военных поселений,— пишет А. И. Гер­
цен,— сделалось пунктом помешательства императора;
ему недоставало только исполнителя для этого крупней­
шего преступления своего царствования; он вскоре нашел
его в человеке грубом и жестоком, безжалостном и огра­
ниченном, алчном и свирепом, в своем alter ego, в графе
Аракчееве, артиллерийском генерале, известном своей
трусостью на поле сражения, ненавидимом и презирае­
мом всей Россией. На его-то гнусные плечи утомленный
император мало-помалу переложил бремя самодержавной
власти, и ему-то доверил он осуществление своего чудо­
вищного замысла» Ч
Аракчеев стал связующим звеном между Александ­
ром I и Николаем I. Аракчеевым обеспечивалась преем­
ственность между двумя режимами.
Черная утопия военных поселений еще, мне кажется,
неоценена по достоинству, как прообраз и прецедент тех
кошмарных свершений, с которыми познакомили Россию
позже и Николай I, и Муравьев-Вешатель, и иные после­
дователи и эпигоны Аракчеева, бредившие наведением
порядка посредством человекоубийства и выступавшие
под знаменами, на которых, согласно Салтыкову-Щед­
рину, было начертано два только слова: «Не потеррплю!..
и Рразорю!».
Действительно, вдумайтесь, что именно учреждалось
военными поселениями, какого типа общественное уст­
ройство конструировалось.
«Новая история,— писал А. И. Герцен,— не видела
ничего подобного, гнусность средств превосходит неле­
пость проекта.
Решено было взять широкую полосу земли на севере
и протянуть ее затем до Черного моря. Превратив кресть­
ян в военнослужащих и разместив полки солдат в пре­
образованных таким образом деревнях, намеревались
посредством поселений образовать военную,— подчерки­
вает А. И. Герцен,— Россию, которая делила бы надвое,
подобно потоку, Россию гражданскую... По мере того как
чудовище это спускалось вниз, начиная от Старой Руссы
близ Новгорода, все должно было быть без малейшей
1 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 20. кн. 1. М,. Изц-во АН
СССР, 1960, с. 236—237.

14

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

пощады, с лихорадочной поспешностью и педантизмом,
граничащим с безумием, истерзано, разграблено, .разбито,
навеки превращено в солдат,— солдат потомственных.
При первой же попытке крестьяне восстали. Аракчеев
расстреливал их из пушек, рубил их на куски во время
кавалерийских атак, брал деревни в штыки. Уцелевших
от резни прогнали сквозь строй, и порядок восторжест­
вовал. После этого несчастным объявили, что их дома
и имущество не принадлежат им более, что отныне они
становятся солдатами-земледельцами и будут работать
не на себя, а на полк. Им обрили бороды, на них напя­
лили шинели, затем разделили их на бригады и роты.
Никогда,— заключает А. И. Герцен,— ни террор, ни ужа­
сы революции, ни коммунистические опыты, от анабап­
тистов и до Бабёфа, не осуществляли ничего даже отда­
ленно похожего на эти действия коронованного утопи­
ста, игравшего в 1801 году в комитет общественного спа­
сения, этого меланхолического святоши из гостиных
г-жи Крюднер, корифея либералов Священного союза!» 1
Так совершалась злокачественная агония александ­
ровского либерализма. Тогда-то в декабристских кругах,
причем среди наиболее как раз разумных представите­
лей этих кругов, и возникла мысль о цареубийстве. Алек­
сандр прослышал о чем-то, о чем-то мог догадываться.
Он заметался по России, стал вести социально невменяе­
мый образ жизни — избегал людей, не являлся на офи­
циальные приемы и протокольные празднества, в пути
объезжал города и селения, забирался в буквальном смыс­
ле слова в глушь (для него специально в лесах проруба­
ли дороги). Незадолго до смерти и соответственно до
событий на Сенатской он на какой-то момент появился
в Москве.
«Именно тогда-то, — вспоминает А. И. Герцен, — я уви­
дел его впервые... я очень хорошо помню его согбенную
фигуру, его нахмуренные брови, его печальный взгляд...
В выражении его лица не было ничего черствого. Нет,
не природа сделала из этого человека тирана, не удоволь­
ствия ради совершил он все злодейства»2. Александра
к злодействам влекла некая неодолимая закономерность.
Герцен говорит, что «император и его окружение, обла­
давшие безграничной властью, когда они хотели делать
1 Герцен А. И., т. 20, кн. 1, о. 237.
2 Там же, о. 249.

ІЬ

гЛаВа 1 * СТРАННЙК

зло, были совершенно бессильны сделать что-либо дейст­
вительно хорошее» *. Александр, по словам Герцена,
«оказался вне своей колеи»2. Пушечные выстрелы на
Сенатской «были его меланхолическим и своеобразным
реквиемом» 3.
А вот Николай I оказался «в своей колее». Он и его
режим были органически едины. Николаю никакой Арак­
чеев был уже совершенно не нужен. Николаю было не
нужно никакое «второе я», никакое раздвоение. Он был
вполне адекватен своему режиму. Он был против всяких
там военных поселений—.никакие модели будущего ему
были не нужны. Он не хотел экспериментировать и мо­
делировать. Ему нужны были система и стабильность.
Но система Николая, ранжир Николая возникли не
сразу, не вдруг, не вдруг возникла николаевская катало­
гизация всего общества и весь механизм учета, контроля
и сыска.
Духота и общественное растление, атмосфера общест­
венной реакции, «облинявшие», по-герценовскому выра­
жению, люди — все это пришло позднее, когда правитель­
ственный террор стал делом заурядным и обыденным,
когда он утратил эффект экстремальности и сделался
нормой гражданской жизни, когда репрессивная сущ­
ность режима стала порядком вещей, когда, наконец,
сама личность императора, его вкусы, пристрастия и пред­
рассудки стали не только неоспоримы, но вообще необсуждаемы. Когда Бенкендорф стал писать карандашом
на полях рукописей: «Не позволяет» 4. И все было по­
нятно всем. Когда, по словам А. И. Герцена, и похвалы
начали раздражать императора, как непрошеная оценка
его деятельности, ибо он «считал себя выше одобрения
людей» — «его мало заботило, довольны или недовольны
его приказами». Когда идеалом порядка стало «пассивное
повиновение казармы» 5. Когда оказались излишни и ста­
ли неуместны даже верноподданнические аффекты.
В ту пору уже и «ура!» дозволялось кричать только
по команде.
1 Герцен А. И., 20, кн. 1, с. 230.
2 Там же, с. 249.
3 Там же.
4 Резолюция Бенкендорфа на одной из пьес Кукольника (в кн.:
Дризен Н. В. Драматическая цензура двух эпох. 1825—1881. «Про­
метей», 1916, с. 21).
5 Герцен А. И., т. 18, с. 207.

16

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Некто в ту пору сочинил такие стишки:
«К победам царь нас призывает,
Собой примеры подает.
И целый свет про это знает,
Что им счастлив его народ.
Он наш отец и защититель,
Своим злодеям, не злодей,
Несчастным, бедным покровитель,
Он есть великий из Царей» !.
Цензура вымарала этот панегирик — любая инициати­
ва, даже в изъявлении любви к государю, не требовалась
и не поощрялась.
Совершенно формальную и случайную вещь — свое
официальное положение — царь отождествил персонально
с собой. Он представал в своих глазах шедевром...
Был такой эпизод.
В декабре 1826 года, в пору «самоопределения» Нико­
лая I, Пушкин написал свои известные «Стансы».
В 1828 году стихотворение, содержавшее, как известно,
своеобразную политическую рекомендацию «начинающе­
му» царю, было опубликовано. О приеме, к которому
прибег в этом стихотворении Пушкин, мы еще будем
иметь возможность говорить подробно...
«Стансы» вызвали болезненную для поэта реакцию
среди людей близких к нему и издевательское злословие
в окололитературных кругах.
Ходила тогда такая, к примеру, эпиграмма на Пуш­
кина:
«Я прежде вольность проповедал,
Царей с народом звал на суд,
Но только царских щей отведал —
И стал придворный лизоблюд» 2.

Пушкин, как видно, почувствовал, что что-то им было
сделано не так, и решил объясниться. Так появились
новые стансы—«Друзьям» («Нет, я не льстец, когда
царю...»).
И в этом стихотворении были напрасные строки,
зряшные слова, обращенные к царю:
1 Цит. по кн.: Дризен Н. В., с. 25.
2 Цит. по кн.: Лемке М. Николаевские жандармы и литература
1826—1855 гг. Изд. 2-е, Спб., 1909, с. 486.

17

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

«Его я просто полюбил:
Ой добро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами...» и т. д.

Повторяю: прием, к которому обратился тут Пушкин,
заслуживает не умолчания и не амнистии, а критическо­
го анализа. При этом указание на ложность пушкинских
слов может показаться святотатственным лишь для тех,
кто в своем отношении к Пушкину старается аккумули­
ровать неутолимую страсть к кумиропочитанию. Ю. Н. Ты­
нянов справедливо и не напрасно предостерегал в свое
время против фетишизации Пушкина и всего, что им
написано и сделано в жизни1. Нарочитая корректность
по отношению к Пушкину прежде всего некорректна. Но
это — к слову...
Стихотворение «Друзьям» Пушкин лично вручил Бен­
кендорфу (вместе с шестой главой «Евгения Онегина»).
Николай остался «совершенно доволен» стихотворени­
ем, но не пожелал, чтобы оно было напечатано. На ру­
кописи пушкинского стихотворения царь написал пофранцузски: «Это можно распространять, но нельзя пе­
чатать» 2.
Позиция Николая I в этом случае истолковывалась
многократно и по-разному. Одни исследователи находят
в этом решении царя свидетельство в пользу Пушкина3.
Иные усматривали в нем нежелание Николая «уронить
Пушкина в глазах лучшей части общества и Европы и
тем... рубить свой же собственный сук...»4, поскольку
царь рассчитывал-де обернуть силу пушкинского гения
в свою пользу.
При всем том отношение царя к указанному стихо­
творению не ставится в связь с категорическим запре­
щением Николаем любых оценок его деятельности и са­
мой его персоны. В подобной позиции Николая был, ду­
мается, некий резон. Потому, во-первых, что положитель­
ные оценки могут быть разных степеней и, стало быть,
могут в скрытом виде содержать в себе и негативный
1 См.: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.,
«Наука», 1977, с. 78.
2 Цит. по кн.: Лемке М., с. 487.
3 См., например: Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 3.
М.—Л., Изд-во АН СССР, 1950, с. 486.
4 Лемке М., с. 487.

ів

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

элемент. Потому, во-вторых, что в такого рода оценках
могут (как это и продемонстрировал Пушкин) крыться
нежелательные рекомендации и нетерпимые советы. По­
хвала и сама по себе есть уже некая оценка. Человек,
которого похвалили, становится объектом суждения, под­
разумевающего некое сравнение и некий критерий. Нико­
лай не мог принять мысли о каких-либо критериях — он
хотел быть несравненным. Иерархически ни рядом с ним,
ни, естественно, выше него не было никого. А как че­
ловек Николай просто не понимал, что это такое — по­
хвала Пушкина, даже неправая, напрасная. В представ­
лении Николая и Пушкин был где-то несоизмеримо ниже
монарха — главы государства, вершителя судеб всех сво­
их подданных.
...Со временем Николай устоялся, в нем обнаружилась
неколебимость, напряженная, но неукоснительная. Импе­
ратор-нувориш, по случаю оказавшийся на троне, замы­
слил построить режим, рассчитанный на столетия,— идея,
зачастую близкая сердцу именно временщикам истории.
Николай I вменил себя в государственную обязанность
России. Вменил в обязанность всего себя — свои жесты
и свои мнения, свой произвол и безграмотность, капризы
и головотяпство.
Тогда Николай стал любить говорить другим о том,
как скверно он учился в детстве и юности, что на уроках
он дремал или рисовал какой-то вздор. И стал указывать,
как следует развиваться российским наукам. Он пригла­
сил в Россию Гумбольдта, принял его во дворце и сел
играть в карты. Гумбольдт весь вечер разговаривал с
лакеями, которые в карты играть, естественно, не могли.
Он построил для себя специальный театрик в Аничковом дворце — там он играл во французских водевилях и
умилялся. Он указывал Пушкину, как улучшить «Бори­
са Годунова». Так он на свой лад интерпретировал идею
просвещенной монархии. Но если бы можно было сказать,
что просвещенный монарх — это Вольтер в роли абсо­
лютного фельдфебеля, то Николай I действительно ока­
зывался тут абсолютным фельдфебелем в Вольтерах.
Оглядевшись и утвердившись, Николай I стал вни­
кать, доходить до всего. И никаких погрешностей при
этом он, естественно, позволить не мог.
При посещении Эрмитажа император, скажем, заин­
тересовался одной из картин. Он тут же сказал:
«Это фламандец.

19

ГЛАВА і * СТРАННИК

— Ваше величество,— заметил сопровождавший его
Ф. А. Бруни,— а мне кажется...
— Нет,— прервал Николай,— уж ты, Бруни, не спорь:
фламандец» !.
При этом картины старых мастеров, не нравившиеся
ему, Николай велел изъять. Их за бесценок продали за
границу. А картины, изъятые у польских аристократов
после событий 1834 года, Николай приказал уничтожить.
Их сожгли.
Никакой Аракчеев был просто невозможен при Ни­
колае I. Аракчеев означал, что Александр I сам по себе
был в каком-то отношении недостаточен. Николай I мог
все. И управлять государством, и управлять искусством,
и направлять нравственность, и следить за «направлени­
ем умов», и рассматривать проекты мундиров для дам.
Николай мыслил себя как явление всеобъемлющее и
безграничное...
В 1839 году, спустя ровно десять лет после Гумбольд­
та, в России побывал другой иностранец, маркиз де Кюстин. Он тоже был принят царем. Николай I сказал мар­
кизу: «Деспотизм еще существует в России, ибо он сос­
тавляет сущность моего правления, но ою согласен с ге­
нием нации» 2.
Маркиз, аристократ и консерватор, приехал в Россию
в поисках доводов против представительного правления,
вернулся он во Францию убежденным сторонником кон­
ституции. Он написал книгу, которую Герцен назвал
самой умной книгой, «писанной о России иностранцем».
В этой книге де Кюстин сказал, что «русское правитель­
ство — это... осадное положение, сделавшееся нормальным
состоянием общества», и что «русский образ правления
есть абсолютная монархия, умеряемая убийством»3.
Николаевская Россия произвела на маркиза огромное
впечатление. Подводя итог своим наблюдениям, де Кюс­
тин писал: «Я начинаю ненавидеть страну, правительст­
во, все население, неопределимое тягостное чувство меня
охватывает, и я думаю только о том, как бы бежать»4.
Сразу же по появлении книги де Кюстина наемные
и доброхотные охранители подняли вокруг нее невероят­
1
2
3
4

Дризен Н. В., с. 32.
Цит. по кн.: Лемке М., с. 142,
Там же, с. 141.
Там же, с. 141—142.

20

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ный шум. Николай I «взял на себя» и книгу де Кюстина.
Прочитав, он швырнул ее на пол и сказал так: «Моя
вина, зачем я говорил с этим негодяем!»
Действительно, осадное положение сделалось при Ни­
колае I обычным состоянием страны. Не надо было ни
Аракчеева, ни военных поселений — Россия должна
была сама себя оккупировать. Николай требовал, чтобы
все вокруг служили, были бы в мундирах и при соот­
ветствующих званиях и чинах. Это не была игра в сол­
датики. Людей стали назначатъ. Пушкина назначили ка­
мер-юнкером, Грибоедова в конце концов — министромпосланником в Персию. Назначение, производство в чин
сделались своего рода удостоверением личности, офици­
альным разрешением «на жительство».
Всех тех, кого Следственная комиссия по делу декаб­
ристов сочла возможным за неимением улик отпустить,
произвели в следующий чин. Они словно бы сдали под
следствием «экзамен на чин». Некоторых, не особенно,
так сказать, благонадежных, понижали в чине или пере­
водили из гвардии в армию... Государственный строй сде­
лался истинно строем, и император действительно зани­
мался построением общества. «Выйти из строя», выде­
литься, обособиться означало механически неотвратимое
наказание.
Идея абсолютизма была абсолютизирована. Персона
монарха была объявлена тем началом всех начал, кото­
рое стояло вне любых оценок, положительных или отри­
цательных. Цензура запрещала любое упоминание о ка­
ком бы то ни было монархе. Далее шли придворные и
слуги. О них нельзя было писать плохое. На сцене за­
прещалось также выставлять в отрицательном виде во­
енных, чиновников всех рангов, полицию, запрещалось
«выводить на сцену» лиц, одетых в «монашеское платье»,
почиталось нежелательным негативное изображение в
пьесах лиц дворянского и даже купеческого сословий2.
Запрет касался тут не лиц, а мест и званий. Прои­
зошла деперсонификация общества, страна была обезли­
чена. Настало безлюдье. Отныне каждый человек должен
был быть на своем месте, а место это определялось та­
белью о рангах, единственной шкалой ценностей всякого
абсолютизма. И даже для отрицательных величин на
1 Цит. по кн.: Лемке М., с. 142,
2 См.: Дризен Н. В., с. 4—6.

21

ГЛАВА 1

СТРАННИК

этой шкале были обозначены свои места, ниже некоего
«нуля». При расследовании дела декабристов Николай
повелел составить так называемый «Алфавит», упорядо­
чивающий сведения о подследственных. Осуждали соглас­
но утвержденным на этот случай «разрядам».
Так вводился и так восторжествовал наконец тот са­
мый «порядок», девизом которого сделался громогласный
приказ: «Молчать!» Так воцарилось молчалинство в рос­
сийском обществе.
Но все это, повторяю, сделалось, сладилось не вдруг,
не сразу.
Вдруг, сразу же после Сенатской ситуация была иной.
Весы колебались, и новоиспеченный император спе­
шил свалить на свою чашу побольше поверженных
людей.
В обществе возникла оторопь, общество пришло в со­
стояние шока — аресты следовали один за другим, со
всех концов России в столицу свозили людей на допросы
и уже не отпускали. Ни происхождение, ни заслуги перед
Отечеством, ни личная известность и дарования не при­
нимались во внимание. Террор отменил вдруг все при­
вилегии. Распространявшиеся панические слухи, известия
о том, что в действительности случилось на Сенатской
(тогда еще Петровской) площади, были ужасны. Воен­
ные поселения находились где-то далеко, а теперь хва­
тали уже соседей, знакомых, родных, близких. Люди
даже крайне далекие от декабристов готовились к появ­
лению жандармов, собирали необходимые вещи в даль­
нюю дорогу, приводили в «порядок» свои бумаги. При
этом, естественно, уничтожалось все, что так или ина­
че — в представлении травмированного человека — могло
бы считаться компрометирующей уликой. Началась мас­
совая перлюстрация писем. Почта забарахлила. Перепис­
ка между людьми нарушилась. Письма и просто теря­
лись в пути. Люди не знали, чего ждать, не знали, что
еще случится завтра. Николаевщина упала на Россию
как гром среди ясного дня. Это потом, позднее она пре­
вратилась в режим, потом, позднее она все остановила
и заморозила, насколько смогла. Сначала она возникла
как мрачный вихрь. Революционный переворот, не успев
состояться, мгновенно обернулся контрпереворотом. Было
отчего прийти в растерянность. В такой ситуации многие
бумаги, естественно, исчезали. Что ж говорить в этом
случае о таких «бумагах», как письма Грибоедова...

22

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Но было еще одно обстоятельство, способствовавшее
тому, что после Грибоедова осталось так мало «бумаг».
Обстоятельство странное. Но именно оно, пожалуй, имелонепосредственное отношение к тому, что лишь по проше­
ствии многих десятков лет после смерти Грибоедова ис­
следователям с грехом пополам удалось выяснить, чтоже все-таки было написано в «Горе от ума» рукой самогоГрибоедова.
/
Грибоедов действительно не берег написанного им.
Не берег он и рукописи своего «Горя». Хотя работал
над этим своим произведением тщательно и долго. И хотя
отчетливо понимал, что произведение это еще бог весть
когда увидит сцену и появится в печати.
В июне 1824 года Грибоедов, в частности, писал
П. А. Вяземскому: «...на мою комедию не надейтесь,
ей нет пропуску; хорошо, что я к этому готов был, и,
следовательно, судьба лишнего ропота от меня не услы­
шит...»
Казалось бы, и тот факт, что «Горе от ума» сразу же
после создания разошлось в огромном количестве спис­
ков, должен был в известном смысле насторожить авто­
ра: содержание рукописи при этом легко могло быть ис­
кажено (и действительно искажалось, порой значитель­
но). Все эти, естественные, соображения странным обра­
зом не тревожили Грибоедова.
Грибоедов, человек, исторически мыслящий и обла­
давший острым чувством исторической ответственности,
не мог, кажется, не подумать и о том, что же произой­
дет или может произойти с его произведением после его
смерти. В условиях, создавшихся еще и при его жизни,
подобного рода опасения были бы весьма уместны.
Ведь действительно, как справедливо заметил такой
знаток текста грибоедовской комедии, как Н. К. Пиксанов, в конце концов мы получили «воспитанное в не­
скольких поколениях читателей недоверие к печатному
тексту «Горя от ума», «подозрение, что у нас нет настоя­
щего подлинного текста» комедии2.
К слову сказать, и это недоверие и это подозрение
живы и по сей день. Более того, они продолжают об­

1 Грибоедов А. С. Соч. М., Гослитиздат, 1953, с. 517.
2 Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума». М., «Нау­
ка», 1971, с. 331.

23

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

суждаться в научных кругах1. И даже исследователи,
склонные полагать, что мы все-таки имеем теперь перед
собой достаточно обоснованную текстологию «Горя от
ума», вместе с тем вынуждены согласиться: да, «изве­
стно, что с текстом знаменитой комедии Грибоедова дело
обстоит сложнее, чем с текстами многих других шедев­
ров русской и мировой литературы... тут есть «проб­
лема» 2.
Проблема текста комедии — слагаемое многих обстоя­
тельств. Здесь надо учесть и цензурные искажения, по­
явившиеся после того, как произведение постепенно (час­
тями) разрешалось к публикации и постановке на сцене.
Здесь надо учесть и своеволие традиции сценического
исполнения комедии. Нельзя не учесть в этом случае
(и это особенно сложный вопрос) и тех изменений, ко­
торые вынужденно вносил в текст комедии сам автор
в моменты, когда его посещала надежда увидеть свое
детище на сцене или в печати. Сама мера вынужденности
внесенных таким образом изменений едва ли может быть
выяснена достаточно основательно.
Так, в июне 1824 года Грибоедов пишет одному из
своих друзей: «Надеюсь, жду, урезываю, меняю дело на
вздор, так что во многих местах моей драматической
картины яркие краски совсем пополовели...» 3.
В октябре того же года Грибоедов пишет Н. И. Гречу
о том, что он готов во имя возможности обнародования
своей комедии «подделаться к общепринятой глупости»
и «урезать» произведение4.
Поди гадай, в каких именно случаях изменил-таки
Грибоедов в тексте «Горя от ума» «дело на вздор» и
в каких именно случаях успел-таки он «подделаться к
общепринятой глупости». Существуют три авторизован­
ные редакции комедии. Известную эволюцию в работе
автора над текстом тут установить удалось. Но кое-что
так и осталось достаточно спорным.
Теперь готовится новое академическое издание «Горя
от ума» (текст комедии, который и ныне является наибо­
1 См.: Ениколопов И. К проблеме канонического списка «Горя
от ума».— «Вопр. лит.», 1977, № 4, с. 218—225.
, 2 Гришунин А. Не считаясь с научными аргументами.— Там же,
с. 225.
3 Цит. по кн.: Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от
ума», с. 331.
4 Грибоедов А. С. Соч., с. 524.

24

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

лее убедительным, был установлен Н. П. Пиксановым
еще в 1913 году). При этом одни исследователи катего­
рически настаивают на том, «чтобы текст «Горя от ума»
был установлен похожим на оригинал последних годов» !,
полагая, как видно, что ныне такого текста мы еще не
имеем. Другие отвергают это категорическое требование,
но соглашаются с тем, что в ходе подготовки нового из­
дания комедии «возможны, конечно, и уточнения тек­
ста» 2.
И никто не говорит о необходимости соблюдения ав­
торской воли. Она осталась не выраженной с достаточной
отчетливостью...
Уезжая в Персию и имея самые мрачные предчувст­
вия при этом, Грибоедов оставил рукопись «Горя от ума»
своему странному другу — Фаддею Булгарину.
На титуле рукописи Грибоедов сделал такую надпись:
«Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов.
5 июня 1828». 6 июня Грибоедов выехал из Петербурга
на Восток.
Позже Булгарин писал: «Грибоедов, уезжая послан­
ником в Персию, дал мне полное право распоряжаться
сею комедиею и передал на нее право собственности соб­
ственноручною надписью...» 3.
Булгарин потом и «распоряжался» — за деньги про­
давал (в случае цензурного разрешения) право на испол­
нение отдельных сцен из комедии...
Еще позже, когда некоторых авторов увлекла задача
освобождения облика Грибоедова от озадачивающих черт,
много писали о том, что Булгарин-де далеко не сразу
был ясен окружающим, что его подлинное лицо (плат­
ного осведомителя и провокатора) раскрылось, естествен­
но, не сразу и т. д. Но только не об этом ведь тут идет
речь. Речь идет о том, что же случилось с нравственным
инстинктом такого проницательного человека, каким был
Грибоедов? Д. И. Завалишин (член Северного тайного
общества, осужден по первому разряду, смертная казнь
заменена бессрочной каторгой, автор известных «Запи­
сок декабриста») вспоминал, что отношение Грибоедова
1 «Вопр. лит.», 1977, № 4, с. 225.
2 Там же, с. 232.
3 Цит. по кн.: Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от
ума», с. 150.

25

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

к Булгарину вызывало резкое порицание людей, мнени­
ем которых Грибоедов несомненно дорожил \ Жандр го­
ворил, что «у Булгарина была к Грибоедову привязан­
ность собаки»2. Это, понятно, метафора. Разные бывают
собаки, например полицейские.
Относительно «собачьей» преданности Булгарина Гри­
боедову: известен случай, когда Грибоедов все-таки сов­
сем было решил порвать с этим своим другом.
В журнале «Литературные листки» в 1824 году по­
явился фельетон Булгарина, в котором под видом не­
коего литератора Талантина был выведен Грибоедов.
Устами своего Талантина Булгарин постоянно цитирует
Грибоедова, безмерно восхищаясь суждениями героя. Талантин выглядит ментором, тон его безапелляционен...
Дикость и фальшь коллизии заключались помимо проче­
го в том, что Талантин действительно говорит нечто
весьма и весьма близкое к тому, что мог бы говорить сам
Грибоедов. Грибоедов оказался предметом публичного
восхищения Булгарина, объектом булгаринского восхва­
ления. И тут нравственное чувство и общественный ин­
стинкт Грибоедова сработали тотчас.
Грибоедов написал Булгарину письмо, в котором были
такие строки: «...мои правила, правила благопристойно­
сти и собственно к себе уважение не дозволяют мне быть
предметом похвалы незаслуженной, или во всяком случае
слишком предускоренной. Вы меня хвалили, как автора,
а я именно как автор ничего еще не произвел истинно­
изящного...» Было сказано: «Мы друг друга более не
знаем...» 3.
Печатного лобызания со стороны Булгарина Грибо­
едов не вынес.
А Булгарин сделал характернейшую надпись на пись­
ме, которое сохранил: «Грибоедов в минуту сумасше­
ствия» 4.
Повторю: все это случилось в 1824 году. «Горе от
ума» уже существовало. С содержанием комедии Булга­
рин был знаком. Булгаринский отклик на «выходку»
1 См.: Завалишин Д. И. Воспоминания о Грибоедове.— В кн.:
А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников, с. 172,.
2 Смирнов Д. А.— Там же, с. 246.
3 Грибоедов А. С. Соч., с. 520—521.
4 См. там же, с. 707.

26

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Грибоедова фатально вписывается в коллизию комедии:
Булгарин объясняет поведение Грибоедова состоянием
безумия.
Потом Грибоедов помирился с Булгариным. И именно
Булгарину завещал рукопись «Горя от ума».
Странная история.
Моделью какого же рода взаимоотношений истинно
передового человека с тогдашней средой могли объектив­
но быть такого рода взаимоотношения Грибоедова с Бул­
гариным?
Корректен ли этот вопрос? Или о великих и гениях —
«aut bene, aut nihil»?
Остается, правда, еще предположить (что не снимает,
впрочем, нашего вопроса), что по каким-то причинам у
Грибоедова было ощутимо притуплено авторское чувство.
Отсюда и его равнодушие к своим «бумагам» начиная
с той, которая была рукописью «Горя от ума».
Известно, что сам Грибоедов не считал «Горе» совер­
шенным произведением. Он полагал, что замысел коме­
дии намного превосходил ее осуществление и что он от­
ступился от первоначального замысла ради суетных в
общем-то причин — «ребяческого удовольствия слышать
стихи... в театре» Это было сказано Грибоедовым прямо
в момент окончания работы над комедией.
Но была и иная причина недооценки Грибоедовым
своего «Горя». Куда более существенная.
«К своему прославленному произведению поэт отно­
сился... сурово. Можно даже утверждать, что он был
склонен уменьшить значение комедии в своем творчестве
и смотрел на нее только как на промежуточный gradus
ad Parnassum» 2.
Эти слова принадлежат известному и авторитетней­
шему исследователю творчества Грибоедова, и справед­
ливость их легко подтверждается как высказываниями
самого Грибоедова, так и свидетельствами ряда его со­
временников.
Порой, кажется, Грибоедова даже раздражала его сла­
ва как автора «Горя от ума» 3. Пиксанов пишет: «Грибо­
едова не увлекал успех «Горя от ума». Он пренебрежи­
тельно отнесся ко всеобщему поклонению. Подлинных
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 382.
2 Пиксанов Н. К. Грибоедов. Исследования и характеристики,
Л., Изд-во писателей, 1934, с. 320.
?
например: Грибоедов А- С-> Соч,, с. 536,

27

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

великих созданий он ждал от себя в будущем. Нельзя
не признать, что это — программа гения»1.
Мы еще вернемся к вопросу о «программе» Грибо­
едова. Теперь лишь заметим, что катастрофическое обед­
нение грибоедовского архива было, как видно, следст­
вием и странно ошибочной оценки Грибоедовым своего
гениального произведения.

Исследователи жизни и творчества Грибоедова мог­
ли, конечно, в поисках хоть какой-то компенсации за
бедность его архива обратиться к мемуарным источни­
кам. Но тут их ждали новые странности.
Личность, характер, сама жизнь творца «Горя от ума»
получали в мемуарных источниках на диво противоречи­
вое освещение.
А. А. Бестужев.
«...В лице его было столько же искреннего участия,
как в его приемах жить в хорошем обществе, но без
всякого жеманства, без всякой формальности; можно ска­
зать даже, что движения его были как-то странны и от­
рывисты, и со всем тем приличны, как нельзя более...
«Я готов пройти тридцать миль пешком, — промолвил он,
улыбаясь, по-английски цитируя Стерна,— чтобы погля­
деть на человека, который вполне наслаждается тем, что
ему нравится, не расспрашивая, как и почему?» <...>
Кровь сердца всегда играла у него на лице. Никто не
похвалится его лестью; никто не дерзнет сказать, будто
слышал от него неправду» 2.
Н. В. Шимановский.
«Его товарищи не любили; у него был характер не­
постоянный и самолюбие неограниченное» 3.
Д. И. Завалишин.
«Грибоедов, человек увлекающийся и крайне неосто­
рожный в выражениях, легко мог вдаваться в излишнюю
1 Пиксанов Н. К. Грибоедов..., с. 321.
2 Бестужев А. А. Знакомство мое с Грибоедовым.— В кн.:
А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников, с. 135, 136, 140.
3 Шимановский Н. В. Арест Грибоедова.— В кн.: А. С. Грибое­
дов в воспоминаниях современников, с. 151.

28

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРЙБОЙДОЙ

откровенность даже с такими людьми, которые, при слу­
чае, могли выдать и Грибоедова, как выдали других»
П. А. Вяземский.
«Вообще, не был он вовсе, как полагают многие, че­
ловеком увлечения: он был более человеком обдумывания
и расчета» 2.

Ксенофонт Полевой.
«Его обращение всегда отличалось редким свойством:
какою-то искренностью, которая однако ж не переходи­
ла светских форм» 3.
Н. Н. Муравьев-Карский.
«Уехал отсюда... к великому удовольствию всех Гри­
боедов, который умел заслужить всеобщую нелюбовь.
<...> Он был бескорыстен и умел порабощать умы, если
не одними дарованиями и преимуществами своего ума,
то твердостью» 4.

П. А. Каратыгин.
«Он был скромен и снисходителен в кругу друзей,
но сильно вспыльчив, заносчив и раздражителен, когда
встречал людей не по душе... Тут он готов был придрать­
ся к ним из пустяков и горе тому, кто попадался к нему
на зубок» 5.
Д. В. Давыдов.
«Грибоедов, невзирая на блистательные дарования
свои, никогда не принадлежал к числу так называемых
деловых людей...» 6.
К. А. Бороздин
полагает, что по отзывам очевидцев Грибоедов «рисо­
вался» как «человек сильный душою, умеющий собою
1 Завалишин Д. И.— В кн.: А. С. Грибоедов в воспоминаниях
современников, с. 158.
2 Вяземский П. А. Дела иль пустяки давно минувших лет.—
Там же, с. 128.
3 Полевой К. А. О жизни и сочинениях А. С. Грибоедова.— Там
же, с. 188.
4 Муравъев-Карский Н. Н. Записки. — Там же, с. 66, 95.
5 Каратыгин П. А. Александр Сергеевич Грибоедов.— Там же,
с. ИЗ.
е Давыдов Д. В. Воспоминания о 1826 годе. — Там же, с. 180.

2&

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

владеть и казаться наружно спокойным и равнодушным,
но вместе с тем в высшей степени пылкий и страстный.
Он не умел и не мог ничего делать наполовину...»
«Объективна» управляющего III Отделением М. Я. фон
Фока.
«Грибоедов имеет особенный дар привязывать к себе
людей своим умом, откровенным, благородным обращени­
ем и ясною душою... Он имеет толпы обожателей везде,
где только жил, и Грибоедовым связаны многие люди
между собою» 2.
Вполне естественно, конечно, что разные люди в раз­
ное время имели разные мнения об одном и том же чело­
веке. Любопытно и в то же время несколько странно в
данном случае лишь то, что эти мнения порой оказыва­
лись уж столь противоположны.
При этом надо еще учесть и то, что, приводя мнения
современников о Грибоедове, я не обращался к свиде­
тельствам его прямых идейных и политических против­
ников. (Если, естественно, не считать фон Фока, мнение
которого, впрочем, было в значительной степени основано
на сведениях, почерпнутых все у того же Булгарина3.)
Я обращался в основном к мнениям людей если и не
одного с Грибоедовым «лагеря», то, во всяком случае,
одного с ним «круга». Правда, приведенные выше точки
зрения высказывались в разное время.
Это — существенное обстоятельство.
Одно дело Вяземский — соавтор записки о проекте
освобождения крепостных крестьян (составленной буду­
щими декабристами в 1819—1820 годах), ближайший
друг Пушкина, Вяземский, искренне полагавший, что
настоящая любовь к отечеству есть «ненависть настоя­
щего положения» 4. Другое дело Вяземский 70-х годов —
1 Бороздин К. А. Нина Александровна Грибоедова.— В кн.:
А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников, с. 311.
2 «Лит. наследство», 1956, т. 60, кн. 1, с. 487.
3 См. там же, с. 507—513. Даже записка фон Фока, озаглавлен­
ная «Разные толки и рассуждения между короткими друзьями
Грибоедова», составленная в связи с получением известия о ги­
бели Грибоедова, была изготовлена на основании агентурных дан­
ных, полученных от Булгарина,— друг горевал и слушал, сокру­
шался и доносил.
4 Вяземский П. А. Записные книжки (1843—1848). М., Изд-во
АН СССР, 1963, с. 361.

30

А.ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

товарищ министра народного просвещения, член Государ­
ственного совета, обер-шенк двора, сенатор, человек, с
брюзгливой неприязнью относящийся едва ли к не любым
проявлениям живой мысли.
Когда Пушкин опубликовал свое печально известное
стихотворение «Клеветникам России», которое и ныне
даже исследователями упоминается с какой-то уступи­
тельной интонацией, Вяземский откликнулся на это сти­
хотворение своего ближайшего друга с непреклонной
определенностью: «Пушкин в стихах своих: Клеветни­
кам России кажет им шиш из кармана. Он знает, что
они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не
будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень
легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся
Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну об­
щего просвещения? Мы,— писал Вяземский о николаев­
ской России,— тормоз в движении народов к постепен­
ному усовершенствованию нравственному и политическо­
му. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяго­
теем к ней. Народные витии, если удалось бы им какнибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности
таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы
ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому
что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать
стихи, подобные вашим.
Мне так уж надоели,— добавляет Вяземский,— эти
географические фанфаронады наши: От Перми до Тав­
риды и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и
чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от
мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Рос­
сия — Федора, а нравственная — дура... Смешно, когда
Пушкин хвастается, что мы не сожжем Варшавы их.
И вестимо, потому что после нам пришлось же бы за­
строить ее. Вы так уж сбились с пахвей в своем патрио­
тическом восторге, что не знаете на чем решиться: то
у вас Варшава — неприятельский город, то наш посад»1.
Заключительное обращение «вы» адресовано Вязем­
ским и Пушкину и Жуковскому, поспешившим стихотворно откликнуться на взятие Варшавы войсками Ни­
колая I.
В ту пору, после расправы над декабристами, усми­
рения Польши и прочих подобных деяний правительст1 Вяземский П. А., с. 214—215.

31

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

ва, Вяземский с формулировочной отточенностью сказал
в одном из писем: «У нас ничего общего с правительст­
вом быть не может. У меня нет более ни песен для его
славы, ни слез для его несчастий»
А потом Вяземский присоединил свой голос к квас­
ным патриотам и с ■ готовностью стал противопоставлять
«святую Русь» гнилому и «безумному»... Западу»2.
Двадцать лет царь Николай I «выдерживал» Вязем­
ского в своеобразной «ссылке по служебной надобности».
Двадцать лет до того, как Вяземский наконец полностью
дозрел до своего перерождения, его употребляли по ми­
нистерству финансов (раз уж обязательно надо было
служить, Вяземский просился в министерство просвеще­
ния). В финансах Вяземский ничего не смыслил и к
службе своей относился с содроганием. Это-то и было
нужно.
В 1860 году Вяземский посетил старика Ермолова (ко­
торому было тогда уже за восемьдесят). Николая I уже
не было.
«Разговор зашел об умении выбирать людей и о том,
как редко это умение встречается в правителях. — «Вот
если я пред кем колена преклоню,— сказал Ермолов,—
то это пред незабвенным: ведь можно же было когданибудь ошибиться, нет, он уж всегда как раз попадал
на неспособного человека, когда призывал его на какое
бы то ни было место» 3.
И старый брюзга, бывший друг Пушкина, с ощути­
мым удовольствием воспроизвел для потомства эти слова
отставного «проконсула», как в свое время величал его
Грибоедов. Отставка тоже «чин» и «должность». Так
бывший вольнодумец встретился с бывшим наместником,
и они поняли друг друга вполне достаточно.
Кстати сказать, отзыв Вяземского о Грибоедове, ко­
торый мы привели выше, относится к той поре в жизни
Вяземского, когда бывший «декабрист без декабря» (как
именовали Вяземского некоторые позднейшие авторы),
вспоминая о днях своей молодости, скверно уже, как
видно, различал в них «дела иль пустяки» (статья эта в
виде письма к М. Н. Лонгинову была опубликована в
1874 году).
1 «Лит. наследство», 1956, т. 60, кн. 1, с. 489.
2 Нечаев В. С. Записные книжки П. А. Вяземского.— В кн.: Вя­
земский П. А., с. 373.
3 Там же с. 33§.

32

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Как-то Вяземский записал в своей «Книжке»: «Иные
люди хороши на одно время, как календарь на такой-то
год: переживши свой срок, переживают они и свое назна­
чение. К ним можно после заглядывать для справок; но
если вы будете руководствоваться ими, то вам придется
праздновать Пасху в страстную пятницу» *.
Не имел ли в этом случае Вяземский в какой-то сте­
пени в виду себя?
Но Вяземский все-таки несколько особый случай. И по
продолжительности жизни (1792—1878) и по своеобра­
зию характера и дарования. «Я — термометр: каждая
суровость воздуха действует на меня,— писал Вязем­
ский,— непосредственно и скоропостижно» 2. Это написа­
но в одной из первых «Книжек».
«Годов и поколений много
Я пережить уже успел,
И длинною своей дорогой
Событий много подсмотрел.
Талантов нет во мне излишка,
Не корчу важного лица;
Я просто Записная книжка,
Где жизнь играет роль писца...» 3.

Это написано в старости, на закате жизни.
Но только никому не дано быть «просто Записной
книжкой» времени, даже если кто-то только того и жела­
ет,— он обязательно будет при этом еще и, если можно
так выразиться, «самописцем»...
Да и что, собственно, скверного сказал Вяземский о
своем бывшем соавторе по легким водевилям — Грибоедо­
ве? Ничего. Он сказал не то, что говорили многие иные.
Сказал, что Грибоедов был «человеком расчета». Конеч­
но, за этим определением нечто все-таки стояло, опре­
деление было полемически ориентировано. Так не ска­
жешь о поэте, чуждом всякой житейской суеты. Позже
определение Вяземского вписалось в стойкую традицию
истолкования Грибоедова. «Человек расчета» был проти­
вопоставлен гениальному поэту. В Грибоедове оказались
совмещены два разнородных, даже взаимоисключающих
начала. Но мы еще ко всему этому вернемся...
1 Вяземский П. А., с. 27.
2 Там же, с. 344.
3 Там же, с. 347.

33

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

Словом, как писал один из современников Грибоедо­
ва, «из всех портретов Грибоедова я не видел до сих пор
ни одного, который бы напоминал мне остроумную фи­
зиономию автора «Горя от ума»
Это свидетельство, к слову сказать, можно понимать
и расширительно и буквально.
Действительно, ведь даже известные всем ныне порт­
реты Грибоедова спорны по части их соответствия ори­
гиналу 2.
Да что портреты!
Организаторы юбилейных мероприятий, посвященных
175-летию со дня рождения Грибоедова, оказались не
так давно в затруднении по поводу того странного обстоя­
тельства, что год рождения автора «Горя от ума» досто­
верно до сих пор не известен. Дата, приводящаяся в
популярных изданиях, условна, хотя это и не оговари­
вается.
Что дата рождения...
Редактор первого Полного собрания сочинений Гри­
боедова, некто И. А. Шляпкин, профессор, сомневался в
том, что «Горе от ума» принадлежит перу Грибоедова.
Он не исключал возможность того, что Грибоедов в свое
время просто присвоил произведение некоего гениального
писателя, пожелавшего остаться неизвестным.
Ну, это было все-таки довольно давно. Но ведь и до
сих пор в собрания сочинений Грибоедова в качестве ка­
нонического текста включаются произведения, никем ни­
когда не атрибутировавшиеся3. И на основе анализа этих
произведений исследователи строят свои суждения об
эволюции грибоедовского мировоззрения...

Но вернемся к свидетельствам современников Грибо­
едова, которые столь удивительно мало что проясняют
в фигуре творца знаменитой комедии. Она остается какойто зыбкой, контуры ее неясны, размыты, словно бы речь
порой идет о человеке странно многоликом (или, хуже
1 Завалишин Д. И., с. 174.
2 История этих споров изложена в заметке П. С. Краснова
«О грибоедовском портрете Е. Эстеррейха» (см.: А. С. Грибоедов.
Творчество. Биография. Традиции. Л., «Наука», 1977).
3 См.: Фомичев С. А. Заметки о грибоедовской текстологии.—
В кн.: А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Традиции, с. 201—
205.
2—5084

34

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

того, двуликом). Друг Чаадаева и Булгарина воистину
странный феномен.
Можно, конечно, присоединиться к Н. К. Пиксанову,
автору предисловия к сборнику воспоминаний современ­
ников о Грибоедове, и «горько пожалеть, что некоторые
современники, близко знавшие Грибоедова, были скупы
на рассказы о нем или вовсе не высказывались. Беско­
нечно жаль,— замечает автор предисловия,— что Пушкин,
хорошо знавший своего тезку, ограничился нескольки­
ми,— правда, значительными, но глухими, замечаниями
о нем»
Многократно предпринимались попытки «восстано­
вить» облик Грибоедова по фигуре главного героя «Горя
от ума». По авторскому отношению к этому герою. Но
тут мы уже с неизбежностью вступаем в сферу гипотез,
а не фактов и документов...
Итак, «значительные, но глухие» замечания Пушки­
на. В этом определении чувствуется, что тут нечто оза­
дачивает исследователя, останавливает его. Чувствуется,
что, по мнению Н. К. Пиксанова, пушкинские замеча­
ния требуют особого осмысления и додумывания.
«Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году. Его ме­
ланхолический характер, его озлобленный ум, его добро­
душие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники
человечества,— все в нем было необыкновенно привлека­
тельно. Рожденный с честолюбием, равным его дарова­
ниям, долго был он опутан сетями мелочных нужд и не­
известности. Способности человека государственного оста­
вались без употребления; талант поэта был не признан;
даже его холодная и блестящая храбрость оставалась
некоторое время в подозрении. <...>
Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми обла­
ками: следствие пылких страстей и могучих обстоя­
тельств. Он почувствовал необходимость расчесться еди­
ножды навсегда со своею молодостию и круто поворотить
свою жизнь. Он простился с Петербургом и с праздной
рассеянностию, уехал в Грузию, где пробыл осемь лет
в уединенных, неусыпных занятиях. Возвращение его в
Москву в 1824 году было переворотом в его судьбе и на­
чалом беспрерывных успехов» 2.
1 А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников, с. 6.
2 Цит. по кн.: Пушкин-критик, с. 417—418,

35

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

Мне кажется, что в этих словах Пушкина заключен
едва ли не конспект грибоедовской биографии. Не все
действительно тут ясно. Но наша задача не биография
Грибоедова. Остановимся пока на одном: «Возвращение
его в Москву в 1824 году было переворотом в его судьбе
и началом беспрерывных успехов»... В 1825 году декаб­
ристы были разгромлены, началась «эпоха» Николая I.
В 1829 году Грибоедов был убит.
Какое странное совмещение.
Мы прикасаемся тут к некоей «болевой точке» в био­
графии Грибоедова, в самом характере создателя «Горя
от ума».
Если угодно, в известном смысле это и точка ретро­
спективного отсчета для уяснения существенных обстоя­
тельств идейного генезиса и достаточно, думается, не­
маловажных граней идейного содержания и смысла ге­
ниальной комедии.
«Человек, который не боялся быть странным»,— ска­
зал о Грибоедове К. А. Полевой во вступительной статье
ко второму изданию «Горя от ума», вышедшему в
1839 году Ч
«Странность свойственна человекам» — это слова са­
мого Грибоедова 2.
«Чацкий
Я странен, а не странен кто ж?
Тот, кто на всех глупцов похож;
Молчалин например...».

Странность тут как некий знак.
У Полевого как знак, отличающий Грибоедова от дру­
гих.
У Грибоедова как знак — признак человеческой на­
туры.
У героя Грибоедова как межевой знак.
Для нас как знак предупреждающий.
Что такое странность? Необычность, наверное, несхо­
жесть. Несхожесть с тем, что понятно, известно и при­
вычно. Главное, привычно. И уместно. В странности —
неожиданность и неуместность. В странности есть всегда
1 Полевой К. А. О жизни и сочинениях А. С. Грибоедова.—
В кн.: А. С. Грибоедов в русской критике. М., ГИХЛ, 1958, с. 83.
2 Грибоедов А. С. Соч., с. 402.
2*

86

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

нечто такое, к чему ты не подготовлен, нечто неожидан­
ное и не предполагавшееся. Странное поэтому всегда
несколько отчужденно, отстранено. Странное приходится
или освоить, или отвергнуть.
...В декабре 1825 года сокрушительное историческое
поражение потерпела дворянская революционность. От­
крылось время Молчаливых, пришел срок для странных
людей.
Известные, обретшие было уже стройность и опреде­
ленность декабристских программ и уставов планы по­
строения будущего, методы осуществления идеалов оста­
лись на Сенатской площади и ушли под лед Невы вместе
с убитыми шрапнелью людьми. Сомнения в том, что
«сто человек прапорщиков» могут переменить государ­
ственный быт России, драматически подтвердились.
Сомнения в этом отпали. В этом пришла полная опреде­
ленность. Неопределенность возникла в ином.
Неопределенность возникла в вопросе о выборе, поис­
ках новых путей, новых дорог. Режим Николая I все
остановил. По контрасту всякое движение в эту пору
представлялось необычностью, было странным.
Александр I к концу царствования уже не доверял
странностям. Николай I их открыто преследовал.
Во времена Николая I странный человек Чаадаев был
назначен сумасшедшим по именному повелению. Сума­
сшествие стало явлением социально-политическим и ми­
ровоззренческим.
В 1833 году Пушкин написал стихотворение «не для
печати», стихотворение «про себя» — сразу в обоих смыс­
лах этого выражения.
«Не дай мне бог сойти с ума».
Это не стихотворение на драматический житейский
сюжет, это образ-сймвол катастрофы мировосприятия.
И альтернативой такой катастрофы выдвигается
странничество — «посох и сума», одинокое, обездоленное
странничество.
Пушкину, который так много в своей жизни путеше­
ствовал, и все больше «по казенной надобности», был
ясен его удел.
«Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть господь судил...».

37

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

Странный человек Чацкий, о котором пущена сплет­
ня, что он сошел с ума, тоже странник. Хотя еще и доб­
ровольный. Он тоже в «поисках ума» испытывает потреб­
ность «ездить далеко». Мы вообще видим его в проме­
жутке между странствиями. Он — только «с корабля».
Проходит «день всего» — и Чацкий требует карету.
Эпоха Николая I началась с недобровольного креста
декабристского «странствия» в ссылку.
Грибоедов рано осознал свою жизнь как «одно бес­
престанное противувольное движение» Ч И он несколько
раз говорил о том, что боится сойти с ума.
«Нет! я не путешественник!—писал Грибоедов.—
Судьба, нужда, необходимость... рукою железною... го­
нит» 2. Ко временам Лермонтова странничество обрело
уже силу «решения судьбы».
Чацкий еще странствовал самовольно. При Николае I
«глупый закон,— как писал А. И. Герцен,— почти совсем
лишит Россию права переходить границу и... правитель­
ство станет грабить по большим дорогам, принуждая
каждого путешественника платить за себя выкуп»3.
В эту пору Пушкина потянуло за море. Не пустили.
Вырвался наконец Герцен. Николай I изо всех сил пы­
тался удержать его деньги.
...Я чувствую, что тема «странничества» — странствий
и странностей — начинает звучать здесь несколько, быть
может, навязчиво. Но навязчивость этой темы не при­
внесена мною — она была «в духе времени». Тема стран­
ствий тесно связана с судьбой поколения, к которому
принадлежал Грибоедов. Для литературы того времени
эта тема связана с расширением сферы изображения.
И в прямом, географическом смысле^ И в переносном —
жанром странников стала странная, необычная литера­
тура.
Тема странничества возникла, впрочем, раньше. Бли­
жайшим образом для поколения Грибоедова она, видимо,
была связана с именем Радищева, с одной стороны, с
именем Карамзина — с другой. После войны 1812 года
география страннического жанра резко расширилась.
Русским путешественникам открылась Европа. Странст­
вовать на какое-то время стало свободнее. В эту пору
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 477.
2 Там же, с. 413.
3 Герцеи А. И., т. 12, с. 394.

38

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

были написаны известные «Письма русского офицера»
Ф. Н. Глинки. Затем появились своеобразные путевые
очерки А. Бестужева, Н. Бестужева... Современные ис­
следователи доказательно указывают на то, что «жанр
путешествий» — характернейший жанр декабристской
прозы вообще'. В известной мере «жанр» странствий,
путешествий, перемещений связывался, конечно, с поня­
тием личной свободы — свободы выбора места, выбора
точки зрения. Эпоха Николая I внесла в содержание
жанра некое своеобразие. Свободное странствие по соб­
ственному выбору было резко потеснено путешествиями
«по казенной надобности», по предписанию. Свобода
превратилась в казенную необходимость. Записки и ме­
муары декабристов уже изгнанническая литература. Это
относится, например, к блистательным «Запискам»
И. Д. Якушкина, появившимся после возвращения авто­
ра из Сибири, когда уже не стало Николая I, но тесно
связанным идейно с декабристской порой. Это относится
и к примыкающим к этим «Запискам» письмам Якушки­
на. По сути дела, вообще все лучшие мемуары, относя­
щиеся ко времени грибоедовского поколения,— письма
странников. В них все время мелькают названия разных
городов, обозначающих предписанный или вынужденный
маршрут странствия — Петербург, Ярославль, Конгур, Тобольс, Томск, Иркутск, Чита...
Это относится к «Хронике русского» и «Дневникам»
А. И. Тургенева. Опять перед нами названия городов, на
этот раз зарубежных. Опять путевые впечатления, рас­
сказы о путевых знакомствах. Знакомство с Гёте, зна­
комство с Гумбольдтом, с Вальтером Скоттом, с Ламар­
тином, с Шатобрианом, со Стендалем и Мериме, знаком­
ство с Гюго и Бальзаком... И все эти знакомства были
отнюдь и отнюдь не беглые, не «шапочные» — брат при­
говоренного к повешению Николаем I Н. И. Тургенева
был человеком редкостно живого, «быстрого» разума. Он
был очень интересным человеком, и его новые знакомые,
перечисленные выше, находили в долгих беседах с ним
нечто очень важное для себя и очень интересное.
Наконец, «Былое и думы» — «путевые заметки»
странника Герцена. Покинув Россию по своей Воле, Гер1 См., например, работу Н. Н. Петруниной «Декабристская про­
за и пути развития повествовательных жанров» («Рус. лит.», 1978.
№ 1, с. 27—29, 39—43).

39

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

цен стал потом странником «противувольным» — вер­
нуться назад он, понятно, уже не мог.
После завершения своей миссии секретаря посольства
в Персии Грибоедов задумал и даже начал писать поэму
«Странник» Ч Название поэмы звучит опять-таки навяз­
чиво, но в ту пору уже вполне определилась «какая-то
одержимость странствиями» Грибоедова2.
Лермонтов создал уже, собственно, литературно-худо­
жественный шедевр в духе «странной литературы». «Ге­
рой нашего времени», по сути дела, записки странника
«по казенной надобности». Странником был сам Лермон­
тов, странником был Печорин. Оба они странствовали,
были весьма странными людьми.
Грибоедов одним из первых вступил на стезю стран­
ной литературы. Оказавшись первый раз на Кавказе,
Грибоедов стал вести «Путевые записки». (Путешествие
от Моздока до Тифлиса, путевые письма к С. Н. Беги­
чеву, описание путешествия от Тавриза до Тегерана и
т. д.) Это целый цикл, условно делящийся на восемь
частей. Вот в этих-то путевых записках Грибоедов и ска­
зал о себе, что он не путешественник.
Путевые записки Грибоедова поражают своим тоном
и стилем, манерой, в которых они написаны. Кругом
экзотика — горы, юг, превратности и опасности. А глаз
Грибоедова спокойно-приметлив, описания точны, скупы,
деловиты. Никаким романтизмом или романтикой и не
пахнет.
Вот, к примеру, как описывается сам путь, сам, если
можно так выразиться, процесс странствия:
«...идем все по косогору; узкая, скользкая дорога,
сбоку Терек; поминутно все падают, и всё камни и снега,
солнца не видать. Всё вверх, часто проходим через быст­
рую воду, верхом почти невозможно, более пешком. Уста­
лость, никакого селения, кроме трех, четырех осетинских
лачужек, еще выше и выше, наконец, добираемся до
Крестовой горы. Немного не доходя дотудова истоки гор
уже к югу. Вид с Крестовой, крутой спуск, с лишком две
версты. Встречаем персидский караван с лошадьми.
От усталости падаю несколько раз...» И т. д. и т. д.
1 См.: Нечкина М. В. к. С. Грибоедов и декабристы. Изд. 2-е. М.,
Изд-во АН СССР, 1951, с. 216.
2 Медведева И. Н. Творчество Грибоедова.— В кн.: А. С. Грибое­
дов. Соч. в стихах. Л., «Сов. писатель», 1967, с. 9.

40

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Никакой тут «романтики трудных дорог». Просто
трудные дороги. Порой даже кажется, что автор наро­
чито сух в описаниях. Был, например, какой-то «вид
с Крестовой горы». «Вид» только назван. Что бы тут
разделал Марлинский! Но Марлинский будет странство­
вать в здешних местах несколько позже и после иных
своих «странствий».
Дважды в путевых заметках Грибоедов упоминает
Жуковского. В ироническом духе. Он, Грибоедов, знает,
что он—«в царстве Жуковского»1. Становится понятной
нарочитость путевых описаний — они по своему стилю
и своей манере внутренне полемичны. Путевые заметки
Грибоедова антиромантичны. Никакой героизации дейст­
вительности!
Нет, отношение к окружающему у Грибоедова не без­
душно. Отнюдь. Он внимателен, очень чуток. Тягостные
картины людских бедствий не оставляют его равнодуш­
ным. Но все время кажется, что он видит все окружаю­
щее, оставаясь погруженным в какую-то свою внутрен­
нюю мысль. Он примечает окружающее, но не погружа­
ется в свои путевые впечатления.
Знакомство с Ермоловым.
«В нем нет той глупости, которую нынче выдают
за что-то умное... он всегда одинаков, всегда приятен,
и вот странность: тех даже, кого не уважает, умеет к себе
привлечь... Нет, не при нем быть здесь бунту. Надо ви­
деть и слышать, когда он собирает здешних или по ту
сторону Кавказа кабардинских и прочих князей... кото­
рые слова его не смеют проронить, как он пугает грубое
воображение слушателей палками, виселицами, всякого
рода казнями, пожарами; это на словах, а на деле тоже
смиряет оружием ослушников, вешает, жжет их села —
что же делать?— По законам я не оправдываю иных его
самовольных поступков, но вспомни, что он в Азии,—
здесь ребенок хватается за нож. А, право, добр; сколько
мне кажется, премягких чувств, или я уже совсем сде­
лался панегиристом, а, кажется, меня в этом нельзя
упрекнуть... Я ему рассказывал петербургские слухи о
том, что горцы у нас вырезали полк. И он, впрочем,
рад, чтобы это так случилось: «Чего, братец, им хочется
от меня? Я забрался в такую даль и глушь; предостав­
1 Грибоедов А. С. Соя., с. 403.

41

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

ляю им все почести, себе одни труды, никому не мешаю,
никому не завидую...» \
Знакомство Грибоедова с Ермоловым, служба Грибо­
едова при Ермолове — важное обстоятельство в жизни
автора «Горя от ума».
На примере Ермолова Грибоедов с очень близкого
расстояния и как бы изнутри видит некую модель опре­
деленной политической деятельности. Оценивает эту мо­
дель. Прикидывает. Служба Грибоедова при Ермолове —
важный этап в творчестве автора «Проекта учреждения
Российской Закавказской компании», министра-резидента
в Персии.
Грибоедов пристально всматривается в Ермолова.
Очень пристально. И со сложным чувством.
«Ермолов,— писал Н. К. Пиксанов,— был махровым
шовинистом, империалистом, великодержавником... Гри­
боедов оказался, несомненно, под влиянием ермоловского
захватнического империализма, и сама гибель диплома­
та-драматурга была обусловлена его беспощадной вели­
кодержавностью» 2.
Одна точка зрения.
А вот иная.
«Алексей Петрович Ермолов, «его превосходительство
господин проконсул Иберии» (так называл его Грибо­
едов), гроза горцев, глава как военной, так и граждан­
ской жизни Кавказа, давал ей тон, был ее центром...
Грибоедов сразу «влюбился» в Ермолова... Политический
облик Ермолова противоречив и сложен». Далее автор
приведенных тут строк характеризует эту противоречи­
вость и сложность: «умелый царедворец и человек неза­
висимого нрава, вольнодумец, политический оппозицио­
нер, на краткий миг вознесшийся было в «проконсу­
лы»,— до этого у Ермолова «тюрьма, Алексеевский раве­
лин, павловская ссылка, а после — близость к декабри­
стам, царская опала, более тридцати лет тяжелого, вы­
нужденного бездействия, похожего на политическую
ссылку». И далее: «Подобно Кутузову, Ермолов — суво­
ровский ученик — отличался той особой хитростью, о ко­
торой Суворов говорил: «Хитер, хитер! умен, умен! никто
его не обманет». Самодержавие, правда, «обмануло»
Ермолова и в конце концов победило его,— последняя
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 398.
2 Пиксанов Н. К. Грибоедов..., с. 24.

42

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

часть изречения нуждается в оговорках. Но проница­
тельность, умение лавировать, разгадывать планы врага,
побеждать хитростью и при нужде надевать маску —
несомненно, присущие Ермолову черты. Это лавирова­
ние породило немало противоречий в его поведении. Од­
нако черты политической оппозиционности и вольнодум­
ства все же складываются в облике Ермолова в такое
прочное и ясное целое, что становится вполне понятно,
почему этот человек мог быть зачислен декабристами
в ряды «своих»
Какие разные точки зрения на деятельность и харак­
тер одного человека! А по сути дела, на один тип госу­
дарственного деятеля.
«Путевые заметки» позволяют до некоторой степени
проследить определенную эволюцию в отношении Грибо­
едова к Ермолову. Прослеживание этой эволюции, впро­
чем, не входит в задачу данной книги. Но в общем и
целом следует все-таки сказать, что эволюция шла от
восторга к охлаждению. Это несомненно. Был некий пе­
реход от приятия к отхождению. Тому способствовали
многие обстоятельства тогдашней жизни. О них — ниже.
А сейчас, к слову, замечу, что происходивший в Гри­
боедове переход Ю. Тынянов в своем романе о ВазирМухтаре характернейшим образом приписал Ермолову.
Ермолов у Тынянова в конце концов едва считает
уместным узнать Грибоедова. И дверь в доме Ермолова,
как помним, выталкивает Грибоедова. Дверь продолжает
Ермолова. Дверь отказывает Грибоедову от дома. Тыня­
нов позволяет двери сказать за Ермолова то, что Тынянов
не позволил себе сказать за Ермолова. И визит Грибоедо­
ва к Ермолову сразу же после назначения Грибоедова
министром-посланником выглядит нелепым, смысл этого
визита уходит из романа. Исторический факт снимается.
Ермолов, оказывается, совершенно не нужен Грибоедову.
На самом деле «феномен Ермолова», этого, как го­
ворил Грибоедов, «сфинкса новейших времен», никогда
не переставал занимать Грибоедова.
Вблизи Ермолова Грибоедов продумывает тему, кото­
рая не оставит его голову уже никогда,— тему «службы
и прислуживания», тему «служения делу, а не лицам».
Тему государственной деятельности, тему дела.
1 Нечкина М. В., с. 183—187. См. также: Нечкина М. В., изд.
2-е, с. 193—198.

43

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

Грибоедов насмотрелся в бытность свою на Кавказе
разных жестокостей, чинимых русскими солдатами по
приказу Ермолова. Некоторые из них скупо описаны в
путевых заметках.
Однажды Грибоедов «сказал в глаза Алексею Петро­
вичу... вот что: зная ваши правила, ваш образ мыслей,
приходишь в недоумение, потому что не знаешь, как
согласить их с вашими действиями; на деле вы совер­
шенный деспот». «Испытай прежде сам прелесть влас­
ти,— отвечал... Ермолов,— а потом и осуждай»
Заметное изменение отношения Грибоедова к Ермоло­
ву могло, как видно, быть достаточно плоско истолко­
вано некоторыми современниками.
Д. В. Давыдов писал по этому поводу в своих «Вос­
поминаниях о 1826 годе»: «Грибоедов принадлежал к
числу людей, для коих было незнакомо чувство призна­
тельности. Увлекшись честолюбивыми побуждениями,
Грибоедов, подобно многим лицам, некогда облагодетель­
ствованным Ермоловым... отплатил ему также за все
прошлое неблагодарностью. <...> Заглушив в своем серд­
це чувство признательности к своему благодетелю Ермо­
лову, он, казалось, дал в Петербурге обет содействовать
правительству к отысканию средств для обвинения сего
достойного мужа, навлекшего на себя ненависть нового
государя» 2.
К этому не лишне добавить, наверное, что сам Денис
Давыдов был в ту пору вместе с Паскевичем назначен
специальным рескриптом Николая I в ближайшие сотруд­
ники Ермолову — доглядывать за Ермоловым и сообщать
в Петербург об увиденном и услышанном. Но это — к сло­
ву и только для того, чтобы стала более понятна особая,
почти даже болезненная, кажется, подозрительность Да­
выдова и молчаливо подразумевающееся во всей этой его
тираде относительно предосудительной «неблагодарности»
Грибоедова благородство позиции самого автора тирады.
Но (вспомним то, что говорил Н. К. Пиксанов о зна­
чении «школы» Ермолова для всей дальнейшей деятель­
ности Грибоедова) известно, что Грибоедов в бытность
свою министром в Персии, по свидетельству множества
современников и как то явствует из объективных обстоя­
1 Смирнов Д. А. Рассказы, записанные... [В данном случае —
со слов А. А. Жандра], с. 289.
2 Давыдов Д. В., с. 178, 183.

Il

A. ЛЕБЕДЕВ iK ГРИБОЕДОВ

тельств дела, имел случай не один раз вспомнить слова
Ермолова об «испытании прелестью власти». Грибоедов
в Персии проявлял на своем посту всю возможную жест­
кость в отстаивании государственных интересов России
Николая I. Он смело «до дерзости» вел себя с персами» Ч
Иными словами, был вызывающе, предельно крут.
...А. С. Пушкина понуждали воспеть «славу росского
оружия» на Востоке. Поэт поехал в действующую армию.
Результатом этого странствия Пушкина явилось его «Путешестве в Арзрум во время похода 1829 года». Это был
год гибели Грибоедова.
«Воспевать» Пушкин ничего не стал.
«Мы думали,— писал в ту пору Фаддей Булгарин,—
что великие события на Востоке, удивившие мир и стя­
жавшие России уважение всех просвещенных народов,
возбудят гений наших поэтов, и мы ошиблись! Лиры зна­
менитые остались безмолвными» 2.
В «Предисловии» к «Путешествию в Арзрум», на­
писанном уже в 1835 году, Пушкин, словно бы имея в
виду такого рода ожидания и расчеты, писал: «Искать
вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой
причудою: вдохновения не сыщешь; оно само должно
найти поэта. Приехать на войну с тем, чтобы воспевать
будущие подвиги, было бы для меня с одной стороны
слишком самолюбиво, а с другой слишком непристойно» 3.
Пушкинское «Путешествие в Арзрум» начинается с
упоминания автора о том, что, выехав из Москвы, он по­
ехал «на Калугу, Белев и Орел, и сделал таким образом
200 верст лишних; зато увидел Ермолова»4. Опальный
Ермолов жил в ту пору в Орле.
Надо привести здесь сцену встречи Пушкина с Ермо­
ловым, человеком, судя по всему, сильно воздействовав­
шим на Грибоедова, его судьбу, его участь.
«Ермолов принял меня с обыкновенной своей любезностию. С первого взгляда я не нашел в нем ни малей­
шего сходства с его портретами, писанными обыкновен­
но профилем. Лицо круглое, огненные, серые глаза, се­
дые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе.
Улыбка неприятная, потому что не естественна. Когда
1 Григорьев Н. В. Заметки из моей жизни.— В кн.: А. С. Грибо­
едов в воспоминаниях современников, с. 199.
2 «Лит. наследство», 1956, т. 60, кн. 1, с. 489.
3 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 6, с. 640.
4 Там же, с. 641.

45

ГЛАВА 1 $ СТРАННИК

же он задумывается и хмурится, то он становится пре­
красен и разительно напоминает поэтический портрет,
писанный Довом. Он был в зеленом черкесском чекмене.
На стенах его кабинета висели шашки и кинжалы, па­
мятники его владычества на Кавказе. Он по-видимому
нетерпеливо сносит свое бездействие. Несколько раз
принимался он говорить о Паскевиче и всегда язвитель­
но; говоря о легкости его побед, он сравнивал его с Нави­
ном, перед которым стены падали от трубного звука,
и называл графа Эриванского графом Ерихонским. <...>
Думаю, что он пишет или хочет писать свои записки.
Он недоволен Историей Карамзина; он желал бы, чтобы
пламенное перо изобразило переход русского народа из
ничтожества к славе и могуществу. О записках кн. Курб­
ского говорил он con amore (с увлечением.— А. Л.).
Немцам досталось. <...> Я пробыл у него часа два.
Ему было досадно, что не помнил моего полного имени.
Он извинялся комплиментами. Разговор несколько раз
касался литературы. О стихах Грибоедова говорит он,
что от их чтения — скулы болят. О правительстве и поли­
тике не было ни слова» L
Итак, Ермолов был не похож на свои парадные (и
официальные, стало быть) портреты. И улыбался он не­
приятно — неестественно. А вот задумывался и хмурился
прекрасно...
Прошу понять меня правильно: я не занимаюсь глу­
пым делом составления какого-то конспекта приведен­
ного описания. Я лишь выделяю те места в этом описа­
нии, которые нужны будут — так или иначе — по ходу
дальнейшего развития моих собственных рассуждений об
авторе «Горя от ума».
..Ермолов был, словом, не совсем таким, каким его
представлял Пушкин до встречи. Но ничто, кажется, при
встрече особенно и не поразило поэта.
Ермолов язвителен в разговоре о Паскевиче. Понят­
но и просто объяснимо. Увлеченно говорит о Курбском —
опять-таки понятно, и можно было предположить в устах
опального государственного деятеля такого крупного
масштаба. Недоволен трактовкой всей русской истории
Карамзиным. И это не может счесться большой неожи­
данностью, хотя отчасти и приоткрывает истинные за­
машки и масштабы мышления человека. Да и вообще
1 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 6, с. 641—612.

46

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Ермолов — фигура достаточно все еще внушительная:
«Голова тигра на Геркулесовом торсе». Но, пожалуй,
в этом образе трудно отыскать обаяние.
И, наконец, в заключение — два характерных штриха.
Этот «вольнолюбец», человек «свой» для декабристов,
не помнит «полного имени» Пушкина. А «стихи» Грибо­
едова ругает.
Вся сцена описана Пушкиным в интонации несколько
отчужденной объективности. Оценочный момент может
едва лишь угадываться в авторской манере и стиле опи­
сания. Слова Ермолова никак прямо не прокомментиро­
ваны. Словно речь идет о некоей спорной фигуре и Пуш­
кин в этом случае воздерживается от вмешательства.
...Описанием встречи с Ермоловым начинается «Пу­
тешествие в Арзрум». В заключение, по дороге к лагерю
Паскевича, Пушкин повстречался с останками Грибо­
едова. Он говорит о жизни этого человека. Слова Пушки­
на, посвященные Грибоедову, широко известны, и мы еще
будем обращаться к ним по разным случаям. Совершен­
но ясно, что неуважительный отзыв Ермолова о «стихах»
(конечно, о «Горе от ума», которое в ту пору было уже
повсеместно известной вещью в России, но оставалось
неподцензурным произведением, чем, как видно, и обу­
словлено в данном случае пушкинское слово «стихи»)
Грибоедова был по достоинству оценен Пушкиным.
...Пушкин, странствуя почти что «по казенной надоб­
ности», повстречал мертвого странника Грибоедова по
пути от Ермолова к Паскевичу, о котором едва упомянул
в своем «Путешествии»... Пушкин словно бы повторял
путь, которым Грибоедов странствовал,— от Ермолова к
Паскевичу и дальше — к своему концу. Пушкин шел по
тем же местам. Поговорил с Ермоловым, едва, кажется,
приметил Паскевича. Самой значительной, единственно
значительной встречей Пушкина на этом пути была его
встреча с Грибоедовым, которого, впрочем, уже не было
в живых.
Заканчивается «Путешествие в Арзрум» описанием
пленных пашей.
«Один из пашей, сухощавый старичок, ужасный хло­
потун, с живостию говорил нашим генералам. Увидев
мёня во фраке, он спросил, кто я таков. Пущин дал мне
титул поэта. (М. Пущин, брат друга Пушкина И. Пущи­
на, разжалованный Николаем в солдаты и отправленный
на Кавказ, в пору, о которой у Пушкина идет речь, был

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

уже произведен в поручики.— А. Л.) Паша сложил руки
на грудь и поклонился мне, сказав через переводчика:
«Благословен час, когда встречаем поэта. Поэт брат дер­
вишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между
тем как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокро­
вищах, он стоит наравне с властелинами земли п ему
поклоняются».
<...> Выходя из... палатки, увидел я молодого чело­
века, полунагого, в бараньей шапке, с дубиною в руке
и с мехом... за плечами. Он кричал во всё горло. Мне ска­
зали, что это был брат мой, дервиш, пришедший привет­
ствовать победителей. Его насилу отогнали»
Странствие завершается грустно-иронической нотой.
И все кажется, что у Пушкина не выходит из памяти
встреча с Грибоедовым... Впрочем, это только мое пред­
положение, конечно.

«...Человек небольшого роста, желтый и чопорный,
занимает мое воображение... Он не думает, не говорит.
Еще ничего не решено».
Это строки из пролога к «Смерти Вазир-Мухтара»
Юрия Тынянова. С этих строк начинается тыняновская
версия Грибоедова.
Да, конечно, это всего лишь версия, гипотеза. Но дело
в том, что с утратой «грибоедовских бумаг», каких-то,
возможно и даже вероятнее всего, особенно важных его
«бумаг», мы навсегда потеряли возможность «вспомнить»,
как и куда он шел, утратили возможность проникнуть
«внутрь» грибоедовской мысли.
Наша общественно-историческая память понесла не­
восполнимую утрату. Выпало какое-то звено в развитии
русской общественной мысли. И звено важное, если
учесть, что речь идет о периоде, когда эта мысль осозна­
вала первые уроки поражения дворянских революционе­
ров-заговорщиков и уже начинала искать новых путей
и методов преобразования действительности. Это звено
утрачено, и никакие параллели и аналогии здесь ничего
не могут решить и ни в чем существенном не могут
помочь. Творческая мысль феноменальна. А приведение
неизвестного к известному (именно ведь в этой опера­
ции и заключается смысл обращения к разного рода
1 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 6, с. 691.

43

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

параллелям и аналогиям) упускает именно момент фено­
менальности случая.
Жанр научной гипотезы — с ее необязательностью —
наиболее тут соответствует предмету исследования.
Что касается, к примеру, Грибоедова, то во многом
нам действительно остается лишь право на предположе­
ние, на суждение о том, что могло и что не могло бытъ
с ним при определенных обстоятельствах.
Вот и книга, которую вы сейчас держите в руках,
гипотетична по своему содержанию. О степени убеди­
тельности предлагаемой гипотезы судить вам. Одно толь­
ко достоинство этой книги представляется автору неос­
поримым: он не выдает свою гипотезу ни за что иное и
стремится не выходить в своих построениях за пределы
необязательного жанра, сослагательного по своей приро­
де и сути и ограниченного сферой того лишь, что может
бытъ.
После Грибоедова осталась все-таки самая «главная
бумага» — «Горе от ума».
При всех возможных разночтениях этой «бумаги»
основное ее содержание, важнейшие ее элементы в сво­
ем буквальном смысле не вызывают все-таки ныне сколь­
ко-нибудь серьезных сомнений.
Чего ж еще нам!
Но вот неспроста Пушкин, сетуя на то, что Грибоедов
не оставил своих «записок», полагал, как видно, что в
отличие от Байрона Грибоедов не «исповедался» в «Горе
от ума», что осталось нечто весьма существенное для
потомков и за пределами этой «бумаги», что остался не­
кий «контекст», важный для ее понимания.
Вспомним: «...что такое Чацкий? Пылкий и благород­
ный (молодой человек) и добрый малый, проведший не­
сколько времени с очень умным человеком (именно с
Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами
и сатирическими замечаниями...»
Грибоедов, согласно Пушкину, отнюдь не отождест­
вился со своим героем.
Но это — особый сюжет.
Здесь же обратим внимание лишь на то пока, что,
читая «Горе от ума», мы еще не получаем тем самым
1 Пушкин-критик, с. 81.

69

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

возможности «прочесть» самого Грибоедова. А не «про­
чтя» Грибоедова, мы не имеем возможности до конца
прочесть и его произведение. Не потому ли «Горе от ума»
почитается одним из самых загадочных произведений
русской литературы?
Правда, имеется письмо Грибоедова к П. Катенину,
в котором Грибоедов довольно подробно излагает свое
понимание особенностей «Горя от ума». Но, во-первых,
содержание письма во многом задано характером упре­
ков Катенина. А во-вторых, мы имеем тут всего лишь
субъективно-авторское истолкование произведения. И это
отнюдь не заменяет тех объективных данных, касающих­
ся жизни и мировосприятия автора комедии, столь необ­
ходимых для верного понимания этой комедии, которых
у нас нет и которые по необходимости могут быть вос­
полнены лишь гипотетическими соображениями.
Нет и нет возможности иначе как чисто гипотетиче­
ски судить нам о том, как шел Грибоедов в надежде
соединить когда-нибудь, когда-нибудь привести в «равно­
весие... замыслы беспредельные,— как сам он доверитель­
но писал о себе С. Н. Бегичеву (1825),— и ограниченные
способности» !. Но нам известен драматический итог его
пути. Стоит, наверное, разобраться или, во всяком случае,
попытаться представить себе, чему это был итог. Ибо,
как справедливо полагал А. И. Герцен, «концы и начала»
неразделимы в развитии общественной мысли...

Из письма Николая Бестужева Ивашову (сентябрь
1835 года).
«...Я сделал все, чтобы меня расстреляли, я не рас­
считывал на выигрыш жизни— и не знаю, что с ним де­
лать. Если жить, то действовать, а недеятельность хуже
католического чистилища» 2.
Итак, «я сделал все, чтобы меня расстреляли». Это —
позитивная программа отчаяния. Но ирония истории была
горька. Она оставила герою жизнь, с которой он не зна­
ет, как поступить. Дело не просто и не только тут в том,
что он — узник, что он — в неволе. Дело в том, что, имей
он возможность действовать, все бы с неизбежностью
повторилось. Круг бы замкнулся. И опять бы Николай
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 536.
2 «Лит. наследство», 1956, т. 60, кн. 2, с. 210.

50

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Бестужев писал: «...я сделал все, чтобы меня расстре­
ляли...»
У героев Сенатской площади было короткое дыхание.
У некоторых из них хватило духа до ареста и первых до­
просов, у иных — до каторги, у большинства — до выхода
на поселение. Никто из декабристов не вернулся к рево­
люционной деятельности, не бежал ради этого из заклю­
чения и ссылки, не стремился вернуться к революцион­
ной активности. Им не к чему было возвращаться. Они
могли бы лишь, если бы это было возможно, начать с
того же, с чего они уже начинали, и прийти к тому же,
к чему они уже однажды пришли.
Нужно было искать иные пути.
История наваливалась как волкодав. А никаких «за­
пасных вариантов» ни у кого в ту пору не было. В та­
кой ситуации былые сомнения, даже одни лишь сомне­
ния, в верности избранного пути могли стать социально­
психологической почвой для того, чтобы человек почув­
ствовал себя не захваченным безнадежно врасплох, что­
бы он смог уклониться от разгрома и получить возмож­
ность одуматься и подумать.
Подчас создается впечатление, что история на свой
лад бывает весьма экономна. Подобные случаи всегда
удивляют; за неимением иных объяснений и не рискуя
впасть в наивный мистицизм, мы предпочитаем говорить
тогда о «стечении обстоятельств». Обстоятельства «стек­
лись» так, что на Сенатской площади не оказалось в ро­
ковой день крупнейших мыслителей России, ее умней­
ших людей. Не было Пушкина, не было Чаадаева, не
было Грибоедова... У каждого из них были на то свои,
отнюдь не мистические причины — вполне реальные жи­
тейские и иные обстоятельства определили тогда место
их пребывания. И все же...
«Грибоедов,— читаем мы в книге современного иссле­
дователя Вл. Орлова,— меньше всего был человеком от­
влеченного и абстрактного мышления. Проверить свои
мысли и соображения на практике, применить свой идео­
логический опыт и свои знания к реальному и живому
делу и тем самым послужить родине и народу — таково
было всегдашнее побуждение Грибоедова, его основной
и постоянный жизненный стимул. Деятельное, активное,
творческое отношение к жизни — одна из наиболее рез­

51

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

ко выраженных черт характера Грибоедова, коренное
свойство его натуры. Он хотел активно вмешиваться в
жизнь, чтобы обновлять, перестраивать ее. Не оставать­
ся праздным и сторонним наблюдателем происходящего
в мире, но самому практически участвовать в происхо­
дящем, «самому быть творцом нравственно улучшенного
бытия своего» и тем самым творчески содействовать лю­
дям — так и только так понимал Грибоедов назначение
человека и цель его деятельности». И далее исследователь
цитирует подходящее к случаю место из Грибоедова:
«Вот еще одна нелепость — изучать свет в качестве про­
стого зрителя... Тот, кто хочет только наблюдать, ничего
не наблюдает... Наблюдать деятельность других можно
не иначе, как лично участвуя в делах...» '.
И все же, как пишет тот же, кстати сказать, иссле­
дователь, «вопрос об участии Грибоедова в декабрист­
ском движении и в деле подготовки вооруженного вос­
стания против самодержавия до сих пор не выяснен
окончательно» 2.
А. В. Луначарский говорил о том, что передовых лю­
дей в России во времена Грибоедова, когда они в своем
стремлении изменить окружающую их жизнь к лучшему
наталкивались на российскую действительность, охваты­
вали непременно два чувства: чувство негодования и
скорбь.
«Эта скорбь,— писал А. В. Луначарский,— ослабля­
лась у тех, кто мог верить в революцию, кто мог верить
в то, что этот переворот сразу же все изменит. Был пе­
риод увлечения, когда декабристы видели какой-то свет;
Грибоедов этого света не мог видеть» 3.
18 декабря 1825 года Грибоедов писал из станицы
Екатериноградской А. А. Жандру и В. С. Миклашевич
помимо прочего следующее: «Андрей, любезнейший...
Философия твоя чуть-было меня не прослезила, милый
друг мой. «К чему ведет нас эта жизнь?» Оглянись, с то­
бою умнейшая, исполненная чувства и верная спутница
(В. С. Миклашевич.— А. Л.) в этой жизни и как разно­
образна и весела, когда не сердится. У тебя я, я и я,
а наш Александр Одоевский? И когда мы не вместе, есть
1 Орлов Вл. Грибоедов. Краткий очерк жизни и творчества. М.,
«Искусство», 1952, с. 39—40.
2 Там же, с. 29.
3 Луначарский А. В. Собр. соч. в 8-ми т., т. 1. М., «Худож. лит.»,
1963, с. 16.

52

А.ЛЕБЕДЕВ % ГРИБОЕДОВ

о ком думать... в том и счастие, чтобы сердце не оста­
валось пусто. Да хотя бы у нас только и назначения
было, чтобы тебе ко мне писать, а мне любоваться твоею
эпистолиею, так есть за что благодарить бога» Ч
Это написано накануне событий на Сенатской. Что ж,
Грибоедов, может быть, ничего не знал просто ни о чем?
Все и дело-то в том, что знал. Знал и все-таки рассуж­
дал с чем-то встревоженным другом о ценности духовных
уз и сердечных привязанностей.
В этом же письме есть такие строки: «Какое у вас
движение в Петербурге!!—А здесь... Подождем»2.
Последняя фраза очень нравится тем из исследовате­
лей Грибоедова, которые полагают своей задачей дока­
зательство несомненной причастности Грибоедова к де­
кабристскому движению или хотя бы горячего сочувст­
вия Грибоедова этому движению. Она кочует из работы
в работу. При этом начало письма, которое мы привели,
обязательно опускается. А ведь упомянутая фраза вооб­
ще не может быть верно истолкована вне определенного
контекста, хотя бы контекста остального содержания
письма и характерного высказывания относительно важ­
ности любования «эпистолиею». Да и что же сказано у
Грибоедова в итоге всех рассуждений?
«Подождем».
Возникает впечатление, что очевидный и невоспол­
нимый уже недостаток фактов, которые дали бы возмож­
ность нам понять «феномен Грибоедова» изнутри, многие
исследователи стараются и старались компенсировать за
счет всяческого напряжения собственного энтузиазма.
В работах о Грибоедове, как правило, слишком уж
много разного рода деклараций, слишком много патетики,
слишком много заявлений, сама интонация которых дает
понять, что сообщаемое читателю самоочевидно и не нуж­
дается в специальных доказательствах.
Вопрос при этом фатально возвращается к одной и той
же точке. Этой точкой предстает декабризм Грибоедова.
Тут приходилось сводить концы с концами.
С одной стороны — знаменитые «сто прапорщиков».
Известны и иные не менее уничижительные отзывы Гри­
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 545—546.
2 Там же, с. 546.

53

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

боедова о декабристах и их намерениях. И ничего ровным
счетом из достоверного не известно о каких бы то ни
было организационных связях Грибоедова с декабрист­
скими обществами.
С другой — весь круг людей, близких Грибоедову, был
явно декабристским или пр о декабристским. Это — факт.
Да и Жандр, прекрасно, надо думать, осведомленный о
главных обстоятельствах жизни своего друга, высказывал­
ся в разговоре с тем же Д. А. Смирновым вполне опреде­
ленно. Уже будучи стариком, сенатором, во вполне дове­
рительной беседе.
«Очень любопытно, Андрей Андреевич, — начал я, —
пишет Смирнов, — знать настоящую, действительную сте­
пень участия Грибоедова в заговоре 14 декабря.
— Да какая степень? Полная... Если он и говорил о
100 человеках прапорщиков, то это только в отношении
к исполнению дела, а в необходимость и справедливость
дела он верил вполне» Ч
Эти слова Жандра, записанные Смирновым, обошли
едва ли не все работы из тех, которые в последнее пол­
столетие посвящались Грибоедову.
Но ведь на одном только заявлении одного из друзей
Грибоедова все-таки как-то затруднительно строить цель­
ную концепцию. За неимением фактов стали выдвигаться
гипотезы. И версии.
Это было вполне закономерно.
Гипотезы, собственно говоря, и возникают в тех слу­
чаях, когда для доказательства фактов маловато. Гипоте­
за переводит разговор в плоскость вероятного, возможно­
го, того, что в принципе не исключено. В этом смысле
гипотеза приближается к художественному вымыслу. Но,
как известно, искусство не выдает себя за действитель­
ность. С гипотезами дело обстоит порой совершенно ина­
че. В частности, что касается Грибоедова, то тут порой
гипотезам и версиям придавалась видимость несомнен­
ности. Вероятное претендовало на неоспоримое. И иной
раз не без успеха.
И это было худо.
Ибо как только одна какая-то гипотеза начинает пре­
тендовать на бесспорность, все прочие гипотезы тотчас
начинают третироваться, как нечто заведомо ложное. За­
кономерность эта действует неуклонно.
1 Смирнов Д. А., с. 269.

54

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

В своем полярном выражении гипотетические объяс­
нения «феномена Грибоедова» тяготели в общем и целом
к таким утверждениям: 1) Грибоедов с самого начала
своей творческой деятельности и в то же время с момен­
та возникновения декабризма был правоверным декабри­
стом, им он и оставался до конца дней своих; 2) Грибое­
дов никогда не был вполне правоверным декабристом,
а после Сенатской сделался ренегатом вообще.
Обе гипотезы, как и вообще все гипотезы, естественно,
оспоримы. Можно было бы призадуматься, наверное, и
над тем, из каких же реальных оснований вырастали эти
две крайности. Можно было бы призадуматься над тем,
как вообще возникла возможность столь двойственного
восприятия «феномена Грибоедова».
Действительно, как писал Б. М. Эйхенбаум, «Грибое­
дов: гениальный автор «Горя от ума», имя которого из­
вестно каждому школьнику, — и загадочный человек, дип­
ломат крупного масштаба, конспиратор, носившийся с ка­
кими-то грандиозными планами переустройства всей Рос­
сии, друг декабристов, оказавшийся потом в обществе
палачей и предателей, как отступник, как ренегат. И на­
конец — загадочная, трагическая гибель, которая нало­
жила печать тайны на все его поведение. Судьба Грибое­
дова, — заключает ученый, — сложная историческая про­
блема, почти не затронутая наукой и вряд ли разреши­
мая научными методами из-за отсутствия материалов» Ч
Можно было бы, наверное, подумать и над теми «стра­
стями» и «обстоятельствами» (используя пушкинскую в
данном случае терминологию), которые драматически ска­
зались на судьбе автора гениальной комедии, ц над теми,
которые побуждали исследователей этой судьбы столь ка­
тегорично судить о ней.

В «Заключении» к своему фундаментальному труду
«А. С. Грибоедов и декабристы» академик М. В. Нечкина
писала: «Мы восстановили историю связей великого рус­
ского писателя Грибоедова с общественным движением его
времени. Первоисточники, на которых может быть по­
строено изучение этой темы, дошли до нас далеко не во
всей полноте, — они скудны по сравнению с тем комп­
лексом, который некогда существовал, но погиб большей
1 См.: Юрий Тынянов. Писатель и ученый. Воспоминания. Раз­
мышления. Встречи. (ЖЗЛ). М., «Мол. гвардия», 1966, с. 80.

55

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

частью в связи с трудностями революционной борьбы и
необходимостью уничтожать улики перед лицом царских
следователей и судей. Однако, — продолжает исследова­
тель, — несмотря на трудности исследования, — личные,
идейные, общественные связи писателя с самым передо­
вым движением его времени несомненны. Мы проследили
эти связи, начиная с истоков и предпосылок, с обществен­
ной среды Московского университета до последних лет
жизни писателя и до воспоминаний о нем декабристов
после его трагической смерти. Мы видим юношескую сре­
ду, в которой одновременно начинает складываться миро­
воззрение и Грибоедова и будущих декабристов; оно про­
ходит через грозные дни двенадцатого года и эпоху за­
граничных походов, обогащаясь и зрея; мы видим, как
в бурные послевоенные годы кануна общеевропейской
революционной ситуации в России складывается первая
тайная революционная организация и из того же горячего
и бурного комплекса общественных идей вырастает впер­
вой своей форме замысел великой русской национальной
комедии... Весь комплекс идей «Горя от ума» вырастает
из тех же исторических корней, что и все передовое дви­
жение, с которым взаимодействует писатель... Грибоедов,
совершает дело огромного исторического значения именно
для передового движения своего времени, — он создает
великое художественное произведение, насыщенное этими
идеями и несущее их в среду пробуждающихся русских
людей, агитирующее за лучшие, ведущие вперед идеи
времени. Художник, подвергшийся аресту и следствию
по тому же делу, что и декабристы, изведавший царскую
тюрьму и допросы, тяжело пережил катастрофу движе­
ния, но не изменил основным идеям, под знаменем кото­
рых стояло его произведение» Ч
Ну, как говорится, и прекрасно. Возможна и подобная
гипотеза. Тем паче, что сам автор говорит о том, что
с фактами, ее подтверждающими, дело обстоит туго.
Кажется лишь, что пафос, которым проникнуты при­
веденные здесь строки относительно того, что Грибоедов
«изведал царскую тюрьму» и т. д., — этот пафос несколь­
ко натянут.
Из воспоминаний современников известно, скажем, что
тюрьма для Грибоедова была достаточно условной. Из этой
1 Нечкина М. В., с. 528. См. также: Нечкина М. В., изд. 2-е,
с. 551—552.

56

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

тюрьмы Грибоедов ходил в гости к друзьям, уходил регу­
лярно неподалеку поиграть на фортепьяно... М. В. Неч­
кина знала обо всем этом. Очевидно, упоминание о такого
рода — нетипичных — фактах показалось ей некоррект­
ным. По отношению к ее гипотезе.

После освобождения из-под ареста 2 июня 1826 года
Грибоедов до переезда в Москву, а затем на Кавказ, в
июне — июле жил на даче у Булгарина, на Выборгской
стороне. Из окон булгаринской дачи была видна Петро­
павловская крепость, где остались его друзья декабристы
и где вскоре пятеро из них были повешены.
Нельзя представить, о чем думал Грибоедов на даче
у Булгарина, глядя на Петропавловку.
Между тем началась русско-персидская война.
Властный и самостоятельный Ермолов, при котором
до ареста состоял на Кавказе Грибоедов и который преду­
предил Грибоедова об аресте (во время ареста даже опись
бумаг Грибоедова не была составлена — невиданное
дело!), — уволен в отставку. На его место Николай I
назначил И. Ф. Паскевича — родственника Грибоедова
(жена Паскевича была двоюродной сестрой Грибоедова).
28 марта 1827 года Паскевич назначен командующим
Отдельным кавказским корпусом и Главноуправляющим
Грузией. 4 апреля Грибоедову поручено ведение дипло­
матических дел с Турцией и Персией. Грибоедов прини­
мает участие в походе на Эривань. После этого похода
Паскевич начинает официально именоваться ПаскевичемЭриванским.
10 февраля 1828 года заключен знаменитый Туркманчайский мирный договор России с Персией. Грибоедов
принимает активное участие в заключении договора и
14 марта привозит текст договора в Петербург. Он облас­
кан и награжден. Принят в «лучших домах». В частности,
у генерала Сухозанета.
Продолжается пора «непрерывных успехов» Грибое­
дова.
Юрий Тынянов попытался представить, о чем думал
Грибоедов, сидя за столом у Сухозанета. Вместе с Гри­
боедовым тогда за обеденным столом сидели: граф Чер­
нышев, Левашев, князь Долгоруков, князь БелосельскийБелозерский, Голенищев-Кутузов, граф Опперман и Бен­
кендорф.
_______

57

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

«Суетливый хозяин, Сухозанет, был простой литовец...
Два с лишним года назад, в день четырнадцатого декаб­
ря, он командовал артиллерией на Сенатской площади
и пятнадцатого декабря оказался генерал-адъютантом.
Левашев, Чернышев и Бенкендорф были судьи. Они
допрашивали и судили бунтовщиков. Два года назад в
унылом здании Главного штаба Левашев протягивал до­
просный лист арестованному коллежскому советнику Гри­
боедову— для подписи... Павел Васильевич ГоленищевКутузов... распоряжался тому два с лишним года, летом,
на кронверке Петропавловской крепости повешением пяти
человек, троих из которых хорошо знал коллежский совет­
ник Грибоедов. Один из его знакомых сорвался тогда
с виселицы, разбил себе нос в кровь, и Павел Василье­
вич крикнул, не потерявшись:
— Вешать снова!..
Тьфу, Скалозуб, а кто ж тут Молчалин?
Ну, что ж, дело ясное, дело простое: он играл Мол­
чалива» Ч
Чацкого, понятно, за этим столом быть не могло.
Чацкий, естественно, был в ту пору в совершенно
ином месте.
Приблизительно в то же время, когда состоялся (дей­
ствительно, состоялся однажды) описанный Тыняновым
обед, Грибоедов несколько раз встречался с Пушкиным.
Пушкин в присутствии Грибоедова читал своего «Бориса
Годунова». Они обсуждали план путешествия по Запад­
ной Европе. Собирались путешествовать вместе и взять
с собой Вяземского и Крылова. В ту пору в Петербурге
был Мицкевич, вместе с ним Грибоедов слушал «Бориса».
Выходило так, что Грибоедов как бы совмещал в себе
Чацкого с Молчаливым.
И в быту.
Дружить с Булгариным и быть любовником его же­
ны — черты Молчалина. Такое поведение — не в натуре
Чацкого. Это ясно.
Во всю пору «беспрерывных успехов» Грибоедова фи­
гура Булгарина постоянно маячит вблизи него. Мысль
об этом может, пожалуй, показаться кощунственной. Но
это не версия Тынянова. Это факт. Тыняновской версией
является объяснение этого факта.
1 Тынянов Ю. Соч. в 3-х т.. т. 2. М.— Л., Гослитиздат, 1959,
с. 118—119.

58

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

16 июля 1828 года Грибоедов в Тифлисе сделал пред­
ложение Нине Чавчавадзе.
В письме Грибоедова Булгарину от 24 июля 1828 го­
да сообщается, в частности, о том, как все это внезапно
произошло. «В этот день я обедал у старой моей прия­
тельницы Ахвердовой, за столом сидел против Нины Чав­
чавадзе, второй том Леночки, все на нее глядел, заду­
мался, сердце забилось...» Г
Леночка — жена Булгарина.
Тынянов пишет: «Дружба с Булгариным удовлетворя­
ла его. Он и по большей части любил людей с изъянами».
Его, полагает Тынянов, стеснял Пушкин — «непости­
жимый, с незаконным правом нежного стиха и грубых
разговоров... казавшийся ему непомерным выскочкой, вре­
менщиком поэзии» 2.
Друг Булгарина не может любить Пушкина.
Незадолго до Тынянова эта мысль была уже сформу­
лирована жестче и обстоятельнее.
Известный и авторитетнейший знаток жизни и твор­
чества Грибоедова Н. К. Пиксанов, о котором еще ака­
демик П. Н. Сакулин говорил как о первой величине среди
«грибоедоведов»3, писал, что Грибоедов — «связанный
гений, — Моцарт и Сальери в одно и то же время, он
должен был сильно страдать, — добавляет Пиксанов, —
от этой раздвоенности» 4.
А может ли друг Булгарина быть искренним и вер­
ным другом декабристов?
«Одно бесспорно: Грибоедов не был энтузиастом дви­
жения. По всему складу своего ума, скептического, про­
ницательного и холодного, — читаем у Пиксанова, — он
не мог разделять того учения, которое горячей волной
охватило Кюхельбекера, Одоевского, Рылеева...»5.
Эта гипотеза обрела у Пиксанова характер твердого
убеждения.
В 1928 году, в столетнюю годовщину гибели Грибое­
дова, вышло первое издание пиксановской «Творческой
истории «Горя от ума». В 1971 году, уже в посмертном
1 Грибоедов А. С. Соя., с. 585.
2 Тынянов Ю., Соя., т. 2, с. 60.
3 См.: Сакулин П. Н. Русская литература. Ч. 2-я. Новая литера­
тура. М., Гос. Акад, худож. наук, 1929, с. 223 (см. подстрой, примея.
авт.).
4 Пиксанов Н. К. Грибоедов... с. 315.
5 Там же, с. 26.

59

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

иядянии этого труда, читатель может прочесть следую­
щее: «Не привлекая к обсуждению обширный круг био­
графических фактов, скажу, что Грибоедов, будучи кров­
но родным декабристам, вовсе не был близок их левому
флангу». Кажется, что автор, до дня своей смерти не
прекращавший работы над излюбленной темой, во многом
уточняет здесь свое былое категорическое суждение. Но
далее Пиксанов так разъясняет и на этот раз свою мысль:
«Он был мало вовлечен в политические теоретизации, к
планам государственного переворота относился скептиче­
ски... Грибоедов сохранил независимость взгляда на обще­
ственное движение 20-х годов... Благодаря тому же он
осложнил Г. о. у. эпизодом Репетилова... Ведь что он
говорит? «У нас есть общество и тайные собранья по чет­
вергам. Секретнейший союз»... Вся эта компания «горя­
чих голов» очерчена в ярко сатирическом тоне, и хотя
явственно различие, какое автор делает между нею и Чац­
ким, однако энтузиаст декабристского движения не допу­
стил бы в своем произведении такого рискованного сопо­
ставления. На многих современников Грибоедова оно про­
изводило впечатление двусмысленности. Да и сам поэт,
кажется, не прочь был воспользоваться этой двусмыс­
ленностью, когда Г. о. у. уже стало объективным фактом,
и в обстоятельствах, каких автор раньше не мог и пред­
видеть».
Далее Пиксанов приводит ряд свидетельств современ­
ников Грибоедова, из которых явствует, что во время
следствия по делу декабристов Грибоедов умело восполь­
зовался тем обстоятельством, что «Горе от ума» не дает
основания для хоть сколько-нибудь определенного и одно­
значного истолкования отношения автора к этому дви­
жению.
«Можно, — заключает Пиксанов, — спорить о степени
влияния Г. о. у. на освобождение Грибоедова из-под аре­
ста. Но несомненно то, что сильным противовесом моло­
дой декабристской России в Г. о. у. явилась интермедия
о Репетилове. Только человек, настроенный рассудитель­
но и скептически, мог позволить себе такую вставку. В об­
щей экономии пьесы эпизод с Репетиловым имеет такое
же значение и назначение, как эпизод с Кукшиной и ее
компанией в «Отцах и детях» Ч
1 Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 336—
338.

eo

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Последняя фраза имеет принципиальное значение.
Возникает параллель Грибоедов — Тургенев: отношение
Грибоедова к декабристам — отношение Тургенева к «ни­
гилистам». Прогрессивность общих устремлений этих двух
авторов не может вызывать сомнений, но не вызывает
сомнений и мера их отчужденности от сферы непосредст­
венной деятельности «функционеров».
Гипотеза Пиксанова выдерживает давление всех изве­
стных относительно Грибоедова фактов, будь то факты,
свидетельствующие «за» Грибоедова, будь то факты, сви­
детельствующие «против» него. Никому и ничему Гри­
боедов никогда не изменял — он остался в принципе та­
ким, каким был и раньше, до Сенатской. Время измени­
лось — дело иное. ,
Лишь одно обстоятельство в жизни Грибоедова гипо­
теза эта объяснить не может.
Грибоедов, несмотря на все свои старания, так ничего
и не смог написать после катастрофы на Сенатской хоть
сколько-нибудь приближающегося по значимости к «Горю
от ума».
И Пиксанов вынужден в этом случае отбросить свою
гипотезу и... обратиться к другой.
Так возникает гипотеза «тайной» творческой драмы
Грибоедова, которая происходила как бы «за сценой».
«Очевидно, — говорит Пиксанов, — поэт был просто
непродуктивен по самой организации своего таланта» Ч
«Грибоедов, — говорит Пиксанов, — был литературный
однодум, homo unius libri» 2.
Эта гипотеза затем утвердилась.
«Грибоедов, — читаем в предисловии к сборнику ста­
тей, посвященных автору «Горя от ума» и вышедшему
уже в 1946 году,—автор одного произведения» 3, как Сер­
вантес, как Свифт. Все это не профессиональные писате­
ли. Их произведения — итог их биографий. Отсюда осо­
бая важность биографической стороны их жизни.
Затем могут быть отмечены и иные высказывания
в том же совершенно духе. Грибоедова сопоставляли в
этом смысле с Рабле и с Саврасовым...
У Тынянова — иное объяснение того, что происходило
1 Пиксанов Н. К. Грибоедов..., с. 308.
2 Там же, с. 312.
3 А. С. Грибоедов. 1795—1829. Сборник статей. Под ред. И. Клабуновского и. А. Слонимского. М., Гос. лит. музеи, 1946, с. 4.

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

61

с Грибоедовым после «Горя от ума» и после Сенатской
площади. Применительно к Грибоедову после Сенатской
у Тынянова возникает тема рокового просчета и тема
неспокойной совести. Эти темы объединены.
«И вот перед ним встала совесть, и он начал разго­
варивать со своей совестью, как с человеком...
— Ну что ж, жизнь не удалась, не вышла...
— Зачем ты бросил свое детство, что вышло из твоей
науки, из твоей деятельности?
— Ничего...
— Может быть, ты ошибся в чем-нибудь...
— Ты же хвалился, что перевернешь всю словесность
русскую...
— Я не хвалился, — сказал холодно Грибоедов. — Про­
сто не удалось» Ч
«Я люблю шершавые, недоделанные, недоконченные
вещи. Я уважаю шершавых, недоделанных неудачни­
ков...» 2. Это признание Тынянова-автора. Тынянов любил
незавершенных людей и незавершенные судьбы — они
словно взывают к творческой фантазии писателя. Недо­
статок фактов оборачивается достоинством — недостаток
фактов открывает простор для фантазии, для гипотетиче­
ского мышления, которое сродни художественному или
стоит на грани последнего. В автобиографии Тынянов
писал: «Я стал изучать Грибоедова — и испугался, как
его не понимают и как не похоже все, что написано Гри­
боедовым, на все, что написано о нем историками лите­
ратуры (все это остается еще и теперь)»3.
И Тынянов выдвинул свою гипотезу, предложил «сво­
его Грибоедова». Для своей гипотезы Тынянов избрал
исключительно корректный жанр — жанр исторического
романа. Художественное произведение не выдает себя за
действительность.
Широко известны слова Тынянова: «Там, где кон­
чается документ, там я начинаю»4. Далее он сказал:
«Буду откровенным: когда садишься за белый лист, не
знаешь, что выйдет» 5. Это значит, в частности, что доку­
мент, факт перестает диктовать линию поведения автора,
линию повествования, течение произведения. Отсюда осо­
1
2
3
4
5

Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 403—404.
Юрий Тынянов. (ЖЗЛ), с. 199 (прил.).
Там же, с. 19.
Там же, с. 197.
Там же, с. 199.

62

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

бое отношение Тынянова к фактам: если их мало, тем
хуже для них. Отсюда же, очевидно, вообще несколько
скептическое отношение Тынянова к факту документиро­
ванному. «Представление о том, что вся жизнь докумен­
тирована, ни на чем не основано: бывают годы без доку­
ментов. Кроме того, есть такие документы: регистрируют
состояние здоровья жены и детей, а сам человек отсут­
ствует. И потом сам человек — сколько он скрывает, как
иногда похожи его письма на торопливые отписки! Чело­
век не говорит главного, а за тем, что он сам считает
главным, есть еще более главное» Ч
Сборник «Как мы пишем», откуда взяты эти строки,
был выпущен в 1930 году. Здесь документ отождествля­
ется с официозом, с тем, что заведомо рассчитано на опуб­
ликование, предание гласности и заведомо учтено как
определенный идеологический момент. Документ — про­
цензурованный
факт. Документ — перлюстрированная
история, весть из прошлого, сигнал живущим ныне и сле­
дующим поколениям.
Тынянов хотел бы «деофициализировать» документ,
вернуть ему начальную его непосредственность. Или про­
рваться сквозь документ к реальному событию. Доку­
мент — шварцевская Тень факта. И он выступает в каче­
стве третьего лица, «третьего лишнего», затесавшись меж­
ду исследователем и предметом исследования. Тынянов
жаждет интимного, неофициального, короткого отноше­
ния с фактом. «И я не уважаю, — пишет Тынянов, — ка­
честв знакомого, застрявшего в комнате, когда я работаю,
по вежливости или навязчивости и старающегося не шу­
меть и не смотреть на меня. Пишут, как любят, — без
свидетелей» 2.
Тынянов хочет, чтобы его оставили наедине с фактом,
наедине с историей. Документ — это тень исторического
факта, пойманная кем-то спустя эпоху. Документ — это
уже истолкованный факт, факт в документе уже утратил
свою первозданность, он словно бы уже «побывал в ру­
ках»... Он уже словно бы деформирован.
«Есть, — говорит Тынянов, — документы парадные, и
они врут, как люди. У меня нет никакого пиетета к «до­
кументу вообще». Человек сослан за вольнодумство на
Кавказ и продолжает числиться в Нижнем Новгороде, в
1 Юрий Тынянов. (ЖЗЛ), с. 197.
2 Там же, с. 201.

63

ГЛАВА 1 Ж- СТРАННИК

Тенгинском полку. Не верьте, дойдите до границы доку­
мента, продырявьте его. И не полагайтесь на историков,
обрабатывающих материал, пересказывающих его» 1.
Это уже звучит как заклинание.
В подтверждение этого заклинания Тынянов приводит
ряд примеров, весьма удачно иллюстрирующих силу его
творческой интуиции, с помощью которой он как бы пре­
дугадал, какими в тех или иных случаях были действи­
тельные факты, действительные события, — документы
явились потом и задним числом подтвердили достовер­
ность догадки. Впрочем, документы всегда ведь являют­
ся задним числом, постфактум.
Однако художественная, творческая интуиция по-сво­
ему не менее неколебима в своей логике, своей последо­
вательности, нежели строго научный вывод, научно обос­
нованное суждение. Интуиция порождает импровизацию,
и та начинает тоже властвовать над фактом.
Б. М. Эйхенбаум писал: «В «Смерти Вазир-Мухтара»
все случайное становится обязательным, необходимым.
Здесь всем владеет история, потому что каждая вещь
существует не сама по себе, а в соотнесении. Ведь роман
построен на «сопряжении» человека и истории — на из­
влечении исторического корня из любого эпизода, из лю­
бой детали. Роман начинается не с детства или юности
Грибоедова (как это было в «Кюхле»), а с того момента,
когда он теряет власть над своей жизнью и биографией,
когда история решительно вступает в свои права. Это,—
добавляет Эйхенбаум, — не «фатализм», а диалектика сво­
боды и необходимости, трагически переживаемая Грибое­
довым... Отныне все решается помимо воли Грибоедова —
и он с изумлением и ужасом, а под конец и с холодным
презрением смотрит на собственную жизнь. Роман неда­
ром назван так, как будто речь идет не о жизни и не о
Грибоедове: «Смерть Вазир-Мухтара» 2.
Так когда ж была совершена ошибка, если «отныне
все решается помимо воли» героя?
Оставим в стороне своеобразное истолкование Эйхен­
баумом соотношения свободы и необходимости как соот­
ношения «власти» человека «над своей жизнью и биогра­
фией» и «прав истории». Хотя, конечно, подобное истол­
кование поистине трагично. Ибо человек в таком случае
1 Юрий Тынянов. (ЖЗЛ), с. 196.
2 Там же, р. 81—82,

64

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

фатально противопоставляется истории, поскольку он оста­
ется «самим собой».
Обратим внимание на следующий парадоксальный
факт.
Согласно Эйхенбауму (поскольку он не оспаривает тут
Тынянова) и согласно Тынянову, период потери Грибоедо­
вым «власти над своей жизнью и биографией» странным
образом совпадает с периодом «беспрерывных успехов»
Грибоедова, согласно Пушкину.
Между тем в словах Пушкина не чувствуется в дан­
ном случае даже и глубоко затаенной иронии. Они чисто­
сердечны.
Но оставим в стороне пока и эту странность.
Вернемся к вопросу об «ошибке Грибоедова», о его
роковом просчете. И о неспокойной совести Грибоедова
в описываемые Тыняновым годы.
Целый ряд фактов и высказываний Грибоедова хоро­
шо ложатся в эту гипотезу.
Действительно, Грибоедов в эту пору постоянно гово­
рит о вынужденности своего поведения, своей жизни, сво­
их поступков.
В феврале 1825 года Грибоедов писал (отвечая Кате­
нину на его критику «Горя от ума»): «Я как живу, так
и пишу свободно и свободно» к
Фраза эта обошла едва ли не все исследования, посвя­
щенные жизни и творчеству великого писателя. Но эпи­
графом ее ни к его биографии, ни к его творчеству взять
никак нельзя. Хотя это и делается.
В сентябре 1825 года Грибоедов скажет в письме к
С. Н. Бегичеву: «...игра судьбы нестерпимая: весь век
желаю где-нибудь найти уголок для уединения, и нет его
для меня нигде» 2.
В декабре 1826 года — тому же С. Н. Бегичеву: «Буду
ли я когда-нибудь независим от людей? Зависимость от
семейства, другая от службы, третья от цели в жизни,
которую себе назначил, и может статься наперекор судь­
бы...» 3.
Сентябрь-декабрь 1828 года — В. С. Миклашевич (по
поводу женитьбы на Нине Чавчавадзе): «...мне про­
стительно ли, после стольких опытов, стольких размыш­
1 Грибоедов А. С., Соч., с. 523.
2 Там же, с. 535.
3 Там же, с. 554.

ГЛАВА 1 * СТРАННИК

65

лений вновь бросаться в новую жизнь, предаваться на
произвол случайностей и все далее от успокоения души
и рассудка. А независимость! которой я такой был страст­
ный любитель, исчезла, может быть навсегда... а впереди
как темно! неопределенно!!. Что проку, что чувства мои
во мне неизменны, когда видимые поступки тому проти­
воречат. Кто поверит!!!»1
Ноябрь 1828 года — П. Н. Ахвердовой: «Нет, я не
гожусь для службы! Мое назначение вышло неудачным.
Я не уверен, что выпутаюсь из всех дел, которые на мне
лежат; многие другие исполнили бы их в сто тысяч раз
лучше. Но мне остается одна надежда — господь, которо­
му служу еще хуже, чем государю, и который мне всегда
и действительно покровительствовал» 2.
Да, по всей видимости, что-то не получалось в ту пору
у Грибоедова с жизнью — жизнь не получалась. Но след­
ствием чего же это было?
В 1819 году во время поездки по Грузии Грибоедов
вел, как помним, своеобразный дневник в форме писем
к С. Н. Бегичеву.
Как-то Грибоедов с переводчиком Шемир-Беком ехали
по реке Храме.
«Мы ехали по ее течению, а на склоне гора подалась
влево и очистила нам вид на мост великолепный!.. В ди­
ких, снегом занесенных, степях вдруг наехали на такое
прекрасное произведение архитектуры, ей-богу. Утешно!
и удивляет!.. Я долго им любовался... Съехавши с мосту,
я долго об нем думал; возле меня трясся рысцой наш
переводчик... Я принужден был ему признаться, что Пе­
тербург ничего такого в себе не вмещает, как он, впро­
чем, ни красив и ни великолепен... «Представьте», сказал
он мне, «8 раз побывать в Персии и не видеть Петер­
бурга, это не ужасно ли!» — «Не той дорогой мы взя­
ли», — отвечал я ему» 3.
Приведя этот отрывок в своей работе «Сюжет «Горя
от ума», Ю. Тынянов добавляет: «Грибоедов взял не той
дорогой» 4.
Но эта фраза годится более для романа, нежели для
исследовательской статьи.
Приведенная сцена из грибоедовского дневника в пись­
1
2
3
4

Грибоедов А. С. Соч., с. 595—596.
Там же, с. 600.
Там же, с. 400—401.
См. «Лит. наследство», 1946, т. 47/48, с. 181.

3—5084

66

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

мах не выдерживает нагрузки весом в целую концепцию
жизненного пути великого писателя.
Описание путешествия по Грузии, о котором идет
речь, относится к 1819 году. Когда же Грибоедов «взял
не той дорогой»? А на той дороге — было бы ли «Горе
от ума»?
Гипотеза, столь художественно пластично развитая в
«Смерти Вазир-Мухтара», теряет убедительность, будучи
перенесенной (в данном случае достаточно механически)
в жанр научного исследования.
«Я как живу, так и пишу свободно и свободно». И всетаки эти слова находятся в очевидном противоречии со
многими фактами грибоедовской биографии и со многими
ее оценками им самим. «Гордые, прекрасные слова,— за­
мечал Пиксанов,— достойные творца гениальной коме­
дии! К сожалению, они не всегда совпадали с другими
заявлениями поэта и не всегда оправдывались на прак­
тике» \
У Тынянова несоответствие между этими «гордыми,
прекрасными словами» и «практикой» грибоедовской жиз­
ни гипотетически заостряется. Вслед за темами «роковой
ошибки» и неспокойной совести за ними в романе «Смерть
Вазир-Мухтара» возникает неясный, но крайне зловещий
мотив измены.
Тема измены не соотносится в романе непосредственно
с фигурой Грибоедова. Она звучит как «тема Булгарина»
в грибоедовской жизни. И так, опосредованно, она всетаки появляется в романе, посвященном Грибоедову. Из­
мена — рядом с Грибоедовым. Он почти прикасается к ней.
И он знает, что она — рядом, близко, очень близко.
«Уже столетие назад слово «измена» казалось взятым
из оды или из далекого, предания. Уже столетие назад
заменил Мицкевич «изменника»— «ренегатом».
Перешедший границу государства изменял не госу­
дарству, а одежде, речи, мыслям, вере и женщинам... Двое­
верие, двоеречие, двоемыслие — и между ними на тонком
мостике человек» 9 .
Так Тынянов вводит в роман «измену». Она абстракт­
на. Она пока вообще не имеет никакого отношения к сю­
жету произведения. Она даже и не измена еще. Она
относительна и всеобща.
1 Пиксанов Н. К. Грибоедов..., с. 3'15.
2 Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 391.

6Г

ГЛАВА і * СТРАННИК

«Столетие назад, — продолжает Тынянов, — государ­
ство русское имело руководителем иностранной политики
Нессельрода, человека многоязычного и поэтому бессмыс­
ленного. Терялась граница между дипломатическим дам­
ским письмом и изменничьим шифром»
Это уже ближе — к сюжету романа. Ближе в конеч­
ном счете к его главному герою.
Далее,
«Пространство и время по-разному влияют на слово:
измена. Пространство делает его коротким и страшным.
Солдат пробирается ночью во вражеский лагерь и преда­
ется врагам. Несколько сот сажен бездорожья, лесистого
или голого, ровного или гористого, меняют его навсегда.
Замешиваются, теряются — не границы государства, а гра­
ницы человека» 2.
Тут уже в самой относительности понятия измены
начинает открываться нечто пугающе неожиданное. Один
шаг — и из абстрактности измена превращается в нечто
«короткое и страшное». И сразу же вслед за тем Тынянов
пишет: «Фаддей, верный и любимый друг Александра
Сергеевича, русский офицер, передался французам, сра­
жался против русских войск в '1812 году, попал в плен
к своим и стал русским литератором. Восемь лет сдела­
ло измену расплывчатым словом, пригодным для жур­
нальной полемики» 3.
Совсем уже близко подошла «измена» к Грибоедову.
И вновь автор романа отдалил ее от своего героя — на
восемь лет.
Но ведь читатель знает, что за восьмилетней давности
изменой Булгарина стояла другая его измена. Не тогда
ли, кстати, она началась, когда Булгарину простилась
первая?
«И все же нет слова более страшного, — говорит те­
перь Тынянов, — чем измена. Государства оскорблены ею,
как человек, которому изменила любовница и которого
предал друг» 4.
Это звучит как итог всех рассуждений об измене и
ее относительности. Измена здесь приближена к реаль­
ности до степени взаимоотношений конкретных людей.
1
2
3
4
з*

Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 391.
Там же, с. 391—392.
Там же, с. 392.
Там же.

68

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Измена раскрывается в своей безнравственной сущности.
Измена отождествляется с подлостью. За измену бьют
по физиономии и вызывают на дуэль или стреляются.
И после всего сказанного Тынянов через несколько
абзацев роняет еще раз, последний: «Александр Серге­
евич Грибоедов, друг изменника Фаддея Булгарина»
Это уже выглядит как визитная карточка.
И на этом тема измены в романе перестает звучать
в речи «от автора». Она входит в ткань романа. Она на­
чинает незримо присутствовать в повествовании. И тень
от тех страниц, на которых автор внезапно начинает рас­
суждать об измене и ее превратностях, ложится на все
произведение. И в памяти читателя эти страницы уже
неотрывно соединяются с образом героя.
«Александр Сергеевич Грибоедов, друг изменника Бул­
гарина» — этого не забудешь. И ведь это не гипотеза.
Это не гипотеза. Гипотеза может лишь как-то истолко­
вать это. И только.
Гипотеза автора «Смерти Вазир-Мухтара» не вмести­
ла в себя реальные странности — гипотезами замещают
объяснение странностей.
Из «Дневника поселенца» В. К. Кюхельбекера (за­
пись от 16 января 1843 года).
«Сегодня я видел во сне Грибоедова. В последний раз,
кажется, я его видел (тоже во сне) в конце 1831 года» 2.
Кто же снился ссыльному декабристу Кюхельбекеру?
«Друг изменника Булгарина»? Нет. Ему снился другой
Грибоедов. Ему снился его друг. Никакой Вазир-Мухтар
Кюхельбекеру не снился.

1 Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 394.
2 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников,
с. 342.

ГЛАВА 2

СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

И под избранными шатрами
Живут мучительные сны.
И ваши сени кочевые
В пустынях не спаслись от бед,
И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет.
А. С. Пушкин

Иные думают, что кардинал Мазарини умер,
другие, что он жив, а я ни тому, ни другому
не верю.
П. А. Вяземский

Для доказательства необходимы два лица;
мыслитель раздваивается при доказатель­
стве; он сам себе противоречит, и лишь ког­
да мысль испытала и преодолела это противо­
речие с самой собой, она оказывается дока­
занной. Доказывать, значит оспаривать... Мыс­
литель лишь постольку диалектик, поскольку
он — противник самого себя. Усумнитъся в самом себе — высшее искусство и
сила.
Л. Фейербах

...У каждого в жизни есть срок, когда он дол­
жен сказать словами старого Лютера. Здесь
стою я и не могу иначе.
В. Кюхельбекер

Рылеев любил людей, которым некуда было
деться.
Ю. Тынянов

Гипотеза относительно Грибоедова зашла, как видим,
далеко. Между тем Грибоедов был уже классиком, имя
которого действительно сделалось известным каждому на­
шему школьнику, стало, как говорится, всенародным.
Пусть в известном смысле только имя...
Статья Ю. Тынянова, посвященная сюжету «Горя от
ума», открывалась так: «Исследователь текста «Горя от

70

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ума» И. Д. Гарусов писал в 1875 году: «Ровно полвека
идут толки о «Горе от ума», и комедия, не говорим: для
большинства, а для массы остается непонятною» L
Сам Тынянов разгадку комедии и разгадку Грибоедова
считал задачей вполне актуальной и для своего времени.
При этом ему суждено было почувствовать новые труд­
ности...
«Быть классиком» — дело весьма серьезное. Тут всту-;
пают в действие и «пылкие страсти» и некоторые доста­
точно «могучие обстоятельства», тут замешиваются и ча­
стное честолюбие и соображения высокого престижа и
протокола.
«Классик» — это отчасти как бы памятник старины.
В некотором роде. Достояние миллионов. Он не может
оказаться во власти одной лишь индивидуальной инициа­
тивы какого-то исследователя, предлагающего свою ори­
гинальную трактовку «классика». Нет. «Классик» всеобщ,
всеобща должна быть и его интерпретация. В известном
смысле поэтому «классик» должен «охраняться». До из­
вестной степени он неприкосновенен. Иногда, правда, в
большей мере, иногда — в меньшей. Но все же. Тут, как
во всяком деле вообще, бывают и «перегибы». Перегибы
происходят от пылких страстей, от слишком страстного
поведения «охранителей». Но иначе бывает и трудно от­
биться от слишком пылких гипотез, которые, кажется,
начинают угрожать престижу классика. В каком-то смыс­
ле «классик» должен быть незыблем, иначе какой же он
на самом деле «классик»! Есть понятие: «освоение клас­
сики». Некоторые авторы, думается, бывают склонны по­
нимать это выражение несколько узко, прямо, буквально
и лично.
В предисловии А. Гордина к сборнику «А. С. Грибое­
дов в русской критике», вышедшему в 1958 году, наблю­
дается интонационная непреклонность и категоризм фор­
мулировок: Грибоедов — «один из самых блестящих дея­
телей декабризма»2; «облик автора «Горя от ума» пол­
ностью освобожден ныне от покрова «таинственности» 3;
1 «Лит. наследство», 1946, т. 47/48, с. 147.
2 Гордин А. М.,— В кн.: А. С. Грибоедов в русской критике,
с. III.
3 Там же, с. XXXIII.

71

ГЛАВА 2 £ СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

«окончательно отвергнуты представления о Грибоедове
как о «литературном однодуме», «авторе одной книги» *.
В первом издании капитального труда М. В. Нечки­
ной «А. С. Грибоедов и декабристы» есть несколько ссы­
лок на работы Тынянова — по частным вопросам. И без
всякой аргументации упомянуто между делом о «крайне
неправильной концепции в романе «Смерть Вазир-Мухтара» 2. Зато в упомянутом труде дана развернутая кри­
тика работ Н. К. Пиксанова.
Тут я хочу привести выдержки из обстоятельного
«Комментария» к посмертному изданию «Творческой
истории «Горя от ума» Н. К. Пиксанова (автор коммен­
тария— А. А. Гришунин).
«Книга Н. К. Пиксанова... явилась в разгар обостре­
ния идеологической обстановки в стране, которое нахо­
дило отражение и в литературоведении, представлявшем
картину большой, пестроты и сложности, и с самого нача­
ла стала объектом ожесточенных споров. В ранних отзы­
вах о книге дали о себе знать перегибы и перехлесты
тогдашней борьбы. Более трезвые и более глубокие оцен­
ки появились позднее.
Первыми повели атаку на книгу вульгаризаторы, вы­
дававшие себя за монополистов в области применения
марксизма к литературоведению...».
Автор комментария указывает в этой связи на выступ­
ления рапповского журнала «На литературном посту»,
затем — сторонников проф. В. Ф. Переверзева, вульгар­
ных социологов и т. д.
«Исследование Н. К. Пиксанова, — продолжает ком­
ментатор, — обнаружило большую сложность проблемы
«Грибоедов и декабристы»: оно опровергало впечатление,
будто идеология «Горя от ума» сложилась непосредствен­
но в результате общения драматурга с деятелями тайных
декабристских организаций в 1824—1825 годах. Тем са­
мым устанавливался факт принципиальной важности:
«...совпадение с патетикой и идейностью декабризма обу­
словлено не внешним влиянием, а глубоким социальным
родством»... Связи Грибоедова с декабризмом ученый на­
меревался изложить в специальном исследовании.
1 Гордин А. М., с. XXXVI.
2 Нечкина М. В., с. 515. Это упоминание (и опять-таки без
объяснений) сохранено и во 2-м издании книги (М„ 1951) и в 3-м
(М„ 1977).
/

72

А. ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

Такого специального исследования Н. К. Пиксановне
создал. В 1947 году появился обширный труд М. В. Неч­
киной «А. С. Грибоедов и декабристы», но он целиком
был направлен против книги Н. К. Пиксанова. Многие
критические замечания М. В. Нечкиной нельзя не счесть
основательными: в 1947 году нетрудно было указать су­
щественные просчеты труда, появившегося за 20 лет
до того...
Но главное задание книги М. В. Нечкиной прямо про­
тивоположно выводам, к которым пришел Н. К. Пиксанов: доказать прямую принадлежность Грибоедова к тай­
ным организациям декабристов и из этого выводить идео­
логию «Горя от ума». Книга М. В. Нечкиной, будучи об­
стоятельным и серьезным исследованием, насыщенным
фактами, обнаруживает все-таки очевидную заданность и
является характерным примером распространенного в те
годы априоризма и стремления «улучшить» историю. Пиксанов именовал такое поветрие «обратным вульгарным
социологизмом», созданием «крашеных классиков», кото­
рые все вдруг представились революционными и народ­
ными...» Г

Так возникла еще одна гипотеза. И стала претендовать
на незыблемость. В качестве морального основания эта
гипотеза стремилась опереть себя на престиж самого Гри­
боедова. Престиж Грибоедова представал незыблемым.
Надо сказать, что дальнейшая работа М. В. Нечкиной
над темой «Грибоедов и декабристы» связана со стремле­
нием автора совершенствовать обоснованность принятой
гипотезы, со стремлением лишить эту гипотезу всяких
признаков гипотетичности. Суть дела при этом, естествен­
но, остается незыблемой2. Правда, теперь у читателя
порой может возникнуть ощущение некоего неспокойст­
вия автора. Исследователь, кажется, несколько озадачен
стремлением укрепить свою точку зрения за счет при­
ращения аргументов, имеющих характер всякого родадо1 См.: Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 370,
376—377.
2 Ср.: Нечкина М. В., изд. 2-е (М., 1951) и изд. 3-е (М., 1977).
При всем том концептуальные различия между тремя изданиями
указанного исследования столь незначительны, что современные
авторы в равной мере и без особых оговорок ссылаются в соот­
ветствующих случаях на любое из них. См., например: А. С. Гри­
боедов, Творчество. Биография. Традиции,

73

ГЛАВА 2

СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

полнительных свидетельств, а не за счет сопоставления
этой точки зрения с иными, не за счет сопоставления
гипотезы с контраргументами.
Вместе с тем нельзя не отметить, что в процессе раз­
работки М. В. Нечкиной выдвинутой ею в свое время
гипотезы академическая респектабельность в ряде слу­
чаев начала заметно теснить былую запальчивость и бес­
прекословность. Отдельные формулировки стали, пожа­
луй, несколько сдержаннее, скромнее. Нельзя, видимо,
исключить вероятность того, что именно последнее обсто­
ятельство и вызвало в свою очередь достаточно острую
реакцию некоторых авторов, которые ныне склонны уже
упрекать М. В. Нечкину в недостаточной последователь­
ности суждений и даже в принижении декабристской
революционности и Чацкого и Грибоедова.
В 1959 году в журнале «Вопросы литературы» появи­
лась статья Ф. Бирюкова, целиком посвященная критике
позиции М. В. Нечкиной. Автор статьи с явной досадой
говорит о том, что принятая ею в свое время концепция
стала постепенно едва ли не общепринятой, проникла в
учебные пособия, в популярные издания и т. д., что точку
зрения М. В. Нечкиной всемерно «распространяют и по­
пуляризируют» и поныне Между тем, по мнению авто­
ра статьи, ее точка зрения несостоятельна по ряду важ­
нейших моментов.
Действительно, М. В. Нечкина, к примеру, сводит раз­
личие в позициях Грибоедова и Чацкого к вопросам так­
тики декабризма. Она пишет: «Грибоедов явно показал
неудачу проповеди Чацкого, а через это разоблачил и от­
бросил надежды на дворянское общественное мнение, ко­
торое может-де перевернуть мир...
Рожденная из глубины передового общественного
течения эпохи, задуманная в эпоху энтузиастического от­
ношения к смелой агитации словом, комедия в процессе
своего создания вдруг сняла эти установки на проповедь...
Она доказала несостоятельность способа... Герой как бы
задержался на старых позициях, автор же прошел далее,
вместе с общественным движением» 2.
Иными словами, отношение Грибоедова к Чацкому
адекватно отношению «зрелого» декабриста к «незрело­
1 Бирюков Ф. Некоторые замечания но поводу «Горе от ума».—
«Вопр. лит.», 1959, № 2, с. 95.
2 Нечкина М. В. Изд. 2-е, с. 361.

74

'

Л. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

му», «начинающему». И Ф. Бирюков вполне справедливо
замечает, что смысл и содержание «Горя от ума» нельзя
сводить к иллюстрированию декабристского движения на
разных этапах его развития *. Это так. Но далее точке
зрения М. В. Нечкиной Ф. Бирюков противопоставляет
нечто столь однозначное, что теперь уже и ее позиция
начинает выглядеть куда как диалектичной и гибкой.
Главная идея Ф. Бирюкова — идея «победительности»
Чацкого.
«Выступление Чацкого, — пишет Ф. Бирюков, — нель­
зя считать бесплодным». И вот, оказывается, почему:
«Скандал в доме известного московского барина получит
огласку. Одни будут восхищаться смелой дерзостью обли­
чителя, другие с ужасом заговорят о «завиральных иде­
ях» 2. Даже одиночество Чацкого автор статьи трактует
как следствие его побед. «От Чацкого... все расходятся.
Почему? Боятся «громового ответа», боятся правды, обли­
чения — только и всего» 3.
Только и всего — и нету никакого «горя от ума»...
Вот это самое «только и всего» является своего рода
методологическим лейтмотивом статьи Ф. Бирюкова. Нет
ни поражения, ни одиночества, ни драмы Чацкого. Про­
сто он всех разогнал. Только и всего. Нет «проблемы
Репетилова». Краснобай Репетилов — только и всего. Нет
и Софьи, есть «типичная представительница» лагеря Фа­
мусова — только и всего. Просто Чацкий не сразу (долго
отсутствовал) «разобрался» в этой особе. А «разобрав­
шись в Софье — типичной представительнице враждебной
ему среды, поняв ее мелочность и ничтожность, Чацкий
порывает с ней» 4. Только и всего...
Статья Ф. Бирюкова написана резко по отношению
к М. В. Нечкиной. Автор склонен даже отлучить ее от
декабристской традиции в оценке грибоедовской комедии.
Что ж, вспоминая ту критику, которой сама М. В. Неч­
кина подвергла в свое время Н. К. Ппксанова, можно
было бы, наверное, сказать: каким судом судите, таким
и судимы будете. Но на снижающемся уровне. Ибо если
М. В. Нечкина склонна уложить отношение Грибоедова
к Чацкому в рамки тактической эволюции декабризма,
то Ф. Бирюков трактует поведение Чацкого и соответст­
1
2
3
4

«Вопр. лит.», 1959, № 2, с. 95.
Там же, с. 97—98.
Там же, с. 98.
Там же, с. 110.

75

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

венно отношение к нему Грибоедова уже с позиций чуть
ли не бытовой баталистики.
К слову: влечение (род методологического недуга) ре­
шать трудные вопросы посредством формулы «только и
всего» может быть отмечено ныне и у авторов популяр­
ных работ о Грибоедове. Не сам ли жанр провоцирует
в этом случае их на ту легкость необыкновенную, с кото­
рой «раскрывают» они Грибоедова? Сошлюсь, к примеру,
на книгу А. Тимрота «В мятежные годы» Ч Она насыще­
на разного рода фактами, за которыми, впрочем, автору
после появления работ Н. К. Пиксанова, М. В. Нечкиной,
Вл. Орлова, как говорится, далеко ходить было не надо.
Отдельные фактические неточности, встречающиеся в не­
которых из указанных работ, он повторяет тоже доста­
точно скрупулезно2.
Но суть не в том. А в том, как — в своеобразной беллетризованной форме — А. Тимрот походя затрагивает
самые сложные и острые темы, связанные с творчеством
и судьбой Грибоедова.
Мировоззрение Грибоедова? Оно тождественно миро­
воззрению Чаадаева. Почему? А потому, что ту «чудесную
надпись», которую Пушкин сделал к портрету Чаадаева,
автор книжки решает отнести и к Грибоедову. И получа­
ется: «Александр Грибоедов, подобно Бруту, также под­
нял бы руку на Цезаря. Он давал бы законы Афинам.
Но здесь он — губернский секретарь министерства иност­
ранных дел!»3. Только и всего! Даже не коллежский со­
ветник и не полномочный министр.
Тут все смешалось — Чаадаев, Брут, Грибоедов, Пуш­
кин, Цезарь.
Чаадаев говорит Грибоедову (после «семеновской исто­
рии»): «Тучи сгущаются, Александр. Верно, мы не ми­
нуем новой бури...
— Ужасно, если ее не будет! — вырывается неожидан­
но у Грибоедова» 4. Действительно неожиданно. Для Гри­
боедова? Или для А. Тимрота?
1 Тимрот А. В мятежные годы. Грибоедов в кругу декабристов.
«Моск, рабочий», 1976. (Тираж 40 000!)
2 См. там же, с. 341—342. Автор «вкладывает в уста» Грибоедо­
ва текст из неверно атрибутировавшегося ранее произведения
(см.: Фомичев С. А. — В кн.: А. С. Грибоедов. Творчество. Биогра­
фия. Традиции, с. 201—205).
3 Тимрот А., с. 179.
4 Там же. с. 300.

76

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

...Сколько энергии употребила в свое время М. В. Неч­
кина, утверждая в нашем сознании образ Грибоедова-де­
кабриста! И во что преобразовалась наконец эта энергия!
Как «неожиданно вырывается» она теперь из-под пера
автора популярного издания! Сколько сил было загублено
иными исследователями, дабы отождествить в нашем
представлении Грибоедова с Чацким! И вот теперь чита­
ешь, что и как говорит Грибоедов в книге А. Тимрота,
и все не можешь избавиться от впечатления, что говорит
это не то Чацкий, не то даже Репетилов, не то еще кто-то
совсем иной.
«...Я бросил вызов и не возьму его обратно! Я не знаю,
что будет со мной. Но я нарушу молчанье! Не ради раб­
ского подлого страха я образовал свой ум, воспитал волю.
Я брошу им в лицо комедию. Не нравы Москвы, а обви­
нение...» 1 «Брошу в лицо... нравы»... Нехорошо.
Если можно рискнуть предположить, что Грибоедов
порой в известной мере травестировал себя в Чацком, а
Чацкого — в Репетилове, то, кажется, можно уже без вся­
кого риска сказать, что ныне иные авторы травестируют
и Грибоедова, и Чацкого, и Репетилова...
А. Тимрот, чувствуется, искренне хочет «сделать» Гри­
боедова как можно лучше, хочет, чтобы Грибоедов «вы­
глядел» человеком «прекрасным во всех отношениях».
Чувствуется, что этого же всей душой хочет и Ф. Бирю­
ков. А выходит все как-то не так... И тут есть некая
логика.
Понятие классического — в современном словоупотреб­
лении — нередко близко понятию образцового. В этом по­
нятии есть нечто и от представления о вечном, бессмерт­
ном. Оно заключает в себе идею некоего эталона. Класси­
ку далеко не все поэтому дозволено. Классик не может
позволить себе себя компрометировать — все его компро­
метирующее от него должно быть строго отчуждено.'
Классик легендарен по самой своей природе. Ибо понятие
классического — легендарно. Классик не может не быть
канонизирован. Затем он и классик. Классик — гипотеза
непререкаемая. Существует «Пушкин-классик», потом
пришел к нам «Толстой-классик», позднее стал существо­
вать и «Чехов-классик», на наших глазах возникает «До­
1 Тимрот А., с. 292.

77

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

стоевский-классик», не за горами «классик Бунин», быть
может.
Отношение к классикам должно быть скромным. А по­
иски истины по самой своей природе лишены этого ка­
чества. Ибо сама истина не скромна.
«Грибоедов-классик» давно уже обрел все признаки
хрестоматийной незыблемости. Затем отношение к нему
начало, как мы только что слышали, обретать черты, при­
сущие более Молчалину, нежели Чацкому, поскольку речь
идет об отношении к авторитетам.
Но любые гипотезы обладают одним общим свойством
(которое может показаться их недостатком, но на самом
деле является их несомненным достоинством): они, как,
впрочем, и все под луной, не вечны. Гипотеза —рабочая
модель истины и одновременно инструмент научного ис­
следования. Гипотезы преходящи. Отслужив свое, они от­
падают за ненадобностью. И заменяются иными. Так
дело и идет. Гипотеза расположена на грани истины и
заблуждения. Она и есть эта самая грань. И грань эта
зыбка, подвижна, колеблема временем и пространством,
пылкими страстями и могучими обстоятельствами.
Во времена Аристотеля знали только одну дилемму:
истина или ложь. Позднее выяснилось с полной достовер­
ностью: есть третий вариант — вероятное, возможное. Ут­
верждение обрело гипотетичность.
Мир подвижен, подвижны и до известной степени от­
носительны границы добра и зла, истины и заблуждения,
любви и ненависти, верности и измены, притяжения и
отталкивания. Грани противоположностей «искрят»—в
них живет пульсирующее напряжение «поля» жизни.
В единстве противоположностей — неустойчивое равнове­
сие напряженности и покоя, цельность бытия.
Утверждение — оспоримо. Знание — гипотетично. Ибо,
как подчеркивал В. И. Ленин, «все грани и в природе и
в обществе подвижны и до известной степени условны...»1.
Гипотеза и хороша именно тем, что ухватывает под­
вижность и условность предмета. И потому гипотеза всег­
да оставляет место для сомнений в самой себе, более того,
она как бы даже приглашает нас к такому сомнению, под­
разумевает его. В подвижности гипотезы причина и ее
особой пластичности, роднящей гипотезу с художественно­
образным мировосприятием. Искусство по природе своей
1 Ленин В. И. Поли. со^р. срч.. т. 41, с. 53.

78

А.ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

необязательно. Невозможно представить себе «обязатель­
ное искусство». Так и гипотеза оставляет нас свободными
в выборе своей собственной позиции. Гипотеза зовет к
ря вмытштению и обсуждению. Она — «открытый день» в
системе научного мышления, «открытый город» в мире
науки.
Гипотезу невозможно вменить в обязанность — она
перестанет быть самой собой.
Она потеряет привлекательность.
Гипотеза обещает. И это влечет к ней —■ в обещании
есть всегда нечто обнадеживающее. Обещание сродни ве­
роятному, возможному. Гипотеза обращена, как и обеща­
ние, к будущему. Гипотеза — проект истины.
Канонизация гипотезы — верный признак того, что со­
бой она уже не держится и что в неотдаленном будущем
она прикажет нам, как говорится, долго жить.
«Классики» — родня вечности—не вечны. Что ж тогда
говорить о «крашеных классиках»?
«Горе от ума»... я думаю — гениальнейшая русская
драма, — писал А. Блок, — но как поразительно случайна
она! И родилась она в какой-то сказочной обстановке:
среди грибоедовских пьесок, совсем незначительных; в
мозгу петербургского чиновника с лермонтовской желчью
и злостью в душе, с лицом неподвижным, в котором «жиз­
ни нет», мало этого: неласковый человек с лицом холод­
ным и тонким, ядовитый насмешник и скептик... написал
гениальнейшую русскую драму. Не имея предшественни­
ков, он не имел и последователей, себе равных»
Приведенная оценка ни в коем случае не может счи­
таться случайной для А. Блока или даже просто основан­
ной на каком-либо внешнем впечатлении поэта от зна­
комства с жизнью и творчеством Грибоедова. А. Блок
серьезно интересовался Грибоедовым, много думал о нем,
судя по оставшимся статьям и заметкам.
Статья, отрывок из которой мы тут привели, написана
А. Блоком в 1907 году. В 1905 году А. Блок составил
обзор основных высказываний о Грибоедове в работе
«Очерк литературы о Грибоедове» 2.
1 Блок А. А. О драме.— В кн.: А. С. Грибоедов в русской кри­
тике, с. 317.
2 См. предисловие А. М. Гордина в книге «А. С. Грибоедов в
русской критике» (с. V—VI).

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

«Горе от ума» представлялось А. Блоку произведением
«непревзойденным, единственным в мировой литературе,
не разгаданным до конца, символическим в истинном
смысле этого слова» Ч
Для А. Блока в Грибоедове — авторе «Горя от ума»
все загадка. Тут все загадочно до такой степени, что
становится уже случайным, выходит за границы законо­
мерного. Связи Грибоедова с миром почти порваны, во
всяком случае необъяснимы. Поэтическое чутье и чувство,
должно быть, подсказали А. Блоку лишь одну нить, хоть
как-то связывающую «феномен Грибоедова» с иными про­
изведениями русской литературы, — ту, которая сближа­
ет его с Лермонтовым.
К слову сказать, и Блок и Тынянов начинали изучать
историю русской литературы под руководством одного че­
ловека— проф. С. А. Венгерова. Острый интерес к Гри­
боедову и у Блока и у Тынянова, естественно, не случаен,
но ни один из них не был «верным учеником» своего
учителя — каждый искал своего Грибоедова и шел, впол­
не осознанно, от своих задач и потребностей. Венгеров­
ский академизм прервался в этих его учениках.
Было время (почти в канун 1917 года), когда Гри­
боедов стал для Блока явлением особенно важным и близ­
ким. Блок тогда считал, что Грибоедов для него «дороже
Пушкина» 2. Блок задумывал большую работу о Грибое­
дове. Образ создателя гениальной комедии начинает сбли­
жаться в сознании Блока с образом лермонтовского Де­
мона...
«Его прозрения глубоки,
Но их глушит ночная тьма,
И в снах холодных и жестоких
Он видит «горе от ума»...».
Блок ощущает себя родственно причастным к той ду­
ховной традиции, которая восходит к именам Чаадаева,
Грибоедова, Лермонтова...3.
1 Блок А. А. Размышления о скудности нашего репертуара.—
В кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 318.
2 Письма Александра Блока. Л., «Колос», 1925, с. 38.
3 Подробнее об эволюции восприятия Блоком Грибоедова см. в
содержательной работе Л. К. Долгополова к А. В. Лаврова «Гри­
боедов в литературе и литературной критике конца; XIX — начала
XX в.» (в книге «А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Тради­
ции», с. 126—129).

80

А. ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

Мысль о «случайности» гениальной комедии привлек­
ла Блока, позвала к заманчивым, как видно, для него
обобщениям.
«Величайшие наши достижения, — сказал Блок, — не­
закономерны, случайны, как будто украдены у времени
и пространства ценою бесконечных личных трагедий, над­
рывов и отчаяний наших величайших творцов» \
Так в «случайности» «Горя от ума» Блок увидел не­
кую всеобщую закономерность. Так он все-таки поставил
«Горе от ума» в некий ряд.
Но это был уже «крайний» ряд, за которым любые
объяснения должны умолкнуть, за которым начинается
сфера абсолютно непостижимого... За этим крайним ря­
дом шедевров начинается сфера вне времени и простран­
ства.
|
«Крашеные классики» полярны «случайным шедев­
рам» Блока. «Крашеные классики» имеют наглухо за­
крепленные координаты во времени и пространстве, они
имеют бессрочные паспорта с постоянной пропиской. Слу­
чайность тут или нетерпима и исключена, или работает
на концепцию и строго заранее дозирована. Биография
писателя рассматривается не как творческий акт, в кото­
ром неизбежен момент свободной импровизации, а лишь
исключительно как непременное следствие известных при­
чин. Биография гения может быть вычислена. Социаль­
но-историческая детерминированность гения обретает те­
леологический смысл. Гений усредняется.
Грибоедов, скажем, в ряде случаев усреднился до ве­
личины «яркого выразителя» типических черт дворянской
революционности. Собственное свободомыслие его не при­
влекало, стало излишним. Просто он писал несколько
лучше, нежели, к примеру, Рылеев. Но многие вопросы
ставил зато менее остро.
Известный исследователь творчества Грибоедова Вл.
Орлов внимательно вчитался в то, что говорил о Грибое­
дове Петр Бестужев, имевший случай его наблюдать в
последний период его жизни.
Бестужев отмечал, что душа Грибоедова по-прежнему
была чувствительна «ко всему высокому, благородному,
геройскому», что ему были присущи «правила чести, ко­
ими б гордились оба Катона». И далее Бестужев пишет:
1 Блок А А. Размышления...— В кн.: А. С. Грибоедов в русской
критике, с. 318.

81

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

«Разбирая его политически, строгий стоицизм и найдет,
может быть, многое, достойное укоризны, многое, на что
решился он с пожертвованием чести; но да знают строгие
моралисты, современные и будущие, что в нынешнем
шатком веке в сей бесконечной трагедии первую ролю
играют обстоятельства и что умные люди, чувствуя себя
не в силах пренебречь или сломить оные, по необходи­
мости несут их иго. От сего-то, думаю, — заключает свою
мысль Бестужев, — происходит в нем болезнь, весьма на
сплин похожая...» !.
Вл. Орлов высказал мысль, которая достаточно согла­
совывалась с этим описанием и объяснением «странно­
стей» Грибоедова.
«Грибоедов, — писал Вл. Орлов, — разумеется, не мог
внутренне примириться с моралью и порядками никола­
евской монархии, а о новых, подспудно накапливавшихся
общественных силах он, по-видимому, не имел достаточно
ясного представления. Вместе с тем он был слишком
активной, деятельной натурой, чтобы найти утешение в
салонном фрондерстве, подобно М. Ф. Орлову, или в гор­
дом одиночестве, подобно П. Я. Чаадаеву с его чисто
умозрительным неприятием действительности. По всему
складу своего волевого характера, по общественному тем­
пераменту Грибоедов не мог уйти в «свой мир», оставать­
ся в стороне от жизни, от живого дела. Им владела не­
оборимая жажда реальной, практической деятельности.
Но та жизнь, которая окружала его и в которой он
должен был действовать, была столь же (если не бо­
лее) жалкой, позорной и мрачной, как и та, которую он
с таким гневом и презрением заклеймил в своей коме­
дии» 2.
Оставим в стороне пренебрежительный отзыв Вл. Ор­
лова о таком крупном мыслителе, как Чаадаев, а заодно
и об «умозрительности» вообще. Важно тут иное: Вл. Ор­
лов не пытается стереть своеобразие Грибоедова, его
«странность» — он старается объяснитъ их. Он подыски­
вает для Грибоедова место в каком-то особом ряду, ищет
для него особую закономерность.
«Активное и практическое отношение к жизни отли­
чало Грибоедова, — пишет Вл. Орлов, — от столь часто
1 Воспоминания Бестужевых. М.— Л., Изд-во АН СССР, 1951,
с. 362. См. также: Орлов Вл. Грибоедов, с. 173.
2 Орлов Вл. Грибоедов..., с. 165.

8'2

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

встречавшихся в его время разочарованных пассеистов с
наклонностью к элегической скорби или восторженных
мечтателей с наклонностью к либеральному красноречию.
Даже лучшие, наиболее передовые люди эпохи зачастую
были людьми не дела, а фразы; декабристская среда дает
тому немало примеров. Грибоедов во всем не похож на
красноречивых и прекраснодушных героев десятых —
двадцатых годов с их бурным, но, как правило, отвлечен­
ным романтическим воодушевлением... Человек громад­
ной душевной страсти и могучего темперамента, он таил
их в себе, расхолаживал разумом и выработал трезвый,
реальный взгляд на жизнь. В этом смысле,— заключает
свою мысль исследователь,— он сродни Чаадаеву, Песте­
лю, декабристу Лунину, партизану Фигнеру, по сущест­
ву, выпадавшим из общего «стиля» эпохи. Все это — лю­
ди с холодными лицами, с затаенными страстями, с трез­
вым рассудком и с горечью в сердце» Ч
И далее: «Трезвость и зрелость мысли Грибоедова
определили его скептическое отношение к декабризму
как политическому движению. По всему складу своего
критического и государственного ума, с точки зрения
реального политика, он раньше других со всей остротой
ощутил слабость дворянских революционеров. Всецело
разделяя идеалы декабристов, Грибоедов, тем не менее,
не верил в реальные политические перспективы декабриз­
ма как движения, изолированного от широких народных
масс и тем самым обреченного на неуспех» 2.
Такое представление о Грибоедове весьма и весьма
далеко, конечно, от Грибоедова — «крашеного классика».
Крашение истории не проходит даром, просто так. Со
временем у людей с неизбежностью появляется влечение
содрать краску и посмотреть, что же спрятано под ней,
что под ней от них прятали. И тогда, случается, класси­
ков и обдирают — достаточно безжалостно и вполне не­
корректно и нескромно.
Да и то следует принять во внимание: трудно ведь
сразу-то понять, во сколько слоев наложили краску.
Так на смену «крашеным классикам» идут в свой че­
ред «ободранные классики».
1 Орлов Вл. Грибоедов, с. 139.
2 Там же, с. 139—140.

83

ГЛАВА 2 Ж СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Нечто подобное произошло и с «классиком Грибоедо­
вым». Совсем причем сравнительно недавно.
Есть такое выражение: «прочесть заново». Да, можно
«заново прочесть» какое-то произведение искусства. Мож­
но «заново прочесть» и биографию какого-либо человека.
В частности, автора данного произведения искусства.
Конечно, биография такого человека (скажем, Грибоедо­
ва) будет тут интересовать нас не сама по себе лишь
(хотя и сама по себе она может быть исключительно
интересна), она будет нас интересовать прежде всего в
связи с решением вопроса о генезисе, социально-психоло­
гическом генезисе шедевра. Впрочем, тут, естественно,
есть некое единство — автор и его произведение нераз­
рывны. Но жизнь автора многое, конечно, в состоянии
раскрыть в его творчестве. Это самоочевидные вещи.

Существует документ, обойти или недооценить кото­
рый нельзя, обращаясь к жизни и творчеству Грибоедова,
решая вопрос о грибоедовском мировосприятии, о его
жизненной позиции и социально-политических взглядах.
Это письмо Грибоедова А. И. Одоевскому из Петер­
бурга (начало июня 1828 года) на Нерчинские рудники,
где А. И. Одоевский находился в каторжных работах
с марта 1827 года.
Грибоедов только что привез в столицу Туркманчайский договор. Всячески награжден. Уже назначен мини­
стром-резидентом в Персии. Через несколько дней он дол­
жен покинуть Петербург и отправиться к месту своего
назначения. Александр Одоевский был членом Северного
общества, с Грибоедовым его связывала особо тесная
дружба.

«Брат Александр. Подкрепи тебя бог. Я сюда прибыл
на самое короткое время, прожил гораздо долее, чем по­
лагал... Государь наградил меня щедро за мою службу.
Бедный друг и брат! Зачем ты так несчастлив! Теперь
ты бы порадовался, если бы видел меня гораздо в лучшем
положении, нежели прежде, но я тебя знаю, ты не оста­
нешься равнодушным, при получении этих строк, и
там <...> вдали, в горе и в разлуке с ближними».
Таково начало этого удивительного письма.

84

А.ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

Грибоедов в удаче, обласкан, награжден и т. д. Он
пишет с оказией другу, который находится на каторге.
И предлагает ему порадоваться своей удаче. Более того,
он не сомневается в том, что «каторжный друг» разделит
его удовлетворение. Затем Грибоедов обращается и к
судьбе самого друга.
«Осмелюсь ли предложить утешение в нынешней судь­
бе твоей! Но есть оно для людей с умом и чувством. И в
страдании заслуженном можно сделаться страдальцем
почтенным».
Тут многое озадачивает. И «страдание заслуженное».
И противоположение в этом случае этого страдания «стра­
данию почтенному». Но далее Грибоедов говорит нечто
такое, что как-то мало вяжется с представлением о «ре­
альном политике» и человеке, склонном к холодному ана­
лизу и скептицизму, чуждом всякой «мечтательности» и
«умозрительного» отношения к жизни.
«Есть, —говорит Грибоедов, обращаясь к Александру
Одоевскому и как бы просвещая его, — внутренняя жизнь
нравственная и высокая, независимая от внешней. Утвер­
диться размышлением в правилах неизменных и сделать­
ся в узах и в заточении лучшим, нежели на самой сво­
боде. Вот, подвиг, который тебе предстоит».
Мне кажется, что это программа, достойная Чаадаева.
«Но, — продолжает Грибоедов, риторически «спохваты­
ваясь», — кому я это говорю? Я оставил тебя прежде тво­
ей экзальтации в 1825 году. Она была мгновенна, и ты
верно теперь тот же мой кроткий, умный и прекрасный
Александр... Помнишь, мой друг, во время наводнения,
как ты плыл и тонул, чтобы добраться до меня и меня
спасти».
Речь тут идет о страшном наводнении, случившемся
в Петербурге в 1824 году. Это наводнение Грибоедов опи­
сал в своеобразном очерке «Частные случаи Петербург­
ского наводнения», предназначавшемся для специального
сборника, посвященного наводнению. Сборник был запре,щен — начальство решило не упоминать в печати о слу­
чившемся бедствии.
Итак, Грибоедов тонул, и Одоевский с риском для
жизни спасал его. Теперь тонет Одоевский. Грибоедов
пытается спасти его. Он протягивает Одоевскому руку
помощи моральной и интеллектуальной. Грибоедов пред­
лагает Одоевскому обратиться внутрь себя, отгородясь от
суетного мира. Да, суетного,,,

85

ГЛАВА 2

СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Мы имеем дело с черновиком грибоедовского письма.
Что-то здесь зачеркнуто, но то, что зачеркнуто, прочесть
все-таки можно. Грибоедов продолжает: «Кто тебя завлек
в эту гибель!! [Зачеркнуто: «В этот сумасбродный за­
говор! кто тебя погубил!!»] Ты был хотя моложе, но осно­
вательнее прочих. Не тебе бы к ним примешиваться, а
им у тебя ума и доброты сердца позаимствовать! Судьба
иначе определила, довольно об этом.
Слышу, что снисхождением высшего начальства тебе
и товарищам твоим дозволится читать книги. Сейчас еду
покупать тебе всякой всячины, реэстр приложу возле» Ч
На этом письмо (вернее, его черновик) кончается.
Приведенное здесь письмо Грибоедова должно было бы,
думается, основательно встревожить тех из исследователей
его жизни и творчества, которые проявляли склонность
к более чем оптимистическому истолкованию проблемы
его отношения к декабризму (шла ли у них при этом речь
о тактике или о самих принципах освободительного дви­
жения, не важно). Не встревожило.
Более того, постепенно «феномен Грибоедова» вообще,
создается впечатление, стал меньше волновать людей.
«Перегибы», о которых у нас шла речь выше, отошли в
прошлое. Страсти поунялись, нашли иные применения.
«Н. К. Пиксанов, Ю. Н. Тынянов, М. В. Нечкина, Вл.
Орлов и ряд других советских литературоведов, — читаем
мы в одной из последних работ, посвященных автору
гениальной комедии, — сделали много для изучения твор­
ческого наследия А. С. Грибоедова, и, в особенности, его
комедии «Горе от ума». Имея в виду их несомненные
научные завоевания, не следует поэтому придавать абсо­
лютное значение известным высказываниям А. Блока, в
свое время утверждавшего, что это «непревзойденное,
единственное в мировой литературе» произведение оста­
лось «не разгаданным до конца». Утверждения подобного
рода можно отнести вообще ко всем великим произведе­
ниям литературы, которые никогда не перестанут вдох­
новлять исследовательскую мысль на новые концепции
и оценки» 2.
Все выглядит вполне успокоительно. Тревога А. Блока
соединенными усилиями представителей самых разных
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 577—578.
2 Белчев В. Проблема человека и народа у А. С. Грибоедова.— В
кн.: Страницы истории русской литературы. М., «Наука», 1971, с. 100.

86

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

подходов к Грибоедову лишилась основания. «Горе от
ума» заняло наконец свое место в одном ряду со всеми
иными великими произведениями искусства.
В подтверждение картины воцарившегося наконец по­
коя в сфере исследования «феномена Грибоедова» автор
между делом ссылается на... одну дискуссию. «В этом
(то есть в обоснованности нарисованной автором карти­
ны.—Я. Л.) мы убеждаемся, — пишет В. Беляев, — по
развернувшейся на страницах «Известий АН СССР. От­
деление литературы и языка» дискуссии вокруг «Горя от
ума» в связи с 175-летием со дня рождения А. С. Гри­
боедова...»
Ссылается на эту дискуссию в данном случае автор
совершенно напрасно.
Упомянутая дискуссия открывалась статьей В. И. Ле­
вина «Грибоедов и Чацкий».
Статья эта была написана страстно, почти, кажется,
с непосредственно личным отношением к вопросу. Статья
многое в себе аккумулировала. Пафос ее — в обдирании
краски с классика.
На статье В. И. Левина следует остановиться.
Я прошу читателей проявить терпение и не оставлять
меня при подробном изложении содержания этой статьи.
В статье В. И. Левина представляют несомненный
интерес не только те логические выводы, к которым при­
ходит ее автор, но в такой же, если не в еще большей
мере,— и сам ход рассуждений автора. Ибо этот ход рассуждений в немалой мере повторяет тот мыслительный
процесс, которым было, как видно, занято сознание зна­
чительной части обширной читательской аудитории, по­
скольку эта аудитория вновь и вновь обращалась к «фе­
номену Грибоедова», не находя удовлетворения в фигуре
«крашеного классика».
Проследим за ходом авторской мысли.
Статья начинается с упоминания о том, что Ю. Ты­
нянов в 1926 году в письме к М. Горькому назвал Гри­
боедова «самым грустным человеком двадцатых годов»2.
Именно двадцатых. Следовательно, говорит автор статьи,
поражение декабристов не явилось каким-либо перело­
мом в жизни Грибоедова. Отчего же возникла его
1 Велчев В. Проблема человека и народа у А. С. Грибоедова.—
с. 100.
2 См.: «Изв. АН СССР», 1970, т. 29. Сер. лит. и яз., вып. 1, с. 33.

87

ГЛАВА 2 Ж СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

«грусть»? Личных причин для нее у Грибоедова в ту пору
не было...
Тут попутно возникают два замечания.
Первое: Ю. Тынянов, при всех его достижениях, не
был все-таки Грибоедовым. Его мнение о Грибоедове
нельзя считать исходным фактом для построения какой
угодно концепции относительно автора «Горя от ума».
Мнение Ю. Тынянова прежде всего само должно быть
проанализировано. В частности, и в связи с той конкрет­
но-исторической ситуацией, в которой оно было выска­
зано, и т. д.
Второе — относительно «личных причин» для грибо­
едовской «грусти» в упомянутую пору.
Такие причины все-таки были. Иное дело — их место,
вес и роль в эволюции мировосприятия Грибоедова. Но
быть-то они были.
Я говорю о том впечатлении, которое произвела на
Грибоедова, по свидетельству очень близких к нему лю­
дей, дуэль между графом А. ІІ. Завадовским и В. В. Ше­
реметьевым из-за балерины Истоминой. Грибоедов был
па этой дуэли секундантом Шереметьева. Шереметьев
оказался смертельно ранен и на следующий день
скончался.
Секундантом Завадовского
был извест­
ный А. И. Якубович. Ходили упорные слухи, что во
время дуэли были нарушены какие-то правила и что
виновником такого нарушения был Грибоедов. Позже,
уже на Кавказе, Якубович вызвал на дуэль Грибоедова
и ранил его в руку (специально целился, дабы, повредив
руку, помешать Грибоедову «музицировать»), А. Бесту­
жев признавался позднее, что был в ту пору сильно пре­
дубежден против Грибоедова именно из-за этой дуэли
Завадовского с Шереметьевым.
Как и другие оставшиеся в живых участники дуэли,
Грибоедов был вынужден покинуть Петербург. Так он
в первый раз попал в Персию.
С. Н. Бегичев вспоминал: «Настал... 1818 год, с ко­
торого жизнь Грибоедова совершенно изменилась и взяла
переворот благотворный для его дарования». В ту же
пору, по свидетельству С. Н. Бегичева, «на него нашла
ужасная тоска», Грибоедов видел «беспрестанно перед
глазами умирающего Шереметьева]»
1 Бегичев С. Н. Записки об А. С. Грибоедове.— В кн.: А. С. Гри­
боедов в воспоминаниях современников, с. 9—10.

88

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

С. Н. Бегичев говорит, что именно в этот момент за­
вершился юношески озорной период в жизни Грибоедова,
отмеченный всякого рода залихватскими дурачествами и
разгулом.
Что же касается «поворота, благотворного для даро­
вания» Грибоедова, то С. Н. Бегичев объясняет, что
именно он тут имеет в виду: «Пребывание его в Персии
и уединенная жизнь в Тебризе сделали Грибоедову боль­
шую пользу» — он «прочел всех персидских поэтов и сам
мог писать стихи на этом языке» Дело тут, естественно,
не только в персидских поэтах.
«Он,— как, напоминаем, писал о Грибоедове А. С. Пуш­
кин,— почувствовал необходимость расчесться единожды
навсегда с своею молодостию и круто поворотить свою
жизнь». Далее Пушкин говорит, что, покинув Петербург,
Грибоедов «пробыл осемь лет в уединенных, неусыпных
занятиях» 2.
Можно, понятно, по-разному трактовать историю с
дуэлью между Завадовским и Шереметьевым. М. В. Неч­
кина, к примеру, историей этой как таковой вообще не
интересуется — ее привлекают официальные документы,
появившиеся в результате назначенного следствия. В до­
кументах упоминаются определенные лица, имевшие
хоть какое-то прикосновение к злосчастной дуэли,— так
устанавливается тот круг, в котором вращался в ту пору
Грибоедов и который, стало быть, мог оказывать на него
определенное влияние. При этом выясняется, что тут
было немало будущих декабристов.
Ю. Тынянов, напротив, склонен (в «Смерти ВазирМухтара») ретроспективно акцентировать упомянутую
дуэль. Он связывает длящееся воспоминание Грибоедова
о дуэли с той тоской, скукой, которые его не перестают
преследовать, мучить, терзать на протяжении всей уже
жизни.
С особой силой наваливается на Грибоедова скука,
когда оп отправляется в последнюю свою поездку — в
Тегеран («ноги его ныли, как у человека, который идет
не туда, куда хочет, а в противоположную сторону»).
Это была старая, уже хорошо ему известная скука, «та,
что в молодости двигала его пером, бросала его от жен­
щины к женщине, заставляла его стравливать людей на
1 Бегичев С. Н., с. 10.
2 Пушкин-критик, с. 417.

89

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

снежном поле» Г Смертельно раненный, Шереметьев пол­
зал по снегу и грыз его, по свидетельству современни­
ков...
Можно по-разному трактовать историю с дуэлью, но
нельзя не понимать, что в ту минуту что-то все-таки
произошло с Грибоедовым. Выявился некий кризис.
Пусть дуэль и была всего лишь последней каплей в этом
кризисе...
Но вернемся к статье В. И. Левина.
Далее автор говорит о двух противоположных точках
зрения на «декабризм Грибоедова». Одну из них он свя­
зывает с именем А. В. Луначарского («Грибоедов не
верил в декабризм»). Противоположную — с именем
М. В. Нечкиной.
Автор статьи ссылается далее на слова самого Гри­
боедова, на свидетельства современников (противоречи­
вые), на материалы допросов по делу декабристов. Кар­
тина остается смутной. И автор статьи это сознает.
Более того, «если, — читаем в статье В. И. Левина, —
проанализировать все «за» и все «против», то аргументы
«за» как будто выглядят значительно весомее, и есть
основания считать принадлежность Грибоедова к тайно­
му обществу доказанной.
Однако существует прямое свидетельство самого Гри­
боедова, не принятое в расчет исследователями данного
вопроса» 2.
И тут автор статьи ссылается на то самое письмо
Грибоедова к А. Одоевскому, о котором вИлтла у нас
речь выше. Автор статьи говорит, процитировав уже из­
вестные нам строки из этого письма, что надо было бы
обладать едва ли. не чудовищным «ханжеством» и «ци­
низмом», чтобы так писать соратнику. Действительно.
«Невозможно предположить,— читаем мы далее,— и
другое — что это камуфляж, рассчитанный на тех, кто
прочтет письмо до Одоевского: к тому времени тучи над
Грибоедовым уже совершенно рассеялись, его положение
было достаточно прочным и в подобной игре вовсе не
было надобности.
Не могло такое письмо при перлюстрации облегчить
и положение Одоевского, за которого в то время всячески
хлопотал Грибоедов: действия Одоевского перед восста­
1 Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 336, 335.
2 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 35,

90

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

нием и в день его были достаточно активными, и Грибо­
едов мог надеяться лишь на милость властей — и не к
Одоевскому, а к тем, кто хлопотал за него.
На наш взгляд,— заключает свою мысль автор
статьи,— это письмо свидетельствует о том, что, несмот­
ря на огромное доверие, которым пользовался Грибоедов
у декабристов, он не только сам не принадлежал к ним,
но даже и не ведал, что живущий с ним вместе Одоев­
ский являлся членом этого общества» Ч И Левин делает
следующий вывод из всего сказанного: «Скептицизм и
рационализм (Грибоедова.— А. Л.) оказались сильнее,
нежели «души прекрасные порывы» 2.
И тут автор статьи ссылается на уже известную нам
характеристику А. Блока «неласкового человека с лицом
холодным п тонким...».
Так в контексте статьи недоуменная интонация
А. Блока, с которой он говорит о Грибоедове, получает
заметно негативный оттенок.
Далее автор статьи ставит кардинальный вопрос о
том, «как же отразилось отношение Грибоедова к дека­
бризму в его комедии «Горе от ума». Совпадает ли,—
задается вопросом В. И. Левин,— идейное содержание
комедии с политической позицией, занятой ее автором
в жизни? »3.
Автор статьи полагает, что в отрицании «консерва­
тивной части общества» тут обнаруживается «полное
совпадение». А вот вопрос с позитивной программой
«значительно сложнее».
«Дело в том,— читаем мы далее,— что Чацкий, в ко­
тором только и может быть сосредоточена позитивная
программа Грибоедова, является одним из наиболее дис­
куссионных характеров в нашей литературе: с самого
появления комедии на протяжении многих лет споры о
нем не смолкали» 4.
Итак, принимается, стало быть, за аксиому, что по­
зитивная программа Грибоедова может быть выражена
лишь в Чацком... Отметим это обстоятельство.
И далее автор статьи довольно бегло прослеживает
эволюцию различных точек зрения на сущность харак­
тера главного героя комедии.
1
2
3
4

«Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вьш. 1, с. 35.
Там же, с. 36.
Там же.
Там же, с. 36—37,

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Ѳі

Пойдем за автором далее. Главное — впереди.
Согласно В. И. Левину, «на той же точке зрения, что
Пушкин, Гоголь, Белинский, стоял и Добролюбов, видев­
ший в Чацком резонера» к,.
Тут, понятное дело, автор статьи явно сгущает крас­
ки — точка зрения на Чацкого у всех упомянутых авто­
ров была разная, как мы еще будем иметь случай убе­
диться.
«По-иному,— считает автор статьи,— отнесся к Чац­
кому близкий к декабристам критик О. М. Сомов» 2.
В 1825 году, возражая против вполне заушательских
наветов на комедию Грибоедова некоторых тогдашних
критиков, вообще ничего не понимавших в комедии,
О. М. Сомов выступил в «Сыне отечества» со статьей
«Мои мысли о замечаниях г. Мих. Дмитриева на коме­
дию «Горе от ума» и о характере Чацкого».
В этой статье О. М. Сомов, в частности, писал следую­
щее: «Г. Грибоедов, сколько я мог постигнуть цель его,
вовсе не имел намерения выставлять в Чацком лицо
идеальное: зрело судя об искусстве драматическом, он
знал, что существа заоблочные, образцы совершенства,
нравятся нам как мечты воображения, но не оставляют
в нас впечатлений долговременных и не привязывают
нас к себе» 3.
И далее критик говорит, что такие «слабости», как
«заносчивость и нетерпеливость», «Чацкий сам очень
хорошо понимает» в себе. Он сам понимает, «что говоря
невеждам о их невежестве и предрассудках и порочным
о их пороках, он только напрасно теряет речи; но в ту
минуту, когда пороки и предрассудки трогают его, так
сказать, за живое, он не в силах владеть своим молча­
нием: негодование против воли вырывается у него пото­
ком слов, колких, но справедливых. Он даже не думает,
слушают и понимают ли его, или нет: он высказал все,
что у него лежало на. сердце,— и ему как будто бы стало
легче. Таков,— замечает критик,— вообще характер лю­
дей пылких, и сей характер схвачен г. Грибоедовым
с удивительною верностию» 4.
1
2
3
4

«Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 38.
А. С. Грибоедов в русской критике, с. 21.
Там же, с. 21—22.
Там же.

6І

А. ЛЕБЕДЕВ ж ГРИБОЕДОВ

И еще: «Чацкий,— по мнению О. М. Сомова,— до не­
которой степени сбросил с себя иго светских приличий
и говорит такие истины, которые другой, по совету Фон­
тенеля, сжал бы покрепче в руке» Ч
Следует заметить, что Орест Сомов, говоря все это о
Чацком, мог опираться в своих печатных суждениях
лишь на те отрывки из комедии, которые были разре­
шены цензурой к публикации и были напечатаны в ян­
варе 1825 года в альманахе «Русская Талия».
Однако именно точка зрения Ореста Сомова, как счи­
тает автор статьи, о которой у нас идет тут речь, «полу­
чила спустя много лет развитие у Луначарского» 2.
В статьях, посвященных Грибоедову и его знаменитой
комедии, А. В. Луначарский говорил совершенно об ином,
нежели О. М. Сомов. Во-первых, Луначарский выяснял
место «Горя от ума» в развитии русской литературы и
русского освободительного движения. Во-вторых, он стре­
мился раскрыть объективное содержание этого произве­
дения и показать, почему и чем оно близко или должно
быть близко советскому читателю.
Что же касается отношения автора «Горя от ума»
к декабризму, то в этом случае А. В. Луначарский уж
никак не мог разделять точку зрения Ореста Сомова.
А. В. Луначарский писал: «На какое-либо революци­
онное движение Грибоедов не рассчитывал. Устои быта
Грибоедова, его общественное положение были тесней­
шим образом связаны с крепостным правом. Он старался
как будто проходить мимо этого явления, как будто
пытался не замечать его. Отношение к декабристам у него
было, несомненно, ироническое. Если он и не считает их
всех -Репетиловыми, если не целиком по всем декабри­
стам бьют его желчные замечания в «Горе от ума», на­
правленные против репетиловской компании, то все же
эти стрелы посылались в сторону декабристов, и вполне
сознательно» 3.
Тут, конечно, у А. В. Луначарского сказано не все
точно. Антикрепостнические заявления Грибоедова доста­
точно известны.
«— По духу времени и вкусу
Он ненавидел слово «раб»...
1 А. С. Грибоедов в русской критике, с. 24.
2 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 39.
3 Луначарский А. В., т. I, с. 10.

93

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

За то попался в Главный штаб —
И был притянут к Иисусу...».

В этих стихах Грибоедова довольно точно выражена
суть дела. Но, конечно, антикрепостнические высказыва­
ния Грибоедова отнюдь еще не исчерпывают его отно­
шение к крепостному праву. Оно сложнее. И, быть мо­
жет, исторически ответственнее, нежели абстрактное от­
рицание - этого института по моральным соображениям.
Но вернемся к Оресту Сомову. Действительно, как
можно говорить о том, что А. В. Луначарский развивал
Сомова в своих суждениях о «Горе от ума», его героях
и авторе, если А. В. Луначарский в своей исходной
позиции ни в малой мере не совпадал, не мог и не ста­
рался даже совпадать с О. М. Сомовым? В своих же вы­
водах, как мы только что в этом имели случай убедиться,
А. В. Луначарский подчас занимал позицию, прямо про­
тивоположную О. М. Сомову...
В 1862 году в журнале «Время» была опубликована
статья Аполлона Григорьева «По поводу нового издания
старой вещи». Статья посвящалась первому в России
полному изданию «Горя от ума». Правда, в значительной
своей части Ап. Григорьев в этой статье повторял то,
что он уже писал о Грибоедове в своей статье «Взгляд
на русскую литературу со смерти Пушкина», опублико­
ванной в 1859 году в другом журнале. Такие повторы
довольно часто случались у Ап. Григорьева и происхо­
дили по разным причинам. В данном случае повтор зна­
менателен тем, что свидетельствует об устойчивости точ­
ки зрения критика на творчество Грибоедова.
Если Орест Сомов откликнулся на первое появление
в печати отдельных фрагментов из «Горя от ума», то
Ап. Григорьев, на новом этапе развития русской общест­
венной мысли, откликнулся на первое полное издание
комедии. Статья Ап. Григорьева таким образом и фор­
мально оказалась новой вехой в осмыслении русской
критикой «Горя от ума». Да и по существу он как раз
и продолжает во многом именно Ореста Сомова.
Но Ап. Григорьев продолжает критика-декабриста в
своей оценке «Горя от ума» не непосредственно. Он де­
монстрирует при этом (именно демонстрирует!) органи­
ческую близость своего понимания комедии тому пони­

04

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

манию ее, которое он находит у Белинского, исключая
тот период в творчестве великого критика, который ока­
зался столь привлекателен для автора статьи, о которой
мы говорим.
Процитировав обширную выдержку из X главы в
статье Белинского «Литературные мечтания» (где Белин­
ский, в частности, сравнивает Грибоедова и с Данте и
с Шекспиром), Ап. Григорьев отмечает: «...в этой юно­
шеской странице удивительная верность основ взгляда.
Впоследствии,— пишет вслед за тем он,4— великий кри­
тик, поддавшись новым и сильным увлечениям, изменил
во многом этому взгляду, уступивши невольно и бессоз­
нательно различным воплям, до того могущественным,
что и доселе еще вопрос о комедии Грибоедова ими запу­
тан. Но,— замечает критик,— в сущности, этот вопрос
распутывается весьма просто... Чацкий Грибоедова есть
единственное истинно героическое лицо нашей литера­
туры» *.
И далее Ап. Григорьев без обиняков формулирует
свое понимание Чацкого таким образом: «Пушкин,— го­
ворит он,— провозгласил его неумным человеком, но ведь
героизм-то он у него не отнял, да и не мог отнять. В уме
его, то есть практичности ума людей закалки Чацкого,
он мог разочароваться, но ведь не переставал же он ни­
когда сочувствовать энергии падших борцов. «Бог помочь
вам, друзья мои!» — писал он к ним, отыскивая их серд­
цем всюду, даже в мрачных пропастях земли» 2.
Таким образом, если уж разводить всех критиков, ко­
торые писали о Чацком, по двум лагерям, как это делает
В. И. Левин, то в одном лагере тут окажутся и Орест
Сомов, и Белинский, и Герцен (с его высокой оценкой
именно декабристских качеств Чацкого), и Ап. Григорь­
ев. И все это отнюдь не значит, что отношение всех этих
критиков к Чацкому было панегирическим, что все они
не видели его слабостей, не понимали, в сколь двусмыс­
ленном, а порой и прямо ложном положении оказывается
этот герой.
«Успокойтесь,— писал Аполлон Григорьев, обращаясь
к своим читателям,— Чацкий менее, чем вы сами, верит
в пользу своей проповеди, но в нем желчь накипела, в
1 Григорьев Ап. Литературная критика. М., «Худож. лит.», 1967,
с. 495.
2 Там же, с. 503.

95

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

нем чувство правды оскорблено. А он еще, кроме того,
влюблен» \
Наконец, Ап. Григорьев дает развернутую итоговую
формулировку своего понимания Чацкого и места этого
героя в ряду иных героев русской литературы поздней­
шего периода.
«Да, Чацкий есть — повторяю опять — наш единст­
венный герой, то есть единственно положительно борю­
щийся в той среде, куда судьба и страсть его бросили.
Другой отрицательно борющийся герой наш явился раз­
ве еще в неполном художественно, но глубоко прочувст­
вованном образе Бельтова, который четырнадцать лет и
шесть месяцев не дослужил до пряжки.
Я сказал «разве еще», потому что Бельтов, по край­
ней мере как он является перед нами в романе, гораздо
ниже Чацкого, хотя в свою очередь несравненно гуще
Рудина. И Чацкий и Бельтов падают в борьбе не от не­
достатка твердости собственных сил, а решительно отто­
го, что их перемогает громадная, окружающая их тина,
от которой остается только бежать
искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок.
В этом между ними сходство. Различие — в эпохах.
Чацкий кроме общего своего героического значения име­
ет еще значение историческое, подчеркивает Ап. Григорь­
ев. Он — порождение первой четверти русского XIX сто­
летия, прямой сын и наследник Новиковых и Радище­
вых, товарищ людей
. вечной памяти двенадцатого года,
могущественная, еще глубоко верящая в себя и потому
упрямая сила, готовая погибнуть в столкновении с сре­
дою, погибнуть хоть бы из-за того, чтобы оставить по
себе «страницу в истории»... Ему нет дела до того, что
среда, с которой он борется, положительно не способна
но только понять его, но даже и отнестись к нему серь­
езно.
Зато, заключает. Ап. Григорьев, Грибоедову, как вели­
кому поэту, есть до этого дело» 2.
Тут, как и почти всегда у Ап. Григорьева, все сказа­
1 Григорьев Ап., с. 504.
2 Там же, с. 509-,

96

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

но прямо, в лоб, порой даже с некоторой патетической
страстью.
Страсть эта, понятно, вызвана совсем уже иными об­
стоятельствами, нежели те, на которые пенял в свое
время Грибоедов. Ап. Григорьев воодушевлен противопо­
ставлением Чацкого лжегероям современной ему лите­
ратуры. В азарте, но в то же самое время и вполне на
свой лад логично, он готов отнести к таким лжегероям
и лермонтовского Печорина «с тех пор, как Печорин по­
явился во множестве экземпляров» С
Ап. Григорьев одушевлен идеей противопоставления
Чацкого идеализированным героям, сигнализировавшим
о вырождении дворянской революционности в либераль­
ное фразерство и позерство. В русле развития и утверж­
дения этой идеи недостатки и слабости Чацкого его, ес­
тественно, интересовали далеко не в первую очередь, хотя
он и знал, как выясняется, о них.
В одной из своих статей Ап. Григорьев прямо гово­
рит, что Чацкий и Репетилов — «две стороны одного и
того же типа»2. В другом случае он пишет, что «сам
поэт поставил... своего героя в комическое положение и,
оставаясь верным высокой психологической задаче, пока­
зал, какой комический исход может принять энергия не­
своевременная» 3.
Согласимся, что все это сказано достаточно жестко
по отношению к Чацкому и что апологетикой Чацкого
тут и не пахнет.
...К числу авторов, на мнение которых, как полагает
В. И. Левин, опираются «современные литературоведы»
в своей интерпретации «Горя от ума», Чацкого и Грибо­
едова, он относит и И. А. Гончарова.

Знаменитая статья И. А. Гончарова «Мильон терза­
ний» была опубликована на страницах «Вестника Евро­
пы» в 1872 году, ровно десять лет спустя после появле­
ния статьи Ап. Григорьева «По поводу нового издания
старой вещи».
Как свидетельствует Н. К. Пиксанов, изучавший об­
стоятельства возникновения статьи Гончарова и ее мес­
1 Григорьев Ап., с. 502.
2 Там же, с. 351.
3 Там же, с. 508,

97

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

то в творчестве этого писателя, статья имела «огромный
успех»
«Мильон терзаний»,— писал Н. К. Пиксанов,— жем­
чужина в творчестве Гончарова, одно из украшений ли­
тературы о Грибоедове» 2.
Статья «Мильон терзаний» ни в малой мере не была
случайна для Гончарова — на постановках «Горя от ума»
Гончаров воспитывался в юности. Но обстоятельства его
жизни и творчества сложились затем так, что этот писа­
тель не выступил в русле грибоедовских традиций. Меж­
ду тем, как пишет Н. К. Пиксанов, «Горе от ума» поло­
жительно стало «вечным спутником» литературного мыш­
ления Гончарова» 3.
Более того, как полагает Н. К. Пиксанов, «гениаль­
ной комедией Грибоедова» Гончаров «как бы восполнил
свой гениальный роман об Обломове» 4.
В чем же заключается основной пафос знаменитой
статьи?
. Мне кажется, что трудно было бы возразить против
того, что этот пафос заключается главным образом в ут­
верждении высоких достоинств комедии Грибоедова. Тут
даже чувствуется некая полемичность Гончарова. Чем
она вызвана? Помимо прочего, тем обстоятельством, об­
стоятельством очень горьким для автора статьи, что
«Горе от ума» ко времени Гончарова так и не нашло
достойного воплощения на сцене. Начали раздаваться
голоса, что комедия эта вообще не предназначена для
сцены. Говорилось и о том, что комедия, столь верно
изобразившая нравы старой Москвы, уже устарела, по­
скольку этой самой «старой» фамусовской Москвы уже
нет.
Неудачи известнейших актеров в роли Чацкого вроде
бы наталкивали на мысль и о том, не устарел ли сам
Чацкий. В состоянии ли этот герой волновать новые по­
коления зрителей.
Вот в этой-то атмесфере и появилась статья Гонча­
рова, открывшая в этом «спокойном», уравновешенном,
«положительном» российском литераторе качества страст1 Пиксанов Н. К. «Горе от ума» в творчестве Гончарова.—
В кн.: А. С. Грибоедов. 1795—1829, с. 122.
2 Там же, с. НО.
3 Там же, с. 120.
4 Там же, с. 127.
4—5084

98

А. ЛЕБЕДЕВ < ГРИБОЕДОВ

ного борца и горячность убежденного приверженца опре­
деленных идей. Можно сказать, что Грибоедов открыл в
Гончарове нечто такое, чего не каждый мог ждать от
автора «Обломова». На какую-то минуту перед читате­
лями возник неожиданный человек, возник почти «пота­
енный Гончаров»... Кажется, что «Мильон терзаний»
написан пером не Гончарова, а сподвижника Белинско­
го. Временами же создается впечатление, что в соавто­
рах у Гончарова побывал и... Писарев.
«Комедия «Горе от ума»,— начинает Гончаров,— дер­
жится каким-то особняком в литературе и отличается мо­
ложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от
других произведений слова»
И далее автор статьи так разъясняет свою мысль от­
носительно уникальных достоинств грибоедовской коме­
дии.
«Горе от ума»,— пишет Гончаров,— появилось рань­
ше Онегина, Печорина, пережило их, прошло невредимо
через гоголевский период, прожило эти полвека со вре­
мени своего появления и все живет своею нетленной
жизнью, переживет и еще много эпох и все не утратит
своей жизненности» 2.
Все это не вызывает в Гончарове ни малейших сомне­
ний, и он даже не останавливается подробно на разъяс­
нении достоинств грибоедовской комедии. Он лишь гово­
рит по этому поводу следующее, сопоставляя сразу же
Грибоедова не с кем-нибудь иным, а лишь с Пушкиным:
«Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал дру­
гую, породил школы художников,— взял себе в эпохе
все, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего не
договорился Пушкин» 3.
Все это представляется Гончарову бесспорным. Ка­
жется, с этим никто уже всерьез и не спорит. Так в чем
же дело?
Дело, как всегда, в Чацком.
«Только о Чацком,— замечает Гончаров,— многие не­
доумевают: что он такое? Он,— говорит Гончаров,— как
будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в ко­
лоде» 4.
1 Гончаров И. А. «Мильон терзаний» (Критич. этюд).— В кн,:
А. С. Грибоедов в русской критике, с. 243,
2 Там же, с. 244.
3 Там же, с. 243.
4 Там же, с. 245,

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

99

Недоумения по поводу Чацкого начались не вчера:
«...сам Грибоедов приписал горе Чацкого его уму, а Пуш­
кин отказал ему вовсе в уме» *.
В чем же тут дело?
Гончаров считает, что дело тут в природе ума Чац­
кого и в той роли, которую этот ум вынужден исполнять
в обстоятельствах, описанных Грибоедовым.
И тут Гончаров начинает говорить в таком тоне, ка­
кого трудно было действительно ждать от него современ­
ному читателю. Да и нам, к слову сказать.
Автор «Обломова» обнаруживает в себе человека стра­
стного, горячего, который в иных обстоятельствах, пожа­
луй, мог бы сделаться сторонником достаточно крайних
мнений...
«...Ум его,— говорит Гончаров о Чацком,— играл стра­
дательную роль, и это дало Пушкину повод отказать
ему в уме. Между тем Чацкий как личность несравненно
выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина. Он
искренний и горячий деятель, а те — паразиты, изуми­
тельно начертанные великими талантами, как болезнен­
ные порождения отжившего века» 2.
И далее: «Живучесть роли Чацкого состоит не в но­
визне известных идей, блестящих гипотез, горячих и
дерзких утопий... у него нет отвлеченностей. Провозвест­
ники новой зари, или фанатики, или просто вестовщи­
ки— всё это передовые курьеры неизвестного будущего
являются и — по естественному ходу общественного раз­
вития — должны являться, но их роли и физиономии до
бесконечности разнообразны» 3.
Да, говорит Гончаров, ум Чацкого играет страдатель­
ную роль, страдательную роль играет Чацкий. Вот по­
чему тут и выходит «горе от ума». Но, продолжает свою
мысль Гончаров, «Чацкий сломлен количеством старой
силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар каче­
ством силы свежей.
Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в посло­
вицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий,
и притом победитель, но передовой воин, застрельщик
и — всегда жертва» 4.
1
2
3
4
4*

Гончаров И. А. «Мильон терзаний»..., с. 249.
Там же, с. 250.
Там же, с. 267.
Там же, с. 268.

100

А. ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

...В. И. Левин пишет: «Признаться, нам непонятны
слова Гончарова: «Чацкий сломлен количеством старой
силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар ка­
чеством силы свежей»
Странно. Что же тогда остается понимать в статье
Гончарова? И как тогда можно вообще понять слова Гон­
чарова о том, что и один «в поле воин», если он Чац­
кий; слова Гончарова о победительной и страдательной
роли «вестовщиков» в истории и т. д.?
«Чацкого роль,— вновь и вновь подчеркивает Гонча­
ров,— роль страдательная: оно иначе и быть не может.
Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и
всегда победительная. Но они не знают о своей победе,
они сеют только, а пожинают другие — ив этом их глав­
ное страдание, то есть в безнадежности успеха»2.
И далее Гончаров прямо объясняет, что он имеет в
виду, говоря о победе и поражении Чацкого.
«Чацкий,— пишет Гончаров,— рвется к «свободной
жизни», «к занятиям» наукой и искусством и требует
«службы делу, а не лицам» и т. д. На чьей стороне по­
беда? Комедия дает Чацкому только «милъон терзаний»
и оставляет, по-видимому, в том же положении Фамусова
и его братию, в каком они были, ничего не говоря о по­
следствиях борьбы...».
Иными словами, поражение Чацкого продемонстриро­
вано Грибоедовым, представлено зримо. Победа же Чац­
кого вынесена драматургом «за сцену», отнесена им в не­
кое будущее — гипотетическое будущее. Поражение Чац­
кого — есть. Победа его предположительна.
Такова мысль Гончарова. Гончаров в этом случае
даже не задается вопросом о моральном превосходстве
Чацкого над его «победителями», о нравственной победе
героя. Он говорит о последствиях схватки, о ее конечном
результате. «Теперь,— пишет Гончаров,— нам известны
эти последствия. Они обнаружились с появлением коме­
дии, еще в рукописи, в свет — и как эпидемия охватила
всю Россию» 3.
Правда, строго говоря, речь в данном случае у Гон­
чарова идет не столько о победе Чацкого, сколько о по­
беде Грибоедова. Но и вопрос о различении позиции Чац­
1 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 40.
2 Гончаров И. А. «Мильон терзаний»..., с. 265.
3 Там же, с. 254.

101

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

кого и позиции Грибоедова не волнует Гончарова. Его,
повторяю, волнует мысль о том, что «давно уже испол­
нение пьесы на сцене далеко не соответствует ее высоким
достоинствам»
И Гончаров, всячески подчеркивая эти
достоинства, ставит фигуру Чацкого в один ряд с ДонКихотом и Гамлетом2.
Что же касается той традиции в русской обществен­
ной мысли, к которой ближайшим образом принадлежит
Чацкий, то Гончаров сразу же упоминает тут Белинско­
го. О Герцене он пишет, что в «его сарказмах слышится
эхо грибоедовского смеха и бесконечное развитие острот
Чацкого» 3. Да и вообще, как полагает Гончаров, «Чац­
кий неизбежен при каждой смене одного века другим» 4.
Иное дело, что «очень немногим, просветленным,— как
выражается Гончаров,— Чацким дается утешительное
сознание, что они недаром бились — хотя и бескорыстно,
не для себя и не за себя, а для будущего и за всех,
и успели» 5.
Таким образом, и само вынесение победы Чацкого
«за сцену», отнесение этой победы в вероятное будущее,
имеет, согласно Гончарову, свой большой резон. В на­
стоящем, сейчас, при их жизни подавляющее большин­
ство Чацких обречено на поражение. За Чацкими — бу­
дущее, а не настоящее. Но будущее — за ними.
«Вот,— пишет Гончаров,— отчего не состарился до
сих пор и едва ли состарится когда-нибудь Чацкий, а с
ним и вся комедия. И литература не выбьется из маги­
ческого круга, начертанного Грибоедовым, как только ху­
дожник коснется борьбы понятий, смены поколений»6.

В. И. Левин пишет в своей статье, что современные
наши литературоведы «солидаризируются» именно с
Ап. Григорьевым и Гончаровым, видя в Чацком декаб­
риста и декабристскую позицию автора комедии. «Точка
зрения в современном литературоведении достаточно из­
вестная,— добавляет В. И. Левин,— чтобы подробно ее
пересказывать» 7.
1
2
3
■4
5
6
7

Гончаров И. А. «Мильон терзаний»..., с. 274.
Там же, с. 269.
Там же, с. 270.
Там же, с. 269.
Там же.
Там же.
«Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 39.

102

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Тут сразу несколько серьезных неточностей.
Одно дело — вопрос о декабризме Чацкого. Оспаривая
этот декабризм, надо набраться сил и смелости и спорить
не с «современным литературоведением», а для начала
персонально с А. И. Герценом, сказавшим без обиняков,
что Чацкий — «это декабристъ Ч
Кстати, Герцен был лично, если можно так выразить­
ся, знаком с Чацкими, видел их и вблизи и издалека.
Свидетельство Герцена есть именно свидетельство, а не
гипотетическое суждение, сконструированное задним чис­
лом на основании данных, полученных из третьих рук.
Это — о декабризме Чацкого.
Иной вопрос — декабризм Грибоедова.
Ума .не приложу, каким образом «современное лите­
ратуроведение» может в этом случае «солидаризировать­
ся» с Ап. Григорьевым, Гончаровым или даже с Герце­
ном. Ведь все они говорили о декабризме Чацкого имен­
но, а не Грибоедова. Ни один из указанных авторов не
испытывал никакого искушения отождествитъ героя с его
автором.
«Безусловно,— говорит В. И. Левин,— сочувствуя свое­
му герою в его ненависти и непримиримости к фамусовскому кругу, безусловно, разделяя эти чувства, Грибоедов
вместе с тем стремился показать обреченность каких-либо
революционных действий и даже надежд, казавшихся
ему попросту наивными» 2.
И потому-де «правы, вполне правы были Гоголь и
Белинский, обратившие внимание на донкихотский от­
тенок в поступках Чацкого» 3.
Только тут к именам Гоголя и Белинского надо доба­
вить имена и едва ли не всех тех критиков, которых
В. И. Левин как раз и противопоставляет двум первым.
Но к чему же все-таки ведет дело автор статьи?
В. И. Левин полагает, что Грибоедов намеренно сни­
зил образ Чацкого, намеренно его дегероизировал. Вот
где проходит основная мысль автора статьи.
«Нам могут,— замечает В. И. Левин,— возражая, сос­
латься на письмо Грибоедова к Катенину (январь
1825 года), где он говорит: «В моей комедии 25 глуп­
цов на одного здравомыслящего человека». Но мы,— пи­
1 Герцен А. И., т. 18, с. 180.
2 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 40.
3 Там же, с. 41.

103

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

шет В. И. Левин, стремясь предупредить подобный
упрек, — вовсе не отказываем Чацкому в здравомыслии.
Однако быть здравомыслящим человеком еще не зна­
чит быть здраво действующим человеком» J.
.
Кстати сказать, о такого же рода коллизии Грибоедов
говорил и ранее, не после, а до написания своей комедии.
Еще в сентябре 1818 года Гибоедов говорит в одном
из писем к С. Н. Бегичеву: «...участь умных людей, мой
милый, большую часть жизни проводить с дураками, а
какая их бездна у нас! чуть ли не больше, чем солдат;
и этих тьма: здесь всё солдаты — и на дороге во всякой
деревне, точно завоеванный край...» 2.
Грибоедовское размежевание всех людей на «умных»
и «дураков» можно верно понять, лишь вернув этим сло­
вам, этим своеобразным терминам именно тот смысл, ко­
торый в них вкладывался самим Грибоедовым и который
мог вкладываться им в его время..
«Проблема ума» довольно широко обсуждалась во
времена Грибоедова. При этом «ум» во многом ассоцииро­
вался с «вольнодумством»3. А вот Молчалин для Чац­
кого — дурак, «глупец», хотя, понятно, Молчалин совсем
от природы но глуп. Но все дело в том, что, как справедлпг.о заметил Ап. Григорьев, «Молчалин умен умом
ого сферы» 4.
При таком понимании дела легко представить, что
«умный человек» в грибоедовские времена фатально ока­
зывался в относительном одиночестве среди дураков и
«глупцов». И потому вывод, к которому приходит автор
разбираемой тут нами статьи, выглядит несколько легко­
весным: «Мог ли,— пишет В. И. Левин,— Грибоедов ви­
деть в Чацком героя? Разумеется, нет» 5.
«Быть может,— продолжает В. И. Левин,— если бы
Грибоедов тогда считал заговорщиков способными на ка­
кие-либо действия, то Чацкий был бы в комедии йньім,
но главное — в ней не было бы... Репетилбва!» 6.
Автор статьи уверен, что Грибоедов понятия не имел
о существовании каких-то тайных обществ. «Если бы это
1 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, выл. 1, с. 42.
2 Грибоедов А. С. Соч., с. 478.
3 См. об этом подробнее в книге Н. К. Пиксанова «Грибоедов...»
(с. 59—61).
4 Григорьев Ап., с. 507.
;
_
5 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 42.

6 Там Ж₽, С. 43.

104

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

было не так,— пишет он,— то всякое упоминание Грибо­
едовым даже факта существования тайного общества
было бы прямым предательством» Ч
И вот вновь вблизи Грибоедова возникает мотив из­
мены, предательства.
Даже Следственная комиссия не смогла, основываясь
на содержании «Горя от ума», доказать, что Грибоедов
знал о существовании тайных обществ, хотя Грибоедов
не смог на том же основании и опровергнуть такого
предположения.
М. В. Нечкина не без оснований отмечала, что «Репетилов фиксируется в определенном тексте («Горя от
ума».— А. Л.) тогда, когда переход тайного общества на
новый этап уже завершился и укрепился. Член тайного
общества — «крикун», «болтун» — уже рассматривался
как вреднейшая фигура, был осужден и отсеян. Нель­
зя,— пишет М. В. Нечкина,— не увидеть в Репетилове
изображения именно этого, подлежащего отсеву и от­
сеянного члена, изображенного со всей сатирической ав­
торской страстью. Репетилов — не только образ прима­
завшегося, пустого и ненадежного члена общества; в этом
образе вместе с тем запечатлен и общий поворот так­
тики декабризма, избрание новых, более серьезных и
действенных методов борьбы... Ясно, что текст речей
Репетилова дает возможность установить как совокуп­
ность отвергаемых, осужденных черт члена тайной орга­
низации, так и — по контрасту с отвергаемыми — в какойто мере совокупность черт желательных» 2.
Рассуждая об идейном и ином значении образа Репе­
тилова в «Горе от ума», нельзя, конечно, считать, что
подобного рода соображений просто не существует. Их
следует либо принять, либо принять частично, либо опро­
вергнуть. Спору нет — М. В. Нечкина подчиняет это суж­
дение о Репетилове своей главной задаче — отождествле­
нию Грибоедова с Чацким.
«Сопоставляя отношение Чацкого к Репетилову и от­
ношение убежденного декабриста, оставшегося верным
тайной организации на этапе 1821—1822 гг., к отпадаю­
щему, «вздорному», «ненадежному» члену устаревшего
и исчерпавшего себя Союза Благоденствия,— пишет
1 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 43.
2 Нечкина М. В., с. 353. См. также: Нечкина М. В., изд. 2-е,
С, 309,

105

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

М. В. Нечкина,— мы находим разительное сходство... Не
тематика речей Репетилова внутренне датирует образ,
а отрицательная оценка способов деятельности «секрет­
нейшего союза». Эта оценка утвердилась в передовых
кругах только в 1820—1821 годах. Эти соображения опро­
вергают,— заключает М. В. Нечкина свои рассуждения
навязчивым выводом,— мнение Н. К. Пиксанова, что в
Репетилове изображены вообще «слабые, ребяческие сто­
роны общества декабристов» Ч Далее следует ссылка на
предисловие Н. К. Пиксанова к школьному изданию
«Горя от ума» (1929).
В азарте полемики с Н. К. Пиксановым М. В. Неч­
кина напрасно, конечно, ссылается в этом случае на его
работу. Н. К. Пиксанов тут просто цитирует одного из
современников Грибоедова, прекрасно осведомленного, в
частности, и о том, как именно воспринимался образ Ре­
петилова во времена появления комедии.
В «Воспоминаниях о Грибоедове» декабриста Д. И. За­
валишина читаем: «Несомненно сам Грибоедов и не ду­
мал сравнивать с Репетиловым лучших представителей
общественного движения, из коих многих искренно лю­
бил и уважал, но он видел «слабые, ребяческие стороны
общества» (выделено мной. — А. Л.) и это отозвалось
в «Горе от ума» монологами Репетилова. Между про­
чим,— добавляет Завалишин,— Грибоедов не был одинок
в своем скептицизме. Приступы сомнений и даже отчая­
ние испытывали и самые рьяные декабристы, например,
Пестель»2.
,
И Завалишин добавляет: «Известно, что... «Горе от
ума» было тогда принято не в том значении, какое при­
дают этому произведению в настоящее время («Воспо­
минания» Завалишина появились в 1879 году.— А. 'Л.).
Оно сделалось популярно, как было тогда популярно вся­
кое осмеяние чего бы то ни было в тогдашнем порядке
вещей...» 3.
Более того, как свидетельствует тот же Завалишин,
«осмеяние Репетилова не могло тогда иметь в глазах
следователей (по делу декабристов.— А. Л.) такого зна­
чения, какое ему приписывают (то есть значения аргу­
1 Нечкина М. В., с. 357—358. См. также: Нечкина М. В., изд” 2-е,
с. 373—374.
2 Завалишин Д. И., с. 170.
3 Там же, с. 171.

106

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

мента в пользу Грибоедова.— А. Л.), по той причине,
что комитету очень хорошо было уже известно, что
имедно-то самые серьезные члены общества и восстава­
ли сильнее против всех Репетиловых»

Получается странная вещь. Согласно В. И. Левину,
Репетилов выступает своеобразным олицетворением скеп­
тического отношения Грибоедова к декабризму, как бы
персонифицирует это скептическое отношение.
Вообще, говорит В. И. Левин, «скептическое начало
было непреодолимым и в жизни поэта, и в его творче­
стве» 2. Вот, согласно В. И. Левину, в чем корень «тра­
гедии Грибоедова». Эта трагедия «заключалась в разладе
с временем. Создавая свою комедию в дни революцион­
ного подъема, он по духу своему и мировоззрению при­
надлежал уже к следующему — подекабрьскому — перио­
ду русской истории» 3.
И тут автор статьи переходит к окончательным вы­
водам относительно Грибоедова.
«Скептицизм, пожалуй, даже прагматизм писателя,—
пишет В. И. Левин,— в исторической перспективе обер­
нулся недальновидностью: действительно безнадежное...
действие... (восстание декабристов, само декабристское
движение.— А. Л.) впоследствии принесло великие
плоды» 4.
Соответственно и «Чацкий в действительной жизни
оказался большим, нежели ожидал Грибоедов» 5. И далее
следует вполне логичное — при таких посылках — заклю­
чение: «В споре Чацкого с Грибоедовым... победа ока­
залась, конечно, на стороне Чацкого» 6. Чацкий, согласно
В. И. Левину, опроверг своего создателя. «И Чацкий
стал героем, между тем как сам Грибоедов... Политиче­
ский прагматизм, взвешивание шансов «за» и «против»
в тех случаях, когда дело идет о борьбе за прогресс, за
гуманистические идеалы, неизменно влекут возмездие —
затягивающийся на многие годы, если не навсегда, ду­
ховный кризис, творческое бесплодие» 7.
1
2
3
4
5
6
7

Завалишин Д. И., с. 170.
«Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 45.
Там же.
Там же, с. 46.
Там же.
Там же.
Там же.

107

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Итак, «в тех случаях, когда дело идет о борьбе за
прогресс, за гуманистические идеалы», не след взвеши­
вать все «за» и «против». Такое взвешивание — прагма­
тизм. «Безумство храбрых» — вот в чем заключается тут
истинная мудрость, вот что в таких случаях требуется
историей. «Отчаянность» — вот что тут надо от человека.
«Думать — поздно».
Может быть, не так уж и несуразна была выдумка
Софьи Павловны относительно безумия Чацкого? Может
быть, в этой несуразице крылась и какая-то крупица
истины?
Далее, естественно, В. И. Левин переходит к восхва­
лению таких качеств, как «личная бескомпромиссность»,
и предает анафеме всякого рода «компромиссы»
Задним числом В. И. Левин даже указывает на то
единственное решение, мимо которого столь опрометчи­
во прошел «прагматик» Грибоедов. Автор статьи ставит
по этому случаю в пример Грибоедову П. Я. Чаадаева.
Надо было Грибоедову не идти на службу, а уйти в от­
ставку, не заниматься химерическими утопиями в духе
проекта «Закавказской компании», а застыть в горестном
молчании 2.
В заключение В. И. Левин призывает в свидетели
своей правоты Н. П. Огарева.
«Грибоедов,— писал Огарев в предисловии к сборни­
ку «Русская потаенная литература»,— спасшись от ссыл­
ки посредством родственных связей (о цомощи в этом
случае Грибоедову со стороны Паскевича упоминают
предположительно и другие авторы, в частности
М. В. Нечкина.— А. Л.), примкнул к правительству и
на дипломатическом поприще наткнулся на случайную
гибель. Но талант его,— добавляет Огарев,— и без того
уже был погибшим: он высказал в «Горе от ума» все,
что у него было на сердце, а дальше он ничего не мог
развить в себе самом, именно потому, что он примкнул
к правительству, этому гробу русских талантов и русской
доблести» 3.
Таково мнение Огарева, но мнение есть мнение. Не
больше. Из мнения нельзя делать свидетельства. В мне­
нии этом' Огарев по одинок. Существует определенная
1 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 47.
2 Там же.
3 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 213.

108

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

традиция, связанная с такого рода мнением о граждан­
ской и творческой судьбе Грибоедова. Косвенно, но всетаки несомненно к этой традиции примыкает во многом
и Ю. Тынянов в «Смерти Вазир-Мухтара». Но только
Ю. Тынянов для «своего Грибоедова» не видел, не нахо­
дил иного выхода, нежели тот трагический «выход», на
который пошел его герой. В. И. Левин запоздало поучает
Грибоедова на примере Чаадаева. Он словно бы хотел
одного «странного человека» уподобить другому «стран­
ному человеку». Он хотел бы сделать из чаадаевского
«варианта» нечто универсальное.
Автору статьи представляется, что уникальность чаа­
даевского решения происходила как бы от недомыслия
иных передовых людей того времени. И от слабости их
духа. Цитируя Чаадаева, В. И. Левин отсылает читателя
к моей книге об этом мыслителе. Но, честно говоря, при
всей моей любви к П. Я. Чаадаеву, при всем моем уча­
стии в нем я все-таки совершенно не могу без содрогания
представить себе множества Чаадаевых, которые бы в
один прекрасный день сплошняком вдруг заселили собой
российское общество. Такой тиражированный Чаадаев
профанировал бы феноменальность блистательного мыс­
лителя. В самой идее тиражирования Чаадаева есть,
позволю себе это заметить, нечто репетиловское. И уж
если говорить о «химерических утопиях», то трудно, ко­
нечно, представить себе утопию химеричнее «массовид­
ного Чаадаева».
В. И. Левин словно бы вменяет Чаадаева в обязан­
ность Грибоедову. Чаадаевым автор статьи упрекает Гри­
боедова. Но что же это за диктат? Чаадаев не обязате­
лен. Чаадаев не эталон. Нельзя пройти мыслящему чело­
веку мимо чаадаевского опыта, но невозможно и повто­
рить Чаадаева, не сделавшись его эпигоном. Опыт
Чаадаева навсегда остался в нашей общественной па­
мяти, история русской общественной мысли непредста­
вима уже без этого мыслителя. Но опыт — это еще не ре­
шение для всякого случая и для всякого человека. Нельзя
неповторимость одного мыслителя превращать в прокру­
стово ложе, в мыслительный шаблон, в трафарет для
всех иных думающих людей. В этом случае мыслитель­
ное богатство одного с неизбежностью обернется бед­
ностью мысли всех прочих.
В словах автора разбираемой нами статьи, обращен­
ных к Грибоедову, чем дальше, тем больше звучит явст’

109

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

венная неприязнь, в конце статьи — почти чуть ли не
презрение. Это странная позиция — и интеллектуально
странная и морально. С высоты каких же убеждений
судит автор Грибоедова? И откуда у автора такая уве­
ренность в том, что он может говорить о Грибоедове
«вместе с Чаадаевым»?

Н. В. Гоголю Чацкий не нравился. Достаточно далек
был Гоголь и от Грибоедова. Но вслушаемся, как, с ка­
кой интонацией, с какой болью, с каким страданием го­
ворит Гоголь о судьбе Грибоедова. Тут нет и тени холод­
ного осуждения в духе непритязательного анализа Огаре­
ва. Нет, конечно, и тени неприязни, тем более — пре­
зрения.
«...Слышно страшное,— пишет Гоголь,— в судьбе на­
ших поэтов. Как только кто-нибудь из них, упустив из
виду свое главное поприще и назначение, бросался на
другое или же опускался в тот омут светских отношений,
где не следует ему быть и где нет места для поэта, вне­
запная, насильственная смерть вырывала вдруг его из
нашей среды. Три первостепенных поэта: Пушкин, Гри­
боедов, Лермонтов, один за другим, в виду всех, были
похищены насильственной смертью в течение одного де­
сятилетия, в поре самого цветущего мужества, в полном
развитии сил своих — и никого этого не поразило. Даже
не содрогнулось ветреное племя» Ч
Гоголь объясняет гибель поэта тем, что он оказался
в ситуации, в положении, «где нет места для поэта».
И считает, что урок Пушкина, Грибоедова и Лермонто­
ва должен был бы заставить содрогнуться российское об­
щество — это трагический урок. Общество не содрогну­
лось.
«Замечательные люди,— говорил Пушкин,— исчезают
у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбо­
пытны...» 2.
Спустя многие десятилетия, спустя целую, можно ска­
зать, эпоху А. Блок вернулся ко всем этим мыслям и
усугубил упрек, прозвучавший в словах Пушкина, и
1 Гоголь Н. В. В чем же, наконец, существо русской поэзии и в
чем ее особенность.— В кн.: А. С. Грибоедов в русской критике,
С. 104.
? Пушкин-критик, с. 418,

110

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

боль, слышавшуюся в словах Гоголя. Перед Блоком был
уже опыт многих гениальных русских художников. «Рус­
ские гениальные писатели,— писал Блок,— все шли пу­
тями трагическими и страшными; они урывали у веч­
ности мгновения для того, чтобы после упасть во мрак
и томиться в этом мраке до нового озарения...» ]. Озаре­
ние являлось далеко не обязательно еще раз. Но, гово­
рит Блок, трагические прозрения гениев остались, оста­
лись, в частности, «трагические... прозрения Грибоедова
и Гоголя... будущим русским поколениям придется воз­
вращаться к ним; их конем не объехать. Будущим поко­
лениям надлежит глубоко задуматься и проникнуть в
источник их художественного волнения, переходящего
так часто в безумную тревогу» 2.
Есть что-то в позиции В. И. Левина от стремления
«объехать конем» трагедию Грибоедова. Как видно, такая
позиция в конечном счете порождена накопившимся
раздражением, реакцией на традицию конструирования
«крашеных классиков». Автор статьи с таким азартом
принимается сдирать краску с Грибоедова, что оста­
новиться вовремя не может и, словно бы по инерции,
продолжает скоблить уже по живому. Происходит некая
аберрация — счет предъявляется уже самому Грибоедо­
ву. И если Ю. Тынянов в «Вазир-Мухтаре» лишь ука­
зывает на опасно близкую дистанцию, образовавшуюся
в конце концов между поведением Грибоедова на цар­
ской службе п сферой измены его прежним делам и
идеалам, то В. И. Левин, не поминая самого слова «из­
мена», впрямую уже ведет о ней речь применительно
к Грибоедову. Тема измены — внутренняя тема статьи
В. И. Левина. Отсюда и «прагматизм» Грибоедова, отсю­
да *и особый вес ссылки на Огарева. Грибоедов словно бы
изменил своему Чацкому, оставил его без поддержки,
выдал на осмеяние.
Но у Тынянова Грибоедов изменяется — изменяет
себе. Поэтому у Ю. Тынянова Грибоедова так мучит все
один и тот же вопрос, с которым он обращается к себе:
«Он не изменился, не правда ли?.. Ведь он-то — тот же
самый?
1 Блок А. А. Размышления..., с. 319.
2 Там же.

111

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Кто сказал, что он стал самодоволен и важен и даже
потолстел? Это Пушкин сказал где-то в обществе или,
кажется, Сенковский?..
Он все тот же»
«Он все тот же», «он не изменился» — это становится
навязчивой идеей Вазир-Мухтара. И это значит, что он
изменился.
Грибоедов у Ю. Тынянова встречается с Ермоловым
в отставке, ошельмованным, устраненным. А Грибоедов —
в фаворе.
Первая фраза Грибоедова при встрече с Ермоловым
беспокойна: «Вы не узнаете меня, Алексей Петрович?»2.
И Алексей Петрович неласково, «вместо объятия,
всунув Грибоедову красную, шершавую руку», отвеча­
ет: «Нет, узнаю» 3.
Это «узнаю» звучит особенным образом: узнаю тебя,
все это, все твои изменения на тебя похожи — я тебя
давно знаю.
А потом Грибоедов делает визит Чаадаеву. Чаадаев
у Тынянова не хочет видеться с Грибоедовым, даже вро­
де бы пугается его. И потом говорит, объясняя свое по­
ведение: «Я, право, не узнал вас...» 4.
И это «не узнал» стоит по-своему ермоловского
«узнаю».
В то же посещение Москвы Грибоедов побывал у свое­
го друга Бегичева. И друг сразу же, первым делом ска­
зал Грибоедову именно то, что тому так важно было
услышать от друга: «Сердце мое... ты нисколько не пере­
менился» 5.
Но Бегичев так говорит потому, что любит Грибоедова
и чует сердцем, что тот хочет от него услышать. А чув­
ствует Бегичев при этой встрече нечто иное. Он чувст­
вует, что вместе с Грибоедовым «как бы чужой ветер
вошел в комнату... И манеры у него стали как будто
другие, и голос глуше, и волосы на висках реже... Он не
знает, что с ним делать.
У него, собственно говоря, есть желание, в котором
трудно признаться, — чтобы другой поскорее уехал» 6.
1
2
3
4
5
6

Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 126—127.
Там же, с. 25.
Там же.
Там же, с. 31.
Там же, с. 38.
Там же, с. 40.

112

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Ю. Тынянов почти незаметно меняет слова: «друг» —
«другой». Грибоедов — «другой», не прежний.
к
Позже, устами другого персонажа в романе Ю. Тыня­
нова будет сказано уже со всей определенностью: «Алек­
сандр изменился».
И уже сам Вазир-Мухтар однажды, пьяный, откро­
венничает с самим собой, путаясь, сбиваясь, перескаки­
вая с одного на другое и все возвращаясь к одному и
тому же: «Измен не было, он не предавал Ермолова, не
обходил Паскевича. Он был прям, добр, прямой ребенок.
Он просил прощения за промахи, за свою косую
жизнь, за то, что он ловчится, и черное платье сидит на
нем ловко, и он подчиняется платью...
Прощения за то, что отклонился от первоначального
детства.
И за свои преступления»
У Ю. Тынянова Грибоедов изменился противу вольно.
Еще в юности, вынужденный в первый раз покинуть Пе­
тербург, Грибоедов писал Бегичеву, что от «беспрестан­
ного противувольного движения... есть от чего с ума сой­
ти» 2. В этой фразе, оказалось, крылась формула чуть
ли не всей судьбы человека.
У автора новейшей дискуссионной статьи Грибоедов
изменяет Чацкому с холодным, обдуманным расчетом.
Тут уже нет трагедии Грибоедова. Трагедия замещается
возмездием. Тут уже речь идет не о трагической ошиб­
ке даже, а о просчете. Автор статьи возвышает Чацкого
за счет Грибоедова. Автор попрекает Грибоедова Чац­
ким. Многоликость Грибоедова, столь озадачивавшая его
современников, объясняется разоблачительно — двоеду­
шием Грибоедова. Драма столкновения страстей и об­
стоятельств снимается. Феномен Грибоедова больше не
существует. Гипотезы более не нужны — все совершенно
ясно...
После статьи В. И. Левина в «Известиях АН СССР»
была помещена статья исследователя Б. О. Кормана,
содержавшая некий ответ В. И. Левину.
«Статья В. И. Левина «Грибоедов и Чацкий»,— пишет
Б. О. Корман,— проникнута стремлением разграничить
автора и героя. Подобная методологическая установка,
восходящая к известным суждениям Пушкина о коме­
1 Тынянов ТО. Соя., т. 2, с. 100—101.
2 Грибоедов А. С. Соя., с. 477.

113

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

дии Грибоедова, кажется нам безусловно плодотвор­
ной»
Статья Б. О. Кормана написана в очень спокойном,
пожалуй, даже в успокаивающем тоне. Страсти и азарту
В. И. Левина противопоставлена уравновешенность и
рассудительность. Б. О. Корман благожелательно отно­
сится к попытке В. И. Левина «прочесть заново» и ко­
медию и самого Грибоедова. Б. О. Корман лишь дает
понять, что ничего «особенного» В. И. Левин так и не
сказал, что точка зрения В. И. Левина в принципе не
нова, как не нов и сам его подход к проблеме — методо­
логия В. И. Левина восходит, согласно Б. О. Корману,
к «известным суждениям Пушкина».
Б. О. Корман поворачивает разговор о Грибоедове
и его комедии в спокойное русло респектабельного ака­
демизма.
Но уже ссылка на Пушкина, с которой он начинает,
выглядит во многом притянутой.
Пушкин ведь, как помним, отделяя Чацкого от Гри­
боедова, отнюдь не был склонен при этом восторгаться
Чацким. Сопоставление Чацкого с Грибоедовым оказа­
лось у Пушкина не к выгоде Чацкого. В поведении Чац­
кого Пушкин усматривал даже неразумную «непрости­
тельность». В глазах Пушкина Грибоедов бесспорно
стоит неизмеримо выше Чацкого. В глазах современного
исследователя — несоизмеримо ниже.
Пушкин считает, что в отличие от Грибоедова Чац­
кий просто неумен, даже, быть может, недалек. Но вспом­
ним тут, что значило в ту пору — для Пушкина — такое
определение, такая оценка человека — «умен», «не умен».
Умен для Пушкина был, как известно, Пестель («умный
человек во всем смысле этого слова... Один из самых ори­
гинальных умов, которых я знаю»2). Умен был, безу­
словно, Чаадаев, которому Пушкин был многим обязан
в своем начальном развитии. Умен был Грибоедов —
«один из самых умных людей в России» 3.
Умным для Пушкина был тот, кто был «с веком на­
равне», кто был на уровне истинно современных пред­
ставлений о мире.
1 Корман Б. О. К дискуссии о комедии А. С. Грибоедова «Го­
ре от ума».— «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 6, с. 522.
2 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 8, с. 17. [Дневник
от 9 апреля 1821 года].
3 Цит. по: Полевой К. А., с. 186.

414

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

«Термин «ум»,— замечает Н. К. Пиксанов,— приобре­
тал (в ту пору, о которой идет тут речь.— А. Л.) услов­
ный смысл, как обозначение нового, свободного образа
мыслей и независимого духа критики»
«Ум» для Пушкина был не просто синонимической
заменой того, что можно было бы назвать «интеллектуа­
лизмом» — «ум» был для него и категорией нравствен­
ной. Речь при этом шла о духовном мире, духовном об­
лике человека в целом, так характеризовалась личность.
В 1841 году в посмертном издании сочинений Пуш­
кина были опубликованы наброски его романа «Русский
Пелам» (написание предположительно датируется 1834—
1835 годами). Заголовок Пушкина указывает на некую
параллель с известным романом английского писателя
Эдуарда Бульвера — «Пелам, или Приключения одного
джентльмена». В произведении Бульвера описывается
некий аристократ, делающий крупную политическую
карьеру. Герой Бульвера — человек холодного расчета,
но он укрывается под маской легкомысленного светского
денди. Роман был еще в ту пору у всех «на слуху» —
он вышел в 1828 году. Наряду с вымышленными персо­
нажами в романе были представлены и реальные истори­
ческие лица.
Пушкиным были написаны две неполные главы его
«Пелама», остальное содержание произведения осталось
в планах и заметках. В этих планах и заметках упоми­
наются, в частности, граф А. П. Завадовский, князь
Шаховской, Истомина, целый ряд других современников
Пушкина и Грибоедова. Упоминается и сам Грибоедов.
Говорится о связях героя с «танцоркой», о дуэли Федо­
ра Орлова с двоюродным братом Пелама. В другом мес­
те Пушкин отождествляет Федора Орлова с Завадовским 2.
Предположения относительно какой-либо прототипич­
ности образа самого «русского Пелама» были бы, конеч­
но, крайне рискованны и произвольны, но совершенно
ясно одно: перед нами круг лиц, весьма близких в одну
пору и Пушкину и Грибоедову. И вот в этом кругу упо­
минается Пушкиным и некое «Общество умных» (слово
«умных» выделено Пушкиным). И тут же в скобках
Пушкин раскрывает, кого именно он имеет в виду, гово­
1 Пиксанов Н. К. Грибоедов..., с. 60.
2 См.: Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 6, с. 774, 776.

115

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

ря о таком обществе: «Илья Долгоруков, Сергей Трубец­
кой, Никита Муравьев etc.»
У меня нет стремления на основании этих заметок
и планов строить — по примеру М. Н. Нечкиной и ее по­
следователей —систему условных доказательств непосред­
ственной причастности Грибоедова к упомянутому «Об­
ществу». Я сослался на «Русский Пелам» Пушкина лишь
с целью демонстрации того, что заключал Пушкин в
термине «ум».
Короче говоря, Пушкин оценивал Чацкого достаточно
сурово, восхищаясь умом Грибоедова.
Высказывалось, правда, некогда мнение, что Пушкин
«не увидел конкретно-исторического содержания в ха­
рактере Чацкого, не разглядел достаточно точного отра­
жения в нем раннего этапа развития декабристского дви­
жения в России»2. Говорилось при этом, что «Пушкин
не мог одобрить прямого изложения устами героя взгля­
дов автора»3. Но анахронизм подобного рода суждений
очевиден.
Б. О. Корман выдвигает, как бы стремясь уточнить
В. И. Левина и подправить его, свое понимание Чацкого
и той ситуации, в которую Чацкий попадает по воле
автора.
«Абстрактно-просветительское представление о жиз­
ни,— пишет Б. О. Корман,— столкнулось с самой
жизнью,— шершавой, угловатой, неразумной. И оберну­
лось это столкновение трагедией» 4.
И далее Б. О. Корман так рисует мировосприятие
просветителя декабристского толка, то есть просветителя
именно того толка, к которому и принадлежит именно
Чацкий: «Мир устроен разумно, и человек устроен разум­
но; и действовать нужно во имя высоких велений ра­
зума, отринув пагубные страсти,— так сказал бы,— пишет
исследователь,— просветитель-рационалист.. Просветитель
же декабристской формации сами веления разума осуще­
ствляет движимый страстью»5. Иными словами, речь
идет о весьма своеобразном «сочетании в идеологии де­
кабристов черт просветительства и романтизма» 6, о соче­
1
2
3
4
5
6

Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 6, с. 774.
Гордин А.
с. ХШ.
Там же, с. XII—XIII.
«Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 6, с. 524.
Там же, с. 526.
Там же.

116

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

тании просветительской рационалистичности и романти­
ческой страстности. Просветительство само оказывалось
страстью. Но эта страсть с неизбежностью наталкивалась
на обстоятельства «шероховатой, угловатой, неразумной»
действительности. Отсюда — трагедия декабризма, траге­
дия Чацкого.
«Противники,— продолжает Б. О. Корман,— восприни­
маются Чацким как порождение века минувшего, ушед­
шего в прошлое. Век же нынешний для него принци­
пиально отличен от века минувшего, ибо он — воплоще­
ние уже по существу своему победивших разумных взгля­
дов. Подобная политико-историческая концепция, естест­
венно, имеет своим эмоциональным продолжением и
следствием оптимистическое мироощущение, которое было
так характерно для декабристов»
Думается тем не менее, что с «оптимистическим ми­
роощущением» декабристов дело обстояло сложнее и что
в этом случае мы встретимся с достаточно противоречи­
вой картиной. В иных случаях тут можно, кажется, го­
ворить о своеобразном фатализме, окрашенном в героико­
драматические тона.
Вспомнить ли хрестоматийно известные строки из
поэмы «Наливайко» Рылеева...
«Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа,—
Судьба меня уж обрекла...» и т. д.
Рылеев говорил Н. Бестужеву: «Предвижу, что не бу­
дет успеха, но потрясение необходимо; тактика револю­
ций заключается в одном слове дерзай...» 2. Тактика, ко­
торая действительно исключает взвешивания каких-то там
«за» и «против», тактика героического безрассудства.
Суть дела заключалась здесь в том, что мрачные пред­
чувствия в духе Рылеева не толкали декабристов на
размышления. Эти предчувствия или подавлялись ими
в себе, или преодолевались риторически. Сомнения почи­
тались нравственно предосудительными.
Ф. Энгельс писал о французских просветителях
XVIII века, оказавших столь значительное, как извест­
но, воздействие на формирование взглядов русских де­
1 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. 6, с. 527.
2 Цит. по кн.: Воспоминания Бестужевых, с. 32,

117

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

кабристов-: «Никаких внешних авторитетов какого бы то
ни было рода они не признавали. Религия, понимание
природы, общество, государственный строй — все было
подвергнуто самой беспощадной критике; все должно
было предстать перед судом разума и либо оправдать
свое существование, либо отказаться от него. Мыслящий
рассудок стал единственным мерилом всего существую­
щего... Все прежние формы общества и государства, все
традиционные представления были признаны неразумны­
ми и отброшены, как старый хлам; мир до сих пор руко­
водился одними предрассудками, и все прошлое достой­
но лишь сожаления и презрения...» *.
Понятно, что эта оценка французского просветитель­
ства не может быть механически перенесена на просве­
тительский утопизм декабристов. Тем не менее эта оцен­
ка имеет определенное отношение и к декабристам. Со­
гласно декабристской позиции, поскольку мир неразумен,
постольку он недействителен.
Разум, ум был таким образом поставлен над действи­
тельностью и, стало быть, в каком-то смысле — вне дей­
ствительности. Разлад разума и действительности, ума
и реальности был запрограммирован в декабристском ми­
ровосприятии. Вот в конечном счете, в исходе своем,
с чем было связано и чем определялось декабристское
«горе от ума» — при соприкосновении с реальностью «ум»
фатально терпел поражение. И не «предчувствовать» это­
го декабристы просто не могли, оставаясь мыслящими
людьми. Мрачные предчувствия декабристов, в особенно­
сти их лидеров и идеологов, знаменовали собой начало
сомнений в верности избранного пути, начало поисков
новых путей. Вернее, такие предчувствия были знаком
этих сомнений и предрасположенности к поискам.
Мне кажется, Б. О. Корман верно указывает на то,
что «этот процесс сложной эволюции дореалистического
мироотношения изображает (в «Горе от ума») авторреалист, для которого герой при всей его близости к ав­
тору остается объектом художественного исследования» 2.
Гражданский романтизм Чацкого предстает перед нами
в свете скептического реализма автора комедии. И в этом
случае разрыв и даже конфликт между мировосприяти­
ем героя и автора неизбежны и закономерны.
1 Энгельс Ф. Анти-Дюринг. М., 1966, с. 12—13.
8 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, выц. 6, с. 531.

118

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Действительно, была некая знаменательная законо­
мерность в том, что декабристы, ориентируясь на агита­
ционно-утилитарное искусство (или поскольку они ори­
ентировались именно на такое искусство), оказались не
в состоянии принять даже самые высокие (или, вернее,
именно высокие) образцы реалистического искусства.
Известна разительная недооценка декабристами и про­
декабристской критикой «Евгения Онегина». Рылеев, на­
пример, считал, что «Евгений Онегин» ниже «Бахчиса­
райского фонтана» и «Кавказского пленника». БестужевМарлинский, сравнивая «Евгения Онегина» с «Цыгана­
ми», отдавал все предпочтение «Цыганам» Ч Кстати
сказать, от подобного рода оценок и пошла версия отно­
сительно «угасания» таланта Пушкина в пору, когда его
талант достигал наивысшего расцвета.
Мы уже упоминали выше о свидетельстве Д. И. Зава­
лишина относительно того, что и «Горе от ума» перво­
начально толковалось в декабристских кругах достаточ­
но поверхностно, что в этом произведении революционно
настроенные круги видели прежде всего лишь «осмея­
ние тогдашнего «порядка вещей».
«Совершенно ошибочно,— замечал Завалишин,— так­
же то мнение, будто и товарищи и высшие лица искали
спасти Грибоедова, как гениального писателя (после его
ареста.— А. Л.)... Ничего подобного в ту эпоху не было».
И далее Завалишин говорит, что для современников Пуш­
кина и Грибоедова «они были совсем иные люди, чем
для следующих поколений» 2.
Слов нет; неприятие реалистического искусства вскры­
вало весьма глубокий изъян в декабристском «мироотношении» (или в «мироотношении» декабристского толка),
вскрывало нереалистичность этого «мироотношения». Но
свидетельствовало ли реалистически объективное освеще­
ние Грибоедовым фигуры Чацкого о реализме «мироотно­
шения» самого Грибоедова в сфере его практическо-поли­
тической деятельности? В чем, собственно, проявлялся
этот реализм Грибоедова в этой сфере? В неверии в успех
революционного действия в ту пору? Возможно, но в дан­
ном случае мы имеем перед собой лишь негативную сто­
рону грибоедовской позиции. Что же касается позитивной,
1 Подробнее об этом см.: Цейтлин А. Г. Творчество Рылеева.
М., Изд-во АН СССР1, 1955, с. 243—244.
2 Завалишин Д. И., с. 170.

119

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

программной, если можно так выразиться, стороны, то в
этом случае мы с неизбежностью натолкнемся на службу
Грибоедова на дипломатическом поприще и на «химери­
ческую, — как выразился В. И. Левин, — утопию» Закав­
казской компании.
...Из статьи В. А. Ушакова (1830).
«В прошедшем году я встретился в театре с одним
из первоклассных наших поэтов и узнал из его разгово­
ров, что он намерен отправиться в Грузию. «...Этот край
может назваться врагом нашей литературы. Он лишил нас
Грибоедова!» — «Так что же? — отвечал поэт. — Ведь Гри­
боедов сделал свое. Он уже написал «Горе от ума». —
В сем изречении отличного писателя заключается крат­
кая, но верная оценка разбираемого нами творения» !.
Автор статьи говорил о своей встрече в театре с Пуш­
киным.
Суждение Пушкина было полемически заострено. В ту
пору многие говорили о том, что в авторе «Горя от ума»
русское общество потеряло писателя, «который подавал
большие надежды»2, или даже, что «Грибоедов только по­
пробовал перо на комедии «Горе от ума» 3. Но в сужде­
нии Пушкина было и нечто негативное по отношению
к Грибоедову, вернее: к деятельности Грибоедова после
создания комедии. Написав «Горе от ума», Грибоедов
и «сделал свое» — дальше он делал нечто иное, ни в ка­
кое сравнение с «Горем от ума» не идущее.
Трудно, конечно, оспорить это жесткое суждение. Но
ведь Пушкин говорил и о том, что именно после напи­
сания «Горя от ума» начался период «беспрерывных ус­
пехов» Грибоедова. «Не знаю ничего завиднее, — писал
Пушкин, — последних годов бурной его жизни» 4.
В этих словах Пушкина, повторим еще раз, нет едко­
сти, нет иронии. Они чистосердечны. Да и связаны они
с непосредственным впечатлением от встречи с останками
Грибоедова — два вола медленно тащили в гору арбу, не­
сколько грузин ее сопровождали. «Не думал я встретить
1 А. С. Грибоедов в русской критике, с. 55.
2 Вяземский П. А. Фон-Визен. Там же, с. 97.
3 Оценка Н. И. Греча, приведенная Ф. В. Булгариным в его
«Воспоминаниях о незабвенном А, С. Грибоедове» (см.: А. С. Гри­
боедов в воспоминаниях современников, с. 36).
4 Пушкин-критик, с. 418.

120

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

уже когда-нибудь нашего Грибоедова!»1 — это была пер­
вая мысль, пришедшая Пушкину, когда он узнал, что ве­
зут Грибоедова. Перед своим последним отъездом в Пер­
сию Грибоедов поделился с Пушкиным дурными предчув­
ствиями. И, как видим, Пушкин внутренне согласился
с ними.
Неоднозначна была пушкинская оценка того периода
в жизни Грибоедова, который наступил после создания
им «Горя от ума». Может быть, потому, что неоднозначен
был и сам этот период. Но обо всем этом — позже. А по­
ка добавим ко всему изложенному выше лишь то, что,
судя по всему, неоднозначен и вопрос о реалистичности
«мироотношения» Грибоедова. Не так уж этот вопрос
прост. Неоднозначен и не прост и вопрос об отношении
реалиста Грибоедова к «дореалисту» Чацкому.
Думается, что в объяснимом стремлении «привести в
спокойствие» ход обсуждения темы, которой так нервно
коснулся В. И. Левин, словно бы травмированный тради­
цией наведения хрестоматийного глянца на классика Гри­
боедова, Б. О. Корман не устоял все-таки перед искуше­
нием внести умиротворяющую «ясность» в дела и обстоя­
тельства, которые не были ему самому окончательно
ясны...
Что же касается вопроса о том, к каким именно взгля­
дам «восходит» концепция В. И. Левина, то, пожалуй,
не о Пушкине тут в первую очередь должна пойти всетаки речь.
Наиболее ярко, отчетливо, остро сказал о враждеб­
ности Грибоедова Чацкому, отождествив при этом Гри­
боедова с Молчаливым, Ф. Сологуб2. Я не хочу этим ска­
зать, что современный исследователь «идет от Ф. Соло­
губа». Нет. Я хочу лишь заметить, что и та крайность,
к которой, кажется, испытывает некое тяготение В. И. Ле­
вин, уже изведана в отечественной критике, уже была
обсуждена. И, естественно, исследователь, взявшийся под­
вести некий итог различным суждениям о Грибоедове,
должен был принять во внимание это обстоятельство и
должен, мне кажется, был выразить свое отношение к
точке зрения, заявленной до него, но столь близкой ему.
1 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 6, с. 666.
2 Подробнее об оценке Ф. Сологубом «Горя от ума» и автора
комедии см. в указанной работе Л. К. Долгополова и А. В. Лав­
рова (в книге «А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Тради­
ции», с. 121—122).

121

ГЛАВА 2 * СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

С чем-то, возможно, он тут бы и согласился, а что-то бы
отверг,, от чего-то, надо думать, отмежевался бы. И заод­
но прояснил бы свою собственную концепцию. В част­
ности, и для самого себя, возможно.
Оставляя, наконец, статью В. И. Левина, я хочу ска­
зать, что мера внимания к ней отнюдь не случайна.
«Улучшение» Грибоедова спровоцировало позыв к его
«разоблачению». При этом автор статьи и не заметил, судя
по всему, что его позиция в данном случае изначально
задана ему той самой концепцией, которую он столь стра­
стно отвергает.
Ныне уже можно прочитать раздраженные строки
иных исследователей по поводу тех авторов, которые на­
чинают видеть в Грибоедове человека, «предавшего за
«павлинье звание» идеалы молодости и духовно умер­
шего задолго до своей физической смерти» !. Раздражение
мне кажется понятным. Но не лишне, думаю, учесть тут
и то обстоятельство, что и лакировка, «крашение» Грибо­
едова были подспудно (даже, возможно, неосознанно)
основаны на недоверии к реальному Грибоедову. «Разоб­
лачение» Грибоедова лишь вывело это недоверие наружу.
С этой точки зрения некоторые теперешние статьи пред­
ставляются проявлением тенденции, в которой принцип
подхода к феномену остается прежним и меняется на пря­
мо, зеркально противоположный лишь знак, с которым
данный феномен оценивается. Но и в том и в другом
случаях опускается суть: феномен, неповторимость явле­
ния — сам А. С. Грибоедов. Ибо и в том и в другом слу­
чаях подразумевается некий умозрительный и извне при­
внесенный эталон, с которым данное явление сопостав­
ляется. Грибоедова «судят» не в меру его своеобразия,
не в его собственную меру, а в меру собственных пред­
ставлений о некоем совершенстве или о том, что «должно
быть». Соответственно и Чацкого «судят» в меру представ­
лений о том самом мифическом «идеальном герое», при­
зрак которого возник в нашем коллективном сознании под
воздействием обстоятельств и страстей, ничего общего, как
нетрудно понять, ни с Грибоедовым, ни с Чацким не имев­
шими.
С точки зрения научно-исследовательской самое худое
тут заключается в том, что при подобном подходе к делу,
1 Фомичев С. А. Автор «Горя от ума» и читатели комедии.—
В кн.: А, С, Грибоедов, Творчество. Биография, Традиции, с. 22.

122

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

строго говоря, не остается места для действительного
познания данного явления во всем его своеобразии и не­
повторимости. Вместо познания мы имеем некий механи­
ческий процесс.
В этой связи я разрешу себе вспомнить, что говорил
К. Маркс в «Экономическо-философских рукописях» от­
носительно принципиального, коренного отличия собст­
венно человеческой способности «прилагать к предмету
соответствующую мерку» от способности низшего поряд­
ка — относиться к предмету лишь в меру собственной по­
требности в нем Ч

В случае, когда мы имеем дело с упомянутым выше
механическим процессом, мы встречаемся, собственно
говоря, не с актом познания, а с актом перенесения или
простого наложения на предмет, явление контуров моде­
ли; возникшей под воздействием позднейших идеологиче­
ских потребностей и требований времени. И только. Позд­
нейшие идеологические и общественно-политические «стра­
сти» словно бы подчиняют себе реальные, действительно
существовавшие в жизни «обстоятельства». Стоит ли гово­
рить о том, что такое подчинение, как и такое познание,
мнимые. Мы познаем в этом случае лишь собственную
тень, даже не себя, а именно свою тень, нечто бесплот­
ное и эфемерное. Но зато эта тень почти всегда дефор­
мирует наш действительный масштаб — или удлиняет, или
укорачивает, в зависимости от обстоятельств времени.
...В добавлении «От редакции» к статьям, опублико­
ванным в «Известиях АН СССР» по поводу «Горя от
ума» и Грибоедова, сказано: «Спор о художественной и
идейно-политической функции образов бессмертной коме­
дии Грибоедова (Н. К. Пиксанов, М. В. Нечкина, В. Н. Ор­
лов и. др.) нельзя считать завершенным» 2.
Как говорится, так тому и быть.

См.: Маркс. К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956,
с. "566.
'
'
3 «Изв. АН СССР», 1970, т. 29, вып. с. 59.

ГЛАВА 3

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

...Человек тогда только свободно смотрит на
предмет, когда он не гнет его в силу своей
теории и сам не гнется перед ним. Уважение
к предмету не произвольное, а обязательное
ограничивает человека, лишает его свободного
размаха. Предмет, говоря о котором, человек
не может улыбнуться, не впадая в кощунство,
не боясь угрызений совести,— фетиш, и чело­
век подавлен им, он боится, смешать его с
простою ж и з н и ю.
А. И. Герцен

Я не рожден святыню славословитъ,
Мой слабый глас не взыдет до небес...
А. С. Пушкин

...Ему не свято ничего...
Уж не повесят ли его?
А. С. Грибоедов
Из стихотворения, написанного
во время нахождения под арестом
по делу декабристов

...И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.
А. С. Пушкин

...Я слышал, как в публике говорили: что же
это он какой-то плюгавенький? И почему это
он в очках?
А. В. Луначарский
«Горе от ума»
в Малом театре (1930)

П. А. Вяземский (1837).
«...Молодой Чацкий похож на Стародума. Благород­
ство правил его почтенно; но способность, с которой он
ех-аЬгирІо (внезапно, вдруг.— А. Л.) проповедует на каж­
дый попавшийся ему текст, нередко утомительна. Слу­
шающие речи его точно могут применить к себе назва­
ние комедии, говоря: «Горе от ума!» Ум, каков Чацкого,

124

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

не есть завидный ни для себя, ни для других. В этом
главный порок автора, что посреди глупцов разного свой­
ства вывел он одного умного человека, да и то бешеного
и скучного...»
Далее в подтверждение своей оценки Чацкого П. А. Вя­
земский ссылается на известный отзыв о Чацком Пуш­
кина.
В. Ф. Одоевский (1825).
«...B Чацком комик не думал представить идеала со­
вершенства, но человека молодого, пламенного, в котором
глупости других возбуждают насмешливость, наконец че­
ловека, к которому можно отнести стих поэта:
Не терпит сердце немоты» 2.
Н. И. Надеждин (1831).
«Из всех лиц комедии Чацкий менее всех имеет поло­
жительной истины. Это не столько живой портрет, сколь­
ко идеальное создание Грибоедова, выпущенное им на
сцену действительной жизни для того, чтобы быть орга­
ном его собственного образа мыслей...» 3.
Н. В. Гоголь (1846).
«...Такое скопище уродов общества, из которых каж­
дый окарикатурил какое-нибудь мнение, правило, мысль,
извративши по-своему законный смысл их, должно было
вызвать в отпор ему другую крайность, которая обнару­
жилась ярко в Чацком» 4.

К. А. Полевой (1833).
В Чацком «...поэт невольно, не думая, изображал... са­
мого себя» 5.

Из письма А. С. Пушкина П. А. Вяземскому (1825).
«Чацкий совсем не умный человек...» 6.
И. А. Гончаров (1872).
«...«Ум» Чацкого, сверкавший как луч света...»7.
1
2
3
- 4
5
6
7

А. С. Грибоедов в русской критике, с. 96.
Там же, с. 30.
Там же, с. 65.
Там же, с. 102.
Там же, с. 85.
Пушкин-критик, с. 82.
А. С. Грибоедов в русской критике, с. 261.

125

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

Из письма А. С. Грибоедова П. А. Катенину (1825).
«Умнейший, любезнейший Павел Александрович! Вче­
ра я получил твое письмо (письмо П. А. Катенина до нас
не дошло. — А. Л.), и знаешь ли, какое оно действие про­
извело на меня? Я заперся на целый день, и у огонька
моей печки полсутки пожил с тобою, почтенный друг...
Давно я не проводил время так уединенно и, между тем,
так приятно!.. Критика твоя, хотя жестокая и вовсе не­
справедливая, принесла мне истинное удовольствие тоном
чистосердечия, которого я напрасно буду требовать от
других людей; не уважая искренности их, негодуя на при­
творство, чорт ли мне в их мнении? Ты находишь глав­
ную погрешность в плане: мне кажется, что он прост и
ясен по цели и исполнению; девушка сама не глупая
предпочитает дурака умному человеку (не потому, чтобы
ум у нас грешных был обыкновенен, нет! и в моей коме­
дии 25 глупцов на одного здравомыслящего человека)...»1.
Н.П. Огарев (1861).
«Мы не можем решить вопроса ни в пользу Пушкина,
ни в пользу Грибоедова...» 2.
В. А. Ушаков (1830).
«Чацкий, этот искатель совершенства, этот нравствен­
ный Дон-Кихот, долженствующий, как и Рыцарь плачев­
ного образа, обмануться во всех своих надеждах...» 3.

Ап. Григорьев (1862).
«Чацкий Грибоедова есть единственное истинно герои­
ческое лицо нашей литературы. <...> Возвышенная на­
тура Чацкого, который ненавидит ложь, зло и тупоумие,
как человек вообще, а не как условный «порядочный че­
ловек», и смело обличает всякую ложь, хотя бы его и не
слушали... пора отречься от дикого мнения, что Чацкий—
Дон-Кихот» 4.
А. В. Луначарский. Стенограмма речи, произнесенной
на торжественном заседании,
посвященном памяти
А. С. Грибоедова. (11 февраля 1929 года.)
1
2
3
4

Грибоедов А. С. Соч., с. 526—527.
А. С. Грибоедов в русской критике, с. 212.
Там же, с. 50.
Григорьев Ап. Литературная критика, с. 495, 501.

126

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

«Комедия приобретает особенно серьезное значение
потому, что, кроме восхитительных масок, созданных Гри­
боедовым, в ней дана фигура, представляющая самого Гри­
боедова. Чацкий — это порт-пароль Грибоедова. Пушкин
чувствовал фальшь в Чацком... можно ли метать бисер
перед свиньями, которые все равно его растопчуті.. Прав­
да глаголет устами безумцев, начиная от Василия Бла­
женного и кончая Любимом Торцовым и более близкими
нам типами. В пьяном виде человек делается порой смель­
чаком. Он говорит то, чего бы не сказал, будучи трезвым.
Безумие, опьянение Чацкого — в его молодости. Он еще
слишком молод, он еще не созрел. Его ум — ум блестяще­
го мальчишки. Его несдержанность оттого, что у него еще
нет седых волос, что он еще не примирился с подлостью,
не пережил тех щелчков, которые пережил и сам Грибое­
дов и Пушкин»

Вл. И. Немирович-Данченко (1910).
«Откуда же у Чацкого такой жизненный опыт, такие
меткие характеристики?.. По замыслу Художественного
театра <...> по лицу Чацкого все время скользит улыбка
и острый, добродушно-насмешливый, почти веселый
взгляд, очень похожий на тот, какой мы видим на изве­
стных портретах Грибоедова. <...> Трудно встретить во
всей русской литературе образ молодого человека более
искреннего и нежного при таком остром уме и широте
мысли» 2.
Да, конечно, все это очень напоминает картину той
разноголосицы, с которой мы уже имели случай познако­
миться в первой главе этой книги. Да, несомненно, раз­
норечивость мнений различных авторов о Чацком очень
сходна с той разноречивостью, которую различные авторы
демонстрируют, говоря о самом Грибоедове.
Предположение относительно того, что и в первом и
во втором случаях разноречивость типологически имеет
нечто общее, не будет, думается, слишком смелым. Мож­
но, пожалуй, даже сказать, что разноречивость мнений
о Чацком продолжает и развивает разноречивость мне­
ний о его авторе. В конечном счете в основе разногласий
1 Луначарский А. В., т. 1, с. 20.
2 А. С. Грибоедов в русской критике, с. 279, 281, 300.

127

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

относительно Грибоедова был вопрос об отношении Гри­
боедова к декабризму. В основе разногласий относительно
Чацкого — вопрос об отношении к нему Грибоедова. Если
согласиться с тем, что Чацкий — декабрист (или будущий
декабрист), то оба упомянутых вопроса с неизбежностью
соединяются.
Но это — схема.
Вопрос об отношении различных авторов в различное
время к Чацкому богаче такой схемы.
Образ Чацкого, вне сомнения, не покрывается проб­
лемой отношения Грибоедова к декабризму как таковому.
О. И. Сенковский писал (в 1834 году), что «подобно
«Свадьбе Фигаро», комедия Грибоедова — это комедия
политическая»
Не только. Подробнее об этой стороне
дела у нас еще будет возможность сказать, пока же от­
метим, что отношение к Чацкому оставалось лакмусовой
бумажкой для целого ряда критиков и после того, как
декабризм сам по себе уже утратил актуальность, пере­
стал быть «злобой дня» и на первое место в обществен­
ной мысли вышли совсем иные темы. Отношение к Чац­
кому стало аккумулировать некую сумму общественного
опыта целого ряда поколений. Даже тогда, когда иные
авторы энергически отрицали это.
«С первого своего появления на сцене, — пишет со­
временный исследователь, — Чацкий производит самое по­
ложительное впечатление. Он пылок, остер, умен, крас­
норечив, полон жизни, нетерпелив. Но он слишком пылок,
слишком остер и нетерпелив. И это «слишком» вызывает
при знакомстве с ним улыбку. Добрую, но чуть-чуть на­
смешливую. Это та улыбка, с какой смотрит умудренный
годами человек на очень славного, очень чистого, но еще
недостаточно искушенного юношу» 2.
Это все очень близко к тому, что говорил о Чацком
Луначарский. Только Луначарский вел отсчет горького
опыта от Пушкина и Грибоедова, уже успевших пере­
жить некие «щелчки» судьбы и даже успевших, приме­
няя фигуральное выражение Луначарского, дожить «до
седых волос». Луначарский даже говорит про Чацкого
так: «...что мог сделать этот мальчишка с этой громади­
ной скалозубовщины и фамусовщины?» 3.
1
2
АН
?

А. С. Грибоедов в русской критике, с. 94.
МаііминЕ. Заметки о «Горе от ума» Грибоедова...— В кн.: «Иэв.
СССР», 1970, т. 29, вып. 1, с. 53.
Дцначарский А. В., т. 1, с. 20,

128

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

«Мальчишка», «неискушенный юноша»... Все эти оп­
ределения порождены, очевидно, достаточно драматиче­
ской ретроспекцией.
- Характерно в этой связи и объяснение Луначарским
причин, по которым Чацкий не понравился Пушкину.
«Бедный гениальный поэт, — пишет Луначарский, — был
уже к тому времени «сивкой, которого уходили крутые
горки». Правда, — добавляет критик, — художественной
силы был в нем еще непочатый край, но он сам старался
выбирать темы и отражать чувства, которые не затраги­
вали бы господствующих. С этой точки зрения и стихия
Грибоедова казалась Пушкину слишком левой»
К слову сказать, в данном случае Луначарский идет
в русле довольно старой традиции — русле непосредствен­
но декабристской традиции оценки последнего этапа в
творчестве Пушкина.
Мы уже имели случай упомянуть об отношении к наи­
более зрелым произведениям Пушкина-реалиста со сто­
роны Рылеева. Рылееву не суждено было стать свидете­
лем последнего расцвета пушкинского искусства. Но
ссыльные декабристы с огромным нетерпением, с огром­
ным интересом и волнением ждали, что еще, что теперь
напишет «их» Пушкин. Разочарование их было Жестоким.
Бестужев, например, писал по прочтении очередных до­
шедших до него в якутскую ссылку глав «Евгения Оне­
гина»: «Я готов, право, схватить Пушкина за ворот, под­
нять его над толпой и сказать ему: стыдись! Тебе ли, как
болонке, спать на солнышке перед окном, на пуховой по­
душке детского успеха? » 2.
Большинство декабристов, в том числе и Бестужев,
оказавшись после поражения на Сенатской в ссылке, в
«узах», остановились в своем идейном развитии. Они как
бы судили об Онегине, «гадком», по выражению Бесту­
жева, Онегине с позиций Чацкого. Общественно-истори­
ческая перспектива развития типологии героической лич­
ности ускользала от них.
Должно было пройти много времени и событий, преж­
де чем А. И. Герцен — человек, поклявшийся верности
памяти героев 1825 года, — смог сказать: «Энтузиаст Чац­
кий... декабрист в глубине души, уступает место Онеги­
ну... человеку, скучающему и чувствующему всю свою
1 Луначарский А. В., т. 1, с. 11.
2 Цит. по кн.: Базанов В. Очерки декабристской литературы.
Публицистика. Проза. Критика. М., ГИХЛ, 1953, с. 409.

129

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

колоссальную ненужность. Онегин, — добавляет А. И. Гер­
цен, — который вступил в жизнь с улыбкой на устах, с
каждой песнью становится все более и более мрачным и
наконец, поглощенный пустотой, исчезает, не оставив ни­
какого следа, никакой мысли. Тип был найден, и с тех
пор каждый роман, каждая поэма имели своего Онегина,
т. е. человека, осужденного на праздность, бесполезность,
сбитого с пути, — человека, чуждого в своей семье, не же­
лающего делать зла и бессильного сделать добро; он не
делает в конце концов ничего, хотя и пробует все, за
исключением, впрочем, двух вещей: во-первых, он никогда
не становится на сторону правительства, и, во-вторых, он
никогда не способен стать на сторону народа...
«Онегин» — самое значительное творение Пушкина...
Эта поэма созревала под влиянием печальных лет, после­
довавших за 14 декабря...
Чацкий — это Онегин-резонер, старший его брат. «Ге­
рой нашего времени» Лермонтова — его младший брат»
Чацкий, иными словами, — это герой, не переживший
своего поражения, не переживший крушения своих на­
дежд и верований, мечтаний. Чацкий — герой, не прошед­
ший еще проверки практикой жизни, это герой, не зна­
ющий своего будущего, не знающий, что мечтаниям его
поставлен предел. Чацкий — вечный юноша русской обще­
ственной мысли. И потому от него нечего требовать, что­
бы он был критерием зрелости мысли. Довольно того, что
он навсегда останется мерилом той непосредственности в
отношении к окружающему нас миру, которой посредст­
венность никогда не знает и к которой посредственность
всегда относится с насмешкой.
В юности Добролюбов мечтал быть похожим на Чац­
кого. Именно на Чацкого. О том, как со временем изме­
нилось «мироотношение» Добролюбова, мы можем создать
себе представление хотя бы по известному «Дневнику
Левицкого» Н. Г. Чернышевского. Содержание «Дневни­
ка» не может быть сегодня не известно всякому, кого дей­
ствительно интересуют вопросы, обсуждаемые в этой кни­
ге, — нет смысла говорить о Левицком — Добролюбове.
И вот отошедший от былой своей непосредственности
мировосприятия в духе Чацкого, Добролюбов получил воз­
можность взглянуть на это былое свое мировосприятие
как бы со стороны. Непосредственность потому, в част1 Герцен А. И., т. 18, с. 183—184.
5—5084

130

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ности, и непосредственность, что со стороны на себя
взглянуть никак не может. В том и парадокс, что непо­
средственность всегда исключительно субъективна. В сфе­
ре политики непосредственность — это всегда намерение,
а не исполнение, всегда должное, а не сущее. Непосред­
ственность импульсивна, она исключает всякое сомнение
и колебание — источники серьезного размышления. Она
вся во власти впечатления, зачастую первого. Непосред­
ственность всегда поэтому до известной степени поверх­
ностна, что, естественно, не исключает при ней глубины
переживаний...
В своей программной статье «О степени участия на­
родности в развитии русской литературы» (1858) Добро­
любов, в частности, писал: «...что русская сатира не на­
родна, это видно уж из того, что она противоречит народ­
ной пословице: «лежачего не бьют». Она постоянно вос­
ставала на лежачего, как только переставала пересыпать
из пустого в порожнее. А большею частию занималась
этим полезным пересыпаньем. Ведь придет же, в самом
деле, в голову русскому сатирику переводить «Боалову
сатиру о различии страстей человеческих»! Или переде­
лывать на русские нравы Ювеналову сатиру о благород­
стве! Грибоедов как будто имел в виду русских сатири­
ков, изображая Чацкого. Ни к селу ни к городу, людям,
которые не хотят их слушать и не могут понять, а если
поймут, то не могут выполнить их требований, начинают
они кричать о Кузнецком Мосте и вечных нарядах, об
иголках и шпильках (не замечая слона), восстают про­
тив фраков и бритья бород (а сами выбриты и во фраке),
против мелочных недостатков, зависящих от обычая или
даже приличий, принятых всеми и, в сущности, никому
не мешающих. И тут же вдруг, как снег на голову, гря­
нут с каким-нибудь маленьким требованьем: будь, дес­
кать, добродетелен, служи бескорыстно, ставь общее бла­
го выше собственного и т. п. абстракции, весьма милые
и вполне справедливые, но, к несчастью, редко завися­
щие от воли частного человека... Совершенно так, как
Чацкий издевается над фраком, очень хорошо понимая,
однако, что носить или не носить фрак, брить или не
брить бороду вовсе не зависит от восклицаний какогонибудь одного азартного господина»
1 Добролюбов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т.. т. 2, М.— Л.. Гослитиздат,
1962, с. 270.
'
’'

131

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

Над кем же и над чем же иронизирует столь едко
тут Добролюбов? Над Чацким? Да нет, конечно. Добро­
любов иронизирует тут над определенного рода отноше­
нием к действительности. И в этом смысле он иронизи­
рует вместе с тем над тем самым отношением к Чацкому,
которому и сам был некогда подвержен.
В современном исследовании, посвященном «Горю от
ума» и образу Чацкого, читаем: «То, что Чацкий говорит
умные вещи дуракам, что он слишком долго не может
понять очевидного, что он не всегда последователен в по­
ступках своих и речах и пр., пр., — все это условность,
натяжка, которая допустима в комедии и питает комедию.
Это примета жанра, это то, что относится к сфере свобод­
ного в искусстве. Но это же помогает поэту полнее вы­
сказаться о жизни».
И в этом же исследовании говорится следующее: «Чи­
татель или зритель, находящийся в сфере воздействия
искусства, — это человек не столько сомневающийся,
сколько доверчивый. Нет ничего более враждебного для
художественного воспроизведения, нежели уверенный в
себе здравый рассудок» Ч
Как видно, речь тут идет о том самом «наивном реа­
лизме» читателя или зрителя, который обязан не заме­
чать условности ситуации, обязан верить на слово герою
и принимать его таким, каким он сам себе представляет­
ся. Тут уже получается так, что «уверенный в себе здра­
вый рассудок» несовместим с эстетическим восприятием
в принципе. Пусть так. Но вот вопрос: относится ли это
к автору произведения искусства? И как тут быть, если
автор без сомнения наделен этим самым «уверенным в
себе здравым рассудком», если автор трезво оценивает и
ситуацию и героя?
Грибоедова-то «наивным реалистом» уж никак не на­
зовешь. Реализм Грибоедова как раз именно ненаивный.
Искусство — живая модель действительности. Живая.
Искусство живет для тех, кому искусство в первую оче­
редь и адресовано, для всех нас — для человечества чита­
ющего, слушающего и видящего. В искусстве чарует,
влечет, волнует, радует или заставляет страдать то, что
прежде всего связано с самим художником. В поэзии
Пушкина главное — Пушкин. В картинах Рембрандта —
1 Маймин Е. Указ, статья.— В кн.: «Изв. АН СССР», т. 29, выд. 1,
с. 50-51.

5*

132

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Рембрандт. И так далее. Даже в искусстве Шекспира
самое драгоценное — Шекспир, хотя мы о нем почти ни­
чего вполне достоверного не знаем. Живут и едва ли уже
не бессмертны (по нашим, человеческим меркам) именно
Пушкин и Рембрандт, Шекспир и все те, кого можно
упомянуть в их ряду. Они — главные герои их произведе­
ний. Самые главные герои. Все остальные их герои, даже
«главные», второстепенны, производны от художника.
Вот и в «Горе от ума» главный герой — Грибоедов.
И нельзя сказать, что этот герой присутствует в этой
комедии незримо и неслышно. Нельзя сказать, что он
присутствует в комедии лишь перевоплощенно. Он при­
сутствует в отношении автора к персонажам комедии.
А отношение это выражено образными средствами. Вы­
ражено, хотел того автор или не хотел. Автор всегда —
так или иначе — воплощен в своем произведении.
Не раз задавался вопрос: почему, собственно, Грибое­
дов назвал свое произведение, свое «Горе» — комедией?
Почему, скажем, не драмой?
Налицо, кажется, некое противоречие. Ю. Тынянов
объяснял это противоречие, снимая его, так: «Центр ко­
медии — в комичности положения самого Чацкого, и здесь
комичность является средством трагического, а комедия—
видом трагедии. Пушкин необыкновенно ясно увидел эту
черту Чацкого»
Иными словами, Ю. Тынянов полагает, что в «Горе от
ума» комическая форма выражает некий трагический эле­
мент содержания, что «Горе от ума» — трагедия в форме
комедии. И в этом смысле «Горе от ума» — своего рода
трагикомедия.
Такое понимание «Горя от ума» очень близко к тому,
что по этому поводу говорил и А. В. Луначарский.
А. В. Луначарский писал, что Грибоедову «нужно бы­
ло взять такой тон, найти такую манеру, в которой мож­
но было и царям и подцаренкам говорить правду. Давно
известна для этого шутовская форма; в этой форме можно
было кое-что протащить, поэтому, оставив за Чацким —
своим прокурором — всю полноту серьезности... Грибоедов
в остальном старался сделать веселую комедию... Его инт­
рига не бог весть как построена и не бог весть как инте­
ресна сама по себе; можно очень сильно критиковать про­
изведение с этой точки зрения, и его критиковали, но,
1 «Лит. наследство», 1946, т. 47/48, с. 172—173.

133

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

критикуя, воздавали хвалу и славу. Ибо, — продолжает
свою мысль Луначарский, — зачем Грибоедову было стро­
ить доскональную комедию, которая бы оттеняла каждое
событие, где конструкция бы выпирала на первый план?
Это ему не было нужно. Он не комедиограф, но он вели­
кий пророк типа Иеремии, который выходит на площадь,
чтобы сказать страшную правду о своей горячей любви
и о ненависти ко всему тому, что является позором для
его родины. Поэтому, — заключает Луначарский, — коме­
дия как форма для Грибоедова была совершенно второ­
степенна, об этом он и сам говорил, когда утверждал, что
тогдашние условия заставили принизить его первоначаль­
ный замысел» Г
Да, в чем-то все это близко к тому толкованию коме­
дийного элемента в произведении Грибоедова, которое
дает Ю. Тынянов, но, пожалуй, заметно беднее по содер­
жанию.
В нашей исследовательской литературе уже высказы­
валась мысль о том, что «самая комедийная форма, по
его (Грибоедова. — А. Л.) словам, была для него своего
рода компромиссом, уступкой»2. Мысль эта, как видим,
непосредственным образом восходит к суждениям Луна­
чарского. Но мне кажется, что в этой мысли заключены
очевидные несообразности.
Во-первых, Грибоедов, как помним, говоря об измене­
нии «первого начертания» своей «сценической поэмы»,
объяснял это изменение потребностью «слышать стихи...
в театре» и полагал, что в этом случае он всего лишь
разделяет неизбежную участь всякого драматурга («Ра­
син и Шекспир подвергались той же участи,— так мне
ли роптать?») 3.
Во-вторых, Грибоедов ничего не «протаскивал» — он
написал заведомо неподцензурную вещь. И сам об этом
знал и говорил. В «Горе от ума» нет ни аллюзий, ни
«шиша к кармане», ни намеков «тонких на то...», ни по­
литически криминального подтекста. Ничего этого в ко­
медии Грибоедова нет. «Прокурор Чацкий» все говорит
прямо, открыто и всем, за что и осуждается Пушкиным.
Правда, Грибоедов, как мы уже об этом говорили вы1 Луначарский А. В., т. 1, с. 18—19.
2 Слонимский А. «Горе от ума» и комедия эпохи декабристов.—
В кн.: А. С. Грибоедов. 1795—1829, с. 40.
3 Грибоедов А. С. Соч., с. 382.

134

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

шѳ, время от времени обращался к мыслям относительно
возможности опубликования своей комедии. Он действи­
тельно что-то менял в своем произведении, как бы преду­
гадывая цензурные возражения и запреты. Но подобного
рода мысли посещали Грибоедова лишь эпизодически. Су­
дя по всему, после воцарения Николая I Грибоедов всетаки утратил серьезные надежды на то, чтобы его про­
изведение появилось при его жизни на сцене или в печа­
ти. Изменения, которые, как мы знаем со слов самого
Грибоедова, он вносил в текст комедии, ни в коей мере
не касались ни главного ее содержания и смысла, ни жан­
рового ее своеобразия. Это не гипотеза. Этот вывод осно­
ван на весьма и весьма кропотливой текстологической
работе и подробном сопоставлении известных фактов био­
графии писателяЧ
Наконец, самое существенное возражение против точ­
ки зрения А. В. Луначарского и тех, кто близок к ней.
Луначарский и авторы, солидаризующиеся с ним в
рассуждениях о «второстепенности» комедийной «сторо­
ны» или «формы» «Горя от ума», вынуждены тем самым
молчаливо указать на несовершенство шедевра. Луначар­
ский прямо говорит, как мы только что видели, об этом.
Форма произведения, согласно мнению этих авторов, была
продиктована внешней вынужденностью, и Грибоедов рассчитанно пошел на искажение своего первоначального за­
мысла, пошел на компромиссное снижение его. Форма
произведения оказалась вследствие этого необязательной
и неорганичной для смысла и внутренней идеи произве­
дения. Перед нами словно бы предстает некий кентавр,
наделенный органом мышления передового человека и
ножками модной балерины. И кентавр этот искусно скон­
струирован автором-рационалистом с учетом оптимальной
приспосабливаемости такого создания к той «среде обита­
ния», в которой ему придется существовать. Все полу­
чается даже достаточно логично, если согласиться, напри­
мер, с тем, что Грибоедов был «человеком расчета». Рас­
четливый человек сконструировал искусное произведение,
умело переодев свои мысли, — комическое в этом произ­
ведении «введено» для отвода глаз, комическое выпол­
няет роль своего рода громоотвода.
1 К такому выводу приходит Н. К. Пиксанов на основании тща­
тельнейшего анализа (см.: Пиксанов Н. К. Творческая история
«Горя от ума», с. 157, 326 и др.).

135

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

Но против такого истолкования «Горя от ума» возра­
жает сам Грибоедов.
Правда, Грибоедов говаривал (в письме к С. Н. Бе­
гичеву, 1824 год, например), что «манускрипт» его «не­
совершенен», и даже предлагал «предать его огню». Но
тут же Грибоедов писал и о том, что все-таки в конце
концов у него, кажется, получилась «живая, быстрая
вещь» !. Кстати, эту оценку «Горя от ума» Ю. Тынянов
перенес в «Смерть Вазир-Мухтара».
Но есть документ, который позволяет нам довольно
глубоко проникнуть в сущность творческого процесса,
совершавшегося, при написании комедии, понять и пред­
ставить себе, как сам Грибоедов смотрел на свое твор­
чество.
Речь идет об уже цитировавшемся выше письме Гри­
боедова к П. А. Катенину (1825).
Помимо прочего, Грибоедов писал в этом письме Кате­
нину по поводу замечания последнего относительно того,
что в комедии «дарования более, нежели искусства». «Са­
мая лестная похвала, которую ты мог мне сказать, не
знаю, стою ли ее? Искусство в том только и состоит, чтоб
подделываться под дарование, а в ком более вытвержденного, приобретенного потом и сидением искусства угож­
дать теоретикам, т. е. делать глупости, в ком, говорю я,
более способности удовлетворять школьным требованиям,
условиям, привычкам, бабушкиным преданиям, нежели
собственной творческой силы, — тот, если художник, раз­
бей свою палитру, и кисть, резец или перо свое брось за
окошко; знаю, — говорит Грибоедов, — что всякое ремес­
ло имеет свои хитрости, но чем их менее, тем спорее
дело, и не лучше ли вовсе без хитростей?..» 2.
Несомненно, Грибоедов в данном случае тесно сбли­
жает, пожалуй, даже -отождествляет понятие «искусство»
с понятием «искусно». Не предположив такого сближе­
ния, просто невозможно будет понять смысла приведен­
ных слов, невозможно будет понять смысла противопо­
ставления «дарования» «искусству».
Именно вдохновение относится к сфере свободы в ис­
кусстве. Нельзя испытать вдохновение из расчета или по
каким-то веским соображениям. В каком-то смысле вдох­
новение непроизвольно (хотя, естественно, и у вдохнрве1 Грибоедов А. С. Соч., с. 514.
* Там ж₽> с. 528.

136

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ния есть свои причины и свои закономерности, но это дело
совсем иное и не об этом тут у нас речь). «Живая, быст­
рая вещь» — плод вдохновения.
Грибоедов восхищался Шекспиром, ставя его неизме­
римо выше «мечтательного» Байрона. Но Шекспир при­
влекал Грибоедова и по иной причине.
«Многие, — как считал Грибоедов, — слишком долго
приготовляются, сбираясь написать что-нибудь, и часто
все оканчивается у них сборами. Надобно так, чтобы
вздумал и написал. — Не все могут так сделать. Только
Шекспир писал наверное» !. Произведение искусства ста­
ло быть, согласно Грибоедову, в известной степени им­
пульсивно, творческий процесс целостен. Привходящие
соображения лишь тормозят или вовсе останавливают
творчество. И в этом смысле не вызывает каких-либо со­
мнений свидетельство одного из современников Грибоедо­
ва, утверждавшего, что при всем внимании к мнениям
друзей Грибоедов «слушался только своего вдохновения»2.
Представление о том, что «Горе от ума» в том виде,
в каком оно вышло из-под пера автора, явилось резуль­
татом некоего обдуманного расчета, некоего компромисса
между начальным «высоким» замыслом и возможностью
дать этому замыслу жизнь, возможностью раскрытъ этот
замысел, — такое представление не учитывает ни приро­
ды творчества вообще, ни своеобразия творчества Грибое­
дова особенно.
Стремление Грибоедова придать своему замыслу сце­
ничность ищет не плоского объяснения в «суетности» и
тщеславии автора, хотя Вяземский, скажем, считал, что
«привычка к театру есть род запоя» 3.
Нетрудно увидеть, что этому «недугу» особенно быва­
ют подвержены писатели, своеобразие которых и в то же
время своеобразие момента, в который им довелось жить,
заключаются в неукротимом стремлении к поискам непо­
средственного контакта между автором и аудиторией,
между тем, кто говорит, и теми, кому говорят. Литератор
в таком случае подчас почти болезненно остро нуждается
в несомненном подтверждении такого контакта, ибо, воз­
можно, сомневается в нем.
1 Полевой К. А., с. 190.
2 Полевой К. А. «Горе от ума>>,— В кн.: А. С. Грибоедов в рус­
ской критике, с. 90.
? вяземский П. А. Дела иль пустяки..., с, 122,

137

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

Смысл и жанр произведения в истинном искусстве не­
разделимы.
Жанр комедии неотделим от сферы смешного. Рассмат­
ривать категорию комического и комедийного вне этой
сферы — чистая схоластика.
«Горе от ума» все пропитано стихией смеха, в самых
разных его модификациях и применениях.
Чацкий «пересмеять умеет всех», по словам Софьи.
Сама Софья готова высмеять Чацкого. Своеобразно шут­
лив и Фамусов. Скрыто зло насмешлив порой Молчалин.
И Скалозуб «шутить... горазд». Да и вообще, «ведь нынче
кто не шутит!» Сам слух о «сумасшествии» Чацкого —
издевательское высмеивание героя. Хихикает Загорецкий.
Паясничает и фиглярит Репетилов... Смешлива Лиза. Но’
не просто смешлива, в ней сильно развито чувство коми­
ческого. Именно ей сразу же открывается смешная сто­
рона отношений Софьи и Молчалива, она сразу же сме­
ется над сентиментальными «воздыханиями» Софьи.

«Софья
Возьмет он руку, к сердцу жмет,
Из глубины души вздохнет,
Ни слова вольного, и так вся ночь проходит,
Рука с рукой, и глаз с меня не сводит. —
Смеешься! Можно ли! чем повод подала
Тебе я к хохоту такому!

Лиза
Мне-с?.. ваша тетушка на ум теперь пришла,
Как молодой француз сбежал у ней из дому.
Голубушка! хотела схоронить
Свою досаду, не сумела:
Забыла волосы чернить,
И через три дни поседела.
(Продолжает хохотать)
Софья (с огорчением)
Вот так же обо мне потом заговорят».
Каждый, кажется, при любом удобном случае готов
высмеять другого. Каждый предрасположен словно бы к
этому. И все, все — каждый на свой лад и в меру своего
понимания смешного — острят. Софье вообще представи­
лось (во сне ли?): «нас провожают стон, рев, хохот, свист

138

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

чудовищ»... Антагонисты Чацкого готовы воспользоваться
осмеянием противника, но вместе с тем, как огня, боят­
ся быть осмеянными. Сам Чацкий готов высмеять все,
что можно. Но мрачнеет на глазах, только лишь предста­
вив себе, что и над ним могут посмеяться. Юмор Чацкого
односторонен, если можно так выразиться. Он сразу же
подмечает смешное, комичное в иных людях. Комизма
собственной ситуации ему увидеть не дано. К себе Чац­
кий относится в высшей степени серьезно, тут ему не до
шуток.
Смех в «Горе от ума» чуть ли не «высший судия».
«Да, — говорит Чацкий, — нынче смех страшит».
«Ах! — восклицает Молчалин, — злые языки страшнее
пистолета».
Смех может убить, смех — оружие, оружие смертельно
опасное. «Человек, который смеется» — победитель, осме­
янный — побежденный. Смех низводит с пьедестала, разо­
блачает. Смешное не может быть величественным.
И страшно, когда обнаруживается вдруг, что от великого
до смешного — шаг. Но и само страшное не может быть
в то же время смешным. В смехе-—победа над страхом.
Смех победителен. Смехом разрешаются противоречия и
конфликты, которые не могут разрешиться ни дуэлью,
ни каким-либо вообще иным способом. Смеется тот, кто
смеется последним. Последним в «Горе от ума» смеялся
не Чацкий — он исчезает осмеянный, в ярости. Но не по­
следними смеются и сами гонители Чацкого. Фамусов го­
ворит о плачевности своей судьбы и ужасается: «...что
станет говорить княгиня Марья Алексевна!»
Последним в «Горе от ума» смеется Грибоедов — по­
следнее слово за ним, автором. И главный герой «Горя
от ума» — смех Грибоедова.
И. А. Гончаров сказал: «злобный смех» Грибоедова Ч
В этом определении слышится нечто и негативное и стран­
ное. Ведь противников Чацкого высмеял сам же Чацкий.
И про это высмеивание Гончаров выразился так: «крапи­
ва смеха Чацкого» 2. «Пушкин щадил Онегина» 3,— писал
Гончаров. Порой кажется, что самому Гончарову хотелось
бы как-то оберечь Чацкого, кажется, что в представлении
Гончарова Чацкий недостаточно защищен. Гончаров стра­
1 Гончаров И. А., с. 248.
2 Там же, с. 259.
3 Там же, с. 263.

139

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

стно защищает Чацкого, словно бы отношение к этому
герою автора комедии кажется ему недостаточно сочув­
ственным. Но это — субъективное впечатление от статьи
Гончарова, которая, кстати, и названа сострадательно:
«Мильон терзаний».
«Горький смех Грибоедова», — говорил А. И. Герцен.
А. И. Герцен, много думавший над природой смешного,
над тем, что же такое смех, зачем он так иногда бывает
нужен, что без него уже дальше просто жить невозможно,
связывает со стихией смеха наиболее, как ему представ­
ляется, плодотворную тенденцию в российском искусстве.
Пришло однажды на Руси время, когда литература про­
сто не могла развиваться вне сферы смеха.
«Случилось, — говорит А. И. Герцен, — то, чего и сле­
довало ожидать. Холодная и напыщенная поэзия дифи­
рамбов и панегириков... не могла стать популярной даже
среди петербургского общества. Державин, например, был
большой талант, но Державина, весьма ценимого в уни­
верситетах, семинарах, среди духовенства и литераторов,
в обществе гораздо более уважали, чем читали.
Первый значительный, серьезный, продолжительный
литературный успех выпал на долю комедий Фонвизина...
Фонвизин, человек весьма образованный, философ в
том понимании, которое придают этому слову энциклопе­
дисты, сам принадлежал к высшему обществу; пробыв
довольно долго при русском посольстве в Париже, он не
мог сдержать своего сатирического вдохновения при виде
Этого полуварварского общества с замашками утончен­
ной цивилизации. Он попытался воспроизвести эту удиви­
тельную смесь на сцене, что и удалось ему в совершен­
стве. Публика помирала со смеху, видя себя осмеянной
без всякой пощады... Князь Потемкин, при всех своих не­
достатках далеко не лишенный известной широты взгля­
дов, встретив автора после первого представления «Бри­
гадира» при выходе из театра, взял его за руку и сказал,
глубоко взволнованный: «Фонвизин, теперь умри!»...
Этот первый смех... далеко отозвался и разбудил фа­
лангу великих насмешников, и их-то смеху сквозь слезы
литература обязана своими крупнейшими успехами и в
значительной мере своим влиянием в России.
Смех, это самобичевание, был нашим искуплением,
единственным протестом, единственным мщением, воз­
можным для нас, да и то в весьма ограниченных преде­
лах.

140

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

Как только сознание пробудилось, человек с отвраще­
нием увидел окружавшую его гнусную жизнь: никакой
независимости, никакой личной безопасности, никакой
органической связи с народом. Само существование было
лишь своего рода казенной службой. Жаловаться, проте­
стовать— невозможно!.. Крик ярости притаился за личи­
ной смеха, и вот из поколения в поколение стал разда­
ваться зловещий и исступленный смех, который силился
разорвать всякую связь с этим странным обществом, с
этой нелепой средой... Не существует, кажется, ни дру­
гого народа в мире, который вынес бы это, ни другой
литературы, столь же дерзновенной... Наша... неумолимая
ирония, наш страстный самоанализ ни перед чем не оста­
навливается, все разоблачает без всякого страха, так как
у него нет ничего святого, что он боялся бы профаниро­
вать» \
А. И. Герцен, как известно, считал, что предмет или
понятие, перед которыми смех замирает, есть своего рода
«табу», что человек не свободен перед такого рода поня­
тиями и предметами, что «святыня» — представление ди­
карское. Конечно, в подобных суждениях уже слышен тон
раннего революционного нигилизма, который так ярко и
бурно проявится в творчестве Д. И. Писарева. Но в этих
суждениях есть и отталкивание от той приверженности
ко всякого рода религиозности и даже мистицизму, кото­
рые столь широко окрашивали воззрения большинства
декабристов и к которым в большинстве своем обратились
те из них, кто, пережив свое поражение, пытался хоть
на чем-то «успокоить душу». «Большая часть декабри­
стов, — свидетельствует Н. П. Огарев, — воротилась с
убеждениями христианскими до набожности... Да надо
вспомнить и то, что общество 14 Декабря строилось под
двойным влиянием: революции и XVIII столетия, с одной
стороны, и, с другой, — революционно-мистического ро­
мантизма...» 2.
Во время одного из допросов Николай I возмущенно
спросил у Александра Раевского, как же тот осмелился
нарушить присягу, когда, зная о существовании тайных
обществ и их деятельности, не донес о них властям. Ра­
евский ответил: «Государь! Честь дороже присяги, нару­
1 Герцен А. И., т. 18, с. 177—179.
2 Огарев Н. П. Избр. соц.-полит. и филос. произв, в 2-х т., т. 1,
М., Госполитиздат, 1952, с. 403,

141

ГЛАВА 3

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

шив первую, человек не может существовать, тогда как
без второй он может обойтись еще» ’.
Этот афористический ответ блистательно подвел итог
очень многому, многим переменам в общественном и лич­
ном сознании передового русского общества.
Для Николая честь и заключалась единственно в вер­
ности присяге, честь для него оставалась делом казенным.
Для декабриста честь уже была непоправимо отделена
от верности официальному, государственному долгу. Еще
шаг — и эти два понятия, «честь» и «присяга», станут для
передового русского человека понятиями вообще несов­
местимыми. И тогда передовой русский человек сможет
сказать вместе с Фейербахом: «Оставь меня в покое!
Я только до тех пор нечто, покуда я — ничто... Одна лишь
гражданская смерть может оказаться теперь той ценой,
за которую ты имеешь возможность приобрести бессмер­
тие духа» 2.
Но до этого— последнего, «крайнего» — вывода нужно
было сделать еще шаг, нужно было приобрести еще некий
горький, трагический опыт. Шаг этот был, как увидим,
вскоре сделан, и трагический опыт был обретен. Но во
времена декабристов передовая мысль остановилась еще
перед иным препятствием. Святость присяги пала, пала
святость престола, пали многие земные святыни. Почти
демонстративные, вызывающие «беспутства» той части
дворянской молодежи, из которой столь часто потом и вы­
растали крупнейшие умы и таланты эпохи, не щадили ни
святости «приличий света», ни святости семейных устоев.
Кстати сказать, этим беспутствам отдал весьма щедрую
дань и Грибоедов до участия в устройстве роковой дуэли.
Еще долго после того Грибоедов оставался в глазах сов­
ременников, как свидетельствует Д. И. Завалишин, чело­
веком с репутацией «отчаянного повесы, дурачества кото­
рого были темою множества анекдотов»3. А. А. Жандр
говорил о Грибоедове и его юных приятелях и друзьях:
«Это были кутилы, но из них вышли замечательные лю­
ди» 4.
Но еще до мыслей, сходных с фейербаховскими, было
далеко. Еще многое надо было побороть в себе. Общест­
1 Цит. по кн.: Пиксанов Н. К. Грибоедов,.., с. 50.
2 Фейербах Л. Избр. филос. произв. в 2-х т., т. 1. М., Госполитиздат, 1955, с. 259.
3 Завалишин Д. И., с. 170.
4 См.: Смирнов Д. А., с. 273.

142

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

венная мысль должна была еще пройти и фазу полного
отчаяния, и «гегельянское» примирение с сущим... На
этом же пути стояла и задача одоления веры в сверхъ­
естественные возможности, веры в надрациональный вы­
ход. В декабристский период «святотатство» было еще не­
последовательно, ограничиваясь одним иконоборчеством.
Выше отрицания «священной особы государя императо­
ра» декабристское богоборчество не решалось подняться.
Известна религиозность Рылеева.
Даже такой, почти математически, кажется, рациона­
листический ум, как Пестель, не мог до конца сладить
с религиозной проблемой. Он говорил Пушкину: «Сердцем
я материалист, но мой разум этому противится»
Разум
противится! Разум искал выхода в религии, хотя сердце
уже оставило надежду...
В юности, в ту пору, когда Грибоедов позволял себе
проделки вроде той, когда он вместе с Бегичевым въехал
на какой-то бал верхом 2, он был замечен и в такой шало­
сти: пробрался в церковь некоего католического монасты­
ря, где сначала очень хорошо исполнял на органе «свя­
щенные мотивы», а затем вдруг, к ужасу присутствовав­
ших на богослужении, перешел на «Камаринскую» 3.
Тут, пожалуй, угадывается почерк, близкий озорному
почерку автора «Гавриилиады»...
Так или иначе, но суть дела заключалась, по всей ви­
димости, в том, что по мере нарастания признаков воца­
рения абсолютистского тоталитаризма в духе Николая I,
по мере ужесточения самодержавного строя все более и
более тотальный характер начинало принимать и осмея­
ние окружающей действительности во всех ее проявле­
ниях, происходила наглазная, как в ту пору говорили,
инфляция «святынь».
Чем меньше вокруг оказывалось поводов для веселья,
тем больше появлялось тем для осмеяния.
На смену «горькому смеху» Грибоедова пришел, по
выражению того же Герцена, «скорбный смех» Гоголя4.
Сам Гоголь писал: «У нас у всех много иронии... Она вид­
на... что всего изумительней, часто там, где видимо стра­
ждет душа и не расположена вовсе к веселости» 5.
1
2
3
4
5

См.: Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в IQ-ти Т-, Т. 8, с. 17,
См.: Смирнов Д. А., с. 273.
Там же.
Герцен А. И., т. 18, с. 188,
Гоголь Н. В.. с. 98,

143

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ
X

«Страстный самоанализ» в виде«неумолимой иро­
нии» — это знаменитое гоголевское «над собой смеетесь».
И. В. Киреевский писал в 1832 году по поводу поста­
новки фрагментов из «Горя от ума» на сцене Большого
театра: «В конце прошлого года поставлена на Москов­
ский театр известная комедия покойного А. С. Грибоедо­
ва «Горе от ума», а несмотря на то, что актеры играли
дурно и ни один из них, не исключая даже г. Щепкина,
не понял своей роли; несмотря на то, что комедия была
уже давно знакома большей части зрителей, ибо нет уезда
в Европейской России, нет армейского полка, где бы ее
не знали наизусть; несмотря на то, что она не имеет
собственно драматических и театральных достоинств и
лучше в простом чтении, чем на сцене; несмотря на то,
наконец, что московская публика видела в ней собствен­
ную свою карикатуру, — театр был почти полон в про­
должение трех или четырех раз ее представления. Дока­
зывает ли это беспристрастие московской публики? — Или
наша насмешливость сильнее нашего самолюбия? Или,
может быть, мы смотрели на сцену с таким же добрым
простодушием, с каким известная обезьяна, глядясь в зер­
кало, говорила медведю;
Смотри-ка, Мишенька, что это там за рожа?» 1
В связи со всем сказанным тут пришла очередь обра­
титься и к едва ли не феноменальной «неудачливости»
комедии Грибоедова в ее сценической интерпретации2.
Мысль о том, что «Горе от ума» «не имеет собственно
драматических и театральных достоинств», в течение весь­
ма значительного исторического срока сделалась общим
местом в рассуждениях самых разных авторов. «Горе от
ума» представало «пьесой для чтения». Получалось так,
что насколько Грибоедов рвался увидеть свою комедию
поставленной наконец на сцене, почти настолько же сце­
на, словно бы сама собой, несмотря на все видимые уси­
лия лучших актеров, отталкивала от себя это произведе­
ние, не принимала его.
Факт сценической «неудачливости» «Горя от ума» был
1 Киреевский И. В. «Горе от ума»—на Московском театре.—
В кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 70.
2 Выразительный перечень неудач в сценическом воплотттении
«Горя от ума» см. в Собр. соч. А. С. Грибоедова (Спб., 1911—1917,
т. 2, с. 353—360). См. также работу Вл. Филиппова в «Лит. нас­
ледстве» (т. 47/48) и его брошюру «Горе от ума» А. С. Грибоедо­
ва на русской сцене» (М., «Знание», 1954).

144

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

засвидетельствован неоднократно. Но в этих свидетельст­
вах важно не столько их сходство, сколько некоторые раз­
личия и оттенки.

К. А. Полевой (1833).
«...Надобно признаться, что на сцене она (комедия
Грибоедова. — А. Л.} не имела и не имеет такого успеха,
какого должно было ожидать» \
Н. И. Надеждин (1831).
«Надобно видеть «Горе от ума» на сцене, чтобы удо­
стовериться решительно, как мало в этой сцене драмати­
ческого. <...> Явление «Горе от ума» на сцене показы­
вает, что оно писано совсем не для сцены... Произведение
сие, несмотря на свою сценическую несообразность, мо­
жет долго держаться и иметь зрителей, как живой доку­
мент из летописей общественной жизни» 2.

В. А. Ушаков (1830).
«Чацкий может нравиться на сцене только в наше
время, и для потомства он сделается привлекательным
предметом изучения нравов и обычаев прошедшего» 3.

Вл. И. Немирович-Данченко (1910).
«Реставрировать «Горе от ума» было волнующей меч­
той Художественного театра с первых лет его существо­
вания. Семьдесят пять лет не сходила эта чудесная коме­
дия с репертуара русских театров, немало прекраснейших
исполнителей перевидала в ней публика — и все же в ее
инсценировке оставалось много непонятного, недоигранно­
го или просто искаженного...
Глубоко реальная, блещущая красотами быта чуть не
в каждом стихе, комедия попала на сцену впервые в то
время, когда театр питался французской мелодрамой и
выспренним пафосом quasi-классическим или quasiпатриотическим... Самый лучший актер искал в роли
(Чацкого.— А. Л.} минут прежде всего патетических...» 4.
В последнем суждении ясно выражено представление
об одной из причин неудач «Горя от ума» на сцене: со­
1
2
3
4

См.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 76.
Там же, с. 60, 62.
Там же, с. 53.
Там же, с. 282.

145

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

стояние сценического искусства разительно отставало от
требований, предъявленных к сцене комедией Грибоедова.
А. В. Луначарский писал уже в советское время: «Чац­
кого почти всюду принято было изображать в качестве
первого любовника, со всеми соответственными симпатич­
ными статьями, но только волею чудака-автора носящего
в себе сильный привкус несколько скучного резонера.
Скучность резонерства должно было искупить необыкно­
венно приятным актерским баритоном и хватающей за
сердце патетической декламацией» !.
Вл. И. Немирович-Данченко говорит о традиционном
для сцены Чацком: «Большинство актеров играет его, в
лучшем случае, пылким резонером. Перегружают образ
значительностью Чацкого, как общественного борца. Как
бы играют не пьесу, а те публицистические статьи, какие
она породила. Самый антихудожественный подход кроли.
Я знаю, — замечает Немирович-Данченко, — что для
очень многих критиков эта мысль кажется настоящей
ересью»2.
і
Действительно, позже позиция Художественного теат­
ра в истолковании образа Чацкого неоднократно рассмат­
ривалась как некое сужение социальной сущности этого
образа, как его, если можно так выразиться, интимизация, что ли. На первом плане в ту пору в Художествен­
ном театре оказалась именно «любовная линия» комедии,
драма любви Чацкого к Софье. Между тем, как полагало
и в ту пору большинство передовых критиков и как пола­
гают современные исследователи, «Чацкий... оказывается
в центре драмы, сущность которой не столько страдания
неразделенной любви, сколько страдания отвергнутого
ума» 3.
Мне кажется, что в причинах многочисленных и хро­
нических неудач в сценической интерпретации «Горя от
ума» нельзя разобраться, оставаясь в сфере рассуждений
лишь о сценичности или несценичности произведения, о
соответствии или несоответствии сценических средств за­
мыслу драматурга.
1 «Лит. наследство», 1970, т. 82, 432—433.
2 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 297.
3 Маймин Е. Указ, статья.— В кн.: «Изв. АН СССР», 1970, т. 29,
вып. 1, с. 57.

146

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Свидетельства тех авторов, которые говорят об упомя­
нутых неудачах, наталкивают на мысль о том, что самым
трудным постоянно оказывалось сценическое воплощение
отношения Грибоедова к Чацкому. А не поняв и не сы­
грав этого отношения, мы не в состоянии понять Чацкого
иначе, как только внешне, то есть или со стороны узко
прототипической, или, напротив, осовременивая этот об­
раз, замещая тем самым отношение автора к этому герою
своим собственным отношением к нему.
Как видно, труднее всего на сцене было сыграть (как
и читателю либо критику понять), то расстояние, которое
отделяет Чацкого от Грибоедова. Именно тут, судя по
всему, ключ к пониманию образа Чацкого.
«Конечно, — пишет А. В. Луначарский, — всегда все
понимали, что Грибоедов очень умен. Гораздо меньше вы­
двигалось при этом (до великолепного романа Тынянова)
то сердечное, страдальческое, что включено было Грибое­
довым в его комедию, и чересчур переоценивался ее не­
сравненный внешний блеск.
Кого не подкупало, — продолжает А. В. Луначар­
ский, — играющее, как шампанское, и текучее, как весен­
ний ручей, слово Грибоедова? Выражения, ставшие посло­
вицами, сотни изумительных психологических штришков,
яркие образы, неожиданные, в то же время столь есте­
ственные обороты, горькие блики — все это включалось в
быстроногую ритмику изумительного стиха и проносилось
мимо нас, оставляя, конечно, немалые следы в нашем
внимании, но тем не менее так, как если бы мы путеше­
ствовали по этой стране Грибоедова, по комедии «Горе
от ума» в автомобиле...
До сих пор, — заключает А. В. Луначарский, — Грибо­
едова «танцевали» Ч
Итак, все это, согласно А. В. Луначарскому, было «до
великолепного романа Тынянова». Между тем роман Ты­
нянова, как мы знаем, посвящен собственно биографии
Грибоедова, о «Горе от ума» в романе говорится крайне
скупо, по сути дела, комедия в романе лишь упоминается.
И тем не менее Луначарский прав, конечно, столь высо­
ко оценивая в этом случае роман Тынянова. Ибо именно
в сфере отношения Грибоедова к Чацкому находится то
«звено», которое соединяет нас со «страной Грибоедова»,
позволяет нам приблизиться к тому, что хотел передать
1 Цит. по: «Лит. наследство», 1970, т. 82, с. 431—432.

147

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

нам Грибоедов и что передал нам и нашим потомкам.
А для того, чтобы хоть в какой-то мере уметь понять от­
ношение Грибоедова к Чацкому, необходимо постараться
понять Грибоедова, хотя бы гипотетически.
Очевидно, Художественный театр в свое время пред­
принял попытку, отрешившись от традиционно условной
сценической интерпретации комедии, проникнуть в истин­
ный смысл того, что в ней описано Грибоедовым. Возмож­
но и то, что при этом Художественный театр отталкивал­
ся не только от рутинной традиции в духе ложного
классицизма или барабанной патетики, но и от того истол­
кования комедии, которое, строго говоря, восходит не­
сомненно в конечном счете к продекабристской и декаб­
ристской критике с ее ориентацией на политическую
пропаганду средствами искусства и на политическое крас­
норечие Ч
На последнее предположение наводит, в частности,
приводившееся упоминание Вл. И. Немировича-Данченко
о том, как зачастую играли роль Чацкого актеры.
Возможно и то — об этом, в мягкой, правда, форме,
говорится в ряде позднейших исследований, — что внут­
ренняя (да и внешняя, открытая) полемическая установ­
ка подобного рода толкнула в ту пору Художественный
театр на некую «интимизацию» комедии, некоторое при­
глушение социально-политического ее звучания. Впрочем,
и сам Вл. И. Немирович-Данченко считал позднее, что
идеологическое звучание комедии оказалось несколько
сниженным 2.
После Октябрьской революции были предприняты
энергические попытки чуть ли не штурмом преодолеть
проблему распознавания отношения Грибоедова к Чац­
кому и чуть ли не штурмом одолеть то расстояние, кото­
рое отделяет нас от «страны Грибоедова».
«Давайте, — писал в ту пору Луначарский, — говорить,
что Грибоедов жив и мы должны сделать его еще лучше,
еще более живым. Давайте воспользуемся тем несчастным
обстоятельством, что его работа еще не доделана, и вклю­
чим его в наш механизм, в наш человеческий аппарат,
с которым эту работу доделаем. Мы протягиваем через
1 Подробнее об этом см. в книге В. Базанова «Очерки декаб­
ристской литературы...» (с. 167—179), а также в книге М. В, Неч­
киной «Грибоедов и декабристы» (с. 336 и далее).
2 См.: А. С. Грибоедов «Горе от ума», К 40-летию МХАТ СССР
ИМ, М. Горького. М.. 1939, с. 11,

148

А. ЛЕБЕДЕВ Ж- ГРИБОЕДОВ

смерть Грибоедову нашу пролетарскую руку и говорим
ему: «Здорово живешь, товарищ Грибоедов! Иди с нами
работать...» 1.
В этом, кажется, духе и попытался «с ходу» решить
«Горе от ума» Театр Мейерхольда.
Грибоедов был демонстративно осовременен.
Мизансцены имели нарочитый характер. Фамусов со
Скалозубом играли на бильярде. Актеры выступали без
грима. Была нарушена авторская характеристика ряда
персонажей и целых сцен. В последней сцене Фамусов
появлялся с пистолетом в руках и в продолжение дейст­
вия размахивал им. Правда, согласно режиссерскому за­
мыслу, и Чацкий принужден был размахивать пистолетом
во время своих монологов и даже в особо ударных местах
палить в воздух. На балу в доме Фамусова Чацкий спер­
ва играл на рояле (по мысли режиссера, — или Скрябина,
или Брамса, или Листа, но обязательно что-нибудь бра­
вурное2 и совершенно не похожее на грибоедовскую му­
зыку), а затем читал декабристам (!) послание Пушкина
к Чаадаеву («Пока свободою горим...»).
В своем истолковании комедии Мейерхольд хотел идти
от Белинского периода романтически аффектированного
протеста великого критика3.
Спектакль был назван «Горе уму». Режиссер не удов­
летворился «странным» названием комедии в ее оконча­
тельной авторской редакции.
Вообще многие тонкости были отброшены и многое
было «заострено» (Фамусов на сцене демонстрировал на­
мерение изнасиловать «крестьянку» Лизу и т. п.).
Были, как вспоминают современники, и удачные сце­
ны — талант режиссера все-таки, очевидно, сказался. Но
по касательной к Грибоедову. «В лоб» Грибоедова «взять»
оказалось невозможным. Не брался. Агитплакат из «Горя
от ума» не вышел. Расстояние между современностью и
«страной Грибоедова» было преодолено иллюзорно, на са­
мом же деле это расстояние лишь заметно увеличилось.
Состоялось не «новое прочтение» старого текста, а режис­
серский монолог по поводу старого текста.
1 Луначарский А. В., т. 1. с. 27.
2 См.: Головашенко Ю. А. Проблемы сценического истолкования
«Горя от ума».— В кн.: А. С. Грибоедов. Творчество. Биография,
Традиции, с. 135.
3 См. там же, с. 134.

149

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

Из комедии Грибоедова в Театре Мейерхольда тогда
исчезло, судя по всему, нечто такое, без чего Грибоедов,
естественно, оказался просто невозможен. Исчезло нечто
«неуловимое», нечто «тонкое» — грибоедовское.
По свидетельству современников и даже соратников
Мейерхольда, он «вздыбил» комедию. Мейерхольд, оче­
видно, видел в этом «веление времени». Веление оберну­
лось насилием над Грибоедовым. У Мейерхольда постра­
дало самое важное в комедии — грибоедовская интонация.
«Слово,— подчеркивает И. Ильинский,— столь нужное и
важное для спектакля Грибоедова, часто было вообще
уязвимым местом в спектаклях Мейерхольда» *.
Думается, что волевой темперамент и творческая не­
терпимость режиссера, решившего в данном случае, судя
по всему, во что бы то ни стало заставить Грибоедова слу­
жить поставленным перед ним новым задачам, вскрыли
несовместимость подхода и предмета. Неудача в этом
смысле оказалась общественно важной.
Ко всему сказанному тут о «Горе от ума» в истолко­
вании Мейерхольда надо, правда, добавить, что работа
режиссера над грибоедовской комедией не была им закон­
чена, а оборвалась.
Во второй редакции постановки пьесы «Горе от ума»
(1935) Театр Мейерхольда отказался от многого из того,
что столь темпераментно утверждалось им в постановке
1928 года.
Может быть, произведенные перемены могут быть
представлены наиболее ярко, если мы попытаемся срав­
нить Чацкого — Э. Гарина первой постановки с Чацким —
М. Царевым во второй.
Характерна и эволюция представлений режиссера о
природе и сущности драмы главного героя грибоедовской
комедии и соответственно его понимания смысла развяз­
ки и финала комедии 2.
Вторая режиссерская редакция была оценена разно­
речиво...
В мою задачу не входит рассказ о судьбах сцениче­
ской интерпретации «Горя от ума» — на эту тему суще­
ствует довольно обстоятельная специальная литература,
в которой, в частности, нашло место и сопоставление мей1 Ильинский И. В. Сам о себе. М., «Искусство», 1973, с. 271.
2 См.: Головашенко Ю. А. Указ, статья.— В кн.: А. С. Грибоедов.
Творчество. Биография. Традиции, с. 140—141.

150

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ерхольдовской трактовки комедии с ее истолкованием в
постановке Г. А. Товстоногова (1962) \
Мейерхольда, кстати сказать, всерьез занимала мысль
о неправомерности мажорного истолкования финала ко­
медии. Но, по свидетельству специалистов, решения в дан­
ном случае он так и не нашел...
И Луначарский был далек от мысли, что Грибоедов
не только «наперед» высмеял всякого рода Фамусовых
и Скалозубов, но и пожалел «наперед» всякого рода про­
светителей-романтиков. Тем не менее, когда Мейерхольд
вроде бы последовал призыву Луначарского в своей ин­
терпретации «Горя от ума», Луначарский не испытал
восторга. Он счел, что Мейерхольд как-то снизил Чацко­
го, не понял достаточным образом этого героя. Возможно.
Но главное, можно полагать, заключалось в том, что Мей­
ерхольд не понял достаточным образом, какое отношение
к нему самому имеет Грибоедов, тревожная грибоедов­
ская мысль.
Кавалерийская атака на классику с целью непосред­
ственного включения ее «в наш механизм» во многом
находила, как видно, параллель в столь широко распро­
страненном в ту пору искусе вообще выбросить всякое
«старье» за борт истории.
И тот же А. В. Луначарский почти в то же время
вынужден был признать, что Чацкий Мейерхольда ока­
зался «беспомощным баричем, человеком не от мира сего,
бледным мечтателем...» 2.
Более, пожалуй, привлекла А. В. Луначарского попыт­
ка представить (в Малом театре, в режиссуре Н. О. Вол­
конского) Чацкого «головастиком, много читавшим и мно­
го думавшим, отщепенцем дворянского класса, скользя­
щим уже по направлению к интеллигенту разночинского
типа», «надорванным, желчным» 3.
Но и этот вариант Чацкого был достаточно произво­
лен и, конечно, отдавал духом вульгарной социологии.
В итоге А. В. Луначарский заключал, что «интерпре­
тация «Горя от ума» Волконским в полной мере может
быть поставлена рядом (при всем различии подходов)
с интерпретацией того же произведения Мейерхольдом» 4.
1 См.: Головатенко Ю. А. Указ, статья.—В кн.: А. С. Грибое­
дов. Творчество. Биография. Традиции, с. 144.
2 «Лит. наследство», 1070, т. 82, с. 433.
3 Там же.
4 Там же, с. 436,

151

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

Тем же внутренним заданием «включить» Грибоедова
и его комедию «в наш механизм» решения современных
идеологических задач средствами агитации и пропаганды
был продиктован и подход к «Горю от ума» такого яркого
актера-оратора, как Владимир Яхонтов.
Владимир Яхонтов вспоминает:
«..открыв книгу
(«Горе от ума». — А. Л.), я стал дерзким. У меня глаза
сделались гневными и негодующими. Я повстречался с ав­
тором и дружески пожал ему руку. Я посочувствовал ему
и пожалел, что он так рано ушел от нас, что он не живет
в мое время. Я обещал ему показать комедию так, как он
ее написал (подчеркнуто мною. — А. Л.). Я изобличал
его эпоху, я взял его под защиту нашего времени. Это
стоило сделать, ибо автор был великолепен, гениален и
бесподобно рвался в наш день...» Ч
Итак, В. Яхонтов, представляя собой «театр одного
актера», то есть аккумулируя в себе весь разноголосый
ансамбль комедии, полагал, что он нашел способ показать
«Горе от ума» так, как до него никто не смог этого сде­
лать— «так, как автор ее написал».
Творческая и иная дерзость этого актера в данном
случае коренятся в принципе в том же подходе к искус­
ству, о котором говорил и А. В. Луначарский, когда, от­
биваясь от обвинений в стремлении сохранить «старое»,
«барское» искусство, истолковывал общественное назначе­
ние искусства в прикладном смысле.
«Горе от ума», если подходить к этому произведению
с указанной точки зрения, — «талантливая агитка»2. Да
и вообще, согласно опять-таки этой точке зрения, «всякая
великая комедия, которую мы знаем, есть агитка»3.
А. В. Луначарский разъяснял в этом случае, что именно
он понимает под агитационной пользой комедии Грибое­
дова, он старался удержать своих читателей и слушателей
от слишком уж прямолинейных требований к Грибоедову,
слишком уж ультимативного к нему подхода.
«Время, — говорил по этому поводу А. В. Луначар­
ский, — имеет различные цели... Когда вы едете в поезде
по железной дороге, перед вами, если вы взглянете в
окно, несутся телеграфные столбы и мелькают шпалы.
Если вы перенесете взгляд на более далекий план, то
1 Яхонтов В. Театр одного актера. М., «Искусство», 1958, с. 444.
2 Луначарский А. В., т. 1, с. 21.
3 Там же, с. 22.

152

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

можете увидеть гору, которая вам надоест, пока вы про­
едете: она как будто стоит, не движется. Так происходит
и в истории: изменяются отношения, проходят события,
уходят цари, целые династии, но под этими преходящими
пластами есть подпочва, есть основной тяжелый грунт,
который тянется на чрезвычайно далекие исторические
перспективы... Мы только сейчас доехали до того места,
где катастрофически в обрывах, в вулканических недрах
меняется огромная тысячелетняя формация на новую.
И когда по старому культурному слою своей критической
киркой ударит исполин, то он пробивает ею почву до
чрезвычайных глубин. Грибоедов бьет сквозь чиновника
николаевского в чиновника вообще. Он бьет дальше — он
бьет в эгоиста-человека вообще. И тогда оказывается, что
удар его, кровоточащий, болезненный, бьет по отжива­
ющему, но еще живому. Удар остается целительным, пока
не проходит огромное количество времени вообще, пока не
уходит с нашего горизонта исторический поезд на самый,
самый дальний план» *.
И далее А. В. Луначарский детально перечисляет, в
борьбе с какого рода социальными типами может ока­
заться полезен Грибоедов и в новых условиях.
«Грибоедов, — заключает А. В. Луначарский, — еще
жив. Но радостен будет тот час, когда Грибоедов-сатирик
уже не сможет работать вместе с нами, потому что эта
работа будет уже окончена» 2.
...В статье, посвященной работе над «Горем от ума»,
В. Яхонтов говорил, что хорошо было бы «составить спи­
сок поражений в области искусства всех видов. Пораже­
ния бывают подчас не менее интересны и поучительны,
чем удачи, — особенно в нашем искусстве, находящемся
в процессе становления»3. Совершенно справедливо, ду­
мается, было для своего времени сказано.
Политически прикладное истолкование общественного
значения, общего смысла «Горя от ума», как мы видим,
ведет к крайне обедненному восприятию этого произве­
дения. Но методологический порок такого рода истолкова­
ния заключается не только и, может быть, не столько в
обеднении результатов и практических выводов. Подоб­
ный подход к шедевру исключал заведомо целостность
1 Луначарский А. В., т. 1, с. 22—23.
2 Там же, с. 25.
3 Яхонтов В. Театр одного актера, с. 443.

153

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

восприятия шедевра, он исключал самую мысль о фено­
менальности явления искусства и явления мысли, как
исключает такую мысль вообще всякое потребительское
отношение к искусству, восприятие этого искусства лишь
в согласии с собственными потребностями и мерками, по­
требностями и мерками собственной социально-историче­
ской ситуации, а не и по законам, самим писателем «над
собою признанными», как говорил, имея в виду именно
«Горе от ума» Грибоедова, Пушкин1.
Худо, наконец, но отнюдь не в последнюю очередь и
то, что при столь механическом соединении элементов
искусства, культуры прошлого с культурами и иными по­
требностями другой эпохи возникает с известной неизбеж­
ностью нечто эклектическое. И не может не возникать.
В ту пору, когда А. В. Луначарский ратовал за «ис­
пользование» Грибоедова в новых целях, основная задача
сводилась к приобщению миллионных масс русского наро­
да к высочайшим достижениям мировой культуры, искус­
ства. Эклектика выступала на данном этапе как некое
промежуточное звено на пути к новому синтезу. Но — и
это крайне важно учесть — как раз промежуточный ха­
рактер этого звена мог и не осознаваться. И едва ли осо­
знавался в большинстве случаев. Можно сказать, что в
той мере, в какой, к примеру, режим «военного комму­
низма» зачастую многими воспринимался в ту пору как
непосредственный переход к действительному коммуниз­
му, к обществу, построенному на научной основе, в той
же мере и освоение всех духовных богатств, накоплен­
ных человечеством, воспринималось как некий непосред­
ственный контакт с этими богатствами, их непосредст­
венное приобщение к решению иных культурных задач
и удовлетворению новых общественных потребностей.
Иными словами, такого рода освоение духовных ценно­
стей мыслилось скорее как некий единовременный акт,
а не как процесс, и упор в этом случае скорее делался
на некий социальный инстинкт, социальное чутье, неже­
ли на знание предмета, который просто еще и не было
времени узнать. При этом словно бы предполагалось, что
новое общество может прямо «протянуть руку» великанам
духа прошлого, минуя всю цепь осмысления их деятель­
ности в последующий период. Таким образом эти вели­
каны лС неизбежностью вырывались из того контекста раз­
1 Цущкин-критик, с. §0,

154

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

вития общественной мысли, в котором их деятельность
только и может быть, естественно, как следует понята.
Традиция, процесс развития общественной мысли преры­
вались. Важны оказывались лишь «высшие достижения».
Соответственно важными оказывались лишь результаты
творческого процесса художников прошлого, сами худож­
ники — их личность, их неповторимая индивидуальность,
их судьба — оказывались почти не нужны. Отсюда появ­
ление жупела «биографического метода». Отсюда в конеч­
ном счете и отождествление автора с героем.
Я позволю себе еще раз обратиться к В. Яхонтову.
Его свидетельства позволяют постичь психологию того
удивительного подхода к Грибоедову, при котором совер­
шалось некое чудо, и Грибоедов становился и современ­
ником и чуть ли даже не соавтором Маяковского. При
этом, понятно, получалось так, что Грибоедов несколько
как бы не дотягивал до уровня новых требований.
«В результате долгих раздумий (работа над «Горем
от ума» продолжалась у В. Яхонтова, по его свидетель­
ству, 15 лет.— Л. Л.) я пришел к мысли, — пишет
В. Яхонтов, — что на сценах Российской империи коме­
дию А. С. Грибоедова играли в лучшем случае как коме­
дию нравов... Пьесу не играли «во весь голос». Постепен­
но такая смягченная трактовка вошла в традицию, поро­
дила даже ложное мнение о «несценичности» гениального
произведения Грибоедова... Грибоедовская Москва, — про­
должает В. Яхонтов, — это почти химеры, обломки этих
химер дожили до Маяковского, их век кончился на наших
глазах:
«...Париж
печалью
ранен...
Идут князья и дворяне
в храм
на «рю
Дарю».
Старухи...
наружность жалка...
Из бывших
фрейлин
мегеры,
встают,
волоча

щелка.,.

І55

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

За ними
в мешках-пиджаках
из гроба
встают камергеры.
Где
ваши
ленты андреевские?
На помочи
лент отрезки
пошли,
штаны волоча...
Скрылись
от ламп
от резких,
в одном лишь
лысином блеске,
в двенадцать
часов
ПО НОЧАМ
из гроба,
тише, чем мыши,
мундиры
пропив и прожив,
из гроба выходят «бывшие»
сенаторы .
и пажи».

Разве, — спрашивает В. Яхонтов, — стихи Маяковско­
го не доигрывают тему комедии Грибоедова, разве не
великолепно дописана поэтом грибоедовская Москва?»
И далее: «В наши дни комедия Грибоедова — дело ис­
тории. Это историческая пьеса на тему «как было». Иг­
рать комедию в наши дни надо диалектически: дать ощу­
щение известного процесса во времени, некую историче­
скую стрелу — от Грибоедова и до эмиграции. Играть так,
как будто ты ученый с лупой на мягком известняке
находишь следы ископаемых, следы вымерших животных.
И если так играть, то стихи сами собой лягут на место,
потому что автор так их и написал.
Вот, — заключает В. Яхонтов, — если хотите, ключ к
комедии Грибоедова» !.
1 Яхонтов В. Театр одного актера, с. 446—448.

156

А, ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Итак, «в наши дни комедия Грибоедова — дело исто­
рии», «это историческая пьеса» на тему «как было». Ив
понимании этого — ключ к «Горю от ума». Конечно, и в
столь непритязательном заключении есть некая правда.
В том смысле, что и Шекспир — «дело истории», и Ост­
ровский, и, скажем, Ибсен... Мольер... и т. д. Владимир
Яхонтов, в частности и его истолкование Грибоедова,
теперь тоже «дело истории».
Согласно такой точке зрения, произведение искусства
живет до тех пор, пока живет его социально-прототипи­
ческая основа.
На минутку вернемся еще раз к В. Яхонтову.
«Делая «Горе от ума», я почему-то вспомнил ветер,
может быть, потому, что стихи — такая же великолепная,
почти космическая стихия. Я вспомнил шалости ветра,
быть может, одного из моих первых учителей, я разрешу
себе так сказать, ибо природу актерства я ощутил в пер­
вый раз, сражаясь с ветром. Я всегда слушаю, как ветер
стелется у ног... Очень_нужно, чтобы ветер стал другом,—
если он сорвет с вас шляпу, — значит, он играет, значит,
он любит вас. Он задал вам творческую задачу. Прощай­
те ему озорство, он учит вас играть комедию. Попробуй­
те, сыграйте. Чем больше смеха вокруг, тем, значит,
лучше вы сыграли. «Вы стоящий партнер», — говорит
смех на улице» *.
Я привел этот отрывок потому, что не хотел ограни­
чивать самооценку В. Яхонтова плоским социологизиро­
ванием по поводу «исторической стрелы от Грибоедова
до эмиграции» — в последнем отрывке все-таки чувствует­
ся артистическая пластичность. И чувствуется, как
В. Яхонтов пытается дать представление — образно-услов­
ное — о том своем творческом ключе, в котором он хотел
бы сыграть «Горе от ума».
В своеобразной легкости Чацкого, в его порыве, в его
стремительности действительно чувствуется веяние ка­
кой-то «свободной стихии». У Чацкого нет нравственно
достойных противников. И когда против него подымается
тяжеловесно-мрачная сплетня, злая и нелепая клевета,
он, как говорит Грибоедов, «всем наплевал в глаза и был
таков» 2.

1 Яхонтов В. Театр одного актера, с. 499—450.
2 Грибоедов А. С. Соч., с. 527.

157

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

«Смех, — писал А. В. Луначарский, — есть реакция
разрешения некоторых... противоречий. Ты страшилище,
но я не вижу в тебе ничего... страшного... ты давно мо­
рально и умственно побежден...» Ч
Один из современников Грибоедова писал, что Фаму­
сов «был бы ужасен, если бы не был смешон» 2.
«Когда, — продолжает А. В. Луначарский в статье, по­
священной Грибоедову, — человек чувствует полную побе­
ду воли, тогда появляется легкий юмор, чувство трепе­
щущей иронии, что-то даже вроде ласкающего смеха... Но
когда до этой победы дело еще не дошло, когда Фамусо­
вы и Скалозубы являются правителями страны, когда их
режим — длящееся преступление, на борьбу не пойдешь
со свободным легким смехом. И Грибоедов, по-видимому,
немного переборщил, немного чересчур взял en comique
(с комической стороны. — А. Л.); надо было взять серь­
езнее. Но другого выхода не было, и тот выход, который
был найден, оказался великолепен. Это был разительный
смех, а ничто так не убивает, как смех, ибо когда вы сер­
дитесь, еще не известно, кто прав, неизвестно, кто побе­
дит. Но когда разит стрела смеха, подобная стреле пуш­
кинского Аполлона, когда эта светящаяся стрела пронзает
тьму, то мы здесь видим уже другое. Этим оружием было
легче сражаться с уродствами» 3.
Итак, иного выхода не было, а надо было бы «взять
серьезнее»...
«В комедии «Горе от ума», — писал Вяземский,—
именно нет нисколько веселости. Есть ум, есть острота,
насмешливость, едкость, даже желчь...» 4.
Стихия комического в «Горе от ума» — стихия сложнейше противоречивая. И тут вновь в конечном счете все
упирается в вопрос об отношении Грибоедова к Чацкому.
И потому никак нельзя смешивать, тем более отождест­
влять, смех Чацкого и смех Грибоедова. Тут образуется
некий сложный сплав самых разных элементов, порой едва
совместимых, порой контрастирующих: тут и «легкий
юмор», «трепещущая ирония», даже «вроде ласкающий
смех», и тут и «едкость», «желчь», сатира.
Трагедия ума, о которой идет речь в комедии Грибое­
дова, освещена остроумно. Вот на этой острейшей грани
1
2
3
4

Луначарский А. В., т. 1, с. 19.
Полевой К. А., с. 87.
Луначарский А. В., т. 1, с. 19—20.
Вяземский П. А., с. 130.

158

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ -

соприкосновения трагического элемента с комическим в
«Горе от ума» и выявляется своеобразный подтекст соб­
ственно авторского восприятия всего происходящего.
Нет и в принципе невозможна какая-либо формула
авторского отношения к Чацкому. Можно попробовать
лишь очертить приблизительную сферу проявления этого
отношения...
Развивая свою мысль относительно органической связи
русской литературы в ее лучших образцах и наиболее
плодотворных тенденциях со стихией комического, с тра­
дицией осмеяния социальных уродств, А. И. Герцен за­
мечал: «Самый большой литературный успех после коме­
дии Фонвизина, и при этом лет 50—60 спустя, выпал,
как и следовало ожидать, на долю произведения подоб­
ного же рода. В этот промежуток не появилось ничего
значительного... Комедия Грибоедова появилась под конец
царствования Александра I; своим смехом она связала са­
мую блестящую эпоху тогдашней России, эпоху надежд
и духовной юности, с темными и безмолвными временами
Николая» \
Вот откуда «горький смех» Грибоедова. Это горький
смех по поводу не сбывшихся «надежд духовной юности».
Это горький смех по поводу утраченных иллюзий. Это в
известном смысле «смех поневоле», это почти болезнен­
ная гримаса, как у «Человека, который смеется» незави­
симо от своей воли и настроения в данную минуту.
В «Горе от ума» нет героев, насмешка над которыми
была бы невозможна, святотатственна с авторской точки
зрения. Насмешка Чацкого не щадит никого из окружа­
ющих, не исключая и самого предмета его нежного чув­
ства. Но и сам Чацкий в свою очередь, даже по мнению
столь сердобольного к нему И. А. Гончарова, «даже не
замечает, что сам составляет спектакль» 2.
Грибоедов не щадит Чацкого.
Мы видим всю несостоятельность попыток персонажей,
окружающих Чацкого, высмеять его, комически снизитъ
его роль в сложившейся ситуации. Щепкин безусловно
был прав, говоря об ошибочности такого истолкования
оценки Чацкого со стороны Фамусова, при котором речи
Фамусова зритель должен был бы воспринимать всерьез.
Но все это не мешает тому, что и сам Чацкий в свою
1 Герцен А. И., т. 18, с. 179.
2 См.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 260.

159

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

очередь оказывается объектом некоей иронии, словно бы
растворенной в атмосфере произведения.
Чацкий, сам иронист и насмешник, не является чело­
веком, который смеется последним в комедии Грибоедо­
ва. Не за ним последнее слово.
Современный исследователь Я. С. Билинкис замечает:
«Выбранное в конечном счете заглавие комедии, в отли­
чие от первоначального («Горе уму»), хотя бы и в самой
незначительной степени, но все же распространяет и на
авторское отношение к Чацкому то ощущение превосход­
ства в уме, которое ко всем остальным персонажам пье­
сы Грибоедов выказывает явно и подчеркнуто. Автор ни­
сколько не воспринимает Чацкого свысока, но он явно
знает и что-то, о чем Чацкий еще не догадывается» Ч
Это естественно — Чацкий не знает о своем будущем
в отличие от его создателя.
...Много было высказано в разной степени убедитель­
ных предположений относительно прототипических черт
в облике Чацкого. Более всего — вполне основательно —
при этом упоминались имена Чаадаева и Кюхельбекера.
Говорилось и об известной автобиографичности главного
героя комедии Грибоедова.
Но в последнем случае надо, как мне кажется, обяза­
тельно подчеркнуть соотношение Чацкого с молодым Гри­
боедовым. В своем Чацком Грибоедов словно бы задним
числом расстается с чем-то в своей собственной молодо­
сти. Этим моментом характер Чацкого, естественно, от­
нюдь не исчерпывается, но опустить его, говоря об отно­
шении Грибоедова к своему герою, никак вместе с тем
нельзя.
Прощание самого Грибоедова с молодостью было, как
мы знаем, достаточно драматично и несло на себе черты
некоего духовного кризиса.
Перу Грибоедова принадлежит стихотворение, пред­
положительно датируемое августом-сентябрем 1818 го­
да, когда Грибоедов при драматических обстоятельствах
вынужден был покинуть «родные пределы» и отправиться
на Восток. Это стихотворение является своего рода лири­
ческим прологом к «путевым заметкам» странника Гри­
боедова. И называется оно знаменательно: «Прости, Оте­
чество!» Мне кажется, что в нем звучат некоторые почти
1 Билинкис Я. С. А. С. Грибоедов.— В кн.: Грибоедов A. С,
Избр. произв. Л., «Сов, писатель», 1961, с. 53,

160

А. ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

лермонтовские ноты (я имею в виду, естественно, содер­
жание этого произведения).
«Не наслажденье жизни цель,
Не утешенье наша жизнь.
О! не обманывайся, сердце.
О! призраки, не увлекайте!..
Нас цепь угрюмых должностей
Опутывает неразрывно.
Когда же в уголок проник
Свет счастья на единый миг,
Как неожиданно! как дивно! —

Мы молоды и верим в рай, —
И гонимся и вслед и вдаль
За слабо брезжущим виденьем.
Постой! и нет его! угасло! —
Обмануты, утомлены.
И что ж с тех пор?— Мы
мудры стали,
Ногой отмерили пять стоп,
Соорудили темный гроб,
И в нем живых себя заклали.
Премудрость! вот урок ее:
Чужих законов несть ярмо,
Свободу схоронить в могилу,
И веру в собственную силу,
В отвагу, дружбу, честь, любовь!!! —
Займемся былью стародавной,
Как люди весело шли в бой,
Когда пленяло их собой
Что так обманчиво и славно!»

Это стихотворение словно бы написано Чацким после
его отъезда из Москвы, во время какого-то его странни­
чества, на которое он обрекал себя в поисках «уголка»
для успокоения своих оскорбленных чувств.
Но ко всему этому остается еще прибавить и то, что
приведенное стихотворение с равными основаниями пред­
положительно датируется и сентябрем 1825 года, когда
Грибоедов вновь должен был отправиться на Восток и
когда он вновь был, как мы знаем, настроен крайне
мрачно.

161

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

И самое интересное заключается в том, что исследо­
ватели не могут ни в том, ни в другом случае хоть в
какой-то степени строить свои предположения на самом
содержании приведенного стихотворения!1 Чуть ли не вся
жизнь Грибоедова предстает своего рода длящимся про­
щанием с молодостью — молодостью чувств и пылкостью
рассудка. Чуть ли не вся жизнь Грибоедова предстает
длящимся кризисом личности. Все его странничество ка­
жется сплошным мучительным трудным переходом из
одного духовного состояния в иное. Кажется, что в жизни
Грибоедова, как в его Чацком, постоянно присутствуют
два начала: порыв и охлаждение, страсть и раздумье,
вызов и... скажем так: сознание необходимости «оду­
маться».
В прошлом «обвинение» Чацкого в донкихотстве было
в большом ходу. А ведь в Чацком просматривается уже
и некий гамлетизм...
Своеобразие Чацкого заключается в этом смысле в
том, что его обозначающийся гамлетизм имеет своим
предметом прежде всего его же собственное донкихотство.
В Чацком, его поведении, его характере, во всем его об­
лике зачастую словно бы слышится какая-то «самоирония» автора.
Не Чацкий в комедии Грибоедова смеется последним.
Для этого Чацкий слишком серьезно относится к себе.
В этой серьезности отношения Чацкого. к самому себе
и кроется в конечном счете некая ирония, горькая, конеч­
но, ирония.
Грибоедов писал: «Есть такие качества в незаурядном
человеке, которые обнаруживаются с первого раза... в осо­
бенной манере смотреть, судить обо всем тонко и изящно,
но не поверхностно, а всегда оставаясь выше предмета,
о. котором идет речь» 2.
Это определение «незаурядного человека» целиком,
конечно, приложимо и к «манере смотреть» Грибоедова
на такого его героя, как Чацкий. В том-то и заключалось
искусство автора «Горя от ума», в том-то и заключалось
своеобразие его мышления, что едва уловимыми средст­
вами ему удалось неоспоримо указать на некую, дистан­

1 См. комментарий Вл. Орлова к «Сочинениям« А. С. Грибоедова
(с. 685).
2 Грибоедов А. С. Соч.. с. 481—482.
6—5084

162

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

цию — дистанцию объективности,— отделяющую его от его
героя. И Пушкин тотчас это почувствовал — при первом
же чтении комедии, на слух. Пушкин, как он сам выра­
зился, «слушал Чацкого» \ и сразу же отделил его голос
от голоса его автора. Сразу же, как только улеглось чув­
ство первого эстетического наслаждения.
Комическое в положении Чацкого в конечном счете
совмещается с «самоиронией» Грибоедова.
П. А. Вяземский вспоминал, что «когда Пушкин читал
еще не изданную тогда главу поэмы своей («Евгения
Онегина»), то при стихе: «Друзья мои, вам жаль поэ­
та...»— один из приятелей его сказал: «Вовсе не жаль!»
«Как так?» — спросил Пушкин. «А потому, — отвечал при­
ятель, — что ты сам вывел Ленского более смешным, чем
привлекательным». Пушкин добродушно засмеялся, и смех
его был, по-видимому, выражением согласия на сделан­
ное замечание» 2.
Конечно, отношение Пушкина к Ленскому не идет
никак в прямую параллель к отношению Грибоедова к
Чацкому. Однако нечто общее тут все-таки есть.
Как Пушкин в пору «Евгения Онегина», так и Грибо­
едов уже в пору «Горя от ума» к романтизму чувств и
мыслей, к «мечтательности» относились равно иронично.
Это был иронизм исторический, а не узко личный, хотя
в то же самое время, смеясь — каждый по-своему, — они
расставались и со своим прошлым. Но прежде всего их
ирония к их же героям оказалась проявлением той самой
«иронии истории», которая всегда подводит к противоре­
чиям между идеалами и действительностью, между меч­
тами и реальностью, между надеждами и свершениями,
между нашими представлениями о завтрашнем дне и са­
мим днем завтрашним. Ирония истории побуждает нас не
быть наивными эгоцентристами — она дает нам некий мас­
штаб, масштаб всемирно-исторический. И потому она враг
всяких преувеличений.
Лишь тот, пожалуй, может надеяться избежать иро­
нии истории, кто сам готов взять на себя хотя бы долю
ее забот о себе.
В 1830 году В. А. Ушаков писал по первым впечатле­
ниям от встречи с Чацким на театральной сцене: «Озна­
комившись с Чацким, нельзя его не полюбить, но, узнав1 Пушкин-критик, с. 80.
2 Там же, с. 547.

163

ГЛАВА 3 * ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

ши его характер, должно признаться, что нет средств
ужиться с этим человеком»
Первое — естественно для всякого, кто, как говорится,
знал молодость. Последнее — и не требуется от того, кто
ее знал. «Горе от ума» — это наше знакомство и одновре­
менно прощание с Чацким. Мы застаем его посреди пути.
Он исчезает, едва появившись. Ему предстоит долгий путь
вечного странника русской литературы и русской обще­
ственной мысли.
Что-то неуловимо тревожное заключено в бессмертии
Чацкого. Словно бы этот пылкий юноша, когда-то «про­
ведший несколько времени с очень умным человеком», сам
уже стал теперь орудием иронии истории — предела всех
мечтаний.
История иронична — последними «смеются боги».

1 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 48.

6*

ГЛАВА 4

ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»
..Каждое дело, требующее обновления, вызы­
вает тень Чацкого — и кто бы ни были дея­
тели, около какого бы человеческого дела... ни
группировались люди, им никуда не уйти от
двух главных мотивов борьбы: от совета «учить­
ся, на старших глядя», с одной стороны, и от
жажды стремиться от рутины к «свободной
жизни» вперед и вперед — с другой.
И. А. Гончаров
Мильон терзаний (1872)

— Следовательно,— продолжал он,— всякому
свое. И старикам, и молодым. Мы — будем об
нынешнем направлении рассуждать, а моло­
дежь— пустъ сама для себя сюжеты выиски­
вает!
Обед кончился; мы встали из-за стола и в
ожидании кофея приютились с Алексеем
Степановичем в его кабинете.
— Я такого об нынешнем направлении мне­
ния,— начал он,— что к тому, видимо, все
клонится, чтобы не рассуждать. Совсем чтоб
это оставить! И ежели ты на этой линии
стоишь твердо, то никто, значит, тебя и не
потревожит!..
— А ежели, например, философ?
— А такого звания, кажется, у нас не полага­
ется!
...ежели поэт — пой!
H. Щедрин (М. Е. Салтыков)
В среде умеренности и аккуратности
(1874—1880)

Убедите вашего милейшего брата покориться
судьбе и смотреть на наши страдания как на
нравственные испытания, из которых мы вый­
дем менее пылкими, более хладнокровными, за­
пасшиеся твердостью.
А. с. Грибоедов
Из письма Ю. К. Глинке (сестре
В. К. Кюхельбекера) от 26 января
1823 г.

Чацкий, каким он является из-под пера Грибоедова,—
личность, вне сомнения, героическая. Но героизм ведь
бывает самый разный, в том числе самым разным бывает
и так называемый гражданский героизм.

165

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Что касается, скажем, героизма Чацкого, то его геро­
изм драматический. Чацкий перед нами — одинок. И этим
много сказано. Декабристов и продекабристски «настроен­
ных» людей было, как известно, немало. Но чувство соци­
ального одиночества было достаточно знакомо едва ли не
каждому из передовых людей того времени.
Чацкий способен вызывать не. только горячее сочув­
ствие, но и сострадание, может быть, даже некоторую до­
саду... Авторское отношение к этой фигуре, авторское ее
освещение взывают не только к гневному единомыслию
с героем комедии, но и к некоему словно бы снисхожде­
нию к его простодушной непосредственности и наивной
самоуверенности. Короче говоря, отношение автора к ге­
рою сложно противоречиво. И соответственно оно не име­
ет в произведении сколько-нибудь однозначного выраже­
ния. Противоречиво и выражение отношения автора к
герою, формы и способы этого выражения. Отношение
автора к герою выражено отнюдь не непосредственно.
Потому, как видно, и все попытки однозначно прямого
его истолкования оказываются всякий раз столь неудач­
ны, натянуты.
В сфере авторского отношения к Чацкому все строится
на целой гамме сопоставлений, параллелей, внешних сов­
падений и созвучий и глубоко расположенных контрастов
и диссонансов. Противоречивость натуры Грибоедова тут
соприкасается с противоречивостью натуры Чацкого. В ре­
зультате возникает нечто весьма и весьма сложное. А тут
еще и противоречия читательского или зрительского вос­
приятия пьесы!
«Горе от ума» изначально создавалось почти без огляд­
ки на цензуру. Но это отнюдь не значит, что произведе­
ние это совершенно откровенно. Как и его творец, оно
достаточно замкнуто в себе.
Известно, что «остроумная манера писать» предпола­
гает в качестве непременного своего условия остроумие
в читателе. Характерно в этой связи, что «чисто логиче­
ский анализ» «Горя от ума» (которому, как он сам о том
пишет, подверг комедию Н. К. Пиксанов) постоянно на­
тыкается на какие-то несообразности в комедии. В иссле­
довательской литературе все они давно перечислены и
чуть ли не пронумерованы Ч
1 См.: Пиксанов Н. К. Творческая
251—259, 365.

история «Горя от ѵма>, с.

166

А. ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

Вместе с тем весьма характерно и то обстоятельство,
что все «эти несообразности и невязки, — как выражался
Н. К. Пиксанов, — не нарушают стройности и крепости
основного корпуса Г. о. у. и, при наличности иных огром­
ных достоинств, не портят эстетического впечатления и
даже не воспринимаются читателями и критиками. Но,—
говорит исследователь, — выявить их... нужно, чтобы об­
наружилось, что та внутренняя творческая логизация,
которая присуща художественному процессу с момента
его возникновения, которая постепенно — и часто с огром­
ными усилиями — охватывает разнокачественный, разно­
калиберный материал, эта логизация не всегда доводится
поэтом до конца, до совершенной зрелости и прозрачности.
Процесс кристаллизации в Г. о. у. не дошел до кон­
ца, — подводит итог Н. К. Пиксанов, — остались слепые
пятна»
Ю. Тынянов считал, что «мелочность в «точном» —
ошибка» 2. Но дело даже не в этом. Что же, Грибоедов не
замечал этих — «слепых пятен», этих «невязок» и «несооб­
разностей»? Или допускал их? И во всяком случае, почему
же все это не воспринимается читателями и даже крити­
ками?
...Современный кинематограф знает такой прием: сре­
ди какой-то картины на долю секунды возникает некая
надпись или кадр — они вроде бы не воспринимаются зри­
телем. Но оказывается, что мозг зрителя все-таки фикси­
рует эти мгновенные, едва зрительно уловимые титры и
кадры. Мало того, подсознательная память об этих титрах
и кадрах подсознательно воздействует на дальнейшее по­
ведение человека, ориентирует его поведение в опреде­
ленном направлении.
Не играют ли объективно «невязки» и «несообразно­
сти» в «Горе от ума», не воспринимаемые читателями,
такого же рода роль в их восприятии комедии в целом
и в отношении к тем или иным ее персонажам?
Есть, скажем, явная несообразность в комедии, каса­
ющаяся сроков отсутствия Чацкого в Москве. В одном
случае ясно говорится о трех годах. В другом получается
один год.
Читатель этого ляпсуса не замечает, как, к примеру,
не заметил его и Пушкин при первом слушании комедии.
1 Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 364—365.
2 См.: «Лит. наследство», 1946, т. 47/48, с. 185.

187

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

А важно ли все это? Важно ли для сути произведения,
сколько именно времени отсутствовал Чацкий? Сущест­
вен ли этот момент для смысла произведения? Нет. В этом
случае несообразность и сигнализирует о несущественно­
сти отмеченного момента. Важно в данном случае иное:
сам факт отсутствия героя в течение более или менее про­
должительного времени и свежесть его чувств к Софье.
Долго ли, не долго ли отсутствовал герой — дело второ­
степенное и производное. Для влюбленного, томящегося
в разлуке с любимой, и год покажется за три.
Еще пример. Классический. Есть некая несообраз­
ность и в определении возраста Софьи. По тексту коме­
дии следует сделать вывод, что начало любовных взаимо­
отношений между Чацким и Софьей происходило в пору,
когда героине было всего 14 лет. А в 17 она уже рас­
суждает и ведет себя по-взрослому, как рассудительная
женщина.
Ну и что, как говорится? Важен ли тут возраст, ис­
числяемый календарными сроками? Да и потом, в каж­
дую эпоху свое «время любви», свое «время жить и вре­
мя умирать». Для содержания, смысла произведения важ­
но в данном случае иное — контраст между той Софьей,
которую герой оставил, и той, которую он встретил. Конт­
раст тем более ошеломительный, чем менее времени про­
шло за разлуку.
Отмечались несообразности и совсем пустяковые. Та­
кая, скажем. Фамусов, стремясь уберечься от присутствия
Скалозуба при его споре с Чацким, приглашает Скалозу­
ба к себе в кабинет. Между тем Скалозуб вроде бы и не
собирается идти за ним — продолжает разговор с Чацким,
идет за слетевшим с лошади Молчалиным, приводит Молчалина, рассказывает анекдоты, болтает о том, о сем...
В первоначальной редакции комедии Грибоедов счел нуж­
ным как-то мотивировать эту «невежливость» Скалозуба:
«Забыл я в эту смуту, что к батюшке зайти был должен
на минуту». А в последней редакции Грибоедов эту моти­
вировку взял и отбросил. Отбрасывают то, что не нужно,
не важно, отбрасывают лишнее или мешающее. Осталась
несообразность, «невязка». Но читатель не может оста­
навливаться на ней — он увлечен тем, что происходит
в это время перед ним на сцене, он увлечен действием.
Ему дела нет до того, как расценивает столь долгое от­
сутствие Скалозуба и столь явное нарушение Скалозубом
«протокола» Фамусов, сидя в это время в своем кабинете.

ICS

A.ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

Посидит Фамусов в своем кабинете — ничего с ним такого
не сделается, и, сколько ни задерживайся Скалозуб, от­
ношение к нему Фамусова от этого никак, цонятное дело,
не изменится.
Но есть и еще один ряд «несообразностей» в «Горе от
ума». Это несообразности нарочитые и мнимые.
Еще Белинский в статье о «Горе от ума», написанной
в 1839 году (подробнее о ней — ниже), отмечал такую
странность этого произведения: Чацкий у Грибоедова за­
частую говорит «устами Фамусова», а «Скалозуб острит,
да еще как! точь-в-точь, как Чацкий, и даже Лиза в раз­
говоре с Молчаливым разражается «эпиграммою, которая
сделала бы честь остроумию самого Чацкого» L
Действующие лица, замечает Белинский, словно бы
«проговариваются из угождения автору, против себя»2.
Подобные странности в поведении персонажей коме­
дии Белинский в ту пору относил за счет несовершенства
произведения и авторского насилия над персонажами
пьесы. Белинский в ту пору полагал, что всякого рода
несообразности и невязки в комедии Грибоедова являют­
ся следствием незавершенности этого произведения, что
в свою очередь происходит от незрелости, молодости да­
рования автора. «В этом отношении «Горе от ума», —
писал Белинский, — в его целом, есть какое-то уродливое
здание, ничтожное по своему назначению, как, например,
сарай, но здание, построенное из драгоценного паросско­
го мрамора, с золотыми украшениями, дивною резьбою,
изящными колоннами»3. Просто «идея Грибоедова была
сбивчива и неясна самому ему, а потому и осуществилась
каким-то недоноском» 4.
Потом, как всем известно, Белинский изменил свою
оценку комедии Грибоедова. Но, как мы видели выше, не­
доумение перед очевидными несообразностями «Горя от
ума» осталось и у позднейших авторов, писавших о «Горе
от ума».
Правда, со временем пиетет, все более и более окру­
жавший в сознании читателей и зрителей «Горе от ума»,
как произведение классическое, стал заметно ограждать
эту комедию от дотошного разбора всякого рода ее «не­
1 Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. 3. М., Изд-во АН СССР,
1953, с. 482—484.
2 Там же, с. 484.
3 Там же, с. 485.
4 Там же, с. 481.

169

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

совершенств». Оценки комедии, подобные высказанным
некогда Белинским, ныне и непредставимы и физически
невозможны иначе как разве в школьных сочинениях.
Упоминания о «несообразностях» и «невязках» отошли
в сферу сугубо специальных, текстологических по своему
характеру трудов.
Между тем, указанные «несообразности» и «невязки»
являются объективной особенностью общепризнанного ше­
девра. И стоит, наверное, подумать об их функциональ­
ном значении. По крайней мере некоторых из них.

И в нашей современной исследовательской литературе
отмечалось, что в «Горе от ума» постоянно употребляется
весьма своеобразный прием повтора одних и тех же слов,
выражений, стилистических оборотов, интонационных фи­
гур и даже разговорной манеры в самых разных приме­
нениях, в самых разных конкретных обстоятельствах и у
самых разных персонажей \ Одни и те же или необычай­
но сходные, почти совпадающие по своему смыслу слова
мы слышим в комедии из уст совершенно несхожих меж­
ду собой героев. Еще точнее можно было бы сказать, на­
верное, так: слова, которые мог бы сказать Чацкий, очень
часто произносятся другими персонажами; слова, кото­
рые мог бы произнести главный герой, словно бы «пере­
доверяются» зачем-то автором его оппонентам и против­
никам или персонажам, с которыми главный герой, во
всяком случае, не хотел бы иметь ничего общего.
Чисто внешняя общность фразеологии в некоторых
случаях у Чацкого с Репетиловым неоднократно отмеча­
лась самыми разными авторами. При этом обязательно
подчеркивалось, что ничего общего между Чацким и Ре­
петиловым нет и быть не может. Что Репетилов для того
и «выведен» автором, чтобы только оттенить достоинства
Чацкого. Репетилов, согласно такой точке зрения, выве­
ден единственно для контраста по отношению к истинно
героической фигуре Чацкого.
Но вспомним: Чацкий встречает Репетилова после
трехлетнего перерыва в знакомстве с ним. Это большой
срок для той поры. Общественное движение и люди, в
нем занятые, созревали тогда поразительно быстро.
1 Наиболее близкое по времени указание на этот прием см. в
упоминавшейся статье Е. Маймина («Изв. АН СССР», 1970, т. 29„
вып. 1, с. 57).

170

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Стремительность развития общественного движения
была такова, что порой происходили поразительные сме­
щения представлений, возникали парадоксально преврат­
ные представления.
Прототипом Репетилова некоторые современники счи­
тали некоего Шатилова — балагура, каламбуриста и бол­
туна. «Автор сам прочел ему, — по свидетельству Беги­
чева, — Репетилова. Тот расхохотался, говоря: «Я знаю,
на кого ты метишь. На Чаадаева» *. А о самом Чаадаеве
Денис Давыдов писал позже такое:
«Утопист, идеолог,
Президент Собранья—
Старых барынь духовник,
Ч- ;
Маленький аббатик,
Что в гостиных бить привык
В маленький набатик...»

Кажется, это написано о Репетилове.
Как видно, можно подумать, что автор метил и в Чац­
кого.
Общественное движение, быстро нарастая, развива­
лось, как это чаще всего и бывает в подобных случаях,
крайне неравномерно. Огромное число декабристов стали
декабристами буквально за несколько месяцев до Сенат­
ской.
Люди менялись наглазно и тайно в одно и то же вре­
мя. И это обстоятельство еще более усугубляло путаницу.
В одно и то же время сосуществовали самые разные
«либеральные» тенденции, самые разные уровни развития
общественной мысли, самые разные стадии зрелости дви­
жения. Репетилов на самом деле, а не по авторскому про­
изволу, был рядом с Чацким. И рядом с Грибоедовым.
Репетиловщина постоянно сопутствовала декабристскому
движению! Прочтите показания декабристов на следст­
вии — из множества этих показаний репетиловщина так
и попрет. И не одного лишь «страху ради» — многие из
.декабристов «не ведали, что творят», а многие оказались
.действительно «вовлечены» в движение чьим-нибудь при­
мером.
В одних и тех же людях зачастую уживались суровая
серьезность взгляда, действительная самоотверженность
1 Анциферов Н. Грибоедовская Москва.— В кн.: А. С. Грибоедов,
1795—1829, с. 174.

171

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

и репетиловская патетика салонного ораторства. В одних
и тех же людях можно было увидеть соединение черт
незрелости движения с предощущением трагизма избран­
ного пути.
Что же касается отражения в фигуре Репетилова имен­
но «ребяческих» сторон и черт движения, то есть его
незрелости, то вспомним в этой связи А. С. Пушкина,
который, как выяснилось позже, потом, уже после Сенат­
ской, был прекрасно осведомлен, как все начиналось, и
зримо воспроизвел атмосферу той «забавы», из которой
затем так трагически выросли ее участники.

«Сначала эти разговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры,
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука,
Все это было только; скука,
Безделье молодых умов,
Забавы взрослых шалунов...

Наш царь дремал...».

«Разговоры», «споры», «безделье», «скука», «заба­
вы» — все это, весь этот ряд слов и понятий не вяжется
с Чацким. По крайней мере не вяжется в своей сумме.
Тут, пожалуй, могут вспомниться и появление на балу
верхом на коне, и даже «Камаринская» в католической
церкви. Может быть, и дуэли из-за танцовщиц. Потом у
одних все это — более или менее драматически — прошло
и ушло навсегда. У иных так и не изжилось, соединяясь
с новыми чертами и уживаясь с изменившимся временем.
Может быть, Репетилов — «вечный ребенок» декабрист­
ского движения, недоросль декабризма? Но это — к сло­
ву. А вообще-то, картина, изображенная Пушкиным, весь­
ма выразительна. Чем не идеальная атмосфера для вся­
кого рода репетиловщины?
Кстати сказать, Репетилову «не везло» на сцене едва
ли не менее, нежели самому Чацкому. Это и понятно —
грань между Чацким и Репетиловым весьма существенна
для верного понимания характера первого из героев. Не­
ясно, смутно, ошибочно очерченный Репетилов почти не­
избежно будет бросать тень на Чацкого. Болтливый Репе­
тилов просится, кажется, в антагонисты тихому Молча-

172

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

лину. И тут возможны — тоже, кажется, напрашиваются—
многие ошибки.
Скажем, существовала традиция играть Репетилова
пьяным. В этом случае Чацкий представал соответствен­
но «трезвым Репетиловым» Ч Зрителю оставалось вспом­
нить: «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».
Репетилов при таком повороте выбалтывал Чацкого —
выбалтывал то, о чем Чацкий умалчивал. Тайной Чацкого
оказывался Репетилов. Тайна Чацкого оказывалась ник­
чемной, пустой, ее просто не было — была репетиловская
чушь. Репетилов делался разоблачителем Чацкого.
«Роль эта трудная», — писал о сценическом воплоще­
нии Репетилова М. А. Щепкин2.
М. А. Щепкин упоминает и об удачном исполнении
роли Репетилова одним из актеров. Он говорит, что сам
автор комедии разъяснял этому актеру, как именно со­
гласно его замыслу следовало бы играть Репетилова3. По
поводу исполнения роли Репетилова именно этим актером
Булгарин поспешил возразить самым категорическим об­
разом, словно бы предупреждая утверждение такого пред­
ставления о фигуре Репетилова. Булгарин писал: «Репе­
тилов просто лжец, болтун и негодяй. Он говорит встреч­
ному и поперечному вздор, что придет в голову: ему ни­
кто не верит; каждый гонит его прочь, с насмешкою...»
Булгарин с горячностью оспаривает ту интерпретацию
Репетилова, при которой Репетилов оказывается неодно­
значной фигурой, человеком, способным к критическому
отношению к своим поступкам и своему поведению. «Не
то, — восклицает Булгарин, — совсем не то! Репетилов
есть лжец, который, чтоб только занять человека, выду­
мывает небылицы на себя и других. Должно, чтоб зрите­
ли заметили, что он лжет» 4.
У Булгарина все выходит очень просто: Репетилов —
лжец, выдумщик, пустобрех. И про всякие там «общест­
ва и тайные собранья» врет. Репетилов — вот главная
мысль Булгарина — никак не связан с Чацким.
Репетилов — ерунда, вздор, ненужность. Вот мысль
Булгарина, на которой он с такой горячностью и поспеш­
ностью настаивает.
1 См.: Надеждин Н. И.— В кн.: А. С. Грибоедов в русской кри­
тике, с. 65.
2 «Лит. наследство», 1946, т. 47/48, с. 310.
3 Там же.
4 Там же.

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

173

Но вспомним текст комедии.
Действительно, с самого начала, сразу же, с первого
появления Репетилова автор роняет его. И в буквальном
смысле. Так появляется в пьесе Репетилов: «...вбегает с
крыльца, при самом входе падает со всех ног и поспешно
оправляется». В это время на сцене один только Чацкий.
Оправившись, Репетилов начинает тут же нечто бормо­
тать. Но прислушаемся, что именно.
«Тьфу, оплошал. — Ах, мой создатель!
Дай протереть глаза; откудова? приятель!..
Сердечцый друг! Любезный друг! Mon cher!..
Вот фарсы мне как часто были петы,
Что пустомеля я, что глуп, что суевер,
Что у меня на все предчувствия, приметы;
Сейчас... растолковать прошу,
Как будто знал, сюда спешу,
Хвать, об порог задел ногою,
И растянулся во весь рост.
Пожалуй смейся надо мною,
Что Репетилов врет, что Репетилов прост,
А у меня к тебе влеченье, род недуга,
Любовь какая-то и страсть,
Готов я душу прозакласть,
Что в мире не найдешь себе такого' друга,
Такого верного, ей-ей;
Пускай лишусь жены, детей,
Оставлен буду целым светом,
Пускай умру на месте этом,
И разразит меня господь...»

Тут Чацкий прерывает Репетилова. Но тот еще не
может уняться:
х

«Не любишь ты меня, естественное дело:
С другими я и так и сяк,
С тобою говорю несмело,
Я жалок, я смешон, я неуч, я дурак».

Да, Репетилов жалок. Жалок и в своей привязанности,
своем влечении к Чацкому. Жалок в своем самоуничиже­
нии перед Чацким. Но вот вопрос: почему же Репетилов
вызывает в Чацком такое чувство досады? На что тут
досадует Чацкий? На то, что в силу каких-то причин Ре­
петилов может позволить себе какое-то жалкое амико­
шонство по отношению к Чацкому? И откуда возможность

174

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

этого обращения Репетилова к Чацкому? Откуда все эти
«сердечный друг», «любезный друг» — так в ту пору
начинали свои письма люди, обращаясь к тем, с которыми
были или близки, или коротко знакомы. Так обращался
в письмах к своим друзьям и Грибоедов.
Репетилов — человек из прошлого Чацкого, того про­
шлого, о котором Чацкий явно не хочет вспоминать, слов­
но бы досадуя на что-то. Репетилов досадно простодушен.
Репетилов является не вовремя — Чацкий готов уже
уехать из дома Фамусова, уже посылает лакея кричать,
чтобы скорее подавали карету. Чацкий уже по горло,
кажется, сыт всем, чего нагляделся и наслушался в доме
Фамусова. Он уже произнес «громовую» свою речь перед
пустым залом. Его надежды уже развеялись как чад и
дым. Делать ему у Фамусова больше нечего. Остановка
лишь за тем, что никак не могут найти кучера. И тут
является Репетилов. Репетилов мешает Чацкому, Репети­
лов — помеха. Встреча с ним — нежеланная неожидан­
ность для Чацкого.
Уже накатывается волна слухов о сумасшествии Чац­
кого. Репетилова она задевает как-то боком, вскользь:
«Простите, я не знал, что это слишком гласно».
Сам Репетилов случаен у Фамусова, он вообще непри­
каян. Ему некуда деваться. И он уезжает от Фамусова
раньше всех, раньше Чацкого, хотя ему, в сущности, и
ехать-то некуда.
«Куда теперь направить путь?
А дело уж идет к рассвету.
Поди, сажай меня в карету,
Вези куда-нибудь...».
Репетилов бездомен. Как Чацкий. И как Чацкий он
уезжает спешно неизвестно куда.
Ксенофонт Полевой рассказывал, как однажды, когда
они с Грибоедовым вышли из какого-то дома, Грибоедов
сказал ему: «Поедемете со мной». — Куда? — спросил я,—
«Да все равно: в карете будем говорить». Он сам рас­
смеялся, сблизив слова свои с известным выражением
Репетилова» Ч
...Когда читаешь сцену встречи Репетилова с Чацким,
видишь, как неотступно навязчив Репетилов в своей друж­
бе к Чацкому, в своих восторгах по поводу качеств и спо1 Полевой К. А., с. 189.

175

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

собностей Чацкого, видишь, как он готов чуть ли не пособачьи уничижаться перед Чацким, готов снести от Чац­
кого все ради сохранения приятельского расположения
Чацкого, видишь, как Чацкий все это терпит, на какой-то
момент возникает неожиданная и совершенно непроше­
ная мысль — мысль о каких-то эпизодах во взаимоотно­
шениях Грибоедова с Булгариным.

...И тогда начинаешь думать: а что ж, действительно,
ведь и Фаддей Венедиктович в ту пору околачивался по
«тайным собраниям», был своим человеком в доме Ры­
леева (который в письмах обращался к нему так: «Мой
друг!» —и подписывался так: «Твой друг»), посвятившего
ему одно из своих стихотворений. Потом Рылеев рассо­
рился с Булгариным, потом, уступая мольбам Булгарина,
помирился с ним. Булгарин в период рылеевской неми­
лости к нему писал Рылееву: «Прости, брат, и помни,
что ты другого Булгарина для себя не найдешь в жиз­
ни» L И Рылеев смилостивился, как смилостивился, рас­
ставшись было, с тем же Булгариным, и Грибоедов. По­
том Булгарин исходил в восторгах по поводу «Войнаровского». И Рылеев отвечал ему благодарственным растро­
ганным письмом и писал, что «не переставал и верно не
перестанет любить» Булгарина2.
По свидетельству Д. И. Завалишина, Каховский, упре­
кая Рылеева во властолюбии, говорил, что Рылеев склонен
окружать себя недостойными людьми и бездарностями3.
Конечно, — тут и спорить не о чем — нечто сходное
с отношением Рылеева к Булгарину есть и в отношении
к Булгарину Грибоедова. Но люди, терпящие или — тем
паче — любящие соседство всякого рода прилипал, дают,
хотят того или не хотят, карикатуритъ себя, свои собст­
венные черты. Само их отношение к таким прилипалам —
явление карикатурное по своей природе...
Вечером 14 декабря 1825 года Фаддея Венедиктовича
занесло к Рылееву домой — просто заглянул на огонек,
как часто делал.
Несколько человек сидели и пили чай, о чем-то раз­
говаривая. Фаддей хотел подсесть. Рылеев, очень спокой­
ный, вывел Булгарина в переднюю и сказал ему там:
1 Цит. по кн.: Лемке М., с. 234.
2 Там же.
3 См.: Завалишин Д. И., с. 171.

176

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

«Тебе здесь не место. Ты будешь жив, ступай домой» *.
Булгарин пошел.
А потом по словесному портрету, составленному Бул­
гариным, разыскивали близкого друга Грибоедова — Кю­
хельбекера...
Было, правда, и такое: раздраженный до бешенства
пресмыкательством булгаринской «Северной пчелы» перед
властями, Рылеев как-то крикнул своему другу: «...когда
случится революция, мы тебе на «Северной пчеле» голову
отрубим!»2. В ту пору Рылееву было время думать уже
о своей голове и не кидаться из крайности в крайность
по поводу булгаринского будущего.
Вспомним тут еще раз, как стошнило Грибоедова от
публичных похвал Булгарина его дарованиям. Похвалы
Булгарина были общественно позорны. Тогдашний поэт
Щербина писал в «Молитве современных писателей»:
«О, ты, кто принял имя слова!
Мы просим твоего покрова:
Избави нас от похвалы
Позорной «Северной Пчелы» 3.
...Во времена Александра I Булгарин, друг Грибоедова
и Рылеева, пользовался расположением Аракчеева. И это
было достаточно широко известно. Во времена Николая I
Булгарин, потеряв таких друзей, как Рылеев и Грибоедов,
снискал особое расположение Бенкендорфа, но при всем
том не забывал напоминать всем и каждому о том, сколь
близок был с «незабвенным Грибоедовым». Об отношени­
ях с Рылеевым он, понятное дело, молчал. Это было уже
тогда, когда «третьим человеком» в России, после царя
и Бенкендорфа, стал Дубельт. И Булгарин стал сам име­
новать себя Фаддеем Дубелътовичем4.
Булгарин был платным осведомителем III Отделения,
но в этой службе своей проявлял постоянно какую-то
странность. Его все куда-то заносило — писал доносы на
«Полицейскую газету», изводил доносами цензоров, кото­
рые в конце концов его чуть ли не возненавидели. Был
карикатурно меркантилен. В службе по III Отделению
проявлял порой несколько ребячливое легкомыслие, ослу­
1 См. в кн.: Лемке М., с. 236.
2 См. там же, с. 235. М. Лемке ссылается на многочисленнейшие
свидетельства желания декабристов рассчитаться с Булгариным.
3 См. там же, с. 248.
4 См. там же, с. 284.

177

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

шивался начальства. Дубельт даже после одной из таких
его выходок взял Фаддея Дубельтовича за ухо и, поставив
в угол в своем кабинете, ушел, велев Булгарину стоять
там до своего возвращения. Булгарин совершенно ошалел,
но в угол стал и стоял.
Булгарин был далеко не последней по-своему фигурой
для русской литературы времен Пушкина и Грибоедова,
времен декабристов, Чаадаева, Гоголя, Лермонтова... И до
сих пор почти ни одна из книг, относящихся к литерату­
ре, к величайшим художникам того времени, не обходится
без упоминания имени Булгарина.
У М. Лемке читаем: «Хорошо знавший Фаддея Ду­
бельтовича, актер Каратыгин говорит, что характер его
представлял «пеструю смесь Фамусова, Молчалива, Ска­
лозуба, Загорецкого и Репетилова» \
Пушкин писал в 1825 году А. А. Бестужеву, разбирая
«Горе от ума»: «...кстати, что такое Репетилов? в нем 2,
3, 10 характеров»2.

Я совершенно не настаиваю на исключительности па­
раллели Репетилов — Булгарин. Отнюдь нет.
Грибоедов близко познакомился с Булгариным после
приезда в Петербург в 1824 году3. К этому же времени
(1823—1824) относится завершающая стадия доработки
и переработки Грибоедовым комедии4 и его хлопоты о
разрешении опубликовать «Горе от ума». Булгарин, уже
издававший тогда «Северный архив» (еще не «Северную
пчелу») и затеявший издание альманаха театральных пьес
и статей (будущую «Русскую Талию»), мог, конечно, за­
интересовать Грибоедова в связи с указанными хлопота­
ми. Известно и то, что именно на завершающей стадии
работы над комедией Грибоедов дописывал своего Репе­
тилова, придавая этому образу его окончательный вид5.
Но суть дела даже не в этой хронологии.
Как человек близкий к литературным кругам, Булга­
рин, конечно, был издавна знаком Грибоедову. Грибоедов,
как и многие иные тогдашние русские литераторы и во­
обще прогрессивно настроенные люди, был вхож в дом
1 См. в кн.: Лемке М., с. 353.
2 Пушкин-критик, с. 81.
3 См.: Пиксанов Н. К. Творческая история
с. 142—143.
4 См.: Грибоедов Л. С. Соч., т. 646—647.
5 См.: Нечкина М. В., изд. 2-е, с. 377.

«Горя от ума>,

178

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

Греча, где Булгарин всегда был «своим человеком» \
Булгарин всегда мелькал где-то поблизости от Грибоедо­
ва, когда тот бывал в столице, в кругу своих приятелей
и хороших знакомых. Грибоедов хорошо знал эту фигуру.
А вот дружба — та действительно возникла позже. И воз­
никла, как видим, не вдруг, а при определенных обстоя­
тельствах.
Но все это — к слову.
М. Б. Нечкина и ее последователи говорят о том, что
фигура Репетилова связана с этапом незрелости декабри­
стского движения, который затем был преодолен и как бы
даже отсечен серьезным декабризмом. Пусть будет и так.
Но можно сказать, что Репетилов — эпигон Чацкого.
К слову. Вспомним тут «В среде умеренности и акку­
ратности» Салтыкова-Щедрина. Вспомним, что щедрин­
ский Чацкий учредил департамент Государственных Умо­
помрачений и, учредивши оный, стал даже его директо­
ром. Об этом еще иногда помнится. Но давайте-ка вспом­
ним, кого щедринский Александр Андреич, выходя в от­
ставку по старости лет, рекомендовал на свое место. Ре­
комендовал он Репетилова.
И в представлении Салтыкова-Щедрина Репетилов во
главе департамента Государственных Умопомрачений ока­
зался своего рода промежуточным звеном между Чацким
и генерал-майором Отчаянным, который после департа­
ментом Побед и Одолений управлял и единственно, что
мог произносить, так только: «Вон — все!»
А сам Репетилов после Александра Андреича продер­
жался в начальниках недолго, годков пять, и дальше уже
не выдержал. «Не раз он и прежде, — вспоминает щед­
ринский Молчалин, — проговаривался: — Слушай, говорит,
Алексей Степанович! — сам ты видишь, какой я человек!
«Способностями бог меня не наградил», однако, как раз­
думаюсь, что и я когда-то... что у меня Удушьев прияте­
лем был, — ну, поверишь ли, так мне сделается противно...
так противно! так противно!..»2.

Гоголь писал: «Глупый либерал Репетилов, рыцарь пу­
стоты во всех ее отношениях» 3.
1 См.: А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Традиции, с. 215.
2 Щедрин Н. (М. Е. Салтыков). Собр. соч. в 12-ти т., т. 7, М.,
«Правда», 1951, с. 285.
3 См.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 102.

179

ГЛАВА 4 Ж ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Тут слышится некоторое сближение Репетилова с кемто вроде Хлестакова. Репетилов — Хлестаков от декаб­
ризма.
Вл. И. Немирович-Данченко считал, что Репетилов —
«настоящий сІиЪетап» Ч
А. И. Герцен — правда, в связи с революцией 1848 го­
да во Франции — весьма едко отзывался о такого рода
«клубеманах» от революции...
М. В. Нечкина писала, что «тирады Репетилова вызы­
вают резкую реакцию двух действующих лиц комедии —
Чацкого и Скалозуба. Первый дает критику деятельности
«секретнейшего союза» слева, второй — критику справа» 2.
И все это не так.
Скалозуб не «дает» вообще никакой критики «секрет­
нейшему союзу» по той простой причине, что Репетилов
при Скалозубе об этом «союзе» не говорит — он зовет
Скалозуба в некую компанию попить шампанского (на­
поят «на убой») и потолковать о разных «умных» раз­
ностях. И только. А Скалозуб в ответ заявляет о своем
отрицательном, так сказать, отношении не к «союзам»,
а к «учености». Разные все-таки и в представлении Ска­
лозуба вещи.
О критике Чацким Репетилова «слева» говорить не­
сколько смешно. Репетилов не некий «центр». Репетилов
вообще не имеет никакой позиции. Чацкий всячески де­
монстрирует именно это — отсутствие какой бы то ни было
позиции у Репетилова.
Потому в Репетилове и могло быть хоть 10 характе­
ров, что нет у него никакого своего характера, — тем
именно он и характерен.
Каратыгин считал, что в Булгарине заключалась ка­
кая-то мешанина чуть ли не из всех героев «Горя от
ума», за исключением Чацкого. Пустота Репетилова вме­
щает в себя попеременно голоса и мнения едва ли не
всех основных героев «Горя от ума», включая Чацкого.
Прислушайтесь — ведь то, что и как иной раз говорит
Репетилов, невероятно, поражающе напоминает Чацкого.
Н. И. Надеждин обронил слово о «паркетном цинизме
Репетиловых» 3. Но у грибоедовского Репетилова это, соб­
ственно, не цинизм, а, скорее, некое перманентное само1 См.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 315.
2 Нечкина М. В., с. 355.
3 А. С. Грибоедов в русской критике, с. 65.

180

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

обнажение. Репетилов говорит (вспомните!) о себе так,
как мог бы говоритъ о нем Чацкий. И так, словно бы со
слов Чацкого, Репетилов говорит не только о себе, но и
с Чацким о других Репетилов говорит на языке Чацкого.
Вот вам характеристика Ипполита Маркелыча Удушьева, данная Репетиловым совершенно в духе Чацкого,
на манер Чацкого:
«...Но если гения прикажете назвать:
Удушьев Ипполит Маркелыч!!!
Ты сочинения его
Читал ли что-нибудь? хоть мелочь?
Прочти, братец, да он не пишет ничего...
В журналах можешь ты однако отыскать
Его отрывок, взгляд и нечто.
Об чем бишь нечто? — обо всем;
Все знает, мы его на черный день пасем.
Но голова у нас, какой в России нету,
Не надо называть, узнаешь по портрету:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
И крепко на руку нечист;
Да умный человек не может быть не плутом».

Или это, может быть, все сказано Чацким устами Репетилова? Это же злая сатира совершенно в духе Чацкого.
Или, может быть, Грибоедова?
Репетилов отчасти и Молчалин, не только потому, что
всем поддакивает, что собственного голоса и мнения иметь
не смеет, что постоянно как бы состоит при ком-то. Ре­
петилов, оказывается, хотел бы полностью сделаться Молчалиным. Но оплошал. Неудавшимся, несостоявшимся
Молчаливым Репетилов рекомендует себя Скалозубу, от­
водя подозрение в своей приверженности «учености»:
«Всё служба на уме! Mon cher, гляди сюда:
И я в чины бы лез, да неудачи встретил,
Как может быть никто и никогда;
По статской я служил, тогда
Барон фон Клоц в министры метил,
А я —
К нему в зятья.
Шел напрямик без дальней думы,
С его женой и с ним пускался в реверси,

181

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Ему и ей какие суммы
Спустил, что боже упаси!
Он на Фонтанке жил, я возле дом построил,
С колоннами! огромный! сколько стоил!
Женился наконец на дочери его,
Приданого взял — шиш, по службе — ничего».
Репетилов словно бы проигрывает тут вариацию на
тему Молчалина. Молчалин—Репетилов (или Репетилов—
Молчалин) — Молчалин — простак. Умысел у Репетилова
был совершенно молчалинский, но он «шел напрямик без
дальней думы», средства были те же, молчалинские, да
не так применены. Молчалинство предстает тут с коми­
ческой стороны.
...И опять Репетилов, комикуя в молчалинской теме,
говорит словно бы «не своим голосом». Чьим? Чацкого?
Но только ведь Чацкий не молчун, Чацкий мог бы и сам
все это сказать. И в лицо.
В пьесе автор редко может говорить «от себя» — за
него говорит логика развития событий, характеры героев,
ситуаций. Но, судя по всему, это ограничение Грибоедов
обращает в некое преимущество. В «Горе от ума» полу­
чается как-то так, что герои сами говорят о себе и о дру­
гих персонажах ту правду, которую мог бы сказать о них
(и о себе) Чацкий и которую сказал Грибоедов. И если
Чацкий частенько резонерствует в пьесе, то отнюдь не
потому, что вынужденно выступает в качестве «простого
рупора» авторских идей, в качестве «порт-пароля» Гри­
боедова,— Чацкий резонерствует в силу особенностей сво­
ей собственной натуры. И, резонерствуя, Чацкий, бывает,
несколько начинает сбиваться на Репетилова.
В разделе своего труда, специально посвященном Рецетилову, М. В. Нечкина, опровергая утверждение
Н. К. Пиксанова относительно того, что в Репетилове от­
разились «слабые, ребяческие стороны декабристов», в
свою очередь приводит такой довод: «Если бы, — говорит
М. В. Нечкина, — качества Репетилова вообще характе­
ризовали декабризм на всем его протяжении, то столь
пустое «общество» не просуществовало бы и года, а де­
кабристы просуществовали десять лет и имели сложную
внутреннюю историю, один этап которой не похож на
другой» Ч
1 Нечкина М. В., с. 358.

182

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Не будем долго говорить о том, что М. В. Нечкина в
пылу полемики искажает Н. К. Пиксанова. Он и не дума­
ет сводить (как это видно даже из отрывка приведенной
М. В. Нечкиной цитаты) весь декабризм к репетиловщине.
Существеннее подчеркнуть иное. В любое время и в
любом, даже самом прогрессивном, движении бывает
достаточно Репетиловых. Потому, к слову, Репетилов —
бессмертный образ. В обозримом будущем видится бес­
конечное множество Репетиловых. Репетилов — подпева­
ла, если постараться сблизить его фамилию с ее собст­
венно русским смыслом. Подпевала. Грибоедовский Репе­
тилов — подпевала бескорыстный, это, если можно так
сказать, подпевала в «чистом» виде. Бывают и иные, из­
вестно. «Подпевание», как мне думается, — исключитель­
но благодарная тема для социальной психологии. Репети­
лов вторит. В этом его суть. Он не юн, как Чацкий, — он
несовершеннолетен. Репетилов — вечный несовершенно­
летний.
А. И. Герцен писал в пору, когда он, прощаясь с
юностью, размышлял о своей грядущей судьбе: «Есть лю­
ди, совершенно не способные быть совершеннолетними,,
так, как есть люди, не способные быть юными»’. Пусть
последние позавидуют Чацкому. И если можно, что-то
возьмут от него. Первым сказать нечего — Репетилов в
Репетилове себя никогда не узнает. Репетилов скажет,
что речь идет не о нем, а о Чаадаеве...
Но только и вечно юным в известном смысле быть
противоестественно. Не только в физиологическом смысле
(пусть себе!), но, главное, в нравственно-социальном.
В том же произведении «Капризы и раздумье», откуда
были только что приведены слова А. И. Герцена, по этому
поводу сказано следующее: «Для одного юность — эпоха,
для другого — целая жизнь. В юности есть нечто, дол­
женствующее проводить до гроба, но не все: юношеские
грезы и романтические затеи очень жалки в старике и
очень смешны в старухе. Остановиться на юности потому
скверно, что на всем останавливаться скверно... Человек,
способный на действительность... из юношеского роман­
тизма... строит практический взгляд; он под теми же сло­
вами разумеет несравненно ширшие понятия; старый юно1 Герцен А. И., т. 2, с. 83.

183

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

ша неподвижно остается при старых понятиях. В юности
человек имеет непременно какую-нибудь мономанию, ка­
кой-нибудь несправедливый перевес, какую-нибудь иск­
лючительность и бездну готовых истин. Плоская натура
при первой встрече с действительностью, при первом же­
стоком толчке, плюет на прежнюю святыню души своей,
ругается над своими заблуждениями и по мере надоб­
ности берет взятки, женится из денег, строит дом, два...
Благородная, но нереальная натура идет наперекор со­
бытиям, не стремится понять препятствий, а сломить их,
лишь бы спасти свои юношеские мечты, и обыкновенно,
видя, что нет успеха, останавливается и, остановившись,
повторяет всю жизнь одну и ту же ноту, как роговой му­
зыкант. Натура действительная не так поступает: она
воспитывает свои убеждения по событиям, так, как
Петр I воспитывал своих воинов шведскими войнами; она
не держится за старое в его буквальном смысле, она не
с юношескими сентенциями отправляется на борьбу, на
жизнь, а с юношеской энергией; сентенции, правила ей
не нужны, у ней есть такт, т. е. орган импровизации,
творчества; она вступает во взаимодействие с окружаю­
щей средой; ничего не может быть более удалено от твер­
дых и закоснелых истин, как действительное воззрение;
оно текуче, тягуче, оно колеблется, как вода в море, —
но кто сдвинет подвижное море... Старый юноша, — до­
бавляет А. И. Герцен, — имеет свои приемы, которыми он
с двух слов обличает себя. Вы его узнаете по ненависти
к Гете и по пристрастию к Шиллеру, по его презрению
к практической деятельности, к материальному интересу;
он не любит железных дорог, положительности, индуст­
рии, Северной Америки, Англии... ему надобен эффект,
фраза — и заметьте, — подчеркивает А. И. Герцен, — что
у него эффект и фраза вовсе не ложь, вовсе не поддель­
ны, он за фразу пойдет и сядет на кол, если только он
живет в такой образованной стране, где за фразу сажают
на кол. Романтизм вообще ищет несчастий, он очищается
ими, хотя мы не знаем, где он загрязнился; это особая
метода лечения...»
Вечный юноша не должен доживать до старости. «Ис­
тория, — продолжает А. И. Герцен, — нам много завещала
вечно юных лиц, начиная с представителя Греции Ахилла
и до... ну хоть до Шарлотты Кордэ... Так, как они есть, —
они высоко художественны; но для того, чтобы их оста­
вить такими, надобно было их спасти смертной казнью.

184

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Таков наш соотечественник Владимир Ленский — и Пуш­
кин расстрелял его» \
По твердому мнению Герцена, Чацкий неотвратимо
шел в декабризм. Финал Чацкого был уже близок. И он
бы сам (вспомним Н. Бестужева) сделал бы, конечно,
«все, чтобы его расстреляли». В ссылке он все равно бы
быстро погиб.
Чацкий Грибоедова, конечно, очень близок к тому, что
А. И. Герцен называет «благородной, но нереальной нату­
рой», Чацкий любит и эффект и позу. И они у него
«вовсе не поддельны». И Чацкий действительно ищет
несчастий, как всякий романтик.
Чацкий действительно выражает, олицетворяет собой
определенное состояние личности—«состояние юности».
И если Репетилов вторит, то — тут, во всяком случае, Гон­
чаров совершенно прав! — Чацкий лишь предвещает не­
что в будущем. И потому Чацкий не может быть идеа­
лом и эталоном — идеал и эталон подразумевают некую
завершенность (я имею тут, естественно, в виду соци­
альный характер, а не художественное воплощение этого
характера), некий итог и предел, тот самый конец, кото­
рый, как говорят, «делу венец». Чацкий же, опять-таки
как социальный характер и тип, — весь в незавершен­
ности. Он — начало, предвестие, обещание. Ему еще толь­
ко предстоит подтвердить себя на деле. Не случайно
Чацкий так много говорит — «попробовать на деле» ему
еще лишь предстоит. И в этом отношении его пренебре­
жительный упрек, обращенный к Репетилову, которому
он говорит: «Шумите вы? и только?» — опасно напомина­
ет бумеранг. Репетиловым и обозначен тот край, через
который смешно и грустно видеть переступающим Чац­
кого и возле которого он беспрестанно ходит.
Конечно, обещание Чацкого не репетиловское бахваль­
ство, не хвастовство. Обещание Чацкого ни в малой мере
«не поддельно» — Чацкий дает обещание «под заклад»
своей жизни. Это так. Его страстные филиппики чисто­
сердечны. Но страсти — одно, обстоятельства — иное.
И когда страсти кипят, обстоятельства сами собой скла­
дываются.
Верно: вечно юным нельзя стариться. И потому Чац­
кий может оказаться героем на час, на день, на один
какой-нибудь исторический момент.
1 Герцен А. И., т. 2, с. 83—85.

185

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

В семидесятых годах прошлого века А. И. Герцен пи­
сал, сопоставляя характер Чацкого с характером турге­
невского Базарова: «В его (Чацкого. — А. Л.) озлоблен­
ной, желчевой мысли, в его молодом негодовании слы­
шится здоровый порыв к делу, он чувствует, чем недово­
лен, он головой бьет в каменную степу общественных
предрассудков и пробует, крепки ли казенные решетки.
Чацкий, — говорит А. И. Герцен, — шел прямой дорогой
на каторжную работу, и если он уцелел. 14 декабря, то
наверно (в смысле: определенно’, наверняка.—А. Л.) не
сделался ни страдательно тоскующим, ни гордо презира­
ющим лицом. Он скорее бросился бы в какую-нибудь не­
годующую крайность, как Чаадаев, — сделался бы като­
ликом, ненавистником славян или славянофилом, — но не
оставил бы ни в каком случае своей пропаганды, которой
не оставлял ни в гостиной Фамусова, ни в его сенях, и
не успокоился бы на мысли, что «его час не настал».
У него была бы та беспокойная неугомонность, которая
не может выносить диссонанса с окружающим и должна
или сломить его, или сломиться. Это то брожение, в силу
которого невозможен застой в истории и невозможна пле­
сень на текущей, но замедленной волне ее.
Чацкий, если б пережил первое поколение, шедшее
за 14 декабря в страхе и трепете, сплюснутое террором,
выросшее пониженное, задавленное, — через них протянул
бы горячую руку нам. С нами Чацкий возвращался на
свою почву. Эти rimes croisées (перекрестные рифмы. —
А. Л.} через поколения — не редкость, даже в зоологии.
А я глубоко убежден, что мы с детьми Базарова ветре-'
тимся симпатично, и они с нами — «без озлобления и на­
смешки».
Чацкий, — заключает свою мысль А. И. Герцен, — не
мог бы жить сложа руки, ни в капризной брюзгливости,
ни в надменном самообоготворении; он не был настолько
стар, чтобы находить удовольствие в ворчливом будиро­
вании, и не был так молод, чтоб наслаждаться отроче­
скими самоудовлетворениями. В этом характере беспо­
койного фермента, бродящих дрожжей — вся сущность
его» 1.
Это — один из возможных вариантов, один из класси­
ческих вариантов развития характера Чацкого, развития
этого социального типа. Вспомним, что и Гончаров в пер­
1 Ггрцен А. И., т. 20, кн. 1, с. 342—343.

186

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

вую голову сближает Чацкого с Белинским и Герценом
Только тут надо учесть то немаловажное обстоятельст­
во, что и Белинский и Герцен прошли длительный путь
мучительных и противоречивейших исканий и не во всю
жизнь считали высшей мудростью головой испытывать
прочность казенных решеток и общественных предрас­
судков. Мне кажется, что если оставаться в пределах
того варианта развития характера Чацкого, который раз­
бирает А. И. Герцен, то ближайшим образом тут следует
вспомнить фигуру Д. И. Писарева, того Д. И. Писарева,
который действительно, словно бы перешагнув через
опыт целого поколения, в начале своей деятельности вер­
нулся к тем взглядам на образец героя и на героическое
вообще, которые столь свойственны были именно декаб­
ристам.
В типично декабристском духе Писарев души, как
говорится, не чаял в Чацком и с не меньшим энтузиаз­
мом и молодым запалом отрицал Онегина заодно с его
создателем. Вот где тоже были «перекрестные рифмы»
истории.
В свое время Александр Бестужев, воскресший для
литературы под именем Марлинского (в этом новом рож­
дении тоже заключена знаменательная эволюция декаб­
ризма — к романтической позе и фразе, к перенакалу
страстей и экзотике необычайных обстоятельств, которые
столь раздражали Белинского и служили предметом его
безжалостной насмешки), написал повесть «Испытание»,
в которой, полемизируя в закрытой, но вместе с тем впол­
не явственной форме с «Евгением Онегиным» Пушкина,
выраженно вторит сюжету «Горя от ума», сталкивая эти
два произведения. В повести Марлинского есть и свой
Репетилов, то есть есть герой, обозначенный этой фами­
лией, разносчик новостей. Но главное в этом произве­
дении Марлинского, написанном уже после краха декаб­
ристских иллюзий,— старое противопоставление Грибо­
едова Пушкину и соответственно Чацкого (в духе Мар­
линского) — Онегину2.
Писарев, сопоставляя Грибоедова с Пушкиным, пи­
шет словно бы под свежим впечатлением от повести
Марлинского.
1 См.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 270.
2 Подробнее об этой повести Марлинского см.: Базанов В. Очер­
ки декабристской литературы..., с. 409—418.

І87

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

«Грибоедов,— говорит Д. И. Писарев,— в своем ана­
лизе русской жизни дошел до той крайней границы, даль­
ше которой поэт не может идти, не переставая быть поэ­
том и не превращаясь в ученого исследователя. Пушкин
же, напротив того, даже и не приступал ни к какому
анализу; он с полной искренностью и с очень похваль­
ной скромностью говорит в VII главе «Онегина»: «пою
приятеля младова и множество его причуд». Действи­
тельно, в этом и заключается вся его задача. Почему он
обратил свое внимание именно на этого «приятеля мла­
дова», а не на кого-нибудь другого,— об этом вы его не
спрашивайте. На то он и поэт,— иронизирует Писарев,—
чтобы делать в области своего творчества все, что ему
вздумается, не отдавая в том отчета никому на свете,
ни даже самому себе. Чем объясняются причуды этого
приятеля — этим он также нисколько не интересуется.
<...> Панегиристы Пушкина молчат о Грибоедове...» С
Пусть в данном случае нас не смущает то обстоя­
тельство, что Писарев говорит здесь же: «бесплодное
красноречие Чацкого». Писарев по своей натуре сам был
едва ли не классическим образцом «благородной, но не
реальной натуры», постоянно пробовавшим крепость са­
модержавной стены своим молодым лбом. О Писареве,
его судьбе тоже можно сказать: «Горе от ума». Писарев
остался в истории русской общественной мысли как жи­
вое воплощение вечно молодого мыслителя. И, словно
следуя «правилу» Герцена, не стал «дожидаться» ста­
рости.
Все обаяние Писарева — в молодости его мысли, его
интеллектуального порыва, его страсти и запала. Но это
обаяние далось ему трагической судьбой. И трагедия Пи­
сарева во многом коренилась в том, что он столь же мало
понял Грибоедова, как и Пушкина. Писарев-мыслитель
прошел мимо грибоедовского урока, словно бы пропустив
без внимания целую полосу в жизни русской обществен­
ной мысли. Именно ту полосу, которая начиналась обе­
щаниями Чацкого и наступила трагедией Грибоедова...
Существуют, как известно, разные гипотезы относи­
тельно того, во что смог бы при изменившихся обстоя­
тельствах развиться Чацкий. Одни авторы полагали, что
прямо из дома Фамусова Чацкий должен был отпра­
виться «на волю», а именно в цыганский табор. Будь
1 Писарев Д. И. Соя. в 4-х т., т. 3. М., ГИХЛ, 1956, с. 362, 364.

188

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Марлинский чуть последовательнее, он бы должен был
возвратить Чацкого к Алеко, хотя даже и Алеко казал­
ся Рылееву чересчур «заземленным» героем. Другие
считали, что после всего, что произошло, Чацкому оста­
ется только эмигрировать. В пьесе графини Е. П. Ростоп­
чиной, написанной в 1856 году и называвшейся «Возврат
Чацкого в Москву», герой «Горя от ума» представлен
для того, чтобы показать, что с грибоедовских времен все
в Москве изменилось — к худшему. Чацкий тут все тот
же вроде бы — желчен, насмешлив, язвителен. И вновь
он сравнивает «век нынешний» и «век минувший», но
на этот раз — к выгоде века минувшего. Теперь Молчалин в силе. Софья замужем за Скалозубом. Цензура,
несмотря на «высокое» покровительство, которым зару­
чилась заранее бойкая беллетристка, пьесу, понятно,
не пропустила Ч
Своеобразие «Горя от ума», помимо прочего, заклю­
чается в том, что при всей многослойности и неоднознач­
ности внутреннего смыслового содержания этой комедии
ее смысловой итог открыт для свободного обсуждения его
возможных значений. Комедия завершается знаком не­
завершенности судьбы героя — на пороге некоего перело­
ма в этой судьбе, героя ждет «судьбы решение». Нечто
очень важное вынесено Грибоедовым за пределы финаль­
ной сцены. С этим обстоятельством, возможно, сопряже­
на как-то и «тревожность» грибоедовского творения.
Чацкий не сходит, а выходит со сцены. В бесконечность.
Его роль не завершена, а начата. И в этом начале тре­
вожно соединились надежда и неверие, мечта и отчаяние,
как бы заданные Грибоедовым Чацкому наперед, навсег­
да. Чацкий уходит искать по свету земли обетованной,
«где оскорбленному есть чувству уголок», где «не тем­
неют неба своды, не проходит тишина». И он уже знает,
успел узнать, что эта земля, эта страна — всегда за ли­
нией горизонта, «где нас нет». Судьба Чацкого лза
пределами сцены» остро беспокоила многих русских пи­
сателей. Чацкий бесконечно оживал в «беспокойных ге­
роях» русской классики. «В сюжете и проблематике
«Горя от ума»,— писал исследователь С. А. Фомичев
уже в недавнее время,— есть та незаконченность, которую
позже Э.-М. Вогюэ объявит характернейшей приметой
русского романа, что, кстати говоря, обусловливает осо1 См.: Дризен Н. В., с. 266—269.

189

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

бую форму освоения традиций классических произведе­
ний русской литературы — в виде возвращения новых
поколений художников к одним и тем же «проклятым
вопросам», решение которых исторически затянулось.
Так и в комедии Грибоедова почти каждая новая эпоха
находила свое «горе от ума». Были времена и истори­
чески обусловленного непонимания Грибоедова, даже не­
приятия»
Автор содержательных и интересных работ о Грибо­
едове И. Н. Медведева отметила мысль Достоевского о
беспрерывной повторяемости типа Чацкого в русской ли­
тературе2. Чацкий возвращается. Наблюдены параллели:
Чацкий — Тентетников, Чацкий — Печорин, Чацкий —
Бельтов, Чацкий — Рудин. Далее: Чацкий — Ставрогин,
Чацкий — Версилов, Чацкий — Шатов. Затем: Чацкий —
Безухов, Чацкий — Болконский, Чацкий — Левин3. Бли­
жайшим образом Чацкий «вернулся», конечно, в Арбе­
нине. Вернулся демонически. Вернулся «злым умником»,
мстящим отвергнутому и отвергающему его обществу,
«свету». А до «Маскарада» у Лермонтова была еще
«романтическая драма» «Странный человек», и Лермон­
тов «сам,— по убедительному наблюдению Б. М. Эйхен­
баума,— имел в виду связь своей пьесы с комедией Гри­
боедова» 4, в чем достаточно утверждает все содержание
«Странного человека». И есть, без сомнения, некая по­
следовательность в том, что злобный навет на Чацкого
зловеще оборачивается в «Маскараде» действительным
сумасшествием Арбенина:
«Вы правы: из огня тот выйдет невредим,
Кто с вами день пробыть успеет,
Подышит воздухом одним,
И в нем рассудок уцелеет».

Но, «возвращаясь» так трагически в Арбенине, Чац­
кий не повторяется, а подтверждается. А «проклятый
вопрос» остается...
1 Фомичев С. А. «Горе от ума» в наследии Островского.— В кн.:
А. Н. Островский и литературно-театральное движение XIX—XX
веков. Л., «Наука», 1974, с. 12.
2 См.: Медведева И. Н. Творчество Грибоедова.— В кн.: Грибое­
дов А.. С. Соч. в стихах, с. 59.
3 См. там же, с. 59, 62, а также: Медведева И. Н. «Горе от ума»
А. С. Грибоедова. М., «Худож. лит.», 1971, с. 83—99.
4 Эйхенбаум В. М. Драмы Лермонтова.— В кн.: Лермонтов М. Ю.
Поли. собр. соч., т. 3. М.— Л., Гослитиздат, 1948, с. 475.

190

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Островский, гениальный русский драматург, явивший­
ся вслед за Грибоедовым и Гоголем, постоянно варьиру­
ет коллизии «Горя от ума», параллели между его героя­
ми и грибоедовскими откровенны и многочисленны.
Острейшая: Чацкий — Глумов.
«Грибоедовский подтекст в пьесе Островского («На
всякого мудреца довольно простоты».— А. Л.) настолько
несомненен,— пишет С. А. Фомичев,— что до сих пор
иной актер, играющий роль Глумова, нет-нет да и впа­
дает не шутя в тон Чацкого»
Как отмечает исследо­
ватель, в Глумове часто видели «падшего Чацкого» 2. Но
нет: в Глумове Молчалив эксплуатирует Чацкого, Глу­
мов отдает в себе Чацкого в услужение Молчалину.
И если параллель Чацкий — Арбенин отмечена «демони­
ческим» знаком, то параллель Чацкий — Глумов отмече­
на уже своеобразной «бесовщиной».
В нашей исследовательской литературе уже указы­
вался тот интереснейший факт, что Достоевский и Сал­
тыков-Щедрин как бы параллельно размышляли над воз­
можными судьбами героев Грибоедова, продолженными
за пределами комедии. Есть, видимо, основания предпо­
лагать, что Салтыков-Щедрин в этом случае принял, как
говорится, во внимание опыт размышлений автора «Бе­
сов». В свою очередь Достоевский прямо писал о том, что
лишь после чтения «В среде умеренности и аккуратно­
сти» он «понял как следует», что же такое Молчалин,
хотя и знал героев Грибоедова до того уже «чуть не
сорок лет» 3.
Мы уже упоминали о том, как сложилось будущее
Чацкого под пером Щедрина.
«...Александр Андреевич впоследствии сознавался,—
свидетельствует щедринский Молчалин,— что погорячил­
ся немного»4. Потом щедринский Чацкий женился на
Софье Павловне, и Софья Павловна крестила молчалинских детишек. Сделавшись директором департамента Го­
сударственных Умопомрачений, Чацкий перетащил туда
и Молчалина. «И вот тогда-то,— вспоминает щедринский
Молчалин, — он и повинился передо мной. «Я, говорит,
и невесть что про тебя, Алексей Степаныч, думал, даже
1
2
3
4

Фомичев С. А. «Горе от ума» в наследии Островского, с. 22.
Там же, с. 21.
См.: Медведева И. Н. Творчество Грибеедова, с. 61.
Щедрин Н. (М. Е. Салтыков). Собр. соч. в 12-ти т., т. 7, с. 282.

191

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

целую историю из-за тебя тогда поднял, а ведь ты и в
самом деле только на флейте играл... чудак!» Ч
Щедрин довел Чацкого до фарса, но на это у него
были свои основания — позже о них еще будет речь.
А вот автор «Мильона терзаний» разглядел в гипотети­
ческом будущем Чацкого одну весьма грустную, но впол­
не реальную возможность. Он разглядел вариант, кото­
рый Герцен не соотнес с Чацким. И примечательно:
сделал это именно автор наиболее страстной статьи, на­
писанной в защиту Чацкого, но еще более — в защиту
грибоедовского «Горя от ума».
Е. Маймин справедливо заметил, что «так писать, как
писал Гончаров (в статье «Мильон терзаний».— А. Л.),
можно было только при условии, что еще не совсем утих­
ли страсти, что Чацкий воспринимался всеми очень
живо — и очень по-разному» 2.
Так это и было, в чем мы в какой-то мере уже успели
убедиться выше. Да и вообще, вряд ли когда-либо о
Чацком и «Горе от ума» будут писать только так, как
пишут о классиках в школьных учебниках. И на то есть
свои особые причины. «Феномен Грибоедова» таит в себе
некую — действительно вечную — тему, тему кризиса
юношеского бунтарства. Но и об этом — позже.
...Роман «Обрыв» И. А. Гончаров писал почти двад­
цать лет. С 1849-го по 1868 год. Он начал роман в одну
эпоху, ту, которая погубила Грибоедова, и кончил в иную,
ту, в которую и была им написана статья «Мильон тер­
заний». В год, когда Гончаров окончил «Обрыв», уже
умер Писарев, уже был сослан Чернышевский. Уже и
Александр II раскрылся Муравьевым-Вешателем. В год,
когда Гончаров завершил работу над «Обрывом», Герцен
сообщил (в форме письма к Огареву) в «Колоколе» о
прекращении издания журнала. Кончилась еще одна эпо­
ха в жизни свободолюбивой мысли. В письме Огареву
Герцен писал: «Всему свое время, сказал мудрец, есть
время камни собирати, и есть время камни метати.
Мы слишком долго шли своим путем, чтобы возвра­
щаться вспять... Большая часть самых заветных убежде­
ний наших высказана нами и повторена сотни раз...
Есть молодежь, столь глубоко, бесповоротно преданная
социализму, столь преисполненная бесстрашной логики,
1 Щедрин Н. (М. Е. Салтыков). Собр. соч. в 12-ти т., т. 7, с. 283.
2 «Изв. АН СССР», т. 29, вып. 1, с. 48.

192

А.ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

столь сильная реализмом в науке и отрицанием во всех
областях клерикального и правительственного фетишиз­
ма, что можно не бояться — идея не погибнет.
Мы принадлежим, и ты и я, к числу старых пионе­
ров, «утренних сеятелей», вышедших лет сорок тому на­
зад, чтобы вспахать почву, по которой промчалась дикая
николаевская охота на людей, уничтожая всё — плоды и
зародыши. Семена, унаследованные небольшой кучкой
наших друзей и нами самими от наших великих пред­
шественников по труду, мы бросили в новые борозды,
и ничто не погибло...
Фаза развития, в которую мы вступили, тяжела и су­
рова. Она далека от застоя. Прорастание не прекращает­
ся, но идет другими путями. Его лихорадит, оно несет
на себе все следы продолжительной инкубации болезнен­
ных элементов, и весьма сомнительно, чтобы его можно
было ускорить, не опасаясь злополучного кризиса или
же выкидыша.
Итак,— говорит Герцен,— надобно дать пройти кризи­
су, надобно неторопливо следовать за природой и овла­
деть ею при первой же возможности; но прежде всего —
надобно уметь ждать. Это очень тяжело для стариков —
быть может, тяжелее, чем для молодых,— но это касает­
ся только нас, нас лично. Это неизбежно. Разве не про­
поведовали мы всегда смирение перед фактами? И потом
на нашем языке слово «ждать» никогда не означало
сидеть сложа руки» \
Полемическая основа «Мильона терзаний» определя­
лась, конечно, не только такими, сравнительно внешни­
ми, поводами, как хронические неудачи в постановках
«Горя от ума». Полемический пафос этой статьи Гонча­
рова объективно определялся внутренней (вполне ли
осознанно?) потребностью автора утверждать в изменив­
шемся времени, перед лицом новой эпохи те самые идеа­
лы своей юности, о верности которым говорит и Герцен
в письме Огареву. Можно, пожалуй, сказать, что статья
«Мильон терзаний» — своего рода пу блицистический пе­
рифраз эпилога к эпопее художественного творчества Гон­
чарова. А «Обрыв» — своего рода «Былое и думы» Гон­
чарова. В этом романе могут быть вскрыты разнообраз­
ные идейно-исторические пласты, могут быть прослежены
многие идейно-исторические ретроспекции. Это, конечно,
1 Герцен А. И., т. 20, кн. 1, с. 399—400.

193

ГЛАВА 4

ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

не роман-хроника, пласты и ретроспекции даются в этом
произведении в их органическом образном сосущество­
вании, рядом, в прямом сопоставлении предстают харак­
теры, принадлежащие к различным эпохам. Есть в ро­
мане и такое сопоставление: Райский — Марк Волохов.
Тут не место хоть сколько-нибудь углубляться в ана­
лиз романа. Скажу лишь, что, как мне представляется,
он все-таки несколько недооценен до сих пор; возмож­
но, виной тому достаточно однолинейное отношение
исследователей и критиков к образу Марка Волохова,
в котором, как правило, примечаются лишь черты автор­
ской консервативной тенденциозности и не примечаются
черты, отражающие те вполне реальные тенденции в рус­
ском нигилизме XIX века, которые олицетворялись не
фигурами Писарева и тургеневского Базарова, а Нечае­
вым и героями «Бесов»...
В «Обрыве» возникает и тема Чацкого. Образ Чац­
кого автор вызывает в своем творческом воображении
и в воображении своих героев в связи со своим и их
отношением к Райскому.
Роман начинается с портретной характеристики Рай­
ского. Она весьма содержательна.
«У Бориса Павловича была живая, чрезвычайно под­
вижная физиономия. С первого взгляда он казался мо­
ложе своих лет: большой белый лоб блистал свежестью,
глаза менялись, то загорались мыслию, чувством, весе­
лостью, то задумывались мечтательно, и тогда казались
молодыми, почти юношескими. Иногда же смотрели они
зрело, устало, скучно и обличали возраст своего хо­
зяина» !.
Перед нами портрет еще, конечно, не «старого юно­
ши», но — юноши в летах. Портрет «юноши на излете»,
если можно так выразиться. Райский кажется молодым,
свежим и юным. Это автор подчеркивает сразу же. Но
подчас глаза обличают его внутренний, душевно-нравст­
венный «возраст». В Райском, за внешней его юностью
и свежестью,— скучная и усталая зрелость.
Райский молодится. Нравственно молодится.
Рядом с Райским мы сразу же видим некоего Аянова — «строевую службу он прошел хорошо, протерши
лямку около пятнадцати лет в канцеляриях, в должно1 Гончаров И. А. Собр. соч. в 8-ми т., т. 5. М., Гослитиздат, 1953,
с. 7.
7—5084

194

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

стях исполнителя чужих проектов. Он тонко угадывал
мысль начальника, разделял его взгляд на дело и ловко
излагал на бумаге разные проекты. Менялся начальник,
а с ним и взгляд, и проект:—Аянов работал так же умно
и ловко и с новым начальником, над новым проектом —
и докладные записки его нравились всем министрам, при
которых он служил.
Теперь он состоял при одном из них по особым пору­
чениям. По утрам являлся к нему в кабинет, потом к
жене его в гостиную и действительно исполнял некото­
рые ее поручения, а по вечерам в положенные дни не­
пременно составлял партию, с кем попросят. У него был
довольно крупный чин и оклад — и никакого дела...»1.
Если оставаться в пределах типологии «Горя от ума»,
перед нами — преуспевший Молчалин новой формации.
Как отмечалось уже Н. К. Пиксановым, идеи и темы
грибоедовской комедии составляли атмосферу, в которой
совершалось духовное развитие Гончарова в его юности.
Эти идеи и темы не оставляли его и позднее.
Райский, конечно, не Чацкий. Но в Райском есть не­
что и от Чацкого. Райский — устаревший Чацкий, Чацкий
подержанный, выродившийся. И характерно, что рядом
с Райским мы с самого начала видим у Гончарова Аянова — Молчалина. В отличие от Чацкого щедринского
Райский не покровительствует Молчалину по службе, не
протежирует ему. Но у Гончарова дело в этом отношении
обстоит едва ли даже не хуже для его «Чацкого» — Рай­
ский коротко приятельствует с Аяновым. И это обстоя­
тельство, естественно, катастрофически снижает интел­
лектуально-нравственный уровень героя.
Катастрофически снижен у Гончарова и уровень об­
щественных запросов и интересов героя. «Обвинение»
Чацкого в донкихотстве, как мы видели, сделалось в
какое-то время едва ли не общим местом в критике.
У Райского высокий пафос гражданского донкихотства
сменяется своего рода интимным рыцарством, игрой на
турнирах «возвышенной» любви. И сам Райский осознает
это, хотя и не осознает известной выморочности такого
рода романтизма в его годы. «Донжуанизм,— говорит
Райский,— то же в людском роде, что донкихотство: еще
глубже; эта потребность еще прирожденнее...»2.
1 Гончаров И. А., т. 5, с. 10.
2 Там же, с 13.

195

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

«Донжуанизм» Райского — особого сорта. В донжуаг
низме Райский находит платоническое удовлетворение и
разрядку своих претензий на творчество — так он субли­
мирует деятельность, вернее сказать, потребность в дея­
тельности.
«Коли потребность,— говорит ему Аянов,— так женпсь...
— Ах!—почти с отчаянием произнес Райский.— Ведь
жениться можно один, два, три раза: ужели я не могу
наслаждаться красотой так, как бы наслаждался красо­
той в статуе? Дон-Жуан наслаждался прежде всего эсте­
тически этой потребностью, но грубо; сын своего века,
воспитания, нравов, он увлекался за пределы этого по­
клонения — вот и все...» !.
И тут разговор у приятелей заходит о «страстях че­
ловеческих» — тоже грибоедовская тема.
«...Страсти мешают жить,— говорит Аянов.— Труд —
вот одно лекарство от пустоты: дело...».
Райский... ядовито улыбнулся и спросил: «Какое дело,
скажи, пожалуйста: это любопытно!»
— Как какое? Служи.
— Разве это дело?»2.
И опять перед нами тема из числа генеральных тем
грибоедовской комедии — дело и служба. К службе Рай­
ский относится с благородным презрением в духе Чац­
кого, ибо служить для Райского — это и значит прислу­
живаться, как это делает его приятель. А вот насчет дела
Райский нем. Или начинает рассуждать о «потребностях
в любовании».
А потом возникает сцена свидания Райского с его
прекрасной кузиной, Софьей Николаевной Беловодовой,
«вдовой на двадцать пятом году». В этой сцене Райский,
можно сказать, просто уже в открытую играет Чацкого.
Он принимает позу Чацкого и говорит его словами — и
о косности и предрассудках предков, и о лицемерии до­
потопной морали, и о непримиримости «века нынешнего»
и «века минувшего». Он даже «развивает» Чацкого в
новейшем вкусе. Вооружившись доводами из арсенала
жгучих политических проблем, он пытается взять штур­
мом мраморную невозмутимость своей прекрасной ку­
зины.
1 Гончаров И. А., т. 5, с. 13.
2 Там же, с. 14.

196

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

«А спросили ли вы себя хоть раз о том: сколько есть
на свете людей,— пристает к кузине Райский,— у кото­
рых ничего нет и которым все надо? Осмотритесь около
себя: около вас шелк, бархат, бронза, фарфор. Вы не
знаете, как и откуда является готовый обед, у крыльца
ждет экипаж и везет вас на бал и в оперу. Десять слуг
не дадут вам пожелать и исполняют почти ваши мысли...
Не делайте знаков нетерпения: я знаю, что все это общие
места... А думаете ли вы иногда, откуда это все берется
и кем доставляется вам? Конечно, не думаете... А если
бы вы знали, что там, в зной, жнет беременная баба...
— Да, а ребятишек бросила дома — они ползают с
курами, поросятами, и если нет какой-нибудь дряхлой
бабушки дома, то жизнь их каждую минуту висит на
волоске: от злой собаки, от проезжей телеги, от дождевой
лужи... А муж ее бьется тут же, в бороздах на пашне,
или тянется с обозом в трескучий мороз, чтоб добыть
хлеба, буквально хлеба — утолить голод с семьей, и, меж­
ду прочим, внести в контору пять или десять рублей,
которые потом приносят вам на подносе...
— Я не проповедую коммунизма, кузина, будьте по­
койны. Я только... хочу доказать, что никто не имеет
права не знать жизни... Научить, «что делать» — я тоже
не могу, не умею...» *.
И вот, что во время этой сцены говорит Райскому его
очаровательная и невозмутимая кузина Софья: «...я лю­
буюсь на вас и долго не поеду в драму: я вижу сцену
здесь, не трогаясь с места... И знаете, кого вы напоминае­
те мне? Чацкого...
Он задумался, и сам мысленно глядел на себя п улыб­
нулся.
— Это правда, я глуп и смешон...»2.
Вот вариант будущего Чацкого не в духе Герцена,
а в духе Гончарова. И тоже реалистичный. В Чацком
Герцена оказались развиты одни черты, заложенные уже
в Чацком Грибоедова, в Чацком Гончарова — иные, но
также присутствующие уже и в самом герое грибоедов­
ской комедии.
Гончаров верно говорил, что, хотя Чацкий бессмертен
и совершенно неизбежен «при каждой смене одного века
другим», но всякий раз его роль п физиономия, как вы­
1 Гончаров И. А., т. 5, с. 34—35.
2 Там же, с. 31.

197

ГЛАВА 4

ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

ражается Гончаров, изменяются. Хотя, естественно, и
сохраняют некую единую типологию. Бывает и так, что
Чацкого трудно становится узнать в его новом обличье.
Бывает так, что за Чацкого принимают кого-то совер­
шенно другого, лишь играющего «под Чацкого». Гонча­
ров в «Обрыве» проявил незаурядный социально-истори­
ческий такт, наделив именно Райского чертами внешно­
сти Чацкого. Гончаров, как, в частности, ясно и из его
«Мильона терзаний», имел весьма определенное мнение
об истинном Чацком — мнение это не совпадает с тем,
которое читатель «Обрыва» не может — с помощью авто­
ра — не составить о Райском. Гончаров не «дегероизирует» Чацкого в своем Райском, а показывает, что Рай­
ский, этот Чацкий в донжуанской сфере, не Чацкий, не
герой.
И все-таки в Райском есть нечто и от Чацкого...
К. С. Станиславский, говоря о работе Художественно­
го театра над «Горем от ума», замечал: «было бы ошиб­
кой делать оценку фактов и событий пьесы однажды и
навсегда»
Действительно, понимание этого произведе­
ния, проникновение в его суть развиваются или, во вся­
ком случае, меняются с каждой эпохой. В известном
смысле это, конечно, общее правило для всякого произ­
ведения искусства. С особой силой это правило, понятно,
действует в пору переоценки ценностей, в пору какого-то
сдвига в общественном сознании. Тогда заново прочиты­
ваются многие и многие шедевры и многое в них пони­
мается по-новому и заново. Но и в пределах действия это­
го правила «Горе от ума» все-таки особый случай.
К. С. Станиславский относил «Горе от ума» к числу
«утонченных пьес» 2. Тонкость тут, как мы уже говорили,
заключается в неоднозначности авторской позиции, в ее
противоречивости и в неоднозначности всего смысла это­
го произведения.
«Чтобы посеять и вырастить плоды,— писал К. С. Ста­
ниславский,— чтобы зачать и родить ребенка, нужно оп­
ределенное, природой установленное количество времени.
Чтобы создать роль... необходимо также определенное,
1 Станиславский К. С. Статьи, речи, беседы, письма. М., «Искус­
ство», 1953, с. 587.
2 Там же, с. 387.

198

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

природой установленное количество времени. Шекспиру
потребовались годы для создания «Гамлета», Грибоедо­
ву — вся жизнь для создания «Горя от ума»
Роль Чацкого играли многие, но что ж удивительного
в том, что для постижения смысла «Горя от ума» и ха­
рактера главного героя этой комедии оказалось необхо­
димым время, которого нам все еще не хватает?

Противопоставляя Грибоедова Пушкину, Д. Й. Писа­
рев говорил: «За какими благами гонится большинство,
какие средства ведут к желанному успеху, как относит­
ся к различным средствам общественное мнение, из ка­
ких составных элементов слагается это. общественное
мнение, где кончается рутина и где начинается протест,
каковы сравнительные силы рутинеров и протестантов,
как велико между ними взаимное ожесточение — все эти
и многие другие вопросы, которые необходимо должны
быть поставлены и решены в энциклопедии общественной
жизни (тут Писарев вспоминает характеристику «Евге­
ния Онегина», данную Белинским.— А. Л.), могут быть
затронуты только тогда, когда средоточием всей карти­
ны будет сделан боец и работник, а не сонная фигура
праздношатающегося шалопая... Таким образом,— продол­
жает Писарев,— в произведении мыслящего писателя, за­
думавшего нарисовать картину данного общества, фигу­
ры, подобные Онегину, могут быть допущены только как
вводные лица, стоящие на втором плане, как стоят, на­
пример, Загорецкий и Репетилов в комедии Грибоедова.
Первые места, по всей справедливости, принадлежат
Фамусову и Скалозубу, которые дают читателю ключ к
пониманию целого исторического периода и которые,
своими типическими и резко обозначенными физионо­
миями, объясняют нам и низкопоклонство Молчалива,
и глупую сентиментальность Софьи, и бесплодное крас­
норечие Чацкого» 2.
Писарев тут, понятно, все рубит сплеча. Но основная
суть его мысли удерживается в едва ли не любых рас­
суждениях о том, что ключ к пониманию комедии Гри­
боедова находится в противостоянии Чацкого, с одной
стороны, и лагеря Фамусова и Скалозуба — с другой. Это
1 Станиславский К. С. Статьи, речи, беседы, письма, с. 410—411.
2 Писарев Д. И., т. 3, с. 361—362.

199

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

тоже одно из общих мест во множестве работ, посвящен­
ных «Горю от ума». И в таком понимании сути, основной
коллизии этого произведения, много правды.
В. К. Кюхельбекер писал в своем дневнике, возра­
жая против упреков по поводу несовершенства «конст­
рукции» комедии Грибоедова: «...не трудно было бы до­
казать, что в этой комедии гораздо более действия или
движения, чем в большей части тех комедий, которых
вся занимательность основана на завязке. В «Горе от
ума», точно, вся завязка состоит в противоположности
Чацкого прочим лицам... Дан Чацкий, даны прочие ха­
рактеры, они сведены вместе, и показано, какова не­
пременно должна быть встреча этих антиподов,— и толь­
ко. Это очень просто, но в сей-то именно простоте — но­
вость, смелость, величие того поэтического соображения,
которого не поняли ни противники Грибоедова, ни его
неловкие защитники» Ч
Дневниковый характер записи освобождает Кюхельбе­
кера от необходимости какого-либо затемнения своей мыс­
ли — он выражает ее напрямик и без обиняков. И суть
комедии видит в том, что в ней так же напрямик и без
обиняков сказано о неизбежном столкновении таких анти­
подов, как Чацкий и иные персонажи комедии.
Утверждение Кюхельбекера справедливо, конечно.
Как справедлива и основная мысль Писарева относитель­
но «Горя от ума». Как, наконец, справедливы вообще
все суждения относительно важности конфликта Чацко­
го со «старой Москвой», которую прежде всего и пред­
ставляют именно такие фигуры, как Фамусов и Скалозуб.
Более всего — Фамусов. Он — главный в лагере- против­
ников Чацкого по пьесе. И потому хотя бы, что он хозя­
ин дома, в котором появляется Чацкий, и, следовательно,
до какой-то степени хозяин и всего положения. И потому,
что он «начальство» (Скалозуб лишь «метит в генералы»,
исследователи характерно оговариваются подчас, харак­
теризуя Скалозуба как типичного представителя офицер­
ства николаевской эпохи,— время Скалозуба еще впере­
ди) . И потому, наконец, что он отец Софьи. Вокруг Фаму­
сова, как вокруг некоего эпицентра, и вправду группи­
руются силы всего «лагеря» противников Чацкого.
Но, сделав это верное утверждение, нельзя все-таки
на нем и остановиться.
1 Дневник В. К. Кюхельбекера. Л., «Прибой», 1929, с. 91—92.

200

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Еще П. А. Вяземский (в статье, написанной в 1837 го­
ду) считал «замечательным» то парадоксальное обстоя­
тельство, «что сатирическое искусство автора («Горя от
ума».— А. Л.) отзывается не столько в колких и резких
эпиграммах Чацкого, сколько в добродушных речах Фа­
мусова» Ч
М. С. Щепкин считал, что он сделал ошибку, решив
«подсмеиваться» над Чацким, играя роль Фамусова,—
аудитории это очень понравилось2.
И вместе с тем, как пишет позднейший исследова­
тель «Горя от ума», «порой автор вкладывает в уста
Фамусова слова, которые можно принять за издеватель'ство над собой,— слова, которые могли бы негодующе
звучать в устах Чацкого» 3.
«...Вот например у нас уж исстари ведется,
Что по отцу и сыну честь;
Будь плохенький, да если наберется
Душ тысячки две родовых,—
Тот и жених».
В целом ряде случаев Фамусов, кажется, словно бы
нарочно подхватывает темы, которых при нем касается
Чацкий, и сам развивает их совершенно в духе Чацкого.
«...Дверь отперта для званных и незванных,
Особенно из иностранных;
Хоть честный человек, хоть нет,
Для нас равнёхонько, про всех готов обед».
Так, параллельно, в парадоксальном соответствии, раз­
вивается в речах Чацкого и Фамусова тема засилья наем­
ной и заемной иностранщины в русском «благородном»
обществе того времени.
«Берем же побродяг, и в дом и по билетам,
Чтоб наших дочерей всему учить, всему —
И танцам! и пенью! и нежностям! и вздохам!
Как будто в жены их готовим скоморохам».
Как помним, Белинский склонен был одно время объ­
яснять своеобразный прием «переогласовки» одних и тех
же тем п идей «в исполнении» самых разных персона­
1 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 96.
2 См.: Смирнов Д. А., с. 289.
3 Анциферов Н., с. 158.

201

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

жей «Горя от ума» несовершенством произведения и ав­
торским субъективным произволом.
Это, пожалуй, слишком уж легкое объяснение. Да и
как же самому Грибоедову не бросилась в глаза та «не­
сообразность» в речах героев его произведения, которую
отметили затем столь многие читатели и критики? Между
тем, прием, о котором мы тут говорим, трудно расцени­
вать не как прием, а как некую случайность. Прием про-водится в комедии последовательно, повторяется неодно­
кратно. Сближения в текстах речей разных героев коме­
дии имеют отчетливо выраженный, порой почти, ка­
жется, нарочитый и демонстративный характер. Иногда
действительно начинает казаться, что автор незаметно
для себя перевоплощается поочередно в каждого из вы­
водимых им на сцену героев, вживается в каждого из
них и затем сам начинает говорить их голосом.
Выше мы уже приводили слова Н. А. Добролюбова
относительно Чацкого, который, как замечает критик,
все кричит о «Кузнецком мосте и вечных нарядах», а то
вдруг ни с того ни с сего, «как снег на голову», грянет
с какими-нибудь отчаянными призывами к служению вы­
соким гражданским добродетелям.
Добролюбов делает тут примечательную ошибку.
«А всё Кузнецкий мост, и вечные французы,
Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:
Губители карманов и сердец!»
Это произносит Фамусов, а не Чацкий.
Да и вообще, если, как и полагал Пушкин, половина
стихов из «Горя от ума» действительно вошла в послови­
цы, то половина этой половины вошла в пословицы, ста­
ла крылатыми выражениями со слов Фамусова.
Такое — речевое — сближение Чацкого с Фамусовым
есть в принципе применение того же приема, что и рече­
вое сближение Чацкого с Репетиловым. Но какова жев данном случае задача такого сближения, в чем его не­
обходимость, в чем его смысл?
Неоднозначны взаимоотношения Чацкого и Фамусо­
ва. Эти взаимоотношения не сведешь к антагонизму.
Понятие фамусовщины иът извлекаем из общего содержа­
ния комедии, а не из одного лишь характера Фамусова.
Некогда Н. К. Пиксанов заявлял, что «Горе от ума» —
«барская пьеса. Это,— говорил исследователь,— саман
барственная из пьес русского репертуара. Ни у Гоголя^

202

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

ни у Островского, ни у одного из позднейших драма­
тургов мы не найдем такой насыщенности дворянской
стихией. Это барская пьеса и по автору, и по герою, и
по бытовому содержанию, и по идеологии» L В этой свя­
зи Н. К. Пиксанов напоминал и о том, что понятие дво­
рянской чести, дворянского достоинства никогда не были
и не могли быть для Грибоедова пустым звуком. В част­
ности, и потому, что в отличие от всяких там Орловых,
Васильчиковых, Новосильцевых, Потемкиных, Ланских,
Ермоловых, Корсаковых, Зоричей, Завадовских, Мамон­
товых, Зубовых и, по выражению А. И. Герцена, «целой
ширинги virorum obscurorum (темных людей.— А. Л.)»2,
«Грибоедовы были давнего дворянского рода: их родо­
словная уходит в XVI век. Грибоедовы были воеводами,
служили в гвардии. Они состояли в родстве со многими
знатными фамилиями: Одоевскими, Нарышкиными, Паскевичами...» 3.
Понятие об истинно дворянской чести и истинно дво­
рянском достоинстве не были пустым звуком для пере­
довых людей во времена Грибоедова вообще. Вспомним
внимание к этим вопросам Пушкина. Вспомним в этой
связи еще раз слова, сказанные Александром Раевским
на допросе Николаю I. Честь, конечно, была дороже
присяги царю, ибо уже давно, согласно понятиям и та­
кого дворянина, как А. И. Герцен, вообще «все петер­
бургское устройство висело на нитке. Пьяные и разврат­
ные женщины, тупоумные принцы, едва умевшие гово­
рить по-русски, немки и дети садились на престол, сходи­
ли с престола, дворцом шла самая близкая дорога в
Сибирь и на каторжную работу; горсть интриганов и кон­
дотьеров заведовала государством» 4.
Это цитата из статьи А. И. Герцена о княгине Екате­
рине Романовне Дашковой. В статье Герцен подробно
и с большим участием к своей героине прослеживает всю
историю этой весьма незаурядной женщины. Прослежи­
вает историю ее взаимоотношений с временщицей на
престоле Екатериной II. Дашкова была активнейшим ор­
ганизатором заговора против Петра III, почти, можно
сказать, возвела, согласно Герцену, Екатерину на трон.
1 Пиксанов Н. К. Грибоедов. Исследования и характеристики,
с. 49.
2 Герцен А. И., т. 12, с. 374.
3 Пиксанов Н. К. Грибоедов..., с. 21.
4 Герцен А. И., т. 12, с. 365.

203

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Но, увидев', : что новая императрица предпочитает ей
Орловых и им подобных, отшатнулась от трона, удоволь­
ствовавшись в конце концов своего рода «академической
ссылкой» в президенты российской Академии наук. По­
жалуй, может, создаться впечатление, что автор статьи

несколько героизирует Дашкову. Но в этой героизации
есть нечто глубоко знаменательное. Дашкова была до­
стойна престола, а не женщина, историю которой «нельзя
читать при дамах» \ полуграмотная потаскуха, превра­
тившая царский дом в дом публичный и символически
соединившая свою гнилую старость с рождением буду­
щего Николая I, «которому было назначено скомандовать
«баста» петровской эпохе и тридцать лет задерживать
путь РоСсйи!» 2
О какой там верности присяге Екатерине ли Второй,
Николаю ли Первому можно было всерьез говорить лю­
дям, наделенным «истинным понятием» дворянской чес­
ти — чести первого сословия в стране, сословия, призван­
ного вести страну за собой — вперед и выше!
А. И. Герцен страдал при мысли, что после Петра I
во главе России оказалась не Дашкова, а случайная дев­
ка, без чести и совести. Другу Грибоедова Жандру мыс­
ли Герцена оказались очень понятны и близки. Петр
Бестужев желал видеть во главе правительства, которое
бы пришло к власти в результате заговора декабристов,
А. С. Грибоедова 3.
Но уже с давних времен понятию дворянской чести
и дворянского достоинства оказался противопоставлен
мундир. Лишить дворянского достоинства царь мог коголибо лишь в порядке символической меры наказания.
Облечь кого-либо в мундир он мог вполне практически.
Мундир был произволом царской власти. Мундир был
знаком назначения.
Мундир
перекрывал личность.
«...К мундирам, к этой пагубной страсти,— писал
А. И. Герцен,— которая перешла от Петра III к Павлу,
от Павла ко всем его детям, ко всем генералам, штаби обер-офицерам»4, у людей грибоедовского и пушкин­
ского круга было обостренное отношение. Такое отно­
шение к мундиру было у камер-юнкера Пушкина, такое
отношение было к мундиру у министра Грибоедова.
1
2
3
4

Герцен А. И., т. 12, с. 367.
Там же, с. 405—406.
См.: М. В. Нечкина, изд. 2-е, с. 380.
Герцен А. И., т. 12, с. 379.

204

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Герцен писал, что после Петра I верховная власть в
стране отправлялась в атмосфере «непрерывной оргии
вина, крови, разврата... Какой тут монархически-рыцарский принцип?» Ч
Эта атмосфера еще жива в сознании Чацкого, в пре­
даниях, которые как-то перешли к нему. Чацкий отвер­
гает всякую правомочность какого-либо суда над ним
и ему подобными людьми тех «отцов отечества», которые
«грабительством богаты» и «разливаются в пирах и мо­
товстве», проводят дни свои в вине и драках, тех, кто
олицетворяет собой «прошедшего житья подлейшие чер­
ты». И неслучайно вспоминает в этом случае времена
Очакова и покоренья Крыма. И именно в этой связи,
отвергая нравственную правомерность осуждения своих
единомышленников сторонниками тех «негодяев знат­
ных», которые в его время «дожили до седин», т. е. вель­
мож времен Екатерины II, Чацкий произносит свои
знаменитые слова о мундире:
«Мундир! Один мундир! он в прежнем их быту
Когда-то укрывал, расшитый и красивый,
Их слабодушие, рассудка нищету;
И нам за ними в путь счастливый!»
...Вернемся на минуту к уже приводившейся выше
сцене обеда у Сухозанета в «Смерти Вазир-Мухтара».
Прежде всего «возникло ощущение чина»2. В чинах
были все присутствовавшие. «Шталмейстер с гладкими
волосами долго держит бокал и щурится, прежде чем
чокнуться с коллежским советником»3. Коллежский со­
ветник — Грибоедов. Он в этом обществе занимает место
явно не по чину. И потому место его здесь особое. Мо­
жет быть даже, его настоящее место совсем и не здесь.
...Заговорили о Паскевиче. Возвышение Паскевича
несколько тревожило это общество. Один сказал, что у
Паскевича изменился характер. Дело было не в харак­
тере. В ответ Грибоедов «сказал почтительно и тихо
чью-то чужую фразу, им где-то слышанную, сказал точьв-точь, как слышал». По-французски: «Но, возвеличив­
шись во власти и славе, он, однако же, очень далек от
того, чтобы усвоить пороки выскочки» 4.
1
2
3
4

Герцен А. И., т. 12, с. 367.
Тынянов Ю., Соч., т. 2, с. 116.
Там же, с. 114.
Там же, с. 119.

205

ГЛАВА 4

ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Слово было найдено и произнесено.
«Это слово висело в воздухе... Они выскочки, они вы­
скочили разом и вдруг на сцену историческую, жадно
рылись уже два года на памятной площади, чтобы оты­
скать хоть еще один клок своей шерсти на ней и снова,
и снова вписывать свое имя в важный день.
На этом они основывали свое значение и беспощадно,
наперерыв требовали одобрения... Для Бенкендорфа был
выскочкой Чернышев, для Чернышева — Голенищев, для
Голенищева — Левашев, для всех них был выскочкой
молчаливый свойственник Паскевича» С
А для молчаливого коллежского советника в черном
фраке все они — и Левашев, и Голенищев, и Чернышев,
и Бенкендорф, и Николай I, выхвативший трон по слу­
чаю, — все они были выскочками...

Фамусов считает, что только люди его круга еще и
«дорожат дворянством» — «ведь столбовые всё...». И по­
тому даже «об правительстве иной раз так толкуют, что
если б кто подслушал их... беда!» Впрочем, «об прави­
тельстве» они толкуют вздор: «...придерутся к тому, к
сему, а чаще ни к чему, поспорят, пошумят, и... разойдут­
ся...». Что-то вроде «правой оппозиции» в отличие от
«левой оппозиции» Ипполита Маркелыча Удушьева. И те
и эти — «пошумят, и... разойдутся». Но от «оппозиционе­
ров» своего круга Фамусов в восторге: «прямые канцле­
ры в отставке по уму».
Впрочем, и над этими «канцлерами» Фамусов ирони­
зирует, как видим. И даже сближает этих сановитых ста­
ричков со старыми бабами:
«А дамы?— сунься кто, попробуй, овладей;
Судьи всему, везде, над ними нет судей;
За картами когда восстанут общим бунтом,
Дай бог терпение,— ведь сам я был женат.
Скомандовать велите перед фрунтом!
Присутствовать пошлите их в Сенат!»
Но Фамусов — отступнпк. Фамусов отступился от пра­
вил дворянской старины, от дворянского понимания неза­
висимости. Фамусов уже службист, хотя и ничего не
делает. Он службист по миропониманию своему. Он и
1 Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 119—120.

206

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

людей встречает, как, например, Скалозуба, по чину.
Он и Чацкого попрекает службой. И вообще, для него
«...главное, поди-тка послужи». А для Фамусова — от­
ступник Чацкий. И прежде всего потому, что «не слу­
жит, то есть в том он пользы не находит...».
В антагонизме Фамусова и Чацкого еще присутст­
вует момент выяснения отношений. Это выяснение отно­
шений в пределах некоей сословной общности. Антаго­
низм Чацкого и Фамусова не абсолютен — они враждуют,
продолжая оставаться в «одном доме», и только под конец
Чацкий требует карету.
Современный исследователь пишет: «Художественное
мышление и Грибоедова, и Пушкина середины 1820-х го­
дов порождено было эпохой, когда, наряду с нарастав­
шим социальным и политическим размежеванием основ­
ных общественных сил, очень действен еще был дух
общности национальной жизни, во многом поддержанный
Отечественной войной 1812 года и с такой яркостью вос­
произведенный Толстым в «Войне и мире». Даже рево­
люционность этой эпохи была совершенно исключительной
по своему характеру.
Как историческое явление дворянская революцион­
ность могла возникнуть и возникла, когда непримири­
мая противоположность интересов дворянства в его це­
лом и крестьянской массы только начинала осознавать­
ся... Декабристы в главном, в решающем исходили из
необходимости и возможности согласовать интересы и
устремления дворянства и народа. В том, что согласо­
ванности этой в настоящем не было, они видели резуль­
тат уклонения дворянства в целом или каких-то его слоев
от возможного и обязательного пути. В самой своей рево­
люционности декабристы сохраняли принадлежность к
дворянству. Ленинская формула — «дворянские рево­
люционеры» — предельно точна и необыкновенно глубоко
характеризует явление в самом главном его содержа­
нии»
Нельзя, конечно, как это неоднократно и уже при­
вычно делалось у нас, характеризовать конфликт между
Чацким и Фамусовым как конфликт между революцио­
нером и «крепостником».
«Со школьной скамьи,— писал Н. К. Пиксанов,— мы
привычно связываем Г.о.у. с обличением крепостничества.
1 Белинкис Я. С., с. 29—30.

207

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Но в сущности в комедии говорится о нем немного...
Прямо же к крепостному праву относятся только две
реплики Чацкого в монологе «А судьи кто?»: против
Нестора негодяев знатных, который «выменил борзые три
собаки» на «толпу слуг»... и против барина-театрала,
...который для затей
На крепостной балет согнал на многих фурах
От матерей, отцов отторженных детей?!
и у которого за долги эти подневольные

Амуры и земфиры все
Распроданы по одиночке!!!

Других протестов против крепостного права в Г.о.у.
нет. И в самой компоновке комедии, в составе действую­
щих лиц крепостное право не нашло себе места. В этом
отношении,— замечает Н. К. Пиксанов,— «Недоросль»
и особенно образ Еремеевны, гениально намеченный
Фонвизиным, богаче и сильнее Г.о.у.» ’.
Зато, как отмечает Н. К. Пиксанов, в «Горе от ума»
весьма сильна критическая направленность против вся­
кого сорта «вельмож в случае» — нуворишей во вельмо­
жестве, вельмож на час. И «в этом отношении,— говорит
исследователь, — он (Грибоедов. — А. Л.) совпадает в
оценках с Рылеевым, Пушкиным, Лермонтовым (к ним,—
замечает Н. К. Пиксанов,— пожалуй, следует присоеди­
нить и Л. Н. Толстого)» 2.
И осуществляется критика этого сорта фальшивого
или «испорченного» дворянства, как подчеркивает тот же
Н. К. Пиксанов, «лукавыми словами» Фамусова3, с ко­
торым Чацкий тотчас же вступает в самую жаркую по­
лемику, являющуюся, по сути дела, в свою очередь «лу­
кавой» (по воле и замыслу автора, естественно) формой
развития слов Фамусова. Спорящие стороны в данном
случае, парадоксально вторя друг другу, говорят, в сущ­
ности, одно и то же.
...М. В. Нечкина приложила много усилий к опро­
вержению концепции Н. К. Пиксанова относительно ан­
тикрепостнической темы в «Горе от ума» и антикрепо­
1 Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 311—
312.
2 Там же, с. 312.
3 Там же.

208

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

стнических воззрений самого Грибоедова. Ход рассужде­
ний М. В. Нечкиной достаточно отчетлив.
Грибоедов (как и его прямой выразитель Чацкий) —
декабрист. А декабристы, будь то северяне или южане,
«были борцами против крепостного права. Общеизвест­
ность этого делает излишним специальный исторический
экскурс на эту тему»
Вполне естественно поэтому, что «многочисленные
исследователи Грибоедова и его комедии приходили к
выводу, что «Горе от ума» направлено против крепост­
ного права, и автор его — противник крепостного права.
Историки, затрагивавшие этот вопрос, также приходили
к выводу, что и Грибоедов и Чацкий — противники кре­
постного права» 2.
Правда, обращение непосредственно к тексту комедии
Грибоедова не дает все-таки прямых и недвусмысленных
оснований для подобного категоризма. Но тут М. В. Неч­
кина вводит в действие рассуждения относительно типи­
зирующей роли детали в художественном произведении.
Следует даже ссылка на Маяковского:
«Приду в четыре,— сказала Мария.
Восемь,

Девять.
Десять.

Тут не сказано,— замечает М. В. Нечкина,— что она
не пришла, и не описано, что чувствует по этой причине
герой, но тут безусловно и с исключительной силой ска­
зано и о том, что она не пришла, и о том, что чувствует
герой. Никакого противоречия в этом утверждении нет.
Чацкий говорит о каком-то очень определенном «Несторе
негодяев знатных», которого он знал и ненавидел лич­
но... о каком-то определенном помещике-балетомане, ко­
торый «на крепостной балет согнал на многих фурах
от матерей, отцов отторженных детей», которых затем
за долги барина распродали поодиночке. Все это призна­
ки, воссоздающие целое... Крепостной строй в целом,—
подчеркивает М. В. Нечкина,— был объектом нападения
для Чацкого» 3.
1 Нечкина М. В., с. 283.
2 Там же, с. 287.
3 Там же, с. 286. См. также: Нечкина М. В., изд. 2-е, с. 298—299.

209

ГЛАВА 4 Ж ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Не будем толковать здесь специально и подробно о
том, что, как справедливо замечал еще А. В. Луначар­
ский, «самый декабризм представлял собой громадную
радугу — от консерватизма через либерализм к якобин­
ству»
Не будем говорить и о сложности проблемы от­
ношения Грибоедова к декабризму в этом случае.
Странно, конечно, предположить, что Грибоедов, ра­
ботая над произведением, которое он не надеялся в обо­
зримом для себя будущем увидеть в печати или на сцене,
по каким-то причинам решил, обратившись к самой
жгучей, согласно некоторым исследователям, для него
теме, ограничиться лишь одними только беглыми упоми­
наниями. Странно, если согласиться с некоторыми иссле­
дователями, что Чацкий не посвятил «язве» крепостни­
чества специального монолога, в то время как он посвя­
щает их и менее, кажется, значительным темам. Грибо­
едову, как уже говорилось выше, незачем было намекать
на что-либо, в его комедии все, о чем говорится, говорит­
ся прямо.
Что же касается ссылки на Маяковского, то она вы­
полнена М. В. Нечкиной на уровне дилетантского пони­
мания функциональности образной детализации в худо­
жественном произведении. Маяковский в упомянутом
случае дает некий пунктир из внешних примет томитель­
ного и страстного и безнадежного ожидания для того,
чтобы как раз и подчеркнуть томительность, страстность
и безнадежность этого ожидания. И для того, чтобы осо­
бо акцентировать весь драматизм противоречия между
обещанием Марии и тем, что вышло на самом деле.
А для чего Грибоедову, человеку и автору, лишь в
едва вообразимой абстракции сопоставимому с Маяков­
ским, было обозначать пунктиром, упоминаниями,
вскользь, для примера приведенными случаями тему,
ради которой, если последовать за М. В. Нечкиной, и
было написано «Горе от ума»?
...Грибоедов сам писал, что «по духу времени» и
личному миропониманию, по свойствам своей натуры он
«ненавидел слово раб». Казалось бы, что ж еще нужно
для доказательства антикрепостнической устремленности
автора «Горя от ума»?
Но только остается уточнить, что понимал Грибоедов
под словом «раб», под понятием «рабство».
1 Луначарский А. В., т. 1, с. 15.

210

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Рабство — достаточно емкое слово и достаточно широ­
кое понятие, которые каждая из эпох наполняет своим
особенным содержанием. Это слово и это понятие все
никак не становятся архаизмами языка и общественно­
го мышления, но постоянно прилагаются к новым фактам
и обстоятельствам.
Строго говоря, крепостной крестьянин в России в
XIX веке не был, конечно, никаким рабом в изначаль­
ном классическом значении этого слова. Рабство — инсти­
тут дофеодальный, как известно. В дофеодальном смыс­
ле рабство исчезло, но оставались в общественной жизни
явления вполне рабского свойства с точки зрения соци­
ально-психологической.
Во времена Чаадаева, Грибоедова и Пушкина поня­
тие рабства тесно сближается с понятием неволи вообще.
Россия предстает обществом неволи, ее подданные — не­
вольниками. На самых разных уровнях. Как потом ска­
жет Н. Г. Чернышевский, «сверху — донизу». Тогда
говорили о крепостных рабах и о «невольниках чести»,
чуть позже — о «стране рабов».
Идея воли стала почти болезненной, почти навязчи­
вой идеей передовой части общества. «Дух неволи», по
выражению Пушкина, стал той атмосферой, которой ка­
залось невозможным уже дышать.
Чаадаева бесила, ввергала в ярость, в неистовство
мысль о том, что в России все замешано на рабстве.
И Чаадаев отлично понимал, как, надо думать, и Гри­
боедов, как, очевидно, в ту пору уже и всякий мыслящий
человек, что «неволя городов» связана с крепостничест­
вом деревень, что воля, свобода в каком-то смысле теперь
уже неделима. Что крепостное состояние крестьян уже
не только и даже все больше и больше не столько обе­
спечивает передовому дворянству материально независи­
мое существование (и, стало быть, начальное условие
и для личной независимости), но и катастрофически по­
нижает все общество; что сословие, угнетающее другое
сословие, само не может быть свободным.
У Грибоедова были причины особенно остро воспри­
нимать «крестьянский вопрос».
Еще в пору юности Грибоедова в обществе беспре­
станно ходили слухи о возмущениях и, соответственно,
усмирениях крестьян. Было, в частности, достаточно ши­
роко известно, что как раз в Костромской губернии, «в
имении Грибоедовой, матери сочинителя «Горя от ума»,—

211

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

как вспоминал потом И. Д. Якушкин,— крестьяне, вы­
веденные из терпения жестокостью управляющего и по­
борами выше сил их, вышли из повиновения. По имен­
ному повелению к ним была поставлена военная экзе­
куция и представлено было костромскому дворянству
определить количество оброка в Костромской губернии,
который был бы неотяготителен для крестьян. Костром­
ское дворянство, как и всякое другое, не будучи врагом
самому себе, донесло, что в их губернии 70 рублей с
души можно полагать оброком самым умеренным. На их
донесение не было ни от кого возражений, тогда как
всем было известно, что в Костромской губернии ни одно
имение не платило такого огромного оброка» Ч
Словом, это была довольно шумная история, о кото­
рой И. Д. Якушкин, друг юности Грибоедова, помнил и
десятилетия спустя.
Что крепостное право — зло, было ясно всем мысля­
щим людям той поры. Разница между ними была в пред­
ставлениях о формах преодоления этого зла. Но в ту
пору, а особенно, конечно, после 14 декабря стало ясно
и иное: духом рабства заражен сам народ. Крепостни­
чество держалось не только принуждением сверху, но
и самосознанием масс. После Сенатской «невозможны
были уже никакие иллюзии: народ остался безучаст­
ным зрителем 14 декабря» 2.
Дворянские революционеры были, как известно,
страшно далеки от народа. Да ведь и народ был столь
же далеко от революционности вообще, любой. Как изве­
стно опять-таки, народ, российское крепостное крестьян­
ство в ту пору и долго еще после того не было способно
в своем протесте ни на что иное, кроме разрозненных,
стихийных бунтов. А бунт — дело темное, бессмысленное
(не освещенное никаким сознанием) и разрушительно
беспощадное.
Крестьяне в пору Грибоедова были царистами; улуч­
шение своего положения они не мыслили иначе как
царскую милость. Идеалы и принципы декабризма были
для массы крестьянства грамотой за семью печатями.
Пропасть, разделявшая декабристов и «простолюдинов»,
образовывалась не только вследствие дворянского харак1 Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина. М.,
Изд-во АН СССР, 1951, с. 21.
2 Герцен А. И., т. 7, с. 214.

212

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

тера декабристской революционности, но и вследствие
крепостнического состояния социального мышления кре­
стьянства.
Чацкий говорит: «...умный, добрый (в иной редакции
«бодрый».— А. Л.) наш народ...» Да. Но это говорит оп­
тимист Чацкий, а не Грибоедов. Это говорит романтик,
а не реалист.
Вопрос о рабстве, неволе, подневолии был, конечно,
центральным и во времена Грибоедова для передовой
части российского общества. Но этот вопрос отнюдь еще
не сводился к вопросу о крепостном праве. «Усталыми
рабами» осознавали себя прежде всего именно те, в ком
более всего вообще было развито социальное самосозна­
ние,— передовые, мыслящие люди того времени. Осозна­
ние крепостными крестьянами своего истинного положе­
ния было делом достаточно отдаленного еще историческо­
го будущего. А вера в «царя-батюшку» рухнула у рус­
ского мужика окончательно, как известно, только в
революцию 1905—1907 годов... Только!
В 1869 году А. И. Герцен писал: «С консерватизмом
народа труднее бороться, чем с консерватизмом трона
и амвона. Правительство и церковь сами початы духом
отрицания, борьба мысли недаром шла под их ударами —
она заразила разящую руку; самозащищение правитель­
ства — корыстно и гонения церкви — лицемерны.
Народ — консерватор по инстинкту, и потому, что он
не знает ничего другого, у него нет идеалов вне сущест­
вующих условий; его идеал — буржуазное довольство так,
как идеал Атта Тролля у Гейне был абсолютный белый
медведь. Он держится за удручающий его быт, за тесные
рамы, в которые он вколочен — он верит в их прочность
и обеспеченье. Не понимая, что эту прочность он-то им
и дает. Чем народ дальше от движения истории, тем он
упорнее держится за усвоенное, за знакомое. Он даже
новое понимает только в старых одеждах. Пророки, про­
возглашавшие социальный переворот анабаптизма, обла­
чались в архиерейские ризы. Пугачев для низложения
немецкого дела Петра сам назвался Петром, да еще са­
мым немецким, и окружил себя андреевскими кавалера­
ми из казаков и разными псевдо-Воронцовыми и Черны­
шевыми» !.
1 Герцен А. И., т. 20, кн. 2, с. 589.

213

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

И далее А. И. Герцен добавляет слова, где звучит та
горькая мудрость разуверения, которая нам столь зна­
кома и по не включаемым в хрестоматии стихотворени­
ям Пушкина, и по творчеству Лермонтова.
«Нельзя,— говорит А. И. Герцен,— людей освобож­
дать в наружной жизни больше, чем они освобождены
внутри. Как ни странно, но опыт показывает, что наро­
дам легче выносить насильственное бремя рабства, чем
дар излишней свободы» ’.

В пору Грибоедова людям еще снились «вещие сны».
Самому Грибоедову, например, однажды приснилось, что
он дает кому-то обещание через год написать некое про­
изведение. Дело во сне шло о «Горе от ума». Вещие
сны — жанр мышления. Как литературный жанр такие
«сны» уже вторичны. В «вещих снах» есть нечто надлич­
ное, они таят в себе нечто непреложно истинное.
В своих «Записных книжках» П. А. Вяземский писал
в мае 1829 года: «Третьего дня или четвертого дня имел
я во сне разговор с каким-то иностранцем о России.
Между прочим, говорили мы с ним о 14 декабря. Он удив­
лялся, что мятежники полагали возмутить народ име­
нем царевича». И П. А. Вяземский отвечал этому иност­
ранцу во сне по-французски: «У нас не может быть
революции ради идеи; они могут быть у нас лишь во
имя определенного лица». И далее продолжал уже на
русском языке: «Я готов подтвердить на яву сказанное
во сне, история тому свидетельница» 2.
То, что в специальной исследовательской литературе
называется «царистскими иллюзиями» крепостных кре­
стьян, еще долгое время оставалось проклятьем как для
самого крестьянства, так и для всякого вольнолюбивого
человека в России.
Известно, что ликвидация крепостного права была
важнейшей задачей в представлении значительной части
декабристов и продекабристски настроенной части обще­
ства. Но важно учесть при этом и то, как мыслилось
осуществление этой ликвидации даже наиболее ради­
кально настроенными декабристами. Освобождение от
крепостной зависимости крестьяне опять-таки должны
1 Герцен А. И., т. 20, кн. 2, с. 590.
2 Вяземский П. А., с. 84.

214

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

были получить из рук передового дворянства и от имени
царя. Как известно, предполагалось в этом случае вос­
пользоваться персонально именем Константина Павло­
вича.
Примечательно, что и среди самих декабристов доку­
мент, которым должна была бы быть объявлена «воля»,
имел кодовое название: «Царь». Этот документ был са­
мым главным. Местонахождение его декабристы пыта­
лись всеми мерами утаить и после своего поражения.
Словно бы с раскрытием тайны этой бумаги терялось
нечто такое, от чего зависело будущее страны
Таким образом, сам уже акт освобождения крестьян
от крепостной неволи с точки зрения классовой отчуж­
дался от самого крестьянства и отдавался в руки той час­
ти дворянства, которая собиралась стать хозяином поло­
жения при изменившихся политических условиях. Всеми
декабристами отмена крепостного права мыслилась лишь
как его отмена сверху.
Вопрос об отношении Грибоедова к рабству, к подневолию включал и не мог не включать в себя не только
такие «подвопросы», как отношение к крепостничеству
и самодержавию, но и отношение к проектам и перспек­
тивам переустройства российсского общества.
Известны контакты Грибоедова с южанами, возглав­
ляемыми Пестелем. Известно и его расхождение с ними.
Расхождение это скупо объясняется «тактическими» раз­
ногласиями. Хотя и такое объяснение — домысел.
Южане представляли себе будущее переустройство
страны по тому образцу, который содержится в «Русской
Правде» П. И. Пестеля, весьма своеобразном примере
социальной утопии. Каким же представлялось, согласно
«Русской Правде», устройство нового общества с точки
зрения раскрепощения его членов?
Крепостное право, которое в «Русской Правде» отож­
дествляется с «рабством», объявляется злом, подлежа­
щим уничтожению безоговорочному. Декларируется лич­
ная свобода каждого гражданина.
Конечно, эта декларация направлена против идеи са­
модержавного произвола. А русское императорство вос­
принималось передовым дворянством именно как дикта-

1 Материалы по этому вопросу см. в книге: «Восстание декаб­
ристов. Документы» (т. 12, М., «Наука», 1969).

215

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

тура — правление насильственное, исключающее даже
самую мысль о личной свободе.
«Русское императорство,— писал А. И. Герцен,—
<...> это военная и гражданская диктатура, гораздо
более сходная с римским цезаризмом, нежели с феодаль­
ной монархией»
Но отношение передового дворянства начала XIX века
в России к царизму заключалось не только в опреде­
ленного рода оценке императорства как такового.
Царизм, идея самодержавия в принципе ставились
под сомнение этой частью дворянства с точки зрения
исторической «законности» такого института в России.
Не будем подробно рассматривать тут широко известный
прием противопоставления декабристскими литераторами
царизма и Новгородской или Псковской «вольниц».
В конце концов, такое противопоставление может быть
понято и как своеобразный пропагандистский «ход» и
как проявление известного рода иллюзий.
Но вот А. И. Тургенева, человека передовой мысли,
но далеко не декабриста, очень интересовал вопрос от­
носительно условия, «которое поднесли бояре МихаилуФедоровичу при возложении на него бремя правления.
Оно может решить вопрос: к какому образу правления
отнести русское — к неограниченной ли монархии или
к ограниченной?.. И надобно ли почитать неограничен­
ное правление русских государей, как похищение не при­
надлежащей им власти...» 2.
Вольнолюбие передовой части русского дворянства в
первой четверти XIX века было явлением исключительно
сложным: в нем перемешивались, порой весьма причуд­
ливо и противоречиво, и элементы собственно антикре­
постнические, и моменты, связанные с комплексом попра­
ния абсолютизмом сословных привилегий, и тяга к
известной европеизации, индивидуализму, и хроническое
чувство оскорбленности личного достоинства всякого мыс­
лящего человека. Декабризм не был явлением скольконибудь партийным. И усилия многих исследователей вы­
яснить в обязательном порядке, принадлежал ли тот
или иной человек тогда формально к определенной де­
кабристской организации или нет, и на этом строить
умозаключение относительно мировоззрения данного че­
1 Герцен А. И., т. 12, с. 363.
2 Тургенев А. И. Хроника русского. Дневники (1825—1826 гг.).
М.—Л., «Наука», 1964, с. 445.

216

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ловека, столь часто бьют мимо цели и всегда не исчер­
пывают вопроса.
Там, где иные исследователи находят некую непосле­
довательность в поведении и образе мыслей передового*
человека указанного времени, на самом деле зачастую
следует говорить о многообразии и широте мысли и ха­
рактера. Или о нерасчлененности, некоей суммарности
мировосприятия.
Пушкин еще застал в России «людей, известных под
именем мартинистовъ, в среде которых в значительной:
степени формировались взгляды, подобные, скажем, ра­
дищевским. Это было поколение недовольных, предше­
ствовавшее декабристам. Пушкин говорил, что они пред­
ставляли собой «странную смесь мистической набожности:
и философского вольнодумства, бескорыстной любви к
просвещению, практической филантропии» \
Следы этой «странной смеси» перешли и к декабри­
стам, к недовольным дворянам первой четверти XIX ве­
ка, хотя декабризм, понятно, пошел дальше и этими чер­
тами отнюдь не исчерпывался.
И. Д. Якушкин, бывший при самом зарождении тай­
ного общества, свидетельствует о круге тем, которыеособенно волновали тогда ту часть дворянства, недоволь­
ство которой в дальнейшем и приняло форму революци­
онного заговора.
«В беседах наших,— пишет Якушкин,— обыкновенно
разговор был о положении России. Тут разбирались
главные язвы нашего отечества: закоснелость народа, кре­
постное состояние, жестокое обращение с солдатами, ко­
торых служба в течение 25 лет почти была каторга;
повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное
неуважение к человеку вообще» 2.
Вопрос о личном достоинстве, об «уважении к чело­
веку вообще» становился в условиях самодержавной дик­
татуры едва ли даже не ключевым, поскольку решитель­
но противоречил идее абсолютистской иерархии вообще.
«...Разумеется,— писал А. И. Герцен,— встречая... вы­
чищенную и выбеленную лейб-гвардию, безмолвную бюро­
кратию, несущихся курьеров, неподвижных часовых, ка­
заков с нагайками, полицейских с кулаками, полгорода
в мундирах, полгорода, делающий фрунт, и целый город.
1 Пушкин-критик, с. 494.
2 Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина, с. И.

217

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

торопливо снимающий шляпу, и подумав, что все это
лишено всякой самобытности и служит пальцами, хвос­
том, ногтями и когтями одного человека, совмещающего
в себе все виды власти — помещика, папы, палача, род­
ной матери и сержанта, может закружиться в голове,
■сделаться страшно, может прийти желание самому снять
шляпу и поклониться, пока голова цела, п вдвое того —
может захотеться сесть... на пароход и плыть куданибудь» !. Туда, «где оскорбленному есть чувству уголок».
Императорская диктатура не нуждалась в убеждении,
действуя по принципу, в конце концов превратившемуся
на Руси в известную всем и каждому русскому человеку
пословицу: сила есть — ума не. надо. Насилие в идее сво­
ей исключает или, во всяком случае, не предполагает
никаких резонов, оно антиинтеллектуально по своей
природе и сути.
Все так.
Но что же предлагала «Русская Правда» передовому
н мыслящему человеку того времени?
Например, такую вещь, как «утверждение нравствен­
ности» государственными средствами. Думается, что над
подобной перспективой улучшения общественного уст­
ройства сильно призадумался бы не один Чаадаев, не
•один Пушкин и не один Грибоедов.
«Русская Правда» предлагала утверждать нравствен­
ность силой политического законодательства2. То есть
принудительно. И введение принудительной нравствен­
ности обеспечивалось, согласно «Русской Правде», соот­
ветствующими практическими мерами: «1) Всякое уче­
ние, проповедование и занятие, противные законам и
правилам чистой нравственности, а тем еще более разв­
рат и соблазн вводящие, должны быть совершенно запре­
щены... 2) Всякие частные общества, с постоянной
целью учреждаемые, должны быть совершенно запреще­
ны, как открытые, так и тайные, потому что первые
бесполезны, а вторые вредны...» 3.
«Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружилась голова,
1 Герцен А. И., т. 12, с. 363.
2 См.: Избр. соц.-полит. и филос. произв. декабристов. М., Госполитиздат, 1951, т. 2, с. 155.
3 Там же.

218

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги,
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Всё это, видите ль, слова, слова, слова.
Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от властей, зависеть от народа —
Не всё ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья,
— Вот счастье! вот права...».

Порой это пушкинское стихотворение воспринималось
как нечто недостойное великого поэта и друга декабри­
стов. Это стихотворение и поныне не часто вспоминает­
ся исследователями. Возможно, что при этом в нем слы­
шится некое отступничество. Во всяком случае, разоча­
рование.
Между тем в этом стихотворении заявлена и некая
позитивная позиция. Рискну заметить, что эта позиция
в общих чертах уже заявлялась в русской литературе
до того, как Пушкин написал свое «Из Пиндемонти»,—
устами Чацкого как раз. Заявлялась устами Чацкого в
его известнейшем монологе «А судьи кто?»:
«Теперь пускай из нас один,
Из молодых людей, найдется — враг исканий,
Не требуя ни мест, ни повышенья в чин,
В науки он вперит ум, алчущий познаний;
Или в душе его сам бог возбудит жар
К искусствам творческим, высоким и прекрасным,—
Они тотчас: разбой! пожар!
И прослывет у них мечтателем! опасным!!.»

Тут никакого отступничества у Пушкина, как видим,
не было — его лирический, как говорится, герой как бы

219

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

прямо вторит герою Грибоедова. А ведь между этими
двумя героями пролегла целая эпоха, пролег страшный
рубеж Сенатской площади.
Иное дело, что ни герой Грибоедова, ни лирический
герой Пушкина в данном случае в своих позитивных
позициях не отличаются радикализмом. Это верно. Но в
ту пору такого рода радикализм был уже с впечатляю­
щей силой воплощен в «Русской Правде» П. И. Пестеля.
И именно в своем позитивном, программном аспекте.
Без достаточных оснований нельзя, видимо, исключить
возможность того, что если Пушкин действительно кое в
чем разочаровался и кое к чему охладел, то Грибоедов
никогда особенно ни в чем и не очаровывался, ничем не
пламенел.
Ликвидация крепостного права сама по себе, совер­
шись она в ту пору, не означала и не могла означать
механически утверждения свободомыслия. Эта ликвида­
ция могла явиться условием свободомыслия при прочих
необходимых условиях, но никак не гарантией свободо­
мыслия. А для мыслящего человека именно свободомыс­
лие — первейшее условие существования вообще.
...Не однажды в подтверждение идеи антикрепостни­
чества как главной идеи «Горя от ума» исследователи
ссылались на одно место из путевых писем Грибоедова
к Бегичеву. Письмо это было написано в феврале
1819 года. В ту пору Грибоедов только что пересек гра­
ницу Персии. В письме, о котором речь, Грибоедов делит­
ся с Бегичевым своими первыми путевыми впечатления­
ми от некоторых внешних проявлений общественного
устройства Персии. Его, например, поражает тот бесце­
ремонный цинизм, который проявляется «высшими чи­
новниками», открыто обирающими нижестоящих сограж­
дан и объясняющими этим своим согражданам, какого
именно рода поборы им предстоят.
Кстати сказать, приблизительно в это как раз время
в Костромской губернии и происходили те волнения, о
которых рассказывал Якушкин.
...Из письма Бегичеву.
«И все это говорилось при многолюдном сборище, чье
расстроенное достояние ясно доказывает, что польза сардаря не есть польза общая.— Рабы, мой любезный!
И поделом им! Смеют ли они осуждать верховного их
обладателя? Кто их боится? У них и историки панеги­

220

А. ЛЕБЕДЕВ # ГРИБОЕДОВ

ристы. И эта лествица слепого рабства и слепой власти
здесь беспрерывно восходит до бега, хана, беглер-бега
и каймакама, и таким образом выше и выше». И далее
Грибоедов пишет: «Недавно одного областного начальни­
ка, не взирая на его 30-тилетнюю службу, седую голову
и алкоран в руках, били по пятам,— разумеется, без
суда. В Европе, даже и в тех народах, которые еще не
добыли себе конституции, общее мнение по крайней мере
требует суда виноватому, который всегда наряжают.
Криво ли, прямо ли судят, иногда не как хотят, а как
велят,— подсудимый хоть имеет право предлагать свое
оправдание. Всего несколько суток, как я переступил гра­
ницу, и еще не в настоящей Персии, а имел случай
видеть уже не один самовольный поступок» ’.
Некоторые исследователи видят тут у Грибоедова ино­
сказательное обличение крепостнических порядков в Рос­
сии. Трудно, однако, это увидеть. Иносказание, конечно,
есть, но слова о «рабах» имеют отношение никак не к
крепостным «рабам». Рабами Грибоедов именует в этом
случае иной слой общества. Он говорит о той «лествице»
рабства, которая и составляла иерархическую лестницу
при самодержавном способе правления.

Из «Записных книжек» П. А. Вяземского.
«Я всегда люблю в многолюдном обществе мысленно
допрашивать спины предстоящих: (сколько) которые из
них подались бы на палки? И всегда пугаюсь числом
моих изысканий. Я не говорю уже о спинах битых с рож­
дения, а только о тех, кои торговались бы с палками
и выдавали бы себя на некоторых условиях: иные щекот­
ливые согласились бы на с глазу на глаз: другие менее,
на при двух или трех свидетелях. Вот испытание, которое
я, будучи царем, предлагал бы при выборах людей.—
Как трудно с девственною спиною ужиться в обществе!
Как собаки обнюхивают и бегут прочь, когда ошибутся,
так и битые тотчас, встречаясь с вами, обнюхивают вашу
спину и, удостоверившись, пристают к вам, или от вас
отходят. Нет сомнения, что общежитие более или менее
уничтожает души. Сколько людей, которые сквозь строй
пробежали к честям и достоинствам. Как мало дошли до
них недотронутые» 2.
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 412.
2 Вяземский П. А., с. 51.

221

ГЛАВА 4

ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

П. Я. Чаадаев прекрасно видел ту связь звеньев еди­
ной цепи рабства, которая, как мы бы теперь, может
быть, сказали, играла роль «обратной связи» для самой
передовой части общества.
«Эти рабы,— писал П. Я. Чаадаев,— которые вам при­
служивают, разве не они составляют окружающий вас
воздух? Эти борозды, которые в поте лица взрыли другие
рабы, разве это не та почва, которая вас носит? И сколько
различных сторон, сколько ужасов заключает в себе одно
слово: раб! Вот,—указывал П. Я. Чаадаев,—заколдо­
ванный круг, в нем все мы гибнем, бессильные выйти из
него» \
Получался действительно какой-то заколдованный
круг. «Рабство» крепостничества заражало все.
Крепостничество насаждалось сверху, но дух крепо­
стничества в свой черед питал верхи и гибельно дейст­
вовал снизу на все передовое и лучшее в российском об­
ществе.
Еще до Сенатской, в 1823 году Пушкин написал
своего «Сеятеля» — стихотворение «немыслимое», по сло­
вам Д. И. Писарева, за которое последний чуть ли не
был готов посмертно распять великого поэта. Д. И. Писа­
рев в запале пропустил слова Пушкина о «порабощен­
ных браздах», которые не приняли «живительное семя»,
как пропустил он в азарте оптимизма истинный смысл
того отчаяния, которым одухотворено это стихотворение
Пушкина. Такое стихотворение Пушкин мог бы написать
тремя годами позже — «оправдание» бы нашлось в пере­
житом им опыте поражения декабристов, а вот пушкин­
ское предчувствие Писарев не понял.
Позже М. Ю. Лермонтов скажет: «Хуже всего не то,
что известное количество людей терпеливо страдает, а то,
что огромное количество страдает, не сознавая этого» 2.

Иерархической шкале соответствовала и «лествица»
рабства. У рабства есть тоже своя иерархия.
Есть рабство невольное или подневольное. Есть раб­
ство неосознанное. А может быть и рабство по расчету.
Может быть даже рабство по вдохновению. Может.
1 Чаадаев П, Я. Соч. и письма, т. 1. Под ред. М. Гершензона. М.,
Т-во тип. А. И. Мамонтова, 1913, с. 248.
2 Лермонтов М. Ю. Соч. в 6-ти т., т. 6. М.— Л., Изд-во АН СССР,
1957, с. 865.

222

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

В известной статье «О национальной гордости вели­
короссов» В. И. Ленин говорит: «Никто не повинен в
том, если он родился рабом; но раб, который не только
чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает
и прикрашивает свое рабство... такой раб есть вызываю­
щий законное чувство негодования, презрения и омерзе­
ния холуй и хам»
Тема конфликта Чацкого с Фамусовым имеет, конеч­
но, непосредственное отношение ко всему тому комплек­
су вопросов, который в представлении Грибоедова был
связан с «рабством». И тут, думается, не надо бы диску­
тировать вокруг каких-то отдельных мест из «Горя от
ума», толкуя их в антикрепостническом или не антикре­
постническом смысле.
Главное, что Фамусов на «лествице рабства» зани­
мает вполне определенное место. И это место указывает
на то, что в известном смысле вельможа, барин Фамусов,
так кичащийся своей причастностью к знати,— «холуй
и хам».
Ведь в этом смысле один только монолог Фамусова,
начинающийся словами: «Вот то-то, все вы гордецы...»,—
в котором Фамусов прославляет Максима Петровича за
холопское шутовство пред сильными мира,— один только
-этот монолог чего стоит! И тут же Чацкий в первый раз
переводит ироническую перепалку с Фамусовым в острый
конфликт, произнося слова о «раболепстве пылком».
И именно в этот момент Фамусов переводит спор с Чац­
ким в план политических обвинений и характеристик:
«...он карбонари!», «Опасный человек!», «...властей не
признает!» и т. д.
Внешняя несуразность реплик Фамусова на «невин­
ные» с точки зрения непосредственно политической речи
Чацкого лишь внешняя.
Тут Грибоедов использует прием мнимого несоответ­
ствия, мнимой несообразности.
Кажется, что перед нами, собственно, и не диалог —
просто каждый из персонажей комедии «говорит свое»,
нимало не заботясь о том, чтобы услышать и понять
другого. Это диалог глухих.
Чацкий обличает раболепство и чинопочитание.
Фамусов «в ответ» заявляет, что Чацкий «карбона­
ри», то есть заговорщик.
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 108.

223

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Чацкий говорит, что по сравнению с веком минувшим
век нынешний отличается в лучшую сторону.
Фамусов на это заявляет: «Опасный человек!»
Чацкий издевается над молчалинской манерой пове­
дения («У покровителей зевать на потолок... подставить
стул, поднять платок»).
Фамусов ни с того ни с сего кричит: «Он вольность
хочет проповедать!»
Чацкий рассуждает о благе путешествий, уединенных
ученых занятий в деревне.
Фамусов заявляет на этом основании, что тот «вла­
стей не признает».
Наконец, Фамусов уже в буквальном смысле слова
затыкает себе уши. И далее на любые слова Чацкого
кричит одно и то же: «...под суд!» Уже не слушая того,
что продолжает говорить ему Чацкий, Фамусов обвиняет
своего собеседника в бунтовщичестве.
На самом деле собеседники прекрасно понимают друг
друга. Разнобой в диалоге мнимый. Фамусов не не слы­
шит Чацкого, а не хочет слышать то, что Чацкий «про­
поведует». И взрывается Фамусов характерным образом
именно тогда, когда Чацкищ развивая свою мысль о ве­
ликой разнице между «службой» и «прислуживанием»,
говорит о своем идеале: служить «делу, а не лицам».
Тут уж Фамусов просто заявляет, что людей с такого
рода устремлениями надо выселять куда-нибудь по­
дальше.
А. И. Герцен писал, что «не домогаться ничего, беречь
свою независимость, не искать места — все это, при дес­
потическом режиме, называется быть в оппозиции. Пра­
вительство,— вспоминает А. И. Герцен,— косилось на
этих праздных людей и было ими недовольно. Действи­
тельно, они представляли собой ядро людей образован­
ных, дурно относящихся к петербургскому режиму. Одни
из них жили целые годы за границей, привозя оттуда
либеральные идеи; другие приезжали на несколько ме­
сяцев в Москву, остальную же часть года сидели взапер­
ти в своих поместьях, где читали все, что выходил»
нового, и были хорошо осведомлены об умственном дви­
жении в Европе» Ч
В этих словах Герцена, хотя и относящихся к не­
сколько более позднему времени, дана чуть ли не цели1 Герцен А. И., т. 7, с. 213.

224

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ком вся та жизненная «программа», которую излагает
Чацкий Фамусову. И Фамусов прекрасно чувствует по­
литически оппозиционный смысл всех рассуждений Чац­
кого на столь сами по себе политически невинные темы.
Действительно, Фамусов — живое воплощение той
«лествицы рабства» и прислужничества, о которой столь
презрительно и с таким негодованием говорит постоянно
Чацкий. Всякие там слова Фамусова о дворянских доб­
лестях, дворянской чести и т. д.— слова. Ему на самом-то
деле на все это совершенно наплевать. Потому он и
Молчалина взял в свой дом и приблизил.
«...Создание
типа-символа
Молчалина, — писал
Н. К. Пиксанов,— было значительным приобретением для
русской общественной мысли... Маленького чиновника,
секретаря Фамусова, живо обрисованного индивидуаль­
ными чертами, автор, путем градации, возвел в символ
значительной социально-политической группы, связав —
без натяжки, но крепко — молчалинство с фамусовщиной» С
Характерно, как Чацкий ошибся в оценке Молчали­
на, его истинной роли в доме Фамусова, ошибся в оцен­
ке не личных качеств этого персонажа, а его социальной
потенции.
Для Чацкого Молчалин — ничтожество, «жалчайшее
созданье». Чацкий с Молчаливым презрительно высоко­
мерен. И только. Опасности отсюда он для себя не ждет
никакой. Это — сначала. А когда обнаруживается связь
между Молчалиным и Софьей, Чацкий воспринимает этот
факт как нечто дико абсурдное, нечто несуразное. Но
все-таки вынужден признать: «молчалины блаженствуют
на свете!». Но этот возглас — не крик ужаса, а все та же
презрительная ирония.
Чацкий недооценил опасности Молчалина.
Между тем уже наступало время Молчалиных, насту­
пало молчалинство.
Николай I, по словам А. И. Герцена, прусско-гатчин­
ский тон перевел «в канцелярскую форму». Наступило
время чинов и чиновников.
Чацкий не разглядел в Молчалине «нового человека».
Уже в 1833 году К. А. Полевой писал: «...осмотритесь:
вы окружены Молчаливыми» 2.
1 Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 314.
2 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 78.

225

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Молчалин — это человек при, при ком-то. Это — «и
другие». Как при Чацком был Репетилов, так при Фаму­
сове — Молчалин.
Но вся штука заключается в том, что Молчалин мог
быть не только при Фамусове, в том и состоит натура
Молчалина, что состояние нахождения при ком-то — его
естественное и основное внутреннее состояние. Молчалины универсальны, и в этом сила их натуры, их социаль­
ного организма.
Н. И. Надеждин писал в 1831 году: «Низость наших
Молчалиных не есть лицемерие и притворство: это их
природа» Ч
В природе молчалинства Чацкий до конца или хоть
сколько-нибудь глубоко не разобрался. Он не понял, в
чем же заключается истинный «талант» этого человека.
Чацкий пытается, кажется, разгадать Молчалина.
И все не попадает в точку. Хотя и напускает даже на
себя некую «доверительность» при встрече с Молчали­
вым, пытаясь выманить того на откровенность. А Мол­
чалина и выманивать не надо. Он все о себе прямо так
и говорит. Но Чацкий не понимает страшной для него
правды Молчалина.
«Нам, Алексей Степаныч, с вами
Не удалось сказать двух слов.
Ну, образ жизни ваш каков?
Без горя нынче? без печали?

Молчалин
Попрежнему-с.

Чацкий
А прежде как живали?
Молчалин
День за день, нынче как вчера.
Чацкий
К перу от карт? и к картам от пера?
И положенный час приливам и отливам?
Молчалин
По мере я трудов и сил,
С тех пор, как числюсь по Архивам,
Три награжденья получил.
1 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 66.
8—5ёз4

226

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Ч ацкий
Взманили почести и знатность?
Молчалин
Нет-с, свой талант у всех...
Чацкий
У вас?
Молчалин

Два-с:
Умеренность и аккуратность.
Ч ацкий
Чудеснейшие два! и стоят наших всех.
Молчалин
Вам не дались чины, по службе неуспех?

Ч ацкий
Чины людьми даются,
А люди могут обмануться».
Чацкий и бровью, как говорится, не повел, когда Мол­
чалин открыл ему свою «тайну» относительно «умерен­
ности и аккуратности». Эти качества в глазах Чацкого
если и не прямо ненавистны, то, во всяком случае, до­
стойны лишь презрительной гримасы. Но тот же Чацкий
не остается вполне равнодушен к мгновенному укольчи­
ку Молчалива и неожиданно пускается в объяснения
по поводу своего «неуспеха» по службе и в чинах. Де­
таль, которую стоит отметить у героя Грибоедова.
Отрицание Молчалина имеет у Чацкого почти целиком
характер эмоционально-нравственный.
В сравнении с юным и пылким Чацким Молчалин
предстает каким-то молодым старичком. Кажется, что
это Чацкому уготовано победительное будущее, а никак
не Молчалину.
В «Записках одного молодого человека», написанных
в 1840 году, А. И. Герцен, поминая Молчалина, тоже
рассуждает в пределах морального неприятия людей та­
кого типа.
«Не люблю я,— пишет здесь А. И. Герцен,— скром­
ных, чопорных, образованных молодых людей, они мне
напоминают Алексея Степановича Молчалина; они не
постигли жизни, они не питали теплой кровью своего
сердца отрадных верований, не рвались участвовать в ми­
ровых подвигах. Они не жили надеждами на великое

Ш

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

призвание, они не лили слез горести при виде несча­
стия и слез восторга, созерцая изящное, они не отдава­
лись бурному восторгу оргии, у них не было потребности
друга,— и не полюбит их дева любовью истинной...»1.
Так и кажется, что слышишь Чацкого!
Герцен как будто готов даже вчуже чуть ли не посо­
жалеть о «жалкой участи» Молчалиных.
В. пору Грибоедова, в пору Пушкина, в пору юного
Герцена Молчалины вызывали в основном презрение.
Они не могли стать достойными противниками передовых
дворян.
К. А. Полевой писал, что «Молчалин не разбирает
средств и хочет только возвышаться, унижаясь» 2.
Молчалин был предметом недостойным. Он был не­
достоин серьезного внимания.
,
Декабристы, как писал потом И. Д. Якушкин, чувст­
вовали себя Дон-Кихотами, вышедшими «с обнаженною
шпагою против льва», и опасались до самого последнего
мгновения своей свободной жизни, что, увидевши их, лев
зевнет, отвернется и спокойно уляжется3. А тут какойто секретаришка Молчалин! Рыцарский поединок с Молчалиным был немыслим, как дуэль с лакеем.
Ненависть к Молчалиным пришла позже.
Она пришла после того уже, как режим «насильст­
венного молчания» в России не только восторжествовал,
но и обнаружился во всей полноте, когда стало понятно,
что это значит: «вырвать язык у народа и повесить за­
мок на его губы», когда Зимний окружил себя, как рвом,
«царством немоты», а во всей России «правом слова»
остались владеть «одни николаевские генерал-адъю­
танты» 4.
Ненависть к Молчалиным пришла тогда, когда выяс­
нилось, что они-то и есть вечно молодые старички рос­
сийской истории.
Чацкий сошел со сцены.
Молчалин остался.
Онегин прошел.
Молчалин остался.
Печорин погиб.
1 Герцен А. И., т. 1, с. 276.
2 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 79.
3 См.: Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина,
с. 74—75.
4 Герцен А. И., т. 12, с 95.
8*

228

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Молчалин остался.
Ушли герои молодого Герцена, потом — Рудин, Рах­
метов, Базаров...
Молчалин остался неуязвим. Молчаливых оказалось
невозможно одолеть — они были сильны чужой силой.
Их нельзя было убить презрением или смехом — их до­
стоинство было в чужом авторитете.
Салтыков-Щедрин уже вполне смог оценить вязкую
силу молчалинства, неуязвимость их безличия.
«Это,— писал он,— Иванов, Сидоров, Федоров, Пафнутьев — словом, одна из тех личностей, которых Грибо­
едов возвел в перл создания в лице Молчалива и кото­
рых и совремеввики, и потомство разумеют под темным
наименованием: «и другие»... Они полнейшие вырази­
тели современной им действительности; они деятельней­
шие, хотя, быть может, и не вполне сознательные сози­
датели тех сумерек, благодаря которым настоящий,
заправский человек не может сделать шага, чтоб не
раскроить себе лба. Они одни сохраняют среди этих су­
мерек остроту зрения, одни видят и различают. Что раз­
личают?— различают ту счастливую область умеренности
и аккуратности, под сению которой зиждется человече­
ское благополучие, скромное, но прочное, не сопровож­
даемое трубными звуками, ни блеском — апофеоз, но вза­
мен того вполне удовлетворившееся и успокоившееся в
самом себе. И что всего важнее — благополучие, до кото­
рого нет дела ни современникам, ни истории.
О счастливые^ о стократ блаженные Молчаливы! Ови
бесшумно, не торопясь, переползают из одного периода
истории в другой, никому не бросивши слова участия,
но и никого не вздернувши на дыбу (то есть, быть мо­
жет, кого-нибудь и вздернули, но, ей-богу, не сами со­
бой!)! Никто ими не интересуется, никто не хочет знать,
делают ли они что-нибудь или просто сидят и бьют в
баклуши, никто не трепещет и не благоговеет перед
ними... какой прекрасный, блаженный удел! И зато они
во веки веков не перестанут быть «и другими»; зато
детям их нечего будет стыдиться, все равно как бы они
родились без отцов; зато сами они имеют право каждо­
дневно засыпать с сладкою уверенностью, что ни полиция
современности, ни полиция будущего не предъявит к
ним ни малейшего иска... И им никогда, никогда не бу­
дет надобности обращаться к помощи адвоката... дабы
исходатайствовать для себя у суда увеличивающих вину

229

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

обстоятельств. Зачем? какой суд в целом мире найдет
хотя единую вину за человеком, которому имя «и дру­
гие»?
Ужели это не блаженство?— спрашиваю я всех и каж­
дого, кто хоть мало-мальски ревнует о целости своей
шкуры»
Работая над «Горем от ума», Вл. И. Немирович-Дан­
ченко пришел, в частности, к тому выводу, что «у моло­
дежи шестидесятых и семидесятых годов Молчалив был
самой бранной кличкой» 2. Это и естественно для периода
всякого крутого революционного подъема: Молчалины в
такую пору сидят по углам, отсиживаются по канцеля­
риям, выходят на пенсию. Их в такое время могут нена­
роком как-нибудь и затоптать. Да и подождать им надо,
пока не определится новый лидер, новый Фамусов,—
тогда: они, пожалуй, еще и посожалеют о безвременной
погибели очередного сумасброда Чацкого.
Что же касается именно грибоедовского Чацкого, то,
повторяю, ни о каком единоборстве, ни о каком проти­
востоянии Молчалину он и помышлять, понятное дело,
не мог себе позволить...
Характерная особенность Молчалина как персонажа:
у него единственного из всех действующих лиц «Горя
от ума» никто и никогда не выискивал прототипических
черт. У Молчалина нет лица. Он не может быть ни
оскорблен, ни унижен еще и потому, что ему нечего
терять.
И все-таки — такова едва ли не главная, едва ли не
центральная «несообразность» комедии!—именно Молча­
лив оказывается соперником Чацкого.
Пушкин писал: «Между мастерскими чертами этой
прелестной комедии — недоверчивость Чацкого в любви
Софьи к Молчалину — прелестна!— и как натурально!
Вот на чем должна была вертеться вся комедия...»3.
Позже разные исследователи по-разному толковали о
том, уравновешиваются или не уравновешиваются, соче­
таются или не сочетаются в некоем гармоническом целом
в «Горе от ума» «линии» личная и социально-политиче­
ская.: Нанту тему есть чуть ли не литература.
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Собр. соя. в 12-ти т., т. 7, с. 258—
259.
2 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 293.
3 Пушкин-критик, с. 81.

230

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Между тем стоит обратить внимание на то, что имен­
но Софья «сводит» Чацкого с Молчаливым. Без Софьи
Чацкий просто не заметил бы никакого Молчалина.
Но этого мало. Именно Софья своим «несуразным»
выбором заставляет Чацкого приглядеться к Молчалину:
кому же его, Чацкого, предпочли. Именно Софья Молчалиным наносит непоправимый урон наивной самоуве­
ренности Чацкого и обнаруживает его незащищенность
и уязвимость; Именно из-за Софьи выясняется, что глав­
ным личным противником Чацкого является не Фамусов,
а Молчалин.
И это обстоятельство, это открытие существеннейшим
образом уточняет весь смысл комедии.
Неверная оценка Чацким Молчалина имеет принци­
пиальное значение для всего развития действия и для
понимания самой сути той коллизии, которая положена
Грибоедовым в основу содержания произведения.
Грибоедов написал Молчалина не таким, каким понял
Молчалина Чацкий.
Для позднейших читателей комедии постепенно стала
обнаруживаться объемность молчалинского характера.
Стало делаться ясно, что Грибоедов отнесся к этому свое­
му персонажу достаточно серьезно, очень внимательно и
очень пристально вглядывался в него.
И. А. Гончаров увидел неожиданную параллель к от­
ношениям Молчалина и Софьи Павловны в отношениях
Онегина и Татьяны.
«В Софье Павловне,— писал И. А. Гончаров,— спешим
оговориться, то есть в чувстве ее к Молчалину, есть мно­
го искренности, сильно напоминающей Татьяну Пушки­
на» \ II добавлял: «Громадная разница не между ею и
Татьяной, а между Онегиным и Молчаливым» 2.
Вот с Онегиным Чацкий, без сомнения, захотел бы
стреляться и был бы, наверное, убит. А что же ему было
делать с Молчаливым? Ведь о Молчалине тот же
И. А. Гончаров писал так: «Это домашний кот, мягкий,
ласковый, который бродит везде по дому, и если блудит,
то втихомолку и прилично» 3.
Это, конечно, Молчалин гончаровский, а не: грибоедов­
ский. Но нечто в Молчалине тут схвачено в принципе
1 См.; А. С. Грибоедов в русской критике, с. 264.
2 Там же.
3 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 275.

231

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

верно. Верно схвачено, скажем, сочетание таких черт,
как блудливость и приличность. Верно сказано, что Мол­
ча лину свойственна деятельность «втихомолку».
Но ведь не бить же такого вот «кота» по физионо­
мии и не кончать же самоубийством из-за этого домаш­
него животного, которого держат для пользы, кормят
тем, что осталось, и хвалят в виде поощрения.
Несколько слов относительно «громадной разницы»
между Онегиным и Молчаливым.
Д. И. Писарев полагал, что если эта разница и есть,
то не.столь уж она «громадна», во-первых, а во-вторых,
эта разница никак не в пользу Онегина.
«Из-за чего суетятся, сгибаются в дугу, актерствуют
и подличают самые презренные люди? Из-за чего Молчалин ходит на задних лапках перед Фамусовым и перед
всеми его: важными гостями?—Из-за презренного метал­
ла, которым поддерживается бренное существование.
А ради чего Онегин скачет стремглав по почте и приго­
товляется к хождению на задних лапках перед умираю­
щим родственником?— Денег ради,— отвечает Пушкин с
свойственною ему откровенностью. Онегин унижается
перед дядей, Молчалин унижается перед начальником;
побудительная причина у обоих одна и та же. С какой
же стати Пушкин дает Онегину право презирать толпу,
в которой молчалинство составляет самую темную и гряз­
ную сторону? Если,— говорит Д. И. Писарев,— Онегину
необходимо упражняться в презрении, то ему следовало
бы начать с самого себя и даже кончить самим собою,
то есть - сосредоточить навсегда все свое презрение на
собственной личности и оставить толпу в покое, потому
что даже такой мелкий человек толпы, как Молчалин,
все-таки стоит выше блестящего денди Онегина. Молча­
лин подличает потому, что в русской жизни господствует,
как остроумно заметил Помяловский, своеобразный эко­
номический закон, вследствие которого человек, дающий
работу, считает себя благодетелем человека, получающе­
го и выполняющего работу. Очень немногие отрасли тру­
да освободились от господства этого своеобразного закона,
и, разумеется, то поприще, на котором подвизается
Молчалин, относится к числу не освободившихся отрас­
лей.. Подличая перед Фамусовым, Молчалин добивается
только^ того, чтобы у него не отняли работы и чтобы ему
платили за эту работу хорошие деньги. Разумна ли и
полезна ли сама работа — за это Молчалин не отвечает,

232

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

потому что не он ее выдумал. Дело Молчалина—трудить­
ся, и он действительно трудится, и его начальник, Фаму­
сов, сознается, что Молчалин — деловой человек. Когда
же Онегин подличает перед дядей, тогда он ждёт от дяди
не работы и не задельной платы, а даровой подачки, что,
конечно, несравненно унизительнее для человеческого
достоинства» *.
Мы не станем сейчас углубляться в вопрос о природе
и социальной сущности той утилитаристской нравствен­
ности, которую в данном случае с пафосом* близким к
какому-то неосознанному эпатажу, проповедует Д. И. Пи­
сарев. Интереснее тут иное — сама возможность: сопостав­
ления Онегина с Молчалиным.
У Гончарова такое сопоставление чисто условно -- оно
вызвано сопоставлением Софьи с Татьяной. И только, как
сразу же подчеркивает и сам Гончаров. А вот у Писа­
рева сопоставление Молчалина с Онегиным нарочито.
(Хотя, как мне кажется, внутренне и спровоцировано
в сознании критика тем же самым сопоставлением Татья­
ны с Софьей.)
То, о чем, быть может, грибоедовский Молчалин лишь
порой мечтал, свершилось в представлении; передового
критика Писарева. Молчалин проник-таки в круг избраннейших людей. Молчалин оказался в том же кругу, что
и Чацкий, Онегин, в котором потом окажется. Рудин...
Что же подкупило рационалиста Писарева в Молчалине? Писарев сам об этом говорит: деловитость. В ка­
ком деле проявлялась Молчалиным деловитость--- вопрос
иной, на него Писарев по понятным причинам и не бе­
рется сколько-нибудь подробно отвечать: статья предпо­
лагалась для опубликования. Деловитость Молчалина Пи­
сарев и противопоставил тунеядческой, если следовать
логике мысли этого критика, праздности Онегина.
В разных, ныне в основном, устаревших, работах вы­
сказывалась та мысль, что в Молчалине Грибоедов как
бы предвосхитил характер служащего-разночинца и что
презрение, которое испытывает к нему Чацкий, не ли­
шено оттенка сословного превосходства.
Вполне возможно.
Но, думается, еще более существенно все-таки иное:
оборотистый и «деловой» Молчалин отлично оттеняет
жизненную неприспособленность Чацкого, его романтиче1 Писарев Д. И., т. 3, с. 318.

233

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

окую отвлеченность от вопросов суровой жизненной «про­
зы», его неприкаянность.
Можно сказать, что Софья Павловна проявила неза­
урядный инстинкт по части продолжения своего рода,
решив не связывать свое будущее в этом отношении с
Чацким.
Вспомним, чем, собственно, не нравится Чацкий
Софье.
Непостоянством. Прежде всего.
«Да, с Чацким, правда, мы воспитаны, росли;
Привычка вместе быть день каждый неразлучно
Связала детскою нас дружбой; но потом’
Он съехал, уж у нас ему казалось скучно,
И редко посещал наш дом;
Потом опять прикинулся влюбленным,
Взыскательным и огорченным!! ...

Вот об себе задумал он высоко —
Охота странствовать напала на него,
Ах! если любит кто кого,
Зачем ума искать, и ездить так далёко?»
Ум Чацкого как раз тут и не к чему. Для любви,
для семьи ума искать не надо. Ум Чацкого — беспокой­
ный, он беспокоит Софью Павловну. («Да эдакий ли ум
семейство осчастливит?»)
В Молчалине же — «ни тени беспокойства».
Мысль о том, что в комедии Грибоедова, по сути дела,
есть две главные темы, две «линии», одна из которых
относится к «драме ума», а другая — к «драме сердца»
Чацкого,— эта мысль традиционна для литературы, по­
священной «Горю от ума». Между тем именно вокруг
и по поводу Софьи, отношения Чацкого к ней обе эти
темы и «линии» сближаются и соединяются полностью.
Софья потому и отвергает чувства Чацкого, что, как
говорит она в первой редакции комедии, Чацкий «всем
в прихоть жертвует уму» Ч Стало быть, может пожерт­
вовать и семьей. Да и вообще, какой из Чацкого семья­
нин?
Между тем тема семьи, семьянинства весьма важная
тема в разного рода разговорах, планах и оценках людей
в круге Фамусова.
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 112.

234

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Сам Фамусов говорит о себе, что он «монашеским
известен поведеньем», хоть еще «бодр и свеж», «свобо­
ден, вдов».
Печать этого же ханжества легла уже, как это, кста­
ти, сразу же примечает и сам Чацкий, и на Софью.
У нее «лицо святейшей богомолки».
Молчалин, положительно характеризуя некоего чело­
века, не забывает заметить: «...при том отличный семья­
нин».
Вообще тема брака, женитьбы, поисков и выбора же­
нихов почти постоянно присутствует в разговорах персо­
нажей комедии. И тема эта насквозь, как говорится, со­
циальна.
;
Софья — на выданье. Этим определяется своеобразие
ее положения в глазах всех остальных персонажей пьесы.
Фамусов гадает о том, кого избрала или избирает себе
в женихи Софья. Подход его к этой «проблеме» выраженно меркантилен, «деловит».
«Который же из двух?..

...Тот нищий, этот франт-приятель...».
Потом начинает гадать об этом же Чацкий. Скало­
зуба Чацкий склонен «отвести» по поводу очевидной .ска­
лозубовской пустоты. Молчалина — потому, что Молчалин
«глуп».
На балу у Фамусова Чацкий встречает Наталью. Дмит­
риевну, с которой, кажется, некогда у него были близ­
кие отношения. Чацкий начинает с комплиментов, узнав,
что Наталья Дмитриевна замужем, Чацкий тут же от
нее прямо-таки отскакивает.
Затем происходит встреча Чацкого с былым его това­
рищем по полку. Товарищ неузнаваемо переменился —
присмирел, затих. Теперешнее его состояние вызывает
лишь грустную насмешку Чацкого. Между прочим, Чац­
кий роняет в разговоре с былым своим приятелем по
полку: «Ну, постоянный вкус в мужьях всего дороже!»
Такого рода постоянство Чацкого явно не слишком-то
прельщает. Да и сам Платон Михайлович с тоской вспо­
минает о былой своей жизни, а о семейной говорит Чац­
кому так:

Брат, женишься, тогда меня вспомянь!
От скуки будешь ты свистеть одно и то же.

235

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Эпизоды встречи Чацкого с былым товарищем по пол­
ку и с . былой приятельницей оказываются своего рода
лирико-ироническим прологом к тому фарсу, который
разыгрывается вокруг темы жениховства, устройства се­
мейного гнезда на балу у Фамусова. Фарс этот, персо­
нажами которого выступают князь Тугоуховский, княги­
ня и шесть их дочерей, прекрасно всем известен. Фарс
разыгрывается вокруг Чацкого. К Чацкому как бы при­
меривают роль жениха. Выясняется, что по старомосков­
ским меркам эта роль Чацкому совершенно не подходит.
Чацкий незавидный жених. Более того, он жених не­
желательный.
В ответ на условное заявление Чацкого («Пусть я
посватаюсь, вы что бы мне сказали?») Фамусов вполне
неусловно отводит его кандидатуру, выдвигая ряд «пред­
варительных условий» сватовства. («Не блажи», поправь
дела с имением, «а, главное, поди-тка послужи».) II Чац­
кий эти условия или даже не обсуждает, или сразу от­
вергает.
Возникает ситуация, не лишенная известной пикант­
ности. Софья — на выданье. Чацкий, явившись, говорит
ей о своих пылких чувствах, но свататься не■собирается.
Он, как видно, предлагает Софье Павловне лишь, так
сказать, сердце, а не руку. Он таким - образом лишает
свои отношения с Софьей «практической» основы, его за­
явления о чувствах носят «не деловой» характер.
- Чацкий, превыше всего ставящий в людях ум и. по
уму именно оценивающий людей, о браке говорит с пре­
небрежением: «...чтобы детей иметь, кому ума недоста­
вало?» Любовь для Чацкого — одно, а женитьба, брак,
семья— совсем иное. Женитьба связывается в пьесе с
темой неволи.
Платон Михайлович сближает эти понятия уже пря­
мо, рассуждая о том, что иному «на роду» написано, как
видно, избегать брачных уз.
Да и сам Чацкий, как помним, разражается моноло­
гом по поводу того, какой именно муж нужен в действи­
тельности Софье Павловне, и предрекает ей примире­
ние с Молчаливым даже после обнаружения ею всей
низости Молчалина. Правда, монолог этот произносится
уже «под занавес». Но и в этом случае Чацкий находит
нужным подтвердить еще раз то, что однажды он уже
нашел случай сказать: «Я сватаньем моим не угрожаю
вам».

236

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Да Чацкий, кажется, и не был бы (судя по его
«предварительной» беседе с Фамусовым) столь уж трав­
мирован, если бы его формальное сватовство было от­
вергнуто по причинам, уже растолкованным ему Фаму­
совым.
Чацкий травмирован, взбешен, унижен тем именно,
что отвергнутыми оказались его чувства, его личность,
его ум. Его выводит из себя, почти действительно сводит
с ума попранное самолюбие. Оскорблено его, если мож­
но так выразиться, любовное честолюбие.
«А вы! о боже мой! кого себе избрали?
Когда подумаю, кого вы предпочли!»

Вот что Чацкий говорит Софье, вот что для него
ужаснее, оскорбительнее всего. Его более выводит из
себя выбор Софьи, а не тот факт, что он ею отвергнут.
Он травмирован тем, что его избранница предпочла дело­
витого Молчалина романтической возвышенности его
чувств.
Так в комедии Грибоедова вырисовывается, опреде­
ляется ложность дилеммы, которая возникает перед
Софьей: неприспособленность Чацкого или приспособлен­
чество Молчалина. Ничего иного, третьего Софья не ви­
дит вокруг себя и представить себе не может. И ложность
этой дилеммы Софья пытается преодолеть вполне иллю­
зорным путем. Чацкий, быть может, «годен» для
«чувств», но для брака явно не пригоден. Молчалин,
кажется, пригоден для брака. И Софья своими чувства­
ми старается восполнить ущербность своей партии с
Молчалиным. Любовная драма Чацкого тем именно осо­
бенно и ужасна, что соперник его оказывается Молчали­
ным. Это уже не просто драма, а унижение и оскорбле­
ние личности.
Положение становится еще более тягостно мрачным,
когда выясняется, что Молчалин — в отличие от Чац­
кого — не любит Софью Павловну. Молчалин прекрас­
но — на свой, конечно, масштаб — знает «цену» Софье
Павловне. Роман Софьи Павловны с Молчалиным —ро­
ман односторонний. Со стороны же Молчалина этот
роман — разновидность и проявление обычной его «ме­
тоды». Молчалин «любезен» с Софьей Павловной из инте­
ресов своей службы. В этом отношении для него нет
принципиальной разницы между Софьей и «собачкой
дворника».

237

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Софья Павловна готова, кажется, пойти на явный ме­
зальянс, соединив свою судьбу с Молчаливым. Готова
даже, кажется, отмахнуться от мнения людей ее круга.
Но вся штука в том, что Молчалин не считает Софью
Павловну «парой» для себя. Такая «спутница жизни»
ему явно не нужна, и он это понимает.
Молчалин потому и «одолевает» Чацкого в отноше­
ниях с Софьей, что и в этом случае просто «справляет
службу», тогда как Чацкий мучается страстью, горит,
болезненно и глубоко переживает происходящее — и при
всех своих блистательных качествах не может вернуть
любовь Софьи. Молчалин оказывается счастливым сопер­
ником Чацкого. Характерно, что, лишь прибегнув к чисто
молчалинской уловке с подслушиванием и подглядывани­
ем, Чацкий удовлетворяет свое мстительное чувство. Но
все равно все уже для него пропало.
Позднейшие исследователи были склонны кое в чем
уточнить оценку Молчалива, данную ему Чацким.
«Молчалин далеко не глупец,— писал Н. К. Пиксанов,— в его смиренных ответах Чацкому есть доля иро­
нии» ’.
И даже так: «Подлец» Молчалин, вместе с тем, ока­
зывается корректным и учтивым светским молодым че­
ловеком» 2.
Намечалась тенденция к некоему вроде бы «приподыманш®» Молчалина, словно для того, чтобы Чацкому
было не так уж обидно.
Вполне можно действительно представить себе и та­
кого рода режиссерское истолкование (или актерскую
интерпретацию) роли Молчалина, при которой произой­
дет та же самая ошибка, которая произошла, когда зри­
тели вместе с Фамусовым — Щепкиным смеялись над Чац­
ким. Текст комедии оставляет возможность и для такого
рода ошибки.
Но, как справедливо писал некогда В. И. НемировичДанченко, «каковы бы ни были движения общественной
мысли, как бы горячо ни нападали на Чацких строители
общественной жизни, изверившиеся в силу свободных
идей,— никакой художник не сможет поднять в комедии
«Горе от ума» Молчалина до Чацкого»3.
1 Пиксанов Н. К. Грибоедов..., с. 72.
2 Слонимский А., с. 39.
3 См.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 293.

238

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Это— «в плане» общественно-социальном и социаль­
но-историческом. Что же касается «личной линии» в пье­
се Грибоедова, то, как опять-таки совершенно справед­
ливо замечает все тот же В. И. Немирович-Данченко,
«...только совершенной ложью можно из Молчалива сде­
лать достойного соперника Чацкого» Ч
Молчалин действительно не является ни достойным
противником, ни достойным соперником Чацкого.
В чем же в таком случае заключается объективный
смысл сопоставления Грибоедовым этих двух персона­
жей? Почему именно эти герои оказались противопостав­
ленными и сопоставленными 'Грибоедовым?
Самый простой ответ на эти вопросы, как говорится,
едва ли не напрашивается сам собой. Возможно, именно
поэтому ответ этот не привлекает сколько-нибудь серьез­
ного внимания в исследовательской литературе, посвя­
щенной Грибоедову и его комедий.
Молчалин— ложная альтернатива Чацкому.
При всей деловитости, при всем практицизме и жи­
тейском реализме Молчалина. При всей романтической
мечтательности, незащищенности, неприкаянности и
даже, возможно, обреченности Чацкого. При всей «уме­
лости» Молчалина. И при всей «неумелости» Чацкого.
При всей опытности Молчалина. И при всей неопытности
Чацкого. При всей рассудительности Молчалина. И при
всем безрассудстве Чацкого. Молчалин — ложная, повто­
ряем, альтернатива Чацкому. Таков неизбежный смысло­
вой итог всего произведения. И этот итог весьма соци­
ально-исторически и нравственно значителен и важен.
Жизнь развивается совсем не таким образом, что
всякий раз на смену Чацким приходят Молчаливы, Что
Чацкие кончаются Молчалиными. Молчалин — не разно­
чинец-радикал, идущий на смену дворянскому фрондеру
Чацкому.
Да, Чацкий несостоятелен. Или так: пусть Чацкий
несостоятелен. Но его несостоятельность не аргумент в
пользу Молчалина. Искупить несостоятельность Чацкого
дано не Молчалину. Альтернативу Чацкому искать -надо
не здесь.
Таков опять-таки главный смысловой итог комедии.
Это произведение Грибоедова потому отчасти, быть
может, и явилось комедией, что поединок Чацкого с
1 А. С. Грибоедов в русской критике, с. 294.

239

ГЛАВА 4 * ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

Молчаливым, сам акт их противостояния заключает в
себе нечто горько-смешное. Этот поединок, это противо­
стояние, это соперничество роняет, конечно, Чацкого.
И Чацкий сам это чувствует. И потому-то так и досаду­
ет, так злится, так попрекает самого же себя за слепоту,
за неумение понять ситуацию. Но сложившаяся ситуа­
ция вместе с тем лишь подчеркивает ничтожность Молчалина. В результате Чацкий оказывается в положении
героя, который способен вызвать чувство некоего состра­
дания или даже порой иронического сочувствия. Молчалин вынужден обходиться сочувствием и состраданием
лишь одной Софьи- Павловны. Но мы не в состоянии
разделить ее чувств.
II в этой связи следует, как видно, заметить, что
сама Софья Павловна — удивительнейшее создание Гри­
боедова. Через характер этой героини проходит глав­
ный «нерв» всего произведения. В ней есть и то, что
притягивает к ней Чацкого. В ней есть и то, что притя­
гивает ее к Молчалину. Ее, как помним, сравнивали
с Татьяной Пушкина. Иным авторам она напоминала
тургеневских даже героинь1. Многим критикам казалось,
что Софья Грибоедову не удалась. Пушкин полагал, что
«Софья начертана не ясно: не то [.... ], не то московская
кузина» 2.
Софья не неясно очерчена, а именно «не то [.....], не
то московская кузина». И то и другое. Только первое
ее определение нам следует понимать в достаточно ши­
роком смысле. Софья мечтательна и деловита, наивно
непосредственна и расчетлива. И два ее определения,
данные ей Пушкиным, следует писать через дефис.
Софья написана исключительно точно и строго. Сама-то
Софья не больно изящна и тонка, но тонок, изящен ри­
сунок Грибоедова, сделанный верной и спокойной рукой.
Вл. И. Немирович-Данченко даже сомневался, можно
ли средствами театра, актерской игры передать этот ри­
сунок3. Он сомневался, что можно показать что-то такое
в Софье, «что греет и дразнит мечту» Чацкого4. И в то
же время не опустить в Софье то, что побудило Пушкина
высказаться о ней с таким бранным категоризмом. Прав­
1 См.: Штейн А. Национальное своеобразие «Горя от ума».—
В кн.: А. С. Грибоедов. 1795—1829, с. 23.
2 Пушкин-критик, с. 80.
3 См.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 291.
4 Там же, с. 292.

240

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

да, Немирович-Данченко трактовал отрицательную «сто­
рону» Софьи Павловны почти в буквальном смысле.
«Когда смотришь,— писал он,— на портреты княги­
ни Г. или графини Б., то трудно поверить, что эти оча­
ровательные дамы, с такими ясными и чистыми глазами,
оставили по себе столько цинических анекдотов» \
И Немирович-Данченко даже приводит один из них.
Все это сказано в связи с работой над образом Софьи
Павловны в театре. Роль Софьи Павловны в той ситуа­
ции, которая «задана» ей в комедии Грибоедовым, не
может не разочаровывать. Софья Павловна предпочитает
Молчалина Чацкому — что ж тут еще говорить. В этом
смысле роль, данная ей Грибоедовым, неблагодарна в
высшей степени. И лишь, кажется, чудом каким-то Софья
Павловна в этой своей роли удерживает все-таки в себе
какую-то долю очарования едва ли не до самого конца.
Не удержись она на катастрофической для всякого обая­
ния грани пошлости, не было бы и «Горя от ума».
Мы оставляем Софью Павловну в конфузном положе­
нии. Но почему-то кажется, что она, без всякого сомне­
ния, не погибнет. Умчался куда-то Чацкий, прогонят, воз­
можно, Молчалина. А Софья Павловна останется на
месте.
Пройдет небольшой ряд лет, и, как писал Пушкин
уже в 1833 году, «вы в Москве не найдете ни Фамусова,
который всякому, ты знаешь, рад — и князю Петру
'Ильичу, и французу из Бордо, и Загорецкому, и Скало'зубу, и Чацкому; ни Татьяны Юрьевны, которая
Балы дает нельзя богаче
От рождества и до поста,
А летом праздники на даче.

Хлестова — в могиле; Репетилов — в деревне. Бедная
Москва!..» 2.
Пушкин не упомянул среди тех, кого уже не будет
к тому времени в Москве, Софью Павловну.
Софья Павловна еще придет на рандеву не к одному
русскому человеку. Чацкий лишь открывал этот ряд, и
его поражение здесь стоит многих иных побед. Ужасно
было бы представить, что Чацкий вдруг одолел бы своего
соперника!
1 Цит. по кн.: А. С. Грибоедов в русской критике, с. 293.
2 Пушкин-критик, с. 382—383.

ГЛАВА 5

ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

Было время, когда скептицизм почитался са­
мою ужасною мыслью, которую когда-либо
изобретала душа человека... Но есть еще чув­
ство, ужаснейшее самого скептицизма, может
быть, более благое в своих последствиях, но
зато более мучительное для тех, которые осуж­
дены. испытать его...
У скептицизма есть удовлетворенное желание—
ничего не желать; исполненная надежда —
ничего не надеяться; успокоенная деятель­
ность— ничего не искать; есть и вера — ничему
не верить. Но отличительный характер насто­
ящего мгновения — не есть собственно скепти­
цизм, но желание выйти из скептицизма, чемулибо верить, чего-либо надеяться, чего-либо
искать — желание ничем не удовлетворимое и
потому мучительное до невыразимости.
В. Ф. Одоевский
Русские ночи (1824)

...Мы не способны более к великим жертвам
ни для блага человечества, ни даже для соб­
ственного нашего счастья, потому что знаем
его невозможность, и равнодушно переходим
от сомнения к сомнению, как наши предки
бросались от одного заблуждения к другому.
М. Ю. Лермонтов
Герой нашего времени (1840)

— Да, любезный! а впрочем, ты не подумай...
ни-ни! Просто ничего не поделаешь! «Ничего
не поделаешь» — вот клич, который нынче не­
сется из края в край по всей Руси! А тут
между тем шайка международных негодяев
мрежи неуставаючи плетет!
М. Е. Салтыков-Щедрин
В среде умеренности и аккуратности
(1874—1880)

Мы живем среди четырех глухих стен, в ко­
торых нет ни двери, чтоб выйти, ни окна, чтоб
выброситься на мостовую. В этом тесном про­
странстве всякий прав и всякий неправ... за
собственный счет. Как можно требовать от
мысли, чтоб она работала правильно, когда

242

А. ЛЕБЕДЕВ # ГРИБОЕДОВ

кругом царит кромешная мгла? Когда нельзя
отличитъ надежды от отчаяния, лекарства от
отравы? Я знаю, что заставитъ человека не
мыслитъ, не волноваться, не негодовать, не
любитъ — нельзя; но я знаю также, что рядом
с этим «нельзя» стоит отрава, гласящая: бес­
плодно! Стоя между этими двумя одинаково
конкретными фактами, как я могу бытъ пра­
вым или неправым?
М. Е. Салтыков-Щедрин
Там же

Бывают произведения, которые пользуются очень
большим успехом потому, что ярко выражают уже из­
вестные идеи, мнения и настроения. Такие произведения
выполняют роль трибуны и рупора идей, мнений и наст­
роений, которые уже ищут себе выражения, выхода, ко­
торые жаждут быть наконец заявленными. Успех такого
рода произведений бывает тем большим, чем уже, стес­
неннее рамки для иных возможностей свободного воле­
изъявления той части аудитории, для которой такие про­
изведения, собственно, и пишутся.
«Горе от ума» уже в списках, еще в «потаенном»
виде имело феноменальный успех в декабристских и продекабристских кругах. «Горе от ума» использовалось
декабристами как прямой агитационный материал. В ре­
чах Чацкого декабристы и их сторонники узнавали свой
•собственный голос.
Но энтузиазм, с которым было встречено «Горе от
ума», был все-таки избирателен. Глубинные смысловые
■слои произведения этот энтузиазм не затрагивал, богат­
ства смысловой диалектики «Горя от ума» он почти сов­
сем не касался. «Горе от ума» расценивалось декабри­
стами, их сторонниками и их противниками преимуще­
ственно, если не исключительно, лишь с политической
стороны. Иные стороны содержания этого произведения
•оставались в тени, представали куда менее актуальны­
ми. Смех Грибоедова воспринимался как прямой отклик
на «злобу дня»...
Неоднократно авторы, посвящавшие свои работы
творчеству Грибоедова, сетовали на то, что он не оставил
никаких свидетельств относительно первоначального за­
мысла того самого произведения, которое впоследствии
и получило название «Горя от ума».
Н. К. Пиксанов после тщательнейшего анализа текста
«Горя от ума» приходит к выводу о «выгорании фило­

243

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

софского замысла в комедии, не оставившего никакого
рефлекса в тексте»
В «Горе от ума», с сожалением констатирует
Н. К. Пиксанов, «нет сложных или глубоких проблем:
философских, моральных, психологических. Вся идей­
ность пьесы однородна и вращается в одном круге — об­
щественно-политическом» 2.
Н. К. Пиксанов отмечает вместе с тем, что «Грибо­
едов всегда интересовался философскими вопросами» 3,
был близок с таким своеобразным русским философом,
как В. Ф. Одоевский. В 1824 году Грибоедов перевел на
русский язык пролог к «Фаусту» Гете.
«Психологически вполне вероятно,— заключает иссле­
дователь,— что Грибоедов задавался планом написать
драматическую поэму «высшего значения».
Выполнил ли действительно Грибоедов этот план?
Вся текстовая и биографическая традиция подсказы­
вает отрицательный ответ» 4.
Почему же? Исследователь ищет ответ на этот вопрос
в своеобразии самого мышления Грибоедова.
«Изучив весь биографический материал,— пишет
Н. К. Пиксанов,— вникая в душевный строй Грибоедова,
сопоставляя его с другими писателями, необходимо сде­
лать вывод, что по своей душевной организации он не
был склонен к философствованию (хотя и любил фило­
софское чтение)... Ум Грибоедова был афористичен, и
тип его мысли прекрасно отражался в его литературном
стиле» 5.
Н. К. Пиксанов (так же, кстати сказать, как й
Ю. Тынянов) 6 высказывает недоумение по поводу за­
главия комедии. «Это заглавие,— пишет исследователь,—
слишком резко для комедии, где так много бытописи и
комизма. Оно остается... странным, парадоксальным. И мы
только по привычке, усвоенной с детства, не чувствуем
необычности этой формулы: «Горе от ума»7
А вместе с тем тот же Н. К. Пиксанов пишет: «...идей­
ное содержание Г.о.у. <...> добывалось автором борь­
1
2
3
4
5
6
7

Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 333.
Там же, с. 320.
Там же, с. 303.
Там же.
Там же, с. 306—307.
См.: Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 186.
~
Пиксанов И. К. Творческая история «Горя от ума», с. 307.

244

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

бой и опытом ума и сердца; сюда щедро вложены бога­
тые итоги длительной душевной работы»
Мне кажется, что в приведенных выше суждениях
перемешаны верные наблюдения и весьма приблизи­
тельные обобщения.
Философия мыслится тут почему-то как некое «гелер­
терское» абстрактное «умствование». Или, во всяком слу­
чае, как лишь тот тип философии, который можно было
бы назвать «профессорской».
Между тем гелертерское «системосозидательство»,
«профессорские» умопостроения никогда не были опре­
деляющим или даже сколько-нибудь существенным при­
знаком русской философии. Начиная с философской пуб­
лицистики Чаадаева, переходя затем к философской кри­
тике Белинского и Герцена, к философской эстетике
Чернышевского и далее, мы постоянно видим ту своеоб­
разную черту русской философской мысли, которая даже
стилистически резко отделяет ее от всякого рода «чисто­
го» философствования и уж, во всяком случае, от фило­
софствования профессионального, если можно так выра­
зиться.
Правда, такого рода своеобразие русской философской
традиции (о причинах которого здесь не место распро­
страняться) не раз давало повод тем или иным автори­
тетам усомниться в самом наличии ее. Но сомнения
такого рода очевидно несостоятельны и ныне не требуют
от нас специальных опровержений. Сегодня мы уже го­
ворим и о философских взглядах Радищева и лидеров
декабризма и о философии Достоевского и Льва Тол­
стого...
Но и не в этом одном дело. Дело в том, что совершен­
но и не надо «подтягивать» то или иное произведение
искусства к уровню собственно философского сочине­
ния.
Применительно к художественному произведению не
об этом, естественно, следует говорить, а о миропознавателъном смысле и содержании этого произведения.
Конечно, вопрос об искусстве как виде или форме
или способе (как угодно!) миропонимания, миропознания близок к философской проблематике, но отнюдь не
тождествен ей. Известно, что существует эстетическое,
художественное познание действительности. И оно ни1 Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 305.

ГЛАВА а * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

чем не уступает никакому иному в принципе. Оно столь
же достоверно, как всякое иное.
Известно и то, что процесс миропознания идет не­
равномерно. Порой тут выходит вперед философско-тео ­
ретическое познание, порой — естественнонаучное, по­
рой — практически-политическое, а часто — художествен­
но-эстетическое.
При всем том у художественно-эстетического способа
миропознания есть некое все-таки преимущество перед
иными способами. Правда, это преимущество относитель­
ное, оно легко ускользает от людей, им надо уметь вос­
пользоваться.
Я имею тут в виду тот факт, что искусство не тре­
бует никакой проверки практикой. Искусство само за­
ключает в себе и теорию и практику. Искусство само
себя овеществляет, оно само является себе доказатель­
ством. Сложность заключается «лишь» в выяснении того,
что именно всякий раз оно доказывает, каков именно в
каждом данном случае тот шаг, который совершается им
в процессе миропознания, каков именно в этом отноше­
нии смысл данного произведения в - его соотнесенности
как с субъективным замыслом автора, так и с объектив­
ным его значением.
В этом случае вопрос о воплощении первоначального
замысла Грибоедовым в его комедии может быть постав­
лен вновь. И в несколько иной плоскости.
Странно действительно предположить, что в «Горе от
ума» невозможно отыскать никаких следов «первого на­
чертания этой сценической поэмы», как она родилась в
сознании Грибоедова. Каким же образом это «первона­
чальное начертание» до такой степени «выгорело»?
И почему следует исключить возможность того, что
Грибоедов, сопоставляя «первоначальное начертание» и
его воплощение, имел в виду различие между постав­
ленной им перед собой задачей и мерой ее разрешения
в комедии? Тут разница, естественно, может быть весьма
значительной, и «святое недовольство» автора собой —
весьма серьезным. Но ведь речь-то в этом случае пойдет
уже не о «выгорании», не об исчезновении «первого на­
чертания», а об ином. Речь в этом случае пойдет о той
задаче, которую ставил перед собой автор, и о том реше­
нии, которое он нашел (или не нашел) для нее.
Самым простым, как мне кажется, и самым логич­
ным путем для разыскания «первого начертания» коме­

246

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

дии будет обращение к тексту «Горя от ума». Ибо у вас
нет никаких иных свидетельств, относящихся к замыслу
Грибоедова. Его замысел воплощен в данном произве­
дении и ни в каком ином. Это, во всяком случае, оста­
ется самоочевидным фактом.
Значительно ли мировоззренческое содержание и зна­
чение «Горя от ума»? Кажется^ об этом трудно всерьез;
спорить. Да и не об этом ведь спорят, когда речь захо­
дит о комедии Грибоедова. Спорным оказывается всякий
раз истолкование мировоззренческого смысла произве­
дения. Сведение этого смысла к декабризму снимает, по
сути дела, вопрос об оригинальности творческого мышле­
ния Грибоедова.
Принадлежал или не принадлежал Грибоедов фор­
мально к декабризму и насколько организационно был он
близок к декабристским обществам — это, в конце кон­
цов, дело второстепенное. Первостепенным делом пред­
ставляется вопрос о собственно грибоедовских воззрениях
на важнейшие вопросы общественной жизни. Не дело
искусства специально заниматься проблемами гносеоло­
гии. Это: не его, строго говоря, предмет. Но проблемы,
важнейшие проблемы общественно-исторического разви­
тия несомненно являются предметом искусства.
В частности, вопрос о поисках альтернативы Чацко­
му — один из самых коренных вопросов развития русской
жизни едва ли не на всем протяжении XIX века. Грибо­
едов с исключительной остротой, как мне кажется, по­
ставил этот вопрос. Он мог быть недоволен собой вслед­
ствие того, что не смог в «Горе от ума» на этот вопрос
ответить.' Он мог претендовать на возможность какого-то
позитивного ответа и, так и не найдя его в «Горе от
ума», мог с повышенной суровостью относиться к этому
своему произведению. Все это могло бытъ.
Но великое общественно-историческое, мировоззрен­
ческое значение «Горя от ума» заключается, думается,,
прежде всего в том, что Грибоедов в этом произведении
показал ложность дилеммы «Чацкий или Молчалив» —
самогубительный протест или смирение с сущим, рево­
люционное донкихотство или приспособленчество.
Как помним, один из Современных авторов почти с
болезненной остротой выразил Свое недоумение по по­
воду известного письма Грибоедова к Александру Одоев-

247

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

«кому. Вывод, к которому он пришел, основываясь на
упомянутом письме, сводится к тому, что грибоедовский
скептицизм и рационализм помешали ему отдаться
«души прекрасным порывам» и вступить в число людей,
рискнувших своей жизнью ради попытки открыть новую
•страницу в истории России.
О скептицизме Грибоедова вообще сказано много и
многими. С той или иной долей осуждения или, во вся­
ком случае, сожаления. Нельзя не согласиться с Пуш­
киным относительно того, что «скептицизм во всяком
случае есть только первый шаг умствования» 1. Но это
шаг в направлении «умствования» — осознания действи­
тельной жизни, а не в сторону от такого осознания. Со­
мнение ведет. С сомнения начинается познание. Без
-сомнения нет постижения.
Едва ли не общим местом в литературе, посвященной
декабризму и постдекабристским явлениям в русской об­
щественной жизни, является указание на тот факт, что
•с катастрофы на Сенатской началась фаза сомнений, ис­
каний и метаний в области освободительной мысли в
России. Это, конечно, правда. Но это не вся правда, ко­
нечно.
К декабризм не исключал метаний и исканий, сомне­
ний и заблуждений. И вне декабризма в первой четвер­
ти XIX века велись плодотворные поиски верного подхо­
да к жизни.
«Смерть Вазир-Мухтара» начинается со следующего
утверждения: «На очень холодной площади в декабре
месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали
существовать люди двадцатых годов... Время вдруг пе­
реломилось... Лица удивительной немоты появились сра­
зу... Отцы пригнулись, дети зашевелились, отцы стали
бояться детей... Людям двадцатых годов досталась тяже­
лая смерть, потому что век умер раньше их».
И далее: «Тайные общества показались «сотней пра­
порщиков» 2.
Тут у Ю. Тынянова есть существенная и характер­
ная неточность, есть знаменательный сдвиг. Слова о
«сотне прапорщиков» — важные слова Грибоедова. Но
сказаны эти слова были им не после, а до Сенатской.
Это обстоятельство принципиальное. После Сенатской
1 Пушкин-критик, с. 123.
2 Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 9, 11.

248

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

уже не Грибоедов, а Вяземский говорит нечто похоже©
на грибоедовские знаменитые слова. После Сенатской
П. А. Вяземский писал, что «подпрапорщики не делают
революции, а разве производят частный бунт. 14 декабря
не было революциею» Ч
Указанный сдвиг, смещение во времени понадобились
Ю. Тынянову для концепции, согласно которой Грибо­
едов после Сенатской изменился, ибо изменилось время.
Грибоедов перестал быть самим собой — он стал игруш­
кой истории. И потому, в частности, все то плохое или
сомнительное, что сделал Грибоедов после Сенатской,,
после катастрофы 14 декабря, пятнало не бывшего авто­
ра гениальной комедии, а время.
Так автор знаменитого романа пытался реабилитиро­
вать вполне реального человека, списав все его «грехи»
на время и историю.
Я несколько упрощаю концепцию романа, но не иска­
жаю ее сущности.
Между тем, как это часто бывает, моральная «сверх­
задача» заслонила для романиста сам предмет исследо­
вания и описания.
В свое время М. О. Гершензон писал, что до пора­
жения декабристов на Сенатской в России вообще
«внутренно никто не искал, никто не боролся, никто не
болел вопросами миропознания... Кровных нравственных
исканий, трагедий духа, мы не встретим в нашем пере­
довом обществе ни разу на всем протяжении XVIII и
первой четверти XIX века. Как облако из морских испа­
рений, так из быта рождалось мировоззрение, в общем:
одинаковое у всех и никем не выстраданное.
Это традиционное и однородное отношение к миру,,
к обществу и к собственной личности достигает наиболь­
шей своей полноты,— замечал М. О. Гершензон,— и вме­
сте самосознания у людей Александровского времени,
в том поколении, к которому принадлежали декабристы.
Тип декабриста — это, прежде всего, тип человека внут­
ренно совершенно цельного, с ясным, законченным, опре­
деленным психическим складом,— человека, которому
внутри себя; нечего делать и который поэтому весь об­
ращен наружу» 2.
1 Вяземский П. А., с. 206.
2 Гершензон М. 6. История
изд-во, 1923, с. 5.

Молодой

России. М.— Пг., Гос.

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

Даже оставив вне рассмотрения вопрос о столь уж
«суммарном» суждении относительно декабристов, заме­
лим, что в схему, предложенную М. О. Гершензоном, от­
носительно людей «первой четверти XIX века», никак
не ложатся как раз ни Чаадаев, ни Пушкин, ни Грибое­
дов.
М. О. Гершензон пишет: «Во всяком общественном
движении легко различить два элемента: его идейное или
психологическое ядро, и ту форму, которую оно при­
нимает в массе общества, как типичное умонастрое­
ние эпохи. Сущность движения всегда,— подчеркивает
М. О. Гершензон,— воплощается в немногих личностях,
соединяющих в себе острую врожденную предрасполо­
женность к очередной идее времени с недюжинной силой
духа. Такой человек не всегда стоит во главе движения,
не всегда даже сколько-нибудь заметно влияет на него,—
да это и безразлично: важно то, что только в нем, в от­
дельной предрасположенной и одаренной личности,, зерно
движения дает свой полный цвет, только в нем раскры­
вается: вполне смысл очередной исторической- задачи.
Таким образом,— заключает М. О. Гершензон,—изучить
смену общественных идей в их сущности (а именно та­
кую цель ставит себе история общественной мысли) —
значит изучить эти идеи в их индивидуальной углублен­
ности, в лице их типичнейших представителей» Ч ;
Представляется, что автор тут несколько упрощенно
трактует вопрос о соотношении роли идеологов, того или
иного движения, духовных лидеров данного движения и
«массы», составляющей лишь как бы одно только «тело»
движения, само по себе не наделенное способностью мыс­
лить и даже поправлять «голову». Но, конечно, мышление
всегда и по природе своей индивидуально. Существует,
как известно, массовое сознание, но вот «массового мыш­
ления» в природе не существует. Мыслит данный чело­
век. Мысль как творческий акт — продукт данной лич­
ности, и в этом смысле «безличной» мысли не существует.
Хотя, понятно, «автор мысли» может быть или не
известен, или забыт, или скрыт, или затерян, или может
выступать под каким-то псевдонимом.
Странным образом М. О. Гершензон, декларируя не­
обходимость такого серьезного внимания при изучении
развития общественной мысли к мыслительной деятельно1 Гершензон М. О. История Молодой России, с. 2—3.

250

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

сти прежде всего выдающихся личностей, вместе е тем
всех «людей первой четверти XIX века» стрижет под однугребенку.
Теперь — еще несколько слов о Ю. Тынянове.
Итак: «Людям двадцатых годов,— читаем в «Смерти
Вазир-Мухтара»,— досталась тяжелая смерть, потому что
век умер раньше их... Благо было тем, кто псами лег
в двадцатые годы, молодыми и гордыми псами, со звон­
кими рыжими баками!» С
Как это опять-таКи суммарно сказано!
Кто может сказать, на чем именно основано представ­
ление о том, что «молодого и гордого пса, со звонкими
рыжими баками» (скажем, Грибоедова) сомнения посе­
тили и скепсис стал одолевать лишь после поражения
декабристов? Что тут-то он и «изменился», то есть, строго
говоря, изменил, себе? Кто может сказать, был ли Гри­
боедов «человеком двадцатых годов» в «тридцатых» или
был он «человеком тридцатых годов» в «двадцатых»?
Может быть, он был тем и другим одновременно?
Это все — сложнейшие вопросы. Условно-образно они
решаются с афористической броскостью метафорическо­
го стереотипа: «человек двадцатых годов», «люди трид­
цатых годов», «люди первой четверти XIX века». Быва­
ют еще «вчерашние люди», «современные люди», «люди
завтрашнего дня». Откуда идет отсчет? Какой принцип
положен в эту шкалу социального времени?
Как видно, в каждом случае отсчет ведется с той
Точки, на которой стоит творец подобных метафор, от­
счет ведется от его времени, от его жизни. Субъективный
и случайный момент оказывается, таким образом, опре­
деляющим. Мы каждый раз ведем счет от себя. И, выхо­
дит, По себе судим о других. Это методология социаль­
ного эгоцентризма.
П. А. Вяземский справедливо писал: «О достоинстве
человека его век один имеет право судить; но один -век
имеет право судить другой век... Мы не можем предви­
деть вкусы потомства, если при том будет у нас потом­
ство и не вмешается всеобщий потоп...»2.
Мы-то с вами кто—«люди пятидесятых», «сороко­
вых», «шестидесятых», «семидесятых», «восьмидесятых»?

1 Тынянов Ю., Соч., т. 2, с. 11.
2 Вяземский П. А., с. 28—29.

251

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

«Современность» всегда «слоеный пирог» истории: на
«срезе» сегодняшнего дня всегда могут быть обнаруже­
ны пласты, залегающие на самых разных исторических
глубинах. Социальное время личности — «живая модель»
исторического процесса, оно хранит в себе «тайцу» все­
мирной истории. Но — хранит. Жизнь вообще устроена
так, что каждый человек одновременно живет в разных
временных измерениях.
Проще всего обстоит в этом случае дело с хроноло­
гическим временем — оно самоочевидно. Существует, ока­
зывается, еще «биологическое время» — внутреннее дело
каждого. Но вместе с тем мы все живем еще и в опре­
деленном историческом времени. Скажем, в эпоху войн
и революций, в эру НТР. И тут возникает вопрос о том,
как же человек живет в отведенный ему срок, каково
его внутреннее социальное состояние,— вопрос о социаль­
ном времени личности.
Соотношение времени социального и времени исто­
рического весьма и весьма сложно, глубоко противоре­
чиво. И не может быть иным.
Когда мы, к примеру, упоминаем о «вчерашнем дне
истории», мы отнюдь не обязательно имеем при этом в
виду то, что было вчера и прошло безвозвратно. Как пра­
вило, мы говорим в такой форме о том, что не соответ­
ствует нашему социально-нравственному эталону, но. привсем том реально существует, о том, что противоречит
нашему социально-историческому идеалу, но за. всем тем
составляет неоспоримый элемент окружающего нас мира.
Положение, которое человек в своем социальном состоя­
нии занимает по отношению к «своему времени», и есть
его «социальное время». Социальное время есть мера лич­
ности.
Есть выражение—«переходная эпоха». Это какой-то
промежуток между «до» и «после». Это «промежуточное
время». У этого времени должны быть и «промежуточ­
ные люди». При этом явно подразумевается, что и такие
эпохи и такие люди являются подготовительными для
чего-то более законченного и совершенного в своем роде.
Самоценность таких эпох и таких людей ставится под
сомнение. На долю этих эпох и этих людей отводится
некое само собой подразумеваемое несовершенство, ущерб­
ность, незаконченность. Эти несовершенство, ущербность
и незаконченность берутся восполнить последующее вре­
мя и последующие люди.

252

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Сошлемся в этой связи на близкий нам по теме ро­
ман Салтыкова-Щедрина «В среде умеренности и акку­
ратности».
«...Я, с своей стороны, нахожу,— писал СалтыковЩедрин,— что все усилия оправдать жизненный сумбур
какими-то таинственными переездами из одной истори­
ческой области (известной) в другую (неизвестную) — по
малой мере бесплодны. Такие оправдания могли бы быть
допущены, если бы впереди предстояло непременно не­
что лучшее и более утешительное; но куда же они годны,
если вы вместо лучшего фаталистически осуждены встре­
чаться лицом к лицу с пословицей: «из куля в рогожу»?
Поэтому я с некоторою подозрительностью отношусь
к подобным объяснениям и совершенно серьезно думаю,
что они скрывают за собой великое множество ложных
надежд и самых вредных успокоений. Человек любит
успокоиваться в ожидании будущих благ, даже если бы
последние были и не совсем для него ясны. Он слишком
склонен утешать себя тем, что зло есть плод переходных
порядков и что, вот погодите, не нынче, так завтра — все
установится прочно на своих местах, и тогда добродетель
предстанет во всем сиянии торжества. Но вот проходят
годы, десятки лет, столетия; добродетель давно уже вос­
сияла, а толку все нет. В ушах все с тою же назойли­
востью жужжит бесконечная, за душу тянущая песня:
«вот погодите, не нынче, так завтра»... Где ручательст­
во, что она не будет жужжать и впредь десятки и сотни
лет? Нет,— говорит Салтыков-Щедрин,— видно, есть в
божьем мире уголки, где все времена — переходные и где
человек, одаренный практическим смыслом и имеющий
попечение о своей шкуре, должен начать с того, чтоб,
отказавшись от всяких запутанных объяснений, прямо
сказать себе: живем хорошо, ожидаем лучшего. И за­
тем... успокоиться навсегда.
Вот в этих-то мирных уголках, где идиллия счастли­
вым образом совпадает с правилами устава о пресече­
нии и предупреждении проступков и преступлений, уме­
ренность и аккуратность и представляют счастливейший
удел человеческого существования» ’.
Всякая эпоха — переходная. Все дело опять-таки в
том, откуда считать. Скажем, двадцатые годы XIX века
1 Щедрин Н. (М. Е. Салтыков).— Собр. соч., в. 12-ти т.. т. 7, с.
259—260.

253

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

можно рассматривать как эпоху переходную от времен
относительно просвещенной монархии в России к вре­
менам самодержавного абсолютизма и императорской
диктатуры. А декабристы рассматривали свое время как
время перехода к царству справедливости и самих себя
рассматривали как «переходных людей», которые ги­
белью своей призваны дать пример и побудить других
к коренным преобразованиям в жизни российского об­
щества.
А можно считать и так, что после поражения декаб­
ристов и наступило безвременье переходной эпохи, когда
прежние идеалы и мечты пошли прахом, а новых еще
неоткуда было взять.
Всякое время переходно. Нет времени не переходно­
го. И, как говорится, слава богу!
Но время переходит людьми. В этом и кроется- неиз­
бежная противоречивость всякой личности. Чем личность
значительнее, оригинальнее, тем глубже ее противоречия
и органичнее их взаимосвязь. В XIX веке были «люди
двадцатых годов» в «тридцатых», были «люди тридца­
тых годов» в «двадцатых». И, случалось, это были одни
и те же люди.
В «переходности» людей есть нечто странническое.
Грибоедов, как уже говорилось, был отчетливо выражен­
ным странником. День нынешний и день грядущий был
им выражен одновременно и слитно. И была некая за­
кономерность в том, что в пору нарастания декабрист­
ской убежденности Грибоедов предстает скептиком и ра­
ционалистом, а в пору горестного «отрезвления» после
Сенатской, в пору торжества ранжира и реестров, мун­
диров и табелей он выглядит чуть ли не романтикомутопистом.
Из письма А. С. Грибоедова П. А. Вяземскому
(11 июля 1824 года).
О Вольтере: «Три поколения сменились перед глаза­
ми знаменитого человека; в виду их всю жизнь провел
в борьбе с суеверием, богословским, политическим, школь­
ным и светским, наконец ратовал с обманом в разных
его видах. И не обманчива ли самая та цель, для кото­
рой подвизался? Какое благо?— колебание умов ни в
чем не твердых??.. Теперь, на краю гроба, среди обожа­
телей, их фимиама, их плесков... А где прежние сподвиж­

254

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ники, в юности пылавшие также алчностью славы, ума,
опасностей и торжеств? И где прежние противуборники?—отцы, деды тех, которые нынче его окружают???»1.
Речь тут у Грибоедова идет об исполнении одним из
тогдашних актеров роли Вольтера в комедии А. А. Ша­
ховского «Шестьдесят лет антракта».
Тут нет, конечно, какого-либо прямого иносказания.
Грибоедов, говоря о Вольтере, не имеет в виду кого-то
другого. Нет. Но и обращение именно к Вольтеру и мыс­
ли, возникающие у него при этом, отнюдь не случайны
для Грибоедова— «скептика и рационалиста».
Вольтер был одним из тех мыслителей, которые, име­
ли особенно сильное воздействие на передовых людей де­
кабристского умонастроения2. Вольтер вызывал у них
восхищение, был их кумиром. Пушкин называл Вольтера
«великаном эпохи», который имел «неимоверное» влия­
ние, принеся «все высокие чувства, драгоценные челове­
честву» в жертву «демону смеха и иронии» 3.
И иронист Грибоедов берет под сомнение даже этого
«демона смеха». Это знаменательно. Особенно знамена­
тельно, если учесть, что тут у Грибоедова еще не может
быть следов разочарования «человека тридцатых годов».

Из письма А. С. Грибоедова С. Н. Бегичеву (12 сентяб­
ря 1825 года).
«А мне между тем так скучно! так грустно! думал
помочь себе, взялся за перо, но пишется нехотя, вот
и кончил, а всё не легче. Прощай, милый мой. Скажи
мне что-нибудь в отраду, я с некоторых пор мрачен до
крайности.— Пора умереть! Не знаю, отчего это так долго
тянется. Тоска неизвестная! воля твоя, если это долго
меня промучит, я никак не намерен вооружиться терпе­
нием; пускай оно остается добродетелью тяглового скота...
Одоевскому я не пишу об этом; он меня страстно любит,
и пуще моего будет несчастлив, коли узнает. Ты, мой
бесценный Степан, любишь меня тоже, как только брат
может любить брата, но ты меня старее, опытнее и
умнее; сделай одолжение, подай совет, чем мне избавить
1 Грибоедов А. С. Соя., с. 519.
2 См., например, в книге «Восстание декабристов. Документы»
{т. 12, с. 12 и др.).
3 См.: Пушкин-критик, с. 402, 403.

255

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

себя от сумасшествия или пистолета, а я чувствую, что'
то или другое у меня впереди»
Между тем ведь это именно Александр Одоевский
говорил в драматическом энтузиазме накануне Сенат­
ской: «Мы умрем, ах, как славно мы умрем!»
Ничего похожего ни на какой энтузиазм в мыслях
Грибоедова относительно слишком уж долго тянущейся
полужизни-полуагонии нет и намека... И как же это со­
временный исследователь, столь ошеломившийся письмом
Грибоедова к Александру Одоевскому — узнику после
Сенатской, не увидел связи того письма с этим, не увидел
связи настроения, состояния и жизненной позиции Гри­
боедова?
Нет, и в том и в другом случаях перед нами не «скеп­
тик-рационалист», перед нами проявление трагического'
скептицизма глубокого реалиста.
В уже упоминавшемся выше письме П. А. Катенину
(начало 1825 года), в котором Грибоедов отвечает, как
раз своему корреспонденту по поводу его критики «Горя
от ума», обронены такие примечательные слова: «...мой
друг, я Давно уже от всяких тайн отказался» 2.
Тайны в том смысле, в каком употребляет в данном
случае это слово Грибоедов, остались в ту пору уделом
декабристского романтизма в политике.
Свое поражение предчувствовали и даже во многом
предвидели и сами декабристы, как известно. Но то, чтопоследует после их поражения, что будет следствием по­
ражения, их, кажется, не волновало. Тоска Грибоедова
в канун восстания была словно бы предвестием того, что
рухнуло на Россию после 14 декабря. Так этот «гордый
пес» словно бы заранее чуял грядущую катастрофу и
выл, как воют псы перед землетрясением.
«Первые годы, последовавшие за 1825-м,— свидетель­
ствует А. И. Герцен,— были ужасны. Понадобилось не
менее десятка лет, чтобы человек мог опомниться в сво­
ем горестном положении порабощенного и гонимого суще­
ства. Людьми овладело глубокое отчаяние...» 3.
Вот что пришло на смену декабристскому воодушев­
лению — не скепсис, не сомнения (это все было и рань­
ше, ещё при декабристах и среди них самих), а отчаяние.
1 Грибоедов А. С. Соя., с. 539.
2 Там же, с. 528.
3 Герцен А. И., т. 7, с. 214.

256

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Отчаяние — великое состояние духа. Отчаяние всегда
означает, что какая-то система взглядов, система миропо­
нимания исчерпалась до конца, до предела, что какая-то
позитивная программа перестала существовать. Отчаяние
всегда отделяет прошлое от будущего, когда прошлое
уже умерло, а будущее еще не родилось. Отчаяние —
«абсолютный нуль» на шкале социально-исторического
времени. От отчаяния ведется счет.
В 1850 году, спустя четверть века после катастрофы
на Сенатской, А. И. Герцен писал: «Кто из нас не испы­
тывал минут, когда мы-, полные гнева, ненавидели эту
страну, которая на все благородные порывы человека
отвечает лишь мучениями, которая спешит нас разбу­
дить лишь затем, чтобы подвергнуть пытке? Кто из нас
не хотел вырваться навсегда из этой тюрьмы, занимаю­
щей четвертую часть земного шара, из этой чудовищной
империи, в которой всякий полицейский надзиратель —
царь, а царь — коронованный полицейский надзиратель?
Кто из нас не предавался всевозможным страстям, чтобы
забыть этот морозный, ледяной ад, чтобы хоть на не­
сколько минут опьяниться и рассеяться? Сейчас мы
видим все по-другому, мы рассматриваем русскую исто­
рию с иной точки зрения, но у нас нет оснований ни
отрекаться от этих минут отчаяния, ни раскаиваться в
них; мы заплатили за них слишком дорогой ценой, чтобы
забыть о них; они были нашим правом, нашим протес­
том, они нас спасли» С
«Минуты отчаяния» стали для Герцена отправной точ­
кой для дальнейшего движения, стали порогом^- от кото­
рого надо было оттолкнуться.
«Философические письма» П. Я. Чаадаева — класси­
ческое произведение исторической «минуты отчаяния»,
когда, как говорил, имея в виду смысл этого произведе­
ния, А. И. Герцен, «прошлое бесполезно, настоящее
тщетно, а будущего никакого... нет».
Поэзия М. Ю. Лермонтова — сплошь поэтический об­
раз такой именно исторической минуты, сплошь песнь
отчаяния, осознанного как неизбежность.
«Ничто,— писал А. И. Герцен,— не может с большей
наглядностью свидетельствовать о перемене, произошед­
шей в умах с 1825 г., чем сравнение Пушкина с Лер­
монтовым. Пушкин, часто недовольный и печальный,
1 Герцен А. И., т. 7, с. 222—223.

257

ГЛАВА 5

ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

оскорбленный и полный негодования, все же готов за­
ключить мпр. Он желает его, он не теряет на него на­
дежды; в его сердце не переставала звучать струна
воспоминаний о временах императора Александра. Лер­
монтов же так свыкся с отчаянием и враждебностью,
что не только не искал выхода, но и не видел возмож­
ности ни для борьбы, ни для соглашения. Лермонтов
никогда не знал надежды, он не жертвовал собой, ибо
ничто не требовало этого самопожертвования. Он не шел,
гордо неся голову навстречу палачу, как Пестель или
Рылеев, он не мог верить в действенность жертвы...
«Толпой угрюмою и скоро позабытой,
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом» к

Эти лермонтовские стихи, по мысли Герцена, прямо
иллюстрируют все сказанное им выше.
М. О. Гершензон писал: «Весьма вероятно, что и без
того потрясения, которое произвела в русск м обществе
неудача декабрьского мятежа, старое Александровское
мировоззрение продержалось бы недолг-, но эта ката­
строфа должна была, разумеется, ускорить его падение.
Она явилась как бы плотиною, запрудившей духовную
энергию, которая рвалась наружу — перестегивать жизнь.
Искусственно оторванная от всякого дела, мысль обра­
щается теперь на самое себя. Громадную р''жя сть имел
уже тот факт, что как раз лучшие представители старо­
го психического склада — именно декабристы — были
изъяты из общественной жизни: ими и в ^х он защи­
щал бы свою позицию, они импонировали бы своей цель­
ностью п гармонической красотой. Но ст?^м "'бщество
было обезглавлено, и новое поколение выступило в
жизнь без сильных руководителей и, зна^у с большей
свободой в выборе пути. И тут, на пороге ю пдхватила
волна западного движения, этот могучий ”оаган обно­
вительных идей... Старое мировоззрение ш/хнуло — на­
чался великий ледоход русской мысли. Ня-с^я период
1 Герцен А. И., т. 18, с. 186—187.
9—5084

258

А.ЛЕБЕДЕВ Ж ГРИБОЕДОВ

теоретической работы, глубоко неестественный этой своей
односторонностью, но чрезвычайно плодотворный по сво­
им результатам»
Тут многое сказано, кажется, нарочито смутно. Нико­
лаевская эпоха, во всяком случае, предстает чуть ли не
высвобождением от гнета всевластия декабристской идео­
логии. Катастрофа декабризма оборачивается раскрепо­
щением мысли. Все это, понятно, натяжки и предвзя­
тости. Но то, что вслед за поражением на Сенатской
начались мучительные поиски иных путей,— это непре­
ложный факт.
Но мало сказать, что эти поиски проходили крайне
мучительно. Эти поиски начались в обстановке глубочай­
шего кризиса освободительной мысли и освободительного
движения, в ситуации свершившейся и длящейся ката­
строфы.
Тридцатилетний Герцен записывал в своем дневнике:
«Я не могу долго пробыть в моем положении, я задох­
нусь, и как бы ни вынырнуть — вынырнуть» 2. Иными
словами, надо было находить выход любой ценой.
Существовала еще инерция романтического мировос­
приятия. Так, говорят, иногда пробегает еще несколько
шагов вперед солдат, уже убитый мгновение назад.
Так, по инерции, прожил после Сенатской какие-то
годы Михаил Орлов, суетливо бросаясь от начинания
к начинанию, от дела к делу — и все попусту. Он скоро
разрушился.
И были попытки романтического преодоления отчая­
ния. И у Бестужева-Марлинского, и в «демонизме» Лер­
монтова, в романтическом порыве молодого Белинского,
в романтическом мистицизме молодого Герцена. Грибо­
едов тоже замышлял какие-то романтические мистерии
в поэтической форме, из которых ничего не вышло.
Начался период «проб и ошибок», блужданий на
ощупь и впотьмах. Период одиночества мыслящих и
одиночества мысли.
«Состав идей, вложенных Грибоедовым в Г.о.у.,—
писал Н. К. Пиксанов,— является наилучшей долей того
круга мыслей и воззрений, каким вообще располагал
поэт, но, разумеется, не исчерпывает их... Конечно, за
пределами комедийного текста в душе автора оставалось
1 Гершензон М. О. История Молодой России, с. 5—6.
2 Герцен А. И., т. 2, с. 206.

259

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

многое, родственное идейности Г.о.у., но сюда не вклю­
ченное.
Да и то, что входит в идейный круг комедии, боль­
шую цену и вес получает при сопоставлении со всей
полнотой взглядов Грибоедова. Таким образом, возможен
и необходим биографический,— подчеркпват исследова­
тель,— метод изучения идейности Г.о.у.» !.
Следует поставить вопрос шире. «Горе от ума» невоз­
можно достаточно понять вне процесса эволюции миро­
понимания Грибоедова. А этот процесс в свою очередь
невозможно уяснить даже в общих контурах вне пер­
спективы дальнейшего развития русской общественной
мысли, ибо вне этой перспективы невозможно уяснить
себе то место, которое занимает в ней Грибоедов.
Жизнь Грибоедова, его мысль оборвались в атмосфе­
ре кризиса и отчаяния мыслящего русского общества.
Но в эту полосу Грибоедов пришел не с пустыми рука­
ми — были у него и ранее серьезные, как мы знаем,
сомнения, было недоверие к дельности декабризма, было
и неверие в методы декабристов.
Грибоедов подошел к той полосе, которая начиналась
после Сенатской, не с лихорадочным блеском в глазах
и не с готовыми лозунгами на устах — он подошел к этой
полосе уже задумавшимся человеком.
Можно в этой связи сказать, что случившееся с
Александром Одоевским так поразило Грибоедова не по­
тому, что он чего-то не ждал и не знал, а именно потому,
что он ждал, чего иные не ожидали, и знал, догадывал­
ся о том, о чем другие не задумывались — не могли или
не желали. Он знал, что дорогой ему юноша погубил
себя безвозвратно. Полоса, моровая полоса, начинавшая­
ся от Сенатской, была не для юношеских порывов и
мечтаний. Грибоедов и себя-то не считал человеком, годя­
щимся для таких времен. Он писал в 1827 году: «В обык­
новенные времена никуда не гожусь: и не моя вина;
люди мелки, дела их глупы, душа черствеет, рассудок
затмевается и нравственность гибнет без пользы ближ­
нему. Я рожден для другого поприща»2. Обыкновенные
времена здесь следует читать как потерянные времена,
времена промежуточные, не представляющие поприща
для героизма.
1 Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 310.
2 Грибоедов А. С. Соя., с. 557.
9*

260

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Грибоедов пережил своего Чацкого,
«Между периодом декабристов и периодом Герцена,—
справедливо замечала М. В. Нечкина,— лежит сущест­
венная переходная полоса, наименее изученная в исто­
рии общественного движения России: вторая половина
двадцатых годов... Именно тут начинает откристаллизовываться мнение передовых людей о декабристах и их
опыте; именно тут горько продумываются вновь старые
вопросы о способах свалить самодержавие и крепостное
право и вновь перебираются всевозможные решения этих
вопросов»
Полоса, о которую разбилась жизнь и мысль Грибо­
едова. Полоса, в которой сохранился след и его послед­
них попыток, сохранился отпечаток его последних уси­
лий, сохранились свидетельства его предельного напря­
жения, сохранился некий пунктир, обозначающий для
последующих поколений ту грань, до которой Грибоедов
все-таки успел дойти, и тот предел, перед которым он
остановился. Эта «ничейная», пограничная полоса сохра­
нила некоторые свидетельства последнего трагического
опыта Грибоедова, стремившегося уже в новых условиях
хоть как-то продвинуться вперед.
Грибоедов, уезжая в последний раз в Персию, просил
«не оставлять костей» его там2. Но даже если странник
зашел не туда, выбрав ошибочное направление, опыт его
бесценен. Другие могли уже не повторять его трагиче­
ского эксперимента.
В пору, когда в России уже не оставалось места для
Чацких и Грибоедов сделался «заранее уязвленным, не­
доконченным,— как скажет Юрий Тынянов,— челове­
ком» 3, «вопросом всех вопросов» для передовых русских
людей стал вопрос о том, как соединитъ высокие идеалы
с действительностью, вопрос об отношении «ума» к жиз­
ни, сознания к действительности.
Белинский, один из наиболее блистательных мыслите­
лей той поры, едва распрощавшись со своими литера­
турными мечтаниями и романтикой первого юношества
своего, сразу же постарался изменить отношение мысля­
щих людей к комедии Грибоедова. Характерным образом
1 Нечкина М. В., с. 498. См. также: Нечкина М. В., изд. 2-е,
с. 520.
2 См.: Григорьев Н. В., с. 201.
3 Тынянов К). Соч., т. 2, с. 146.

261

ГЛАВА 5

ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

Белинский сметал героя комедии с ее автором. Такое
разделение тогда еще не могло даться Белинскому.
Белинский писал тогда: «Грибоедов принадлежит к
самым могучим проявлениям русского духа. В «Горе от
ума» он является еще пылким юношею, но обещающим
сильное и глубокое мужество,— младенцем, но младен­
цем, задушающпм, еще в колыбели, огромных змей, мла­
денцем, из которого должен явиться дивный Иракл.
Разумный опыт жизни и благодетельная сила лет урав­
новесили бы волнованпя кипучей натуры, погас бы ее
огонь и исчезло бы его пламя, а осталась бы теплота п
свет, взор прояснился бы и возвысился до спокойного
и объективного созерцания жизни, в которой всё необ­
ходимо и всё разумно,— и тогда поэт явился бы худож­
ником п завещал потомству не лирические порывы своей
субъективности, а стройные создания, объективные вос­
произведения явлений жизни»
Это, кажется, сказано именно о Чацком и его миро­
понимании, юношески пылком и неуравновешенном.
Но о Чацком Белинский в ту пору писал куда более
резко и жестко: «мальчик на палочке верхом», «крикун,
фразер, идеальный (в смысле не образцовый, а романти­
ческий.— А. Л.) шут»2. Драма Чацкого—«буря в стака­
не воды» 3.
В литературе, посвященной творчеству Грибоедова,
как и в литературе, посвященной Белинскому, эти вы­
сказывания п оценки традиционно «списываются» как
«ошибочные», вызванные заблуждениями «примиритель­
ного периода», позже осознанными и преодоленными ве­
ликим критиком. И все.
А это далеко не все.
Г. В. Плеханов совершенно справедливо писал о том,
что основным содержанием «примирительного периода»
у Белинского было стремление как-то примирить, свести
воедино идеалы и действительность.
В условиях кризиса революционной мысли, в пору,
когда пдеалы дворянской революционности потерпели по­
ражение на Сенатской площади (это не значит, естест­
венно, что эти идеалы тут же и изжили себя оконча­
тельно), не оправдались на деле, а принципы революци­
1 Белинский В. Г., т. 3, с. 485—486.
2 Там же, с. 481.
3 Там же, с. 477.

262

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

онно-демократической доктрины еще лишь едва начинали
разрабатываться, поиски Белинским «мостов», как выра­
зится потом Щедрин, между должным и сущим привели
его к абсолютизации сущего. Не находя в ту пору воз­
можности воплотить свой идеал свободного и справед­
ливого общества в действительность, Белинский как бы
попытался самую действительность преобразовать в свой
идеал.
В этом состоял внутренний пафос обращения в ту
пору Белинского и к философии Гегеля, его «отрицанию
отрицания» всего действительного, ибо все действитель­
ное — разумно.
«Будем,— писал в ту пору Белинский,— подражать
апостолам Христа, которые не делали заговоров и не ос­
новывали ни тайных, ни явных политических обществ...
К черту политику, да здравствует наука» (то есть позна­
ние сущего) Ч
Конечно, примирение Белинского с «гнусной», как он
же потом ее назовет, российской действительностью ни
в коей мере не было и не могло у него быть какой-либо
формой идейного ренегатства (хотя позже сам Белин­
ский оказался достаточно близок такому самобичева­
нию). Прощаясь со своими романтическими идеалами,
отринув их за абстрактность, за отсутствие возможности
их осуществления на деле, Белинский, как это ни пара­
доксально внешне, так и не расстался с конкретным со­
держанием этих идеалов! Ратуя за примирение с сущим,
отрицая любые формы отрицания «разумной действитель­
ности» (а все «действительное» для него в ту пору было
«разумно»), Белинский словно бы приходит к своеобраз­
ному фаталистическому оптимизму. Он теперь как бы
возлагает уже на самую действительность всю ответст­
венность за осуществление исторически необходимых пе­
ремен. Действительность не может не быть разумна!
Понятно, наверное, что с подобных позиций Чацкий
представляется действительно каким-то игрушечным
Дон-Кихотом, а мысль Грибоедова — мыслью весьма не­
зрелой, «зеленой».
Шутка ли, ведь в комедии Грибоедова дело и впрямь
идет о самом страстном протесте против действительно­
сти. Такой протест, с позиций Белинского в «примири1 Белинский В. Г., т. 11, с. 151.

263

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

тельный период», заведомо неразумен, а потому и при­
мер Чацкого ложен.
Конечно, «Гегель Белинского» — это не Гегель. Это
та своеобразная интерпретация Гегеля, которая возникла
в сознании Белинского под воздействием потребностей
его собственного духовного развития и кризиса; это тот
иллюзорный образ искомой истины, который в данном
случае принял обличье гегелевской философии.
Вместе с тем «Гегель Белинского»—реальное и не­
сомненное нащупывание Белинским того «моста» между
идеалами и действительностью, между субъектом и объ­
ектом исторического развития, которое нашло себе дей­
ствительную опору в идеях великого немецкого фило­
софа.
«Гегель Герцена» был во многом антагонистом «Геге­
ля Белинского».
Герцен, как известно, резко отрицательно отнесся к
тому истолкованию Гегеля, которое привело Белинского
к «примирению» с действительностью и к аналогичным
выводам М. Бакунина.
Но и для Герцена философия Гегеля оказалась суще­
ственнейшим теоретическим подспорьем в период его рез­
кого разрыва с былыми романтически экзальтированными
представлениями о жизни в период духовного «распутья»,
как он сам говорил о тогдашнем своем состоянии.
Именно в Гегеле Герцен увидел решительного побор­
ника непримиримой войны со всякого рода философской
«фразой», с сентиментальными сожалениями по поводу
«несправедливости истории», с «лунным светом» всякого
рода романтических фантазий, с «миром преданий, пе­
реживших себя».
Так Герцен пытался устранить дуализм в своих соб­
ственных воззрениях, снять пропасть между мышлением
и бытием, построить «мост» между субъектом и объектом
истории, между сознанием и стихией общественного
бытия.
«Я,— писал Герцен,— не поступлюсь своим развити­
ем ни за что в свете: это мое драгоценнейшее достояние.
Но какое же это имеет отношение к осуществлению на­
ших идеалов? где лежит необходимость, чтобы будущее
разыгрывало придуманную программу?» !.
1 Герцен А. И., т. 6, с. 330—331.

264

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

Вопрос о «гегельянстве» в русской общественной мыс­
ли 1 затронут здесь лишь постольку, поскольку речь идет
о развитии того самого мировосприятия, в формировании
которого, на его исходной стадии в XIX веке, столь важ­
ную роль сыграли в качестве первостепенных величин
творчество и вся жизнь Грибоедова.
Спору нет, именно поражение декабристов с траги­
ческой остротой и неотложностью поставило вопрос о
связи между идеалами и действительностью, о несостоя­
тельности всякого рода исторического субъективизма, о
примате действительности над «мечтами» и романтиче­
скими «фантазиями». Но это не значит, что подобные
вопросы до той поры не волновали уже передовую мысль
в России. Осознание особой важности этих вопросов вы­
зревало как раз в декабристскую и преддекабристскую
пору. Само становление реализма в русской литературе
не могло проходить в обход этих вопросов. И именно
в искусстве, развитие которого в ту пору явно опережало
и предваряло процесс собственно теоретического и идей­
но-политического мышления, эти вопросы и возникли
первоначально. Конечно, в сфере искусства они «форму­
лировались» в специфической форме, вся глубина их
«постановки» в произведениях гениальных писателей не
была доступна современникам. Проблема социального
действия, «поставленная» в «Горе от ума», к примеру,
не воспринималась декабристами в принципиальном ас­
пекте трагической для них альтернативы между абстракт­
но-романтической непримиримостью с «гнусной россий­
ской действительностью» и приспособленческим прими­
рением с ней. Пройдет еще немало времени, прежде чем
русская общественная мысль дозреет до осознания ве­
ликой важности того «среднего звена» или той «средней
точки», в которых осуществляется контакт между субъ­
ектом и объектом в процессе исторического развития,
прежде чем в русской общественной мысли даже воз­
никнет своеобразный термин «философия действия» и
мысль о необходимости синтеза между мечтой и дейст­
вительностью станет понятной и близкой, как признание
некоей неизбежности.
Существует целая литература (отечественная и зару­
бежная), посвященная одной только заключительной ре­
1 См. интересную книгу А. И. Володина «Гегель и русская со­
циалистическая мысль XIX века» (М., «Мысль», 1973).

265

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

марке в «Борисе Годунове» Пушкина, в частности, ее
принципиально-мировоззренческому смыслу Многократ­
но пересматривалась традиция ее истолкования, идущая
от Белинского (народ — Немезида истории). «Формула»
Пушкина оказалась многозначной. «Безмолвствие» на­
рода трактовалось и как критическая оценка им проис­
ходящего в данный момент (народ — в роли хора в ан­
тичном смысле), и как критическая оценка роли самого
народа в данный момент, и, наконец, как своеобразное
напоминание о некиих устойчивых чертах народа на
протяжении целых исторических эпох. В этой итоговой,
по мнению многих авторов, «формуле» Пушкина дейст­
вительно многое сошлось и многое по-новому раскрыва­
ется на каждом новом этапе развития миропонимания...
В письме С. Н. Бегичеву из Тифлиса 9 декабря
1826 года Грибоедов просил своего друга прислать ему
«Бориса Годунова». В ту пору «Борис Годунов» был та­
ким же неподцензурным произведением, как и «Горе от
ума»; он был напечатан только после смерти Грибоедова.
Запрет, наложенный на «Бориса», был связан с закрытой
рецензией, написанной на него по поручению Бенкен­
дорфа Булгариным. О роли Булгарина в этом деле стало
известно лишь спустя более ста лет после совершив­
шегося 2.
Грибоедов обратился к «Борису Годунову» непосред­
ственно после разгрома декабристов, в пору составления
планов относительно своего будущего и своих будущих
произведений.
Через четыре месяца после указанного письма к Беги­
чеву Грибоедов из того же Тифлиса в письме к Булга­
рину вновь просит прислать «Годунова», причем «цело­
го» 3. С отдельными сценами этого пушкинского произ­
ведения Грибоедов к этому времени уже был знаком.
Грибоедов в этом письме к Булгарину делится с ним
некоторыми своими частными соображениями по поводу
«Бориса».
...Порой в голову приходит мысль о том, что правы,
пожалуй, были те из современников Грибоедова, кото­
рые считали его редкостно простодушным и доверчи­
1 См.:, Алексеев М. П. Пушкин. Сравнительно-исторические ис­
следования. Л., «Наука», 1972, с. 208—240.
2 См. там же, с. 252. (Ссылка в тексте и примечаниях на работы
Г. О. Винокура и М. Загорского.)
3 Грибоедов А. С. Соч., с. 557.

266

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

вым человеком. Но дело, конечно, тут не просто в опре­
деленных сугубо личных качествах этого человека. При­
менительно к такому явлению, как Грибоедов, мы вправе
говорить прежде всего и интересоваться прежде всего
определенными чертами его социально-психологического
облика. Устойчивое примирение Грибоедова с дружбой
Булгарина вскрывает для нас и свидетельствует объек­
тивно о некоей социально-психологической предрасполо­
женности его к позициям и решениям, не имеющим
бесспорного общественного смысла и характера; такое
примирение указывает на неплодотворность скольконибудь удовлетворительного понимания «феномена Гри­
боедова» с позиций морализаторских.
Для того чтобы понять, что, собственно, означала для
Грибоедова дружба с Булгариным, надо понять, что
такое представлял собой такой феномен, как «Булгарин
Грибоедова». Вряд ли это возможно — такая реконструк­
ция мыслима лишь в границах чисто субъективного до­
мысла. Но вот что означает для нас с точки зрения из­
вестной социально-исторической перспективы дружба
Грибоедова с Булгариным, предположить, конечно,
можно.
Можно, к примеру, с достаточным на то основанием
сказать, что устойчивая дружба Грибоедова с Булгари­
ным свидетельствовала о том, что в интересах «пользы
дела» Грибоедов мог идти значительно дальше, нежели
многие и многие из самых выдающихся его современ­
ников, переступая при этом существенные моральные
барьеры.
Недаром и недаром Грибоедов столь часто и с таким
ожесточением подчеркивал, что ему в совершенно рав­
ной степени безразличны как официальные оценки его
поведения (выражаемые в чинах, званиях, отличиях и
награждениях), так и суждения и оценки неофициаль­
ные. Недаром и недаром Грибоедов с такой убежден­
ностью повторял, что единственным судьей своего пове­
дения он признает лишь самого себя. И только. Подоб­
ными заявлениями пестрят письма Грибоедова. Недаром
опять-таки именно ум (то есть целесообразность, обосно­
ванность) Грибоедов считал высшим мерилом всех по­
ступков своих и чужих. Так называемый рационализм
Грибоедова, о котором, придавая этому слову позднейший
смысл, так много говорили иные авторы, имел для него
значение решающего нравственного критерия.

267

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

Обо всем этом следовало тут сказать, наконец, со
всей определенностью перед заключающей частью наших
«попутных заметок»...
Излишне, конечно, гадать о том, какие именно мысли
приходили в голову автору «Горя от ума», когда он пос­
ле катастрофы, случившейся с его Чацким на Сенатской,
обдумывал пушкинского «Бориса Годунова». Но нельзя
опровергнуть утверждения, что мысли эти так или ина­
че, в той или иной форме вращались вокруг коллизии,
в центре которой находились «шумящие» личности, с
одной стороны, и «безмолвствующий» народ — с другой.
Тут была завязь той трагедии, которая преследовала
русское освободительное движение на всем протяжении
его развития, пока на одном его полюсе оставались ге­
рои-одиночки, а на другом — «толпа», способная лишь
на бессмысленное (то есть не освещенное никаким созна­
нием) и беспощадное бунтарство; пока разрыв между
стихийной силой и бессилием сознания оставался дейст­
вительным проклятьем и этого движения и всей русской
истории.

Кажется, что непосредственно после катастрофы на
Сенатской Грибоедов в течение какого-то времени был
обуреваем идеями романтически-мистического характера,
связанными с инерцией представлений о возможности
чуть ли не чисто волевого преодоления «косности» реаль­
ной истории.
Кстати сказать, инерция подобных представлений бу­
дет затем агонизировать и в тех единичных революци­
онных кружках и группках, которые в эпоху Николая I
тщились как-то «повернуть» историю (группа братьев
Раевских в Курске, кружок Сунгурова, кружок братьев
Критских, кружок Кудряшова в Оренбурге и др.).
Грибоедов в эту пору вдруг намекал людям, вхожим
(заведомо) к сильным мира сего, словно бы стараясь
деморализовать последних, что Союз декабристов не со­
крушен и продолжает свою разрушительную деятель­
ность в глубоком подполье *. Потом он говорил довери­
тельно друзьям и приятелям о каких-то своих личных
1 См.: «Лит. наследство», 1956, т. 60, кн. 1, с. 448.

268

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

необыкновенных, чуть ли не сверхъестественных способ­
ностях и о планах явиться в Персию в образе нового
Пророка и исповедовать там какое-то новое учение, по­
ведя за собой народ.
Много слухов ходило в связи с внезапным возвыше­
нием Грибоедова по официальной линии. Кое-кто связы­
вал с назначением Грибоедова министром-посланником
какие-то особые надежды относительно правительствен­
ного курса в будущем Г Принятие Грибоедовым своего
ошеломительного назначения не имеет до сих пор и вряд
ли когда-нибудь будет иметь убедительно однозначное
социально-психологическое объяснение...
Но все это оставалось в сфере слухов, болтовни.
Не слухи и не болтовня — план Грибоедова, получив­
ший форму авторизованного, если можно так выразиться,
документа, именуемого «Запиской о Российской Закав­
казской компании».
«Записка» была составлена менее чем за полгода до
гибели Грибоедова, хотя задумана она была, как выяс­
нено исследователями, раньше.
Содержание «Записки» интересует нас тут лишь кос­
венным образом.
В связи с непосредственно занимающими нас проб­
лемами жизни и творчества Грибоедова представляется
важным указать в основном лишь на следующее обстоя­
тельство.
Существует огромная разница между действительным
содержанием «Записки» и тем, которое приписано ей
Ю. Тыняновым в «Смерти Вазир-Мухтара».
В романе Ю. Тынянова очень много говорится о «про­
екте Грибоедова». И совсем не случайно. «Проект» пред­
стает последней надеждой Грибоедова. Почти вторым
«Горем от ума».
После Сенатской «Проект» обращается в план соз­
дания в Закавказье чего-то вроде «Восточной Индии».
Управлять этой «Восточной Индией» надлежало Комите­
ту. Во главе Комитета должен был стать Директор. Ко­
митет получал права: вести дипломатические отношения
с иностранными государствами, объявлять войну и за­
ключать мир... и т. д.
Перед нами нечто вроде своеобразной утопии. Утопия
призвана заменить неосуществившиеся планы декабрист1 См.: «Лит. наследство», 1956, т. 60, кн. 1, с. 486.

269

ГЛАВА 5

ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

ского переустройства общества. На место «ста человек
прапорщиков» выдвигается Вице-Король. То, что не уда­
лось осуществить им, должен теперь осуществить он.
...Все это романист почерпнул из «Записок» Н. Н. Му­
равьев а-Карского
Текст записки об учреждении Российской Закавказ­
ской компании с такого рода гипотезой имеет весьма мало
общего. Текст этот свидетельствует лишь о понимании
Грибоедовым народнохозяйственной пользы буржуазно­
демократических преобразований в Закавказье. В самой
«Записке» есть ссылка не на пример «Ост-Индии», а на
совсем иной: на «Северо-Американские Соединенные Шта­
ты» 2.
Смысл утопии несколько уточняется при обращении
к документам. Не Вице-Король должен заменить «сто чело­
век прапорщиков», а буржуазно-демократическое образо­
вание должно возникнуть в рамках и с дозволения, с
согласия российской самодержавной империи.
Судьба «Записки» Грибоедова и Завелейского изве­
стна.
Решение, предлагавшееся Грибоедовым (богач Завелейский был приглашен в «соавторы» по явно тактиче­
ским соображениям), оказалось отвергнутым без особого
шума и с некоторыми проволочками.
Здесь ни к чему подробно анализировать план Грибое­
дова с точки зрения политико-экономической. Это уже не
раз проделывалось. Имеет смысл указать лишь на выво­
ды, к которым приходят в данном случае авторы, так или
иначе касавшиеся этого плана.
«В проекте, — пишет Вл. Орлов, — нашли достаточно
отчетливое выражение новые, антифеодальные тенденции
экономической мысли, и тем самым он имел объективно­
прогрессивное значение. <...> (Тут следует ссылка на
целый ряд специальных исследований, подтверждающих
эту точку зрения. — А. Л.) Нет оснований трактовать
проект как «крепостнический» и «колонизаторский»... По­
добная трактовка основывалась лишь на том обстоятель­
стве, что в уставе Компании была статья, гласившая о
праве Компании покупать в России крепостных крестьян
на вывод в Закавказье. При этом имелось в виду, что кре­
1 См.: Муравьев-Карский Н. Н. Записки.— В кн.: А. С. Грибое­
дов в воспоминаниях современников, с. 57—103.
2 См.: А. С. Грибоедов. Соя., с. 634.

270

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

стьяне освобождаются от крепостного состояния, однако
с обязанностью служить Компании в течение 50 лет. Ины­
ми словами, формально освобожденный крестьянин попа­
дал в новую пожизненную кабалу. Однако, — замечает
исследователь, — следует учесть, что эксплуатация в дан­
ном случае приобрела бы иные формы — не феодальнокрепостнические, а капиталистические...
Как справедливо указывает исследователь, — ссылает­
ся Вл. Орлов на М. В. Нечкину, — «бессмысленно сокру­
шаться, что проект Грибоедова носит капиталистические
черты»
М. В. Нечкина, характеризуя проект Грибоедова, при­
бегает к еще более явственно «извинительным» форму­
лировкам. Грибоедов, — пишет она, — «проектирует ча­
стичное осуществление процветания нового хозяйственно­
го типа в далеком краю, где некогда властвовал Ермолов,
куда не всегда дотягивается рука правительства, где мо­
жет быть искусственно ослаблен крепостнический гнет» 2.
М. В. Нечкина сравнивает проект Грибоедова с «Консти­
туцией» Никиты Муравьева и приходит к выводу, что
и в этой «Конституции» с крестьянами предполагалось
обойтись далеко не лучшим способом. Говорит она и о
«классовой ограниченности» идеологов декабризма. Почти
призывает не исключать Грибоедова на основании его
проекта из числа декабристов.
Не ясно только, почему указанные авторы, хоть и не
в одинаковой степени, так смущены «Запиской» Грибое­
дова. Вернее, это не совсем ясно. Вероятнее всего, сму­
щает их в данном случае очевидное отсутствие политиче­
ского радикализма в утопии Грибоедова, ее явно проме­
жуточный характер, ее половинчатость, готовность автора
утопии пойти на кардинальнейшие уступки царизму, да­
же на сотрудничество с царизмом.
Действительно, если уж называть вещи своими име­
нами, то следует сказать, что решение, предлагавшееся
Грибоедовым, было компромиссным. Причем это был ва­
риант классического компромисса между абсолютной мо­
нархией и буржуазией.
В «Записке», поданной Грибоедовым Паскевичу в на­
чале сентября 1828 года, речь, по сути дела, шла об
1 Орлов Вл. Грибоедов..., с. 169, 170, 171.
2 Нечкина М. В., с. 522. См. также: Нечкина М В., изд. 2-е,
с. 544.

271

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

исторически прогрессивных формах освоения и эксплуа­
тации Закавказья в рамках самодержавно-крепостниче ­
ской России. Грибоедов предлагал дать в Закавказье
некоторый простор частнопредпринимательской инициати­
ве при сохранении политического приоритета самодержав­
но-крепостнического государства. Именно в этом была
суть дела.
«Настоящее правительство, — читаем в «Записке»,—
поддержано токмо самим собою; но известно, что для
лучшего успеха в деле государственного хозяйства необ­
ходимы соединенные усилия правительства и частных
людей. Некоторые же лица, действуя отдельно, мало или
вовсе не могут содействовать благим намерениям мудрого
правительства, а тем более здесь, где нет ни значитель­
ных капиталистов, ни людей по торговле и промышлен­
ности предприимчивых и стремящихся на частных выго­
дах основать общественные» Ч
Грибоедов предлагал модель такого социально-эконо­
мического устройства, в котором политическое единовла­
стие монархического государства сочеталось бы с разви­
тием частнопредпринимательской инициативы в сфере
экономики. За царизмом оставалась сфера политики, за
«частными людьми», действующими, как сказано в
«Записке» и о самих ее авторах, «отдельно от званий и
обязанностей, несомых ими ныне по службе»2, — сфера
экономики. В соответствии с подобным замыслом пред­
полагался постепенный, эволюционный переход от кре­
постничества к системе свободного найма рабочей силы.
Надо сказать, что в самой идее создания такого рода
«кентавра» не было в ту пору ровным счетом ничего уто­
пического. Компромисс между буржуазией и абсолютиз­
мом был исторически апробированным уже явлением. Гри­
боедов думал применить этот опыт к российским усло­
виям — и вот такое применение требовалось еще дока­
зать.
Конечно, проект Грибоедова существенно отличался
от декабристских прожектов преобразования России. Но
объективно не противостоял этим прожектам.
...Юрий Тынянов очень сочно описал сцену встречи
Грибоедова с полковником Бурцовым, в прошлом участ­
ником декабристского движения. Бурцов, согласно Тыня­
1 Грибоедов А. С. Соя., с. 614.
2 Там же, с. 619.

212

А. ЛЕБЕДЕВ

ГРИБОЕДОВ

нову, решительно отверг проект Грибоедова, критикуя его
«слева» — за измену декабристским идеалам.
«Вот, — сказал он хрипло. — Договорились. Вот. А вы
крестьян российских сюда бы нагнали, как скот, как
негров, как преступников. На нездоровые места, из кото­
рых жители бегут в горы от жаров. Где ваши растения
колониальные произрастают. Кош-шениль ваша. В скот,
в рабов, в преступников мужиков русских обратить хо­
тите. Не позволю! Отвратительно! Стыдитесь! Тысяча­
ми — в яму! С детьми! С женщинами! Это вы, который
«Горе от ума» создали! <...> По той причине, что вы
новую аристокрацию денежную создать хотите, что тыся­
чи погибнут, — я буду всемерно проект ваш губить...» Ч
Бурцов у Тынянова даже вызывает Грибоедова на ду­
эль за оскорбление памяти вождей декабризма.
...А ничего этого не было. И ничего похожего на эту
сцену не было. И то, что было, не ложится в концепцию
Тынянова. Было — проще и логичнее.
«Рассмотреть» грибоедовский проект власти поручили
не. бывшему декабристу Бурцову, а генерал-интенданту
Жуковскому, известному реакционеру и крепостнику. Этот
самый Жуковский и «завалил» грибоедовский проект, как
и следовало ожидать. И произошло это, когда Грибоедов
был уже на пути в Персию2.
Бывший декабрист Бурцов на самом деле отнесся к
проекту Грибоедова весьма положительно. Бурцов считал,
что осуществление грибоедовского проекта могло бы при­
нести «великую пользу государству» 3.
Остается добавить, что столкновение Грибоедова с Бур­
цовым не частный эпизод в романе Ю. Тынянова. Как
неоднократно уже отмечалось исследователями, этот эпи­
зод — кульминация романа4. К спору Грибоедова с Бур­
цовым Тынянов стягивает едва ли не все смысловые нити
повествования, и этим спором, по сути дела, разрешается
коллизия, положенная Ю. Тыняновым в основу его рома­
на. С этой точки зрения ошибка творческой (и социально­
исторической) интуиции романиста не только разитель­
на, но в известном отношении и просто катастрофична.
1 Тынянов Ю. Соч., т. 2, с. 269—270.
2 См.: Маркова О. П. Новые материалы о Проекте Российской
Закавказской компании А. С. Грибоедова и П. Д. Завелейского.—
«Ист. архив», 1951, [вып.] VI, с. 324 и далее.
3 См.: Попова О. И. Грибоедов-дипломат. М., ИМО, 1964, с. 119.
4 См., например: Тынянов К). Соч., т. 1, с. XXIV.

273

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ —: КОНЕЦ И НАЧАЛО

Как справедливо заметил один из новейших исследовате­
лей жизни и творчества Грибоедова, «если бы Грибоедов
был «угадан» писателем верно, такая принципиальная
ошибка была бы невозможна, по крайней мере, она не
была бы в романе подчеркнута композиционно» \ Правда,
я все-таки не склонен считать, что указанная ошибка во­
обще обесценивает роман. В конце концов, роман напи­
сан о Вазир-Мухтаре...
И все-таки Ю. Тынянов, как мне кажется, почти при­
коснулся к истине. С неожиданной для себя стороны.
Тынянов вполне справедливо придал такое большое зна­
чение в своем романе проекту Грибоедова, хотя и пре­
вратно понял смысл и существо этого проекта.
Проект Грибоедова и был той самой альтернативой,
которую Грибоедов нашел романтическому субъективиз­
му, социальным утопиям и абстрактному просветительст­
ву декабристского толка. Закавказская компания явилась
действительной альтернативой миру возвышенных мечта­
ний в духе Чацкого.
Проект Грибоедова имел характер делового предложе­
ния, которое Грибоедов делал царизму. Грибоедов готов
был вступить с царизмом в деловые отношения. Он пред­
лагал свое сотрудничество.
Да, конечно, тому самому царю, против которого вы­
ступили декабристы и волею которого были низринуты
в прах «души прекрасные.порывы» Александра Андреича
Чацкого.
...Дружба с Булгариным на этом фоне выглядит уже
почти мелочью, хотя и обретает некий новый смысл. За­
столье с палачами декабристов встает в тот же ряд. Оче­
видно, действительно для пользы дела «Грибоедов, как
видно, был готов пожертвовать и своей «нравствен­
ностью» 2.
Вернее, пожалуй, было бы сказать, что во имя дела
Грибоедов готов был поступиться своим нравственным
престижем в глазах окружающих. Для этого требовалось
мужество, которое Ю. Тынянов понять оказался не в со­
стоянии.
Конечно, на проект Грибоедова не следует смотреть
лишь с точки зрения чисто экономической его оценки.
1 Фомичев С. А. Автор «Горя от ума» и читатели комедии.—
В кн.: А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Традиции, с. 25.
2 Там же, с. 24.
10—5034

274

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Исследователь С. А. Фомичев, на недавнюю работу кото­
рого мы тут уже неоднократно ссылались, прав, когда
замечает, что в грибоедовском проекте «следует увидеть
еще и поэму «высшего значения», вдохновенную «фау­
стовской» мечтой о жизни как о творчестве, как о сози­
дании:
Я целый край создам обширный, новый,
И пусть мильоны здесь людей живут,
Всю жизнь в виду опасности суровой,
Надеясь лишь на свой свободный труд...

Эти строки из второй части «Фауста», — оговаривает­
ся С. А. Фомичев, —в грибоедовские времена еще не были
написаны, но Гете и Грибоедов были людьми одной эпохи,
для которой в высшей степени была характерна вера в
творческие силы человека, руководимого разумом» \
Да, проект Грибоедова нельзя истолковывать узкоути­
литаристски. Это так. Но и политэкономическую и собст­
венно политическую сущность этого проекта нельзя недо­
оценивать — в этом случае идея Грибоедова с неизбеж­
ностью выхолостится.
После катастрофы на Сенатской Грибоедов и не соби­
рался стать Молчаливым, как это могло показаться герою
тыняновского романа. Грибоедов после Сенатской решил­
ся на нечто такое, что потребовало от него совершенно
исключительного и совершенно особенного мужества и
героизма. Грибоедов попытался сотрудничать со своим
главным врагом.
Истовая государственная служба Грибоедова не может
быть понята никоим образом, если не принимать в рас­
чет решения Грибоедова относительно попытки компро­
мисса с царизмом. Сама истовость этой службы говорит
о том, что Грибоедов хотел показать пример службы
делу, а не лицам. Грибоедов своей службой демонстриро­
вал царизму серьезность своих намерений. Он тем самым
как бы говорил царю и иже с ним: я не от легкомыслия
и не ради личных выгод иду на все это, вы можете убе­
диться, что я полностью отдаю себе отчет в своих дейст­
виях, что меня не остановят никакие мнения и сомнения
1 Фомичев С. А.— В кн.: А. С. Грибоедов. Творчество. Биогра­
фия. Традиции, с. 24.

275

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

моих вчерашних единомышленников, я готов идти до са­
мого конца.
Это был, конечно, по-своему чудовищный «экспери­
мент», чудовищно опасный опыт, который Грибоедов «по­
ставил на себе». У него, как известно, были при этом
самые мрачные предчувствия. Они его не обманули. Но
«эксперимент» был беспроигрышным — при любом его ис­
ходе русское общественное сознание обогащалось бесцен­
ным опытом.
Кажется, что Грибоедов даже во многом предвидел
исход своего драматического «эксперимента» — он, конеч­
но, обладал абсолютным социально-нравственным «слу­
хом». Кажется, он даже близил развязку. По свидетель­
ству многих современников, Грибоедов вел себя в Персии
чуть ли не вызывающе. Он получил сведения о готовя­
щемся разгроме русской миссии1 и, естественно, прене­
брег этими сведениями, не стал спасать себя. Он должен
был, понятно, довести дело до того или иного конца.
В противном случае он обесценил бы все свое дело. Вот
каким образом находят себе объяснение такие противо­
речия в характере и поведении Грибоедова, как его дело­
вая сметка — и «непрактичность», его рационализм, хо­
лодный, трезвый ум — и «доверчивость», его отвращение
к чинам и званиям — и «тщеславие». Вот откуда шла
явная и столь озадачивавшая многих двойственность его
отношения к Ермолову. И т. д.
Грибоедов решился всерьез и на деле на такое, о чем
в ту же пору многие подумывали и что кое-кто и пробо­
вал совершить, но ни один человек не взял на себя сме­
лость сделать. Нужны были поистине феноменальные
качества души для того, чтобы на следующий день после
трагедии на Сенатской, когда перед твоими глазами еще
качаются пять повешенных, оставаясь другом безжало­
стно репрессированных прекрасных людей, отринуть от
себя все напрашивающиеся подозрения и проклятья и про­
тянуть руку сотрудничества своим врагам и врагам самых
дорогих тебе людей. И при этом знать, что ты почти
наверняка не скоро будешь понят. Очень не скоро.
Так Грибоедов своей жизнью «дописал» «Горе от ума».
Так он в себе нашел альтернативу своему Чацкому. Аль­
тернатива оказалась трагической. Но это была трагедия
реального героизма.
1 См.: Муравъев-Карский Н. Н., с. 99.
10*

276

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Грибоедову надо было либо добиться осуществления
своего проекта, либо доказать его утопичность. И в том
и в другом случаях от него требовались не слова, а по­
ступки, не призывы, а дела. И он совершал поступки и
делал свое дело.

Разный бывает героизм и разное мужество.
Вернувшись в июне 1831 года в Россию, А. И. Турге­
нев стал добиваться отмены смертного приговора своему
брату, которому английское правительство предоставило
политическое убежище. Н. И. Тургенев, как помним, дол­
жен был стать шестым повешенным. Он так и прожил
полвека в эмиграции.
А. И. Тургенев в хлопотах о брате вполне мог бы,
кажется, оказаться в «благоприятной» обстановке, когда
за одним столом ему «случилось» бы сидеть, скажем, с
теми самыми лицами, с которыми сидел однажды за сто­
лом Грибоедов, чувствуя себя, как полагал Тынянов, Молчалиным.
Никому из участвовавших в осуждении брата и его
друзей А. И. Тургенев публично не подавал руки. Напле­
вав на опасность мстительной злобы одних и светские
протесты других (например, Е. А. Карамзиной) \
Насколько такое поведение внешне привлекательнее
всяческих наград и чинов Грибоедова! И, между прочим,
в скольких людях А. И. Тургенев таким своим поведени­
ем укрепил, а то и возродил чувство гражданского досто­
инства!
Должен признать, что, говоря о компромиссе, особенно
в связи с таким человеком, как Грибоедов, я испытываю
определенное внутреннее затруднение. Мне явно прихо­
дится преодолевать некий нравственный барьер. Но я
знаю, что и барьер этот и затруднение это — ложны.
В компромиссе как таковом нет, конечно, ровным сче­
том ничего сакраментального. Оттенок сакраментальности
внесен в понятие компромисса левосубъективистской, как
известно, традицией в нашем общественном сознании.
Конечно, никакие общие суждения и формулы не в
состоянии вполне объяснить и исчерпать индивидуальный
1 См.: Тургенев А. И., с. 467—468.

277

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

случай, судьбу данного человека. Такой «случай», такая
судьба будут всегда богаче любой общей формулы и тео­
ретической конструкции. Вообще феномен данной лично­
сти в принципе не покрывается никакой формулой. Про­
никнуть в интеллектуально-психологический процесс, со­
вершавшийся в Грибоедове в пору принятия им решения
о составлении своего «Проекта», мы, естественно, не в
состоянии. Как, впрочем, были не в состоянии сделать
это и современники Грибоедова. Тут допустимы разного
рода попутные предположения. Допустимы, к примеру,
предположения относительно неких иллюзий Грибоедова
в отношении реформаторских намерений Николая I. Ка­
ких-то реформ можно, наверное, было ждать — Николай,
казалось, действительно желал предстать «достойным» пра­
вителем, пекся об этом достоинстве. Он словно бы стре­
мился чем-то «уравновесить», «компенсировать», «пере­
крыть» в глазах отечественного и мирового общественно­
го мнения свою расправу над лучшей частью дворянства.
Были сделаны важные жесты: возвращен из ссылки Пуш­
кин, возвышен находившийся под следствием Грибоедов,
был отменен изуверский цензурный устав 1826 года, от­
мечались колебания в выборе государственного курса во­
обще. Как и почти всякий свежий властитель, Николай I
призван был поначалу нечто обещать... Он, возможно, и
хотел бы явиться властителем, который (в меру своего
понимания) «строг, но справедлив». Но только посулы
и жесты — дело субъективное, произвольное. А объектив­
ная логика самодержавной власти, ее истинная природа—
дело совсем иное. В известном смысле самодержец с не­
избежностью сам оказывается во власти самодержавной
идеи. Самодержавность обезличивает и его самого и все
его личные намерения сводит к полному нулю, поелику
они хоть в чем-нибудь существенном отклоняются от уста­
новленного «хода вещей».
Допустимо предположение и относительно той роли,
которую сыграл в принятии Грибоедовым упомянутого
решения удачный опыт его предыдущей государственной
службы. Некоторые авторы особо отмечали, что Грибое­
дов «знал толк» в иерархической машине и «имел вкус»
к смелым и точным манипуляциям в административной
сфере.
Все это можно допустить. Возможно. Но всех этих до­
пущений мало, все это — частности, не объясняющие
столь опасного, столь крайнего, страшного решения Гри­

275

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

боедова. И потому я вновь возвращаюсь к мысли об обду­
манном, взвешенном эксперименте, на который Грибоедов
пошел в силу совокупности всех сложившихся в ту пору
обстоятельств, как объективного, так и субъективного ха­
рактера...
Да, формулы, общие суждения и схемы не в состоя­
нии, конечно, исчерпать богатства феномена личности. Но
они могут дать некий ключ, подход, методологический по­
ворот для возможной разгадки такого феномена. Тут, есте­
ственно, существует риск ошибиться в выборе ключа. Риск
этот между тем не столь уж важен — важно не ошибить­
ся дверью, которую хотел открыть сам Грибоедов. А са­
мое-то важное даже и не это — главное знать, что Гри­
боедов искал, продолжал искать эту дверь, брешь в
сплошной стене.
Я думаю, было бы неправомерно полагать, что сам по
себе факт обращения Грибоедова к «Проекту» и принятие
им высокого поста в государстве Николая I может поста­
вить под сомнение его верность свободолюбивым идеалам
и намерениям. Не надо сопоставлять эти явления в жест­
ко альтернативном плане. Здесь уместен более гибкий,
пластичный подход.
...Современная социология, современное обществоведе­
ние знают — применительно к западной действительно­
сти — такое понятие, как «отложенная революция». То
есть революция, которая не «снята с повестки дня» исто­
рии, а отнесена в некую историческую перспективу, «от­
ложена» до лучших, как говорится, времен.
В соответствии с понятием «отложенной революции»
можно, очевидно, предложить и такое понятие, как «отло­
женная свобода», когда речь идет не об отказе от свобо­
долюбивых устремлений, а о приятии невозможности осу­
ществления свободы в данный момент. При сохранении
прежней ориентации на более отдаленную историческую
перспективу.
К примеру, иных авторов явно смущает то положение
в грибоедовском «Проекте», согласно которому освобож­
дение от крепостной зависимости предусматривалось не
для того поколения крестьян, которое должно было бы
начать освоение края на новых основах, а для последу­
ющего — дети крепостных мыслились с рождения свобод­
ными людьми.
В этом случае уместен, думается, разговор о стратегии
и тактике раскрепощения. Именно об этом. А не о смене

279

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ - КОНЕЦ И НАЧАЛО

Грибоедовым знамен и вех и не об отречении его от сво­
бодолюбия. Нет, короче говоря, ровным счетом никаких
оснований исключать мотив «отложенной свободы» из сфе­
ры обсуждения эволюции грибоедовского мировоззрения.
Нет. И это само по себе весьма существенно. Ибо дает
действительную возможность понять указанную эволю­
цию как некий единый и целостный процесс, внутренне
последовательный и глубоко закономерный, объективно
обусловленный обстоятельствами исторического развития.
А не как слом личности, не как духовную капитуляцию
и сдачу перед историей и не как отречение человека от
себя. В этом случае, иными словами, речь должна бы
идти прежде всего о своеобразии определенного типа
мышления. И не уместно ли тут вспомнить следующее
едкое суждение К. Маркса: «Всякое развитие, — писал
К. Маркс в «Морализирующей критике и критизирующей
морали», — независимо от его содержания, можно пред­
ставить как ряд различных ступеней развития, связанных
друг с другом таким образом, что одна является отри­
цанием другой... Ни в одной области не может происхо­
дить развитие, не отрицающее своих прежних форм су­
ществования. На языке же морали отрицать значит отре­
каться.
Отречение! Этим словечком критизирующий филистер
может заклеймить любое развитие, ничего не смысля в
нем; свою неспособную к развитию недоразвитость он мо­
жет в противовес этому торжественно выставлять как мо­
ральную незапятнанность» *.
В свое время М. Е. Салтыков-Щедрин так, между про­
чим, писал, обращаясь к героям-романтикам, умевшим и
в его времени лишь «лезть на стенку» и считавшим зна­
ком высшей гражданской доблести пробивание ее лбом:
«Повторяю: ты лучший из лучших, избраннейший из избраннейших — и вот, однако ж, какого рода результатов
можешь ты ожидать от твоей деятельности. Что из того,
что ты просто и бестрепетно примешь смерть от руки
жрецов Вааловых, что ты не опозоришь себя при этом ни
жалким отступничеством, ни гнусным предательством?
Пойми, что, несмотря на твою геройскую бестрепетность,
роль твоя все-таки будет чисто страдательною, что симпа­
тии толпы все-таки останутся на стороне силы и что в
пользах твоего дела было бы гораздо лучше, если б ты
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соя. Изд. 2-е. М., 1955, т. 4, с. 296—297.

280

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

где-нибудь в уголку, где-нибудь втихомолку испросил на
коленках прощения и получил за это возможность испод­
воль, но неотразимо напакостить твоим врагам!» Ч
Желчная пряность этого пассажа не должна отвлечь
нас от смысла сказанного.
Конечно, в приведенном тут пассаже многое нарочито
заострено, кое-что демонстративно утрировано. От выска­
зывания Щедрина прямо, кажется, веет духом полемики,
в которой автор считает за благо идти на крайнее обост­
рение, словно бы прямо приглашая своих оппонентов на­
нести удар по самым больным своим местам. Но суть вы­
сказывания рождена не пылом полемики, а тяжким раз­
думьем.

По своему главному смыслу приведенное выше вы­
сказывание Щедрина очень близко смыслу того сближе­
ния Молчалина с Глумовым, которое мы находим в сати­
рическом обозрении «В среде умеренности и аккурат­
ности».
Чацкий говорил о Молчалине: «В нем Загорецкий не
умрет». Эта уничижительная оценка типологической пер­
спективы молчалинского характера освобождает, несом­
ненно, Чацкого от необходимости сколько-нибудь серьез­
ного спора со своим недостойным оппонентом. С Загорецкими не спорят. Загорецкий во все времена — вне дис-.
куссий. А вот если представить себе, что Молчалин — это
будущий Глумов, то конфликт между Чацким и Молчали­
вым обретет, несомненно, особое значение и особый смысл.
Щедринский Глумов не какой-нибудь там копеечный
циник. Булгарин, скажем, и для него — «мразь отпетая» 2.
С Загорецкими, стало быть, он ничего общего иметь не
желает. Но мало этого. Он знает, как могут воспламенять
человека «души прекрасные порывы», знает, как тошно
бывает человеку, когда ему приходится убирать эти по­
рывы в карман. Он отнюдь не глумится над тенью Чац­
кого, он готов преклоняться перед этой страдальческой
тенью. Он лишь постоянно указывает на практическое
бессилие Чацкого, на то, что роль Чацких исключительно
страдательная. Конечно, он имеет при этом в виду не пер­
сонально грибоедовского Александра Андреевича, а опре­
1 Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. сон. в 20-ти т., т. 3. М., «Худож. лит.», 1965, с. 543.
2 Щедрин Н. (М. Е. Салтыков). Собр. соч. в 12-ти т., т. 7, с. 401.

281

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

деленный тип деятеля, ведущего или желающего вести
свою родословную от этого грибоедовского героя.
Происходит примечательная вещь: в спор с Глумовым
вступает не автор, а некто, от имени которого ведется
повествование.
Этот «некто» — существо разноликое.
В споре с Глумовым «некто» выполняет роль «болвана»,
которым в иных играх замещают недостающего партнера.
И Щедрин просто, можно сказать, отдает его на растер­
зание своему Глумову, демонстрируя всю уязвимость по­
зиции глумовского оппонента.

«...Глумов так-таки и утверждает, что нам думать и
незачем и не об чем. Он уверяет, что ни сочувствие, ни
несочувствие наше, ни критика, ни панегирики — ничто
не идет в счет, что все наши суждения и речи — кимвал
бряцающий, что мы не можем быть ни искренними, ни
правдивыми, что всякая наша попытка отнестись крити­
чески к злобе дня отзывается или самохвальством, или
ложью... Положим, что он, по обыкновению своему, .пре­
увеличивает: но ежели есть даже частичка правды в его
словах, — разве это не ужасно? Разве не ужасно уже и
то, что человеку может казаться подобная безотрадная
картина?..
— А ты не совсем-таки прав! — сказал я, наконец,
Глумову...
— Не только не совсем, а даже и совсем не прав...
— Ты не принял в соображение многих обстоятельств.
Так, например...
— И примеры знаю.
— Нельзя рекомендовать людям прозябание, как при­
личнейшую форму существования, даже в тех случаях,
когда они и подлинно сознают, что всякий деятельный
порыв с их стороны бесполезен?
— Нельзя.
— Нельзя сказать человеку: не негодуй, не люби, ког­
да сама природа вырывает из его груди слова негодования
и любви?
— Нельзя...
— Но ведь если ты хочешь, чтобы общество развива­
лось, то уж, конечно, не с помощью теории приличного
прозябания ты достигнешь...
— Знаю и это. Но слушай! будь друг! прекратим этот
разговор! До крови больно — человек ведь и я... Баста!

252

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

с нынешнего дня я ни об чем другом не говорю, кроме
как о Гамбетте. Как ты думаешь, будет во Франции пере­
ворот?..» !.

Что говорить, «позитивная программа» самого Салты­
кова-Щедрина, программа «вождения влиятельного лица
за нос» и насаждения либерализма в самом капище кров­
ных врагов его — эта программа в конце концов оберну­
лась тягостным разочарованием для ее автора. Но его не­
приятие героической риторики и аффектов «пробивания
лбом стенки» неопровержимо.
Известно, что глубокий кризис освободительной мысли,
вызванный крушением революционеров шестидесятых го­
дов XIX века, которым после долгожданной смерти Ни­
колая I, поражения России в Крымской войне и в услови­
ях революционной ситуации показалось было возможным
перейти к социалистическим преобразованиям в стране,—
этот кризис вновь с крайней остротой поставил вопрос
о путях и методах соединения «разумного» с «действи­
тельным».
Крупнейшему мыслителю того времени да и вообще
всей русской истории Н. Г. Чернышевскому пришлось мно­
гое пересмотреть в своих социальных утопиях2. Но в
России в тот период был человек, который ранее Черны­
шевского подметил утопические черты его социалистиче­
ских идеалов. Это был Салтыков-Щедрин, успевший уже
пройти суровую школу гражданского воспитания своих
собственных идеалов в пору николаевского режима.
В обстоятельном и надежно аргументированном иссле­
довании С. А. Макашина читаем по этому поводу: «Не­
удача революционного натиска 60-х годов укрепила Сал­
тыкова в его убеждении относительной еще длительности
предстоящего России пути от «Глупова» к «Умнову».
И это убеждение оформилось у Салтыкова... в одно из
важных положений в его концепции исторического движе­
ния общества к «идеалу».
1 Щедрин Н. (М. Е. Салтыков). Собр. соч. в 12-ти т., т. 7, с. 431,
434.
2 Относительно эволюции воззрений Чернышевского на пути и
судьбы социального переустройства русского общества см. книги
автора настоящей работы «Герои Чернышевского» (М., «Сов. пи­
сателъ», 1962) и «Разумные эгоисты Чернышевского» (М., «Дет.
лит.», 1973), а также содержательное исследование А. И. Володи­
на, Ю. Ф. Карякина и Е. Г. Плимака «Чернышевский или Неча­
ев?» (М., «Мысль», 1976).

283

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

Полемизируя с теми, кто допускал возможность «не­
посредственного перехода» тогдашней русской действи­
тельности» к «идеалу», Салтыков заявляет: «Сознаемся
откровенно, что мы не понимаем возможности перехода
от действительности к идеалам, ибо видим тут перерыв,
который также необходимо чем-нибудь наполнить...»
И заявляет дальше: «По мнению нашему, помимо идеа­
лов отдаленных и руководящих, у жизни имеются еще
и ближайшие идеалы...» Провозглашая затем свою неко­
лебимую верность отдаленным и руководящим идеалам, то
есть демократии и социализму, Салтыков ставит вопрос
о поисках «посредствующего звена» между «вчерашним
насилием и грядущими идеалами»... и о практическом
поведений общественного деятеля, решительного демо­
крата, в условиях «перерыва», когда «насилие не упразд­
нено, а идеалы далеко».
В существе своем, — продолжает исследователь, — сал­
тыковская концепция «перерыва» полемически противо­
стоит доктрине «русского социализма» Герцена и Черны­
шевского, их утопии о прямом переходе русской жизни к
социализму через старую, полуфеодальную, крестьянскую
общину.
Салтыков не имел ни малейшей веры в эту утопию.
Поэтому он думал сейчас не о непосредственной борьбе
за «отдаленный идеал», а о том, что такая борьба станет
возможна лишь в условиях демократии и при помощи
демократии, которую еще только предстояло создать в
стране — создать в «атмосфере обуздания», веками окру­
жавшей русскую жизнь» Ч
...Известно, что в числе первых книг на русском язы­
ке, к которым обратился К. Маркс, были «Господа Таш­
кентцы» и «Убежище Монрепо». К. Маркс тщательно
проштудировал их, многие характерные щедринские сло­
вечки и обороты он затем употреблял в своей перепис­
ке2. Известно и то, что К. Маркс сказал о позитивной
программе Салтыкова-Щедрина. «Вообще, — сказал он,—
автор не очень счастлив в своих «положительных» выво­
дах» 3.
1 Макашин С. Салтыков-Щедрин на рубеже1 1850—1860 гг. Биог­
рафия. М., «Худож. лит.», 1972, с. 447—448.
* См.: Волк С. С. Карл Маркс и русские общественные деятели.
Л., «Наука», 1969, с. 143.
3 К. Маркс и русская литература.— «Дружба народов», 1958,
№ 5, с. 26.

284

А.ЛЕБЕДЕВ £ ГРИБОЕДОВ

Традиционно из этого отзыва делается тот вывод, что
в своих идеалах Салтыков-Щедрин был «не на высоте»,
они, мол, великому сатирику не давались.
Между тем прямой смысл замечаний К. Маркса имеет
иной, конечно, характер. Речь у К. Маркса идет не о сла­
бости идеалов Салтыкова-Щедрина, а о том, что и в этих
идеалах он не обрел счастья. Разница! Да и какое уж
тут счастье...
«История, — читаем у С. Макашина, — подтвердила
объективную обоснованность скептицизма Салтыкова. Его
взгляд на будущее страны оказался ближе к взглядам
основоположников научного социализма, а не к теориям
представителей русского общинного социализма... Созна­
ние «перерыва» между «действительностью» и «отдален­
ными идеалами», когда на очередь выдвигаются задачи
удовлетворения неотложных нужд народных масс, «не
исцеления, а облегчения тех вековых болей, которые так
упорно грызут их до днесь»... и когда при этом вера в
собственную активность масс отсутствует, объясняет мно­
гое во взглядах и политическом поведении Салтыкова...
При этом Салтыков вновь со всей силой провозглашает
необходимость сохранять верность основным убеждениям,
«идеалам». «Я не только не отрицаю идеалов, но даже
нахожу, что без них невозможно дышать, и за всем тем
не могу, однако, признать, чтоб мне следовало жить толь­
ко в будущем, потому что у меня на руках настоящее,
которого мне некуда деть...»1.
Бывают компромиссы и компромиссы.
Существует компромисс «предателей, которые свали­
вают на объективные причины свое шкурничество... тру­
сость... свою податливость запугиваниям, иногда уговорам,
иногда подачкам, иногда лести». Но существуют компро­
миссы, которые могут показаться предосудительными
лишь «революционерам очень молодым и неопытным, а
равно мелкобуржуазным революционерам даже очень по­
чтенного возраста и очень опытным» 2.
Ф. Энгельс писал о «промежуточных станциях и ком­
промиссах», создаваемых самим «ходом исторического
развития», писал об абсурдности всякого рода идей о
1 Макашин С., с. 448—450.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 41, с. 52, 51.

285

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

«перепрыгивании» через такие «компромиссы и'промежу­
точные станции»... «Что за детская наивность, — замечал
он, — выставлять собственное нетерпение в качестве тео­
ретического аргумента!» В. И. Ленин, приводя эти слова
Ф. Энгельса в подтверждение своей мысли о необходи­
мости самого серьезного отношения к исторически необ­
ходимым и политически неизбежным компромиссам, гово­
рил, что эти слова заключают «глубочайшую (философ­
скую, историческую, политическую, психологическую)
истину» \
В России, столь долгий исторический срок бывшей,
если можно так выразиться, классической крестьянской
страной, традиции мелкобуржуазной революционности,
привычка к волевым замашкам в решении исторических
задач были, понятно, чрезвычайно сильны. При этом ро­
мантический субъективизм первого поколения русских
революционеров очень «естественно» перерастал в склон­
ность к левому волюнтаризму второго поколения русских
революционных деятелей.
В. И. Ленин приводил известное (и весьма ценимое
им) высказывание И. Г. Чернышевского относительно
того, что «политическая деятельность — не тротуар Нев­
ского проспекта», и говорил при этом: «Русские револю­
ционеры, со времен Чернышевского, неисчислимыми
жертвами заплатили за игнорирование или забвение этой
истины»2. Замечу (считаю это полезным сделать), что
еще раз напомнил об этих словах Чернышевского русским
революционерам В. И. Ленин в разгар всяческих иллюзий
по поводу режима «военного коммунизма» как способа
непосредственного перехода от одной исторической фор­
мации к другой накануне своего внезапного призыва
перейти к нэпу.
Остается, наверное, добавить, что привычка придавать
оттенок сакраментальности понятию «компромисс», при­
вычка смешивать компромисс с беспринципностью идет от
идейно-политической традиции, не имеющей ровным сче­
том ничего общего с принципами научного социализма,
но все еще питающей, как видно, склонность, имеющую
силу общественного предрассудка, к ложной стыдливости
при обсуждении проблемы компромисса применительно
к деятельности людей, которые нам особенно дороги...
1 Ленин В. И., т. 41, с. 50, 51.
2 Там жѳ, с. 55.

286

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

ГОРЕ ОТ УМА оставалось на Руси в течение целой
исторической эпохи драматическим уделом всех, кто не
признавал и «не допускал» никаких «промежуточных
станций» между настоящим и будущим, между высокими
идеалами и «низкой» прозой реальной обыденности, меж­
ду разумным и действительным.
Происходили тяжкие несуразности. В «примиритель­
ный период» Белинский, отчаявшись в жизнеспособности
своих идеалов, не стал искать каких-либо «промежуточ­
ных станций», а просто поменял в своих воззрениях по­
люса местами. Герцен писал, что, «думая поразить его
(Белинского.— А. Л.) революционным ультиматизмом»,
обвинил тогда Белинского в чудовищном компромиссе с
царизмом. Белинский с яростью принял этот вызов. Места
для компромисса между Белинским и Герценом не оста­
лось.
Отчаяние, известно, провоцирует на эксцессы, на
«крайние» решения и меры. Но вместе с тем отчаяние
и учит — искусству компромисса.
Николаевская Россия была классической школой тако­
го искусства, предоставив вместе с тем обществу все не­
обходимые условия для начала чуть ли не целой эпиде­
мии открытых и скрытых политических убийств и само­
убийств.
Шли мучительнейшие поиски «моста» между тезой
идеалов и антитезой реальности — поиски синтеза, един­
ства противоположностей. Урок грибоедовского «Горя от
ума», значение ложного противопоставления Молчалина
Чацкому никто не мог взять в толк. Смысл гражданского
поведения самого Грибоедова оставался без внимания.
Мысль о компромиссе как реальной форме преодоления
трагического противоречия «между исторически необхо­
димым требованием и практической невозможностью его
осуществления» (Ф. Энгельс) долго не давалась русским
Дон-Кихотам.
Лишь почти два десятилетия спустя после упомянуто­
го разрыва с Белинским Герцен сумел рассчитаться с бы­
лым доктринерским максимализмом.
С горькой отчужденностью рисует теперь он типиче­
скую фигуру тогдашнего «борца за идею»: «Он шел с бла­
городным стремлением и завязанными глазами и посто­
янно бил врагов, не замечая, что позиции менялись, и в
этих жмурках бил нас, бил других... бьет кого-нибудь и
теперь, воображая, что делает дело».

287

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ - КОНЕЦ И НАЧАЛО

Мысль о неизбежности и важности «промежуточных
станций» исторического процесса приходила с силой и по­
трясением трагического откровения. «Если прогресс —
цель, — писал Герцен, — то для кого мы работаем? кто
этот Молох, который, по мере приближения к нему тру­
жеников, вместо награды пятится и, в утешение изнурен­
ным и обреченным на гибель толпам, которые кричат ему:
«Morituri te salutant» [«Осужденные на смерть приветст­
вуют тебя» (латин.)], только и умеет ответить горькой
насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на зем­
ле?» 1.
Сколько слов было сказано в некую пору о «преда­
тельстве» Салтыкова-Щедрина!
«Правые» всегда знали, что Салтыков — враг. «Левые»
почти никогда не переставали подозревать его в приспо­
собленчестве, а иногда и просто в продажности, даже
доносительстве.
Вице-губернаторство Салтыкова в этом смысле неда­
леко ушло по значению в русской общественной мысли
от «тщеславных планов» Грибоедова о «вице-королевст­
ве». Вновь и вновь, спустя годы и годы, возникали ядо­
витые толки об «Обручевской истории», когда по оплош­
ной впне Салтыкова III Отделение напало на след рево­
люционного подполья и пострадали люди. Тверской
вице-губернатор вышел тогда в отставку, но по приезде в
Петербург был более чем холодно принят в кругу Черны­
шевского. Отсюда берет свое начало история вынужден­
ной уединенности Салтыкова-Щедрина в тогдашнем рос­
сийском обществе. Маятник общественного мнения пошел
раскачиваться все ходче. Салтыков остался на «промежу­
точной станции» — между «настоящим, которое некуда
деть» и бесконечностью...
Я не натягиваю гражданскую историю Салтыкова на
прямую параллель с грибоедовской историей. Хотя «экс­
перимент» первого вполне соотносим с опытом персид­
ского министра. Оба в этих случаях оказались на послед­
нем рубеже нравственно возможного для них. Оба «про­
играли». Для обоих их высокие назначения явились
чем-то вроде политической ссылки. И оба доказали
(и каждый —не лишний раз!), по сути дела, одно и то же.
На склоне лет Салтыков так вспоминал о своих вицегубернаторских утопиях: «В оправдание этой теории при­
1 Герцен А. И., т. 6, с. 34.

288

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

водилось то соображение, что вся история русского про­
гресса шла именно таким путем. Либерал прикидывался
выполняющим предначертания и затем сообщал этим
предначертаниям тот смысл, который признавал наибо­
лее полезным.
Не нужно дразнить, напротив, нужно
сглаживать. Не нужно выставлять вперед свою инициа­
тиву, а, напротив, делать вид, что сам проникаешься на­
чальственною инициативой. Тогда мало-помалу образует­
ся в облюбованном человечке привычка либерализма,
исчезнет страх перед либеральными словами — ив ре­
зультате получится прогресс... Вообще, — заключает са­
тирик,— предприятие было скучное, хлопотливое, тяже­
лое... Но тяжелее всего было то, что как ни своди дело
к личностям, из-за последних все-таки выскакивал «поря­
док вещей», а тут уже прямо выказывалась полная несо­
стоятельность усвоенного идеала» Ч
Можно, кажется, сказать, что «роль», впервые «постав­
ленная» Грибоедовым в жанре героической катастрофы,
была с адекватной блистательностью «возобновлена»
Салтыковым в жанре, в классической последовательности
исчерпывающем всякую трагедию, фарса...
Вазир-Мухтар Тынянова любит повторять о себе, что
он «незаконченный человек», человек «незавершенный».
Не то тут слово. И не в том тут дело. Можно ли дейст­
вительно так определить человека, который отправился
в не изведанный никем до него путь, подозревая, что ни­
когда и никуда уже более не вернется? Вообще феномен
«человека промежуточной станции» необыкновенно трудно
поддается логическому анализу и формальному определе­
нию. Ибо такой человек действительно феномен. Потому
Грибоедов и казался своим современникам столь стран­
ным.
В статье, посвященной Грибоедову, А. В. Луначарский
поразмышлял по такому телеологическому вопросу, как
«цель времени» 2. Б. М. Эйхейнбаум говорил применитель­
но к Грибоедову об абсолютной власти времени и истории
над человеком 3. По Тынянову, история тащила Грибоедо­
ва после Сенатской, и Грибоедов ничего с этим не мог
поделать, в этом не было его вины, а была его ужасная
трагедия. К. И. Чуковский заметил, что в Вазир-Мухтаре
1 Щедрин Н. (Салтыков М. Е.). Избр. произв. в 7-ми т., т. 6. М.,
Гослитиздат, 1949, с. 495—496.
2 Луначарский А. В., т. 1, с. 22.
3 См.: Юрий Тынянов (ЖЗЛ), с. 81.

289

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

Тынянов «невольно отразил многие черты своей собст­
венной личности» \ Тынянов предстает блистательным
адвокатом Вазир-Мухтара. А на Грибоедова падает тень.
Он предстает в посторонней ему социально-психологиче­
ской коллизии. Грибоедов никогда не хотел иметь защит­
ников, защита — обязанность или право более сильного.
История не тащила Грибоедова. Он всегда совершал по­
ступки. И даже самой смерти его позавидовал Пушкин.
Грибоедов, бывало, жаловался друзьям на свою судьбу.
Это звучало как жалоба на ненастную погоду. Он гово­
рил о «тлетворном, кладбищенском воздухе»2. Но пого­
да и воздух у него были общими с друзьями. Он говорил:
«Мученье быть пламенным мечтателем в краю вечных
снегов»3. Это была жалоба на политический климат оте­
чества. Климат — дело стихийное. На стихию странно жа­
ловаться кому-нибудь, разве что богу. Это было просто
описанием своего состояния. Но Грибоедову, как помним,
принадлежат отличные слова: «Судьба липшего ропота
от меня не услышит». В Грибоедове действительно было
нечто лермонтовское: он не был в состоянии ни просить
пощады, ни искать защиты. Он не имел обыкновения спи­
сывать странности своего поведения и несообразности
своего характера за счет истории или времени, отчуждая
таким образом в них свое собственное достоинство.
А. И. Герцен говорил: «Покрыть все действия челове­
ческие широкой амнистией исторической необходимости —
очень легко, но с тем вместе это значит утратить досто­
инство личности и лишить историю всего драматического
интереса» 4.
Грибоедов не имеет нужды в исторической амнистии,
как Вазир-Мухтар, Грибоедов — не Вазир-Мухтар. Гри­
боедова не надо кому-либо уподоблять. Он феноменален,
неуподобим ни как творец гениальной комедии, ни как
автор условно-утопического проекта. «Смерть Вазир-Мухтара» — парафраз «Смерти Персидского министра», отчего
же никому не пришло в голову написать ныне еще и
«Смерть камер-юнкера» или на худой конец — «Жизнь
вице-губернатора» ?
Еще несколько слов о Ю. Тынянове, Вазир-Мухтаре
и о Грибоедове.
1
2
3
4

См.: Юрий Тынянов (ЖЗЛ), с. 11?9.
Грибоедов А. С. Соя., с. 517.
Там же, с. 554.
Герцен А. И., т. 5, с. 159.

290

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

После какого-то срока научно-литературный престиж
Юрия Тыянова у нас непрерывно нарастал. «Острый ум,
талант ученого-филолога, усиленный тонким художествен­
ным и критическим чутьем, блестящий писательский дар,
широкая культура европейски образованного интеллиген­
та — вот что поражает в научных произведениях Ю. Н. Ты­
нянова... Нелегко указать среди деятелей советской лите­
ратурной культуры личность более сложную, цельную,
глубокую и так самоотверженно преданную высоким ин­
тересам науки» Ч
Эта оценка В. В. Виноградова, судя по всему, не завт­
ра устареет.
Несомненно, Юрий Тыянов смог увидеть - Грибоедова
столь живо, столь современно, что оказался ближе к нему,
нежели кто-либо иной из исследователей-профессионалов,
ранее «занимавшихся» Грибоедовым. Но эта близость ока­
залась уже в известном смысле критической. Была всетаки перейдена некая грань, за которой автор стал словно
бы смешиваться с героем, субъективный элемент стал на­
кладываться на объект повествования, затемняя его.
В черновике предисловия к своему «Пушкину» Тыня­
нов предупреждал читателей о том, что в этой книге «от­
гадка часто заменяет... хронику происшествий» и что «чи­
татель напрасно стал бы искать в ней точной передачи
фактов» 2. Предупреждение было обоснованным. И отнесе­
но оно может быть не только к тыняновскому «Пушкину».
Отступление от «точной передачи фактов» не может, ду­
мается, быть беспредельным и для автора исторического
романа — в противном случае неизбежно возникает опас­
ность своевольного манипулирования героем. Более того,
герой может заместиться. Вазир-Мухтар может стать «по­
ручиком Киже»...
М. Горький, чуть ли не восторженно, кстати сказать,
принявший «Смерть Вазир-Мухтара», писал по прочтении
романа Тынянову: «Грибоедов — замечателен, хотя я не
ожидал встретить его таким. Но вы показали его так убе­
дительно, что, должно быть, он таков и был. А если и не
был — теперь будет» 3.
1 Цит. по предисловию В. Каверина к книге «Ю. Н. Тынянов.
Поэтика. История литературы. Кино» (с. 14).
2 Там же, с. 15.
3 «Лит. наследство», 1963, т. 70, с. 458.

291

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

Суждение это многим примечательно. Заметим здесь
в этой связи пока лишь, что если для исследователя бо­
лее важно, каким Грибоедов был на самом деле, то для
художника — каким он будет в дальнейшем в восприятии
читателя.
В случае с Грибоедовым получился некий просчет.
Временные измерения не совпали.
В результате того, что в читательском восприятии фи­
гура автора «Смерти Вазир-Мухтара» оказалась в оши­
бочной близости к фигуре главного героя этого художе­
ственного произведения, автор «Горя от ума» несколько
отошел на второй план — и на второй план соответствен­
но отошло «Горе от ума». Отгадка трагедии Вазир-Муртара оказалась для читателей ближе драматической проб­
лемы Грибоедова. Тынянов-художник превозмог Тыняно­
ва-исследователя.
Бесспорно, Тынянов — и художник и исследователь —
очень многое сделал для того, чтобы развеять хрестома­
тийно безликий образ Грибоедова-«классика». Но вот в
позитивной направленности усилия Тынянова были свя­
заны в основном с решением задачи, которая не совпадала
с задачей, поставленной жизнью и творчеством Грибое­
дова. Грибоедов был Тыняновым целенаправленно стили­
зован в образе Вазир-Мухтара. При «наложении» фигуры
Вазир-Мухтара на фигуру Грибоедова должного совме­
щения поэтому не случилось.
В Вазир-Мухтаре Тынянов решал свои проблемы.
Отнюдь, думается, не маловажные, но свои. «Отгадки»
«феномена Грибоедова» в романе Тынянова искать не
следует. Роман Тынянова хорош и интересен вне связи с
Грибоедовым, хотя, конечно, определенная и весьма свое­
образная связь тут все-таки есть, поскольку Тынянов
пытался привлечь именно Грибоедова для решения своего
собственного внутреннего творческого задания. Связь меж­
ду Вазир-Мухтаром и Грибоедовым и состоит в этой по­
пытке, определяется ею. Однако реальный прототип Ва­
зир-Мухтара — не Грибоедов, а некий сложный и проти­
воречивый социально-исторический характер, условносхематически объясненный автором как характер челове­
ка, пережившего «свой век», человека «двадцатых го­
дов»— в «тридцатых».
Роман Тынянова по справедливости мог бы называться
«Оправдание Вазир-Мухтара» или даже «Искупление Ва­
зир-Мухтара». Таков внутренний пафос произведения. Но

292

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

оправдывать годится обвиняемого, а искупать — вину.
У Тынянова смерть Вазир-Мухтара искупает «вину» Гри­
боедова. Смерть. Только. Такова тяжесть вины. И не про­
сто смерть — самоуничтожение, по сути дела. А ведь это
уже такой «допуск», при котором творческая гипотеза
превращается в некую идеологическую метафору.
...Ныне слышатся уже голоса исследователей, которые
откровенно сетуют на то, что роман Тынянова «заменил—
и не только в широком читательском обиходе научную
биографию Грибоедова, до сих пор не созданную» Ч Не
вполне ясно только, кому же, собственно, адресован ныне
этот упрек... Но все яснее и яснее все-таки становится
некий горький парадокс: роман Тынянова, в свое время
сыгравший исключительную роль в разрушении ряда око­
стеневших представлений о Грибоедове-«классике», ныне
уже, кажется, начинает несколько мешать дальнейшему
движению в понимании «феномена Грибоедова».
«Психологическая драма человека «двадцатых го­
дов»,— читаем в новейшем исследовании, — развитая в
романе Тынянова, изображена в масштабе личности ско­
рее булгаринской, но уж никак не грибоедовской» 2.
Даже приняв во внимание, что, согласно новым изы­
сканиям, и Булгарин не во все времена был фигурой
вполне однозначной3, приведенное суждение представля­
ется «крайним». Однако к энергическому призыву того
же исследователя «четко отграничить тыняновский образ
духовно мертвого Вазир-Мухтара от живого Грибоедова» 4
можно, думаю, присоединиться, опустив, естественно, при
этом априорный категоризм в оценке очень интересного
героя тыняновского романа-притчи.
Вазир-Мухтар Тынянова сам по себе вполне, конечно,
достоин стать предметом специального критического ана­
лиза. Более того, лишь такого рода анализ и сможет рас­
крыть перед читателем реальное богатство этого яркого
образа трагического антигероя. Но, понятно, к «грибоедоведению» все это сможет иметь лишь достаточно косвен­
ное отношение.
1 А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Традиции, с. 3.
2 Фомичев С. А. Автор «Горя от ума» и читатели комедии.—
В кн.: А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Традиции, с. 27.
3 См.: Свердлина С. В. Грибоедов и ссыльные поляки.— Там
же, с. 214—216.
4 Фомичев С. А. Автор «Горя от ума» и читатели комедии.—
Там же, с. 27.

293

ГЛАВА 5 * ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

Во всяком случае, смертью Вазир-Мухтара Грибоедов
и не открывается и не завершается...
Вернемся к Грибоедову, его времени, его проблемам.
Не настаивая, повторяю, на несомненности предлагаемой
точки зрения, но отстаивая несомненную актуальность
указанных проблем.
Компромисс, который Грибоедов предложил царско­
му самодержавию, был тем историческим шансом, кото­
рый царизм не сумел ни понять, ни оценить. Это было
предложение, сделанное с позиции скрытой исторической
силы.
Компромисс — момент неустойчивого равновесия раз­
нодействующих сил.
Царизм был тупо уверен в абсолютной устойчивости
своего положения. Но тот, кто ориентируется лишь на ус­
тойчивость, обречен, ибо история не любит подобных
состояний, как известно.
«Диктатура, — писал А. И. Герцен, — может быть
очень сильна, поглощать в себе все власти, но прочна она
быть не может... Николай становился в прямое пртиворечие с живым началом петровского императорства, а
потому ничего нет удивительного, что прямой результат
его царствования был глухой разрыв между ним и Рос­
сией. Если бы он прожил еще десять лет, его трон раз­
валился бы сам собою; все перестало идти, все повяло,
стало сохнуть, от всего отлетел дух, беспорядки админи­
страции достигли чудовищных размеров. Его царствова­
ние было нелепостью. Он понял, — говорит А. И. Гер­
цен, — что, идя по направлению Александра, должно бы­
ло неминуемо изменить более человеческими формами
самодержавную власть, но этого он не хотел, а вообра­
жал, что он настолько независим от петровских начал,
что он может быть Петром и без них» Ч
Неслучайно и Грибоедов и Пушкин серьезно размыш­
ляли над опытом Петра I, над его целями и его средст­
вами. Они пытались извлечь некие исторические уроки
и указания из этого опыта. Но в николаевское время мо­
тивы некоего «просвещенчества» в русском царизме уже
угасли. И Пушкин и Грибоедов уже в отчаянии пытались
представить себе Николая I новым Петром I.
К этой поре уже и власти вполне осознали всю несо­
вместимость своего образа правления с каким бы то ни
1 Герцен А. И., т. 12, с. 363—364.

294

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

было просветительством или хотя бы половинчатым сою­
зом с каким бы то ни было просветительством.
Бенкендорф писал, что «Россию нам более ограждает
от бедствий революции то обстоятельство, что у нас со
времен Петра Великого всегда впереди нации стояли мо­
нархи, но что по этому самому не должно слишком торо­
питься с просвещением, чтобы народ не стал по кругу
своих понятий в уровень с монархами и не посягнул
тогда на ослабление их власти» !.
Правда, поворот к репрессивному режиму начался еще
до Николая I, как уже говорилось выше. Тогда, у начала
этого поворота, его хотел как-то отвратить своим личным
'вмешательством в государственную политику Чаадаев.
И должен уже был выйти в отставку. Последним предот­
вратить дальнейшее развитие событий по николаевскому
пути попытался Грибоедов своим предложением своеоб­
разного компромиссного варианта.
Герцен писал, вспоминая ту пору: «Что можно сде­
лать для России, будучи на стороне императора? Времена
Петра, великого царя, прошли; Петра, великого человека,
уже нет в Зимнем дворце, он в нас» 2.
Вот этот исторический поворот и осознавался столь
мучительно в ту пору мыслящей Россией.
Когда существует «потаенная», как выражался Гер­
цен, литература, обязательно существует и потаенная
жизнь. Автор неразрешенной комедии был человеком
скрытой судьбы. Грибоедов не участвовал в заговоре дека­
бристов, но «персидский министр» был в своем роде за­
говорщиком.
Юрий Тынянов свел в известной сцене своего романа
только что получившего назначение министром в Персию
Грибоедова с Чаадаевым. Неприязненно выведенный Чаа­
даев брюзгливо отчитывает высокомерно-снисходительно
слушающего его Грибоедова. Притом сам по себе весьма
знаменательный факт, что при принятии этого назначе­
ния состоялось свидание Грибоедова с Чаадаевым, оста­
ется в тени. Человек, оказавшийся, так сказать, в несом­
ненной удаче, почему-то тут же решает встретиться с
человеком, бывшим в исключительной государственной
опале. Удачливый до странности, до подозрительности
Грибоедов немедленно решает встретиться со странным
1 Лемке М., с. 51.
2 Герцен А. И., т. 7, с. 248.

295

ГЛАВА 5 Ж ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

до «сумасшествия» Чаадаевым. Эта встреча — своеобраз­
ный ключ-иероглиф ко многому в жизни обоих. Этот
ключ-иероглиф был оставлен истории. Юрию Тынянову
он не пригодился. Сегодня иные авторы, как помним, уже
упрекают Грибоедова Чаадаевым. Глухая ссылка при этом
на мою книгу о Чаадаеве дает мне, считаю, некое право
заметить, что феноменальный опыт Грибоедова стоил
феноменального опыта Чаадаева — тут эти люди стоят
рядом. Один — со своим тайным успехом, другой — со сво­
ей явной катастрофой. Более того, может быть, только в
сопоставлении с «неудачливым» Чаадаевым будет дейст­
вительно понятен «удачливый» Грибоедов.
На ключ, оставленный нам к смыслу судеб этих людей,
было указано и особым образом.
Когда Нина Грибоедова, оправившись от страшного
потрясения, приехала в Россию, ее первым визитом был
визит к Чаадаеву. Как же не обратить внимания на эту
тайнопись человеческих судеб!
Неудача Грибоедова в Персии. Которую Пушкин от­
нес наряду с «неописанным действием» «Горя от ума»
к началу «беспрерывных успехов» Грибоедова, как бы
поставив в один ряд катастрофическую неудачу с собы­
тием, сделавшим Грибоедова одним из первых русских
поэтов.
А что значит неудача? Не существует ли разных воз­
можностей в истолковании этого понятия и не зыбки ли
бывают грани между успехом и поражением? Случаются,
понятно, неудачи бытовые. Со всеми. А иногда происхо­
дят с людьми неудачи и общественно-исторические. С по­
следними, судя по всему, дело обстоит куда как сложно.
«Неужели же, — писал Н. Г. Чернышевский, — в самом
деле победа есть несомненный признак справедливости,
непременное право на сочувствие историка?»
Не является ли действительно поражение Грибоедова
на государственном поприще по своему глухому внутрен­
нему смыслу продолжением победы автора «Горя от ума»?

1 Чернышевский Н. Г. Поля. собр.
ГИХЛ, 1948, с. 823.

соч.,

в 15-ти т„ т. 4, М.,

эпилог

Где он? Где друг? Кого спросить?
Где дух?.. Где прах?.. В краю далеком/
О, дайте горьких слез потоком
Его могилу ороситъ,
Согреть ее моим дыханьем/
Я с ненасытимым страданьем
Вопьюсь очами в прах его;
Исполнюсь весь моей утратой,
И горсть земли, с могилы взятой,
Прижму как друга моего!
Как друга... Он смешался с нею,
И вся она родная мне.
Я там один с тоской моею,
В ненарушимой тишине,
Предамся всей порывной силе
Моей любви,— любви святой,
И прирасту к его могиле,
Могилы памятник живой...
А. Одоевский
Элегия (На смерть Грибоедова)
(1829)

...Он был рожден для них, для тех надежд
Поэзии и счастья... но, безумный —
Из детских рано вырвался одежд
И сердце бросил в море жизни шумной,
И свет не пощадил — и бог не спас/
<...> Он погиб далеко от друзей...
Мир сердцу твоему, мой милый Саша/
Покрытое землей чужих полей,
Пустъ тихо спит оно, как дружба наша
В немом кладбище памяти моей.
Ты умер, как и многие — без шума,
Но с твердостью. Таинственная дума
Еще блуждала на челе твоем,
Когда глаза закрылись вечным сном...
М. Лермонтов
Памяти А. И. Одоевского (1839)

...Или болезнь наводит ночь и мглу
На очи прозорливцев вдохновенных,
Или рука любовников презренных
Шлет пулю их священному челу;

297

эпилог
Или же бунт поднимет чернь глухую,
И чернъ того на части разорвет,
Чей блещущий перунами полет
Сияньем облил бы страну родную.
В. Кюхельбекер
Участь русских поэтов (1845)

В июне 1825 года в письме из Киева В. Ф. Одоевско­
му Грибоедов упоминал об А. И. Одоевском, особым об­
разом именуя его: «брат», «мой питомец», «дитя моего
выбора». Грибоедов резко выделял Александра Одоевского
из числа даже ближайших своих друзей. В упомянутом
письме Грибоедов замечал относительно Александра Одо­
евского, что «обязан не оставлять его в заблуждениях на­
счет людей особенно ему близких»
В зените своего служебного успеха, в самый канун
своего назначения министром-посланником, Грибоедов го­
ворил с Николаем I о судьбе Александра Одоевского и
других декабристов, при одном только упоминании о ко­
торых, по словам П. Бестужева, «бледнел оскорбленный
властелин» 2.
В декабре 1828 года, в канун своей гибели, в тоске
предчувствия ее приближения, Грибоедов в официальном
письме Паскевичу, закончив деловую часть послания, на­
писал:
«ГЛАВНОЕ
Благодетель мой бесценный. Теперь без дальних пре­
дисловий просто бросаюсь к вам в ноги, и если бы с вами
был вместе, сделал бы это, и осыпал бы руки ваши слеза­
ми. Вспомните о ночи в Тюркменчае перед моим отъез­
дом. Помогите, выручите несчастного Александра Одоев­
ского. Вспомните, на какую высокую степень поставил
вас господь бог. Конечно, вы это заслужили, но кто вам
дал способы для таких заслуг? Тот самый, для которого
избавление одного несчастного от гибели гораздо важнее
грома побед, штурмов и всей нашей человеческой трево­
ги... Сделайте это добро единственное, и оно вам зачтется
у бога неизгладимыми чертами небесной его милости и
покрова. У его престола нет Дибичей и Чернышевых, ко­
торые могли бы затмить цену высокого, христианского,
1 Грибоедов А. С. Соч., с. 533.
2 См. об этом эпизоде в жизни Грибоедова сообщение в книге
М. В. Нечкиной (с. 506—507). См. также: Нечкина М. В., изд. 2-е,
с. 528—529.

298

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

благочестивого подвига... Граф Иван Федорович, не пре­
небрегите этими строками. Спасите страдальца» Ч
Н. К. Пиксанов считал, что письма Грибоедова вооб­
ще поразительны, «среди них есть такие, которые по уму,
горячему настроению, совершенству стиля можно проти­
вопоставить, даже предпочесть пушкинским»2. В числе
таких писем он упоминает письмо Грибоедова к Алек­
сандру Одоевскому и письмо Грибоедова к Паскевичу от­
носительно участи Александра Одоевского. Я бы еще
вспомнил в этой связи и о письме, написанном Грибоедо­
вым из-под ареста Николаю I. Грибоедов писал царю не
то чтобы дерзко, а едва ли не в высокомерно-снисходи­
тельном тоне. В тоне безоговорочного морально-правового
превосходства. На автографе письма — помета начальника
Главного штаба барона Дибича: «Объявить, что этим то­
ном не пишут государю...»3. Грибоедов в ту пору был
единственным человеком, который нашел верный тон для
обращения к царю в разговоре о личной судьбе. Подводя
итог рассуждениям о превратностях жизненного пути Гри­
боедова, об этом стоит вспомнить.

Письмо Грибоедова к Паскевичу не имело отношения
к участи самого Грибоедова. Тон письма соответствовал
его назначению.
В письме Паскевичу есть и такие строки: «Может ли
вам государь отказать в помиловании двоюродного брата
вашей жены, когда двадцатилетний преступник уже до­
вольно понес страданий за свою вину, вам близкий род­
ственник, а вы первая нынче опора царя и отечества» 4.
Тут есть дипломатический ход мысли и тактический
прием, рассчитанный на особый строй начальственного
мышления. Но действительно и судьба со своей стороны
завязала здесь некий «на память узелок» участникам дра­
матических событий. Александр Одоевский доводился
двоюродным братом той самой двоюродной сестре Грибое­
дова, которая была замужем за Паскевичем.
1
2
3
4

Грибоедов А. С. Соч., с. 605—606.
Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума», с. 506.
Грибоедов А. С. Соч., с. 714.
Там же, с. 605.

299

ЭПИЛОГ

Для самого Грибоедова мера внутренней близости к
тому или иному человеку ни в малой мере, естественно,
не предопределялась степенью родства. Он и к матери
относился довольно отчужденно. А мать встретила изве­
стие об аресте сына несочувственным заявлением об этом
«карбонари».
Обращение «брат», которым начиналось письмо Гри­
боедова к Александру Одоевскому, выражало степень не
«анкетного», а духовного родства. С этим словом Грибое­
дов обращался к очень немногим людям, к особо близким
ему людям. К Бегичеву, например.
В отношении к Александру Одоевскому чувство духов­
ного родства у Грибоедова совершенно, конечно, затмило
мысль о родстве «анкетном». Хотя, похоже, Грибоедов
и вносил в это отношение нечто связанное с той особой
бережностью, которую может испытывать старший брат
к любимому младшему.
Грибоедов погиб, когда Александру Одоевскому было
неполных 27 лет, из которых год он провел в одиночке
Петропавловки, пять — на каторге. Только в 1832 году
царским указом был отменен каторжный приговор. Алек­
сандр Одоевский был «обращен на поселение» в Иркут­
ской губернии. В 1837 году он был определен рядовым
в Кавказский корпус. Современниками было отмечено дей­
ственное участие в его судьбе «князя Варшавского» —
Паскевича Ч
Здесь с Александром Одоевским познакомился ссыль­
ный Лермонтов. Здесь же Лермонтов в 1839 году написал
известное свое стихотворение «Памяти А. И. Одоевского».
Можно сказать, что «Герой нашего времени» создавался
вблизи Александра Одоевского. В буквальном смысле сло­
ва — тогдашние друзья Александра Одоевского оказались
в числе прототипов некоторых героев этого произведения.
В ту же пору, в 1838 году, в Пятигорске с Александ­
ром Одоевским познакомился Н. П. Огарев.
Огарев очень сблизился с Александром Одоевским.
«Мы стали, — вспоминал Огарев, — близко друг к другу.
Он — как учитель, я — как ученик. Между нами было
слишком десять лет разницы; моя мысль была еще не
устоявшаяся; он выработал себе целость убеждений, с ко­
торыми я могу теперь, быть не согласен, но в которых
1 См.: Булгарин Ф. В. Воспоминания...— В кн.; А. С. Грибоедов
в воспоминаниях современников, с. 41.

300

А.ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

все было искренно и величаво. Я смотрел на него с религиозитетом» Ч
Спустя много лет Огарев посвятил Александру Одоев­
скому такие строки: «Одоевский был, без сомнения, самый
замечательный из декабристов, бывших в то время на
Кавказе. Лермонтов списал его с натуры. Да! этот
блеск лазурных глаз,
и детский звонкий смех и речь живую...—
не забудет никто из знавших его. В этих глазах выража­
лось спокойствие духа, скорбь не о своих страданиях, а
о страданиях человека, в них выражалось милосердие...
Он весь принадлежал к числу людей христоподобных. Он
носил свою солдатскую шинель с тем же спокойствием,
с каким выносил каторгу и Сибирь, с той же любовью к
товарищам, с той же преданностью своей истине, с тем
же равнодушием к своему страданию... Это... в духе вся­
кого страдания, которое не вертится около своей лично­
сти, около неудач какого-нибудь мелкого самолюбия. От­
рицание самолюбия Одоевский развил в себе до крайно­
сти. Он никогда не только не печатал, но и не записывал
своих многочисленных стихотворений... Он обычно откло­
нял всякое записывание своих стихов; я не знаю, на­
сколько списки могут быть верны. Хотел ли он пройти
в свете «без шума, но с твердостью», пренебрегая всякой
славой?... Что бы ни было, но (далее Огарев вновь цити­
рует указанное стихотворение Лермонтова. — А. Л.) —
Дела его и мненья
И думы, — все исчезло без следов,
Как легкий пар вечерних облаков...
И у меня в памяти осталась музыка его голоса — и
только. Мне кажется, я сделал преступление, ничего не
записывая, хотя бы тайком...» 2.
Как много здесь уже знакомых нам примет и дета­
лей — вплоть до этого вот запоздалого сожаления!

Конечно, Александр Одоевский был для Огарева фигу­
рой совершенно особой. Для человека клятвы на Воробье­
вых горах одно уже имя человека, написавшего ответ на
1 Огарев Н. П., т. 1, с. 406—407.
2 Там же, с. 405—406.

301

эпилог

знаменитое послание Пушкина декабристам в Сибирь, не
могло не значить очень многого. Да еще ответ этот за­
ключал в себе уникальное нравственно-эстетическое соот­
ветствие пушкинскому посланию!
Но — характерно! — для Огарева Александр Одоевский
не предстает «автором одного стихотворения». Более того,
Огарев все время говорит о стихах Александра Одоевско­
го, сочиненных чуть ли не при нем, во всяком случае —
о многих стихотворениях Александра Одоевского.
Можно сказать, что как поэт Александр Одоевский
родился на каторге — там он создал лучшие свои произ­
ведения. Он стал первым поэтом-декабристом постдекаб­
ристского направления. Было отмечено, что «в граждан­
скую лирику Одоевский вводит интимно-личные мотивы,
сложное психологическое переживание», что он «преодо­
левает некоторый рационализм декабристской поэзии», что
«перед нами поэт-лирик, размышляющий о собственной
судьбе и о судьбе своего поколения». Было отмечено уже,
что «он сродни Лермонтову»
Как уже отмечалось выше, специалистами неоднократ­
но указывалось на то, что есть нечто родственное в фигу­
рах Грибоедова и Лермонтова. Но тут связь, конечно, была
не прямой...
Александр Одоевский — то полупотерянное звено, ко­
торое соединяет Грибоедова с Лермонтовым и нравствен­
но-эстетически и, как говорится, волею самих судеб. И в
творчестве Одоевского и — далее — Лермонтова старая
грибоедовская «странническая» тема «беспрерывного противувольного движения» разрастается и становится клю­
чевой для их поэтического мировосприятия.

Из стихотворения Александра Одоевского, написанного
в 1837 году по дороге из Сибири на Кавказ:
«Куда несетесь вы, крылатые станицы?
В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?
И мы — на юг! Туда, где яхонт неба рдеет
И где гнездо из роз себе природа вьет,
И нас, и нас далекий путь влечет...
1 Базанов В. Поэты-декабристы.— В кн.: Поэты-декабристы. М.,
«Худож. лит.», 1967, с. 22.

302

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

Но солнце там души не отогреет
И свежий мирт чела не обовьет.
Пора отдать себя и смерти и забвенью!
Не тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,
Что нас не севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей покроет тенью?..»
Кажется, что мы чуть ли не слышим здесь лермон­
товские мысли, хотя еще и не слышим лермонтовского
стиха. Еще «чуть-чуть» —и Лермонтов.
И как примечательно, что мысль о Грибоедове при
вести о его гибели, тоска по Грибоедову рождают у Алек­
сандра Одоевского «лермонтовские» строки:
«...От надежд, как от огня,
Остались только дым и тленье;
Они мне огнь: уже давно
Все жгут, к чему ни прикоснуться,
Что год, что день, то связи рвутся,
И мне, мне даже не дано
В темнице призраки лелеять.
Забыться миг веселым сном,
И грусть сердечную развеять
Мечтанья радужным крылом».
Александр Одоевский представлялся себе грибоедов­
ской «могилы памятником живым». Но стихи, посвященвые памяти Грибоедова, написаны Александром Одоев­
ским уже в «лермонтовском» духе. Кажется, что в Алек­
сандре Одоевском Грибоедов и Лермонтов словно бы идут
один другому навстречу...

В своей «Истории развития революционных идей в
России» Герцен, размышляя о судьбах русского общества
и русской общественной мысли после 1825 года, о пере­
ходе от эпохи Грибоедова и Пушкина к эпохе Лермонто­
ва, тоже ссылается на стихотворение Лермонтова, посвя­
щенное памяти Александра Одоевского, замечательным
образом сближая его по смыслу с другим стихотворением
Лермонтова.
«Пистолетный выстрел, убивший Пушкина, — писал
Герцен, — пробудил душу Лермонтова. Он написал энер­
гическую оду... Произошло это в 1837 году; в 1841 году
тело Лермонтова было опущено в могилу у подножия
Кавказских гор.

303

А. ЛЕБЕДЕВ * ГРИБОЕДОВ

И то, что ты сказал перед кончиной,
Из слушавших тебя не понял ни единый...
...Твоих последних слов
Глубокое и горькое значенье
Потеряно ...................................

К счастью, — продолжает Герцен, — для нас не поте­
ряно то, что написал Лермонтов за последние четыре го­
да своей жизни... Это уже не были идеи просвещенного
либерализма, идеи прогресса, — то были сомнения, отри­
цания, мысли, полные ярости... Мужественная, печальная
мысль лежит на его челе, она сквозит во всех его сти­
хах...» Ч
В предисловии к сборнику «Русская потаенная литера­
тура XIX века», подводя итог своим раздумьям о слож­
ном и противоречивом ходе общественного сознания в
России после декабря 1825 года, Огарев приходил к тако­
му обобщению: «Нить исторических данных плетется та­
кими зигзагами, перепутывается такими сплетениями, что
резких рубежей указать невозможно. Одновременно с на­
деждами уживается отчаяние, жизнь освобождается, а еще
тени мертвых бродят» 2.
Совсем незадолго до своей гибели Лермонтов говорил
о своих дальнейших планах и «литературных проектах»;
говорил о намерении написать роман о Грибоедове. «Жур­
нал Печорина» открывается сообщением о том, что Пе­
чорин умер, возвращаясь из Персии.
А вот — отрывок из числа строк, завершающих «Героя
нашего времени»:
«Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума
не мешает решительности характера — напротив; что до
меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не
знаю, что меня ожидает» 3.
Н. Г. Чернышевский писал: «История, если хотите,
разочаровывает человека, но с тем вместе делает его в
известном смысле оптимистом. Многого не ждешь ни от
чего, зато от всего ждешь хотя немногого. Да, будем
оптимистами» 4.
1
2
3
4

Герцен А. И., т. 7, с. 224—225.
Огарев Н. П., т. 1, с. 464.
Лермонтов М. Ю. Соч., т. 6, с. 347.
Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 4, с. 860.

СОДЕРЖАНИЕ

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ПОСТФАКТУМ

5
ГЛАВА 1
СТРАННИК

8
ГЛАВА 2
СТРАСТИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

69
ГЛАВА 3
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

123
ГЛАВА 4
ГРИБОЕДОВ, ЧАЦКИЙ «И ДРУГИЕ»

164
ГЛАВА 5
ОТЧАЯНИЕ — КОНЕЦ И НАЧАЛО

242

эпилог
297

Александр Александрович Лебедев
ГРИБОЕДОВ

Редактор Н.Б. Дайреджиева
Художник И. Я. Лившиц
Художественный редактор Л. И. Орлова
Технический редактор Р. П. Бачек
Корректоры Н. Г. Антокольская и И. В. Разинкина
ИБ № 735
Сдано в набор 3.04.79.
Подписано к печати 14.01.8Ѳ. А 04279.
Формат издания 84х108'/32. Бумага тип. № 1.
Гарнитура «Обыкновенная». Высокая печать.
Усл. печ. л. 15,96. Уч.-изд. л. 16,17. Изд.
12078.
Тираж 10 000 экз. Заказ № 5084. Цена 1 р. 30 к.
Издательство «Искусство».
1Ѳ3009 Москва, Собиновский пер., 3.
Московская тип. № 5 Союзполиграфпрома
при Государственном комитете СССР
по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли.
Москва, Мало-Московская, 21.