М ария Каменкович

МИХАЙЛОВСКИЙ
*
ЗАМОК

Стихотворения

Мария Каменкович

МИХАЙЛОВСКИЙ
ЗАМОК
стихотворения

«А К РО П О Л Ь »
Санкт-Петербург
1999

Б Б К 8 4 Р 7 -5
К 18

4702010202-016 „
К -------- ;— :----------- Без объяв л.
4П7(03) —99

ISBN 5 - 8 6 5 8 5 - 0 5 3 - 9

© М. Каменкович, 1999
© Ю. Штапаков, художественное
оформление, 1999
© Издательство 4Акрополь», 1999

Михайловский замок

Треножник ты мой, огонник,
В тумане моем маяк!
В Иудин восьмиугольник
Очерчена жизнь моя.
О мир, который не болен!
Где сказано всё навек!
Где каждый осмыслиться волен
Предмет — и человек,
Где, может быть, мрак разлуки,
Но где и простор лучу, —
И где, заломивши руки,
Не тянут, куда хочу!
Я мимо тебя, я мимо,
Я мимо тебя иду,
И дерево — пантомима
Мучений моих в аду —
Чернеет на фоне алом,
Указывая мне путь...
И я, оступаясь в малом,
Проваливаюсь по грудь,
И нету во мне ни воли,
Ни силы к тебе грести,

5

Свобода в моей неволе
И солнце в моей горсти!
Но восьмиугольник — в море
До острова приютит,
И длинным разрывом хмари
Архангел над ним летит —
И сладко науку рабства
По воле его пройти...
Ты знак подаёшь напрасно,
О дерево на пути —
Не зря же мы брагу пили
И правили на зюйд-вест
Под мачтой, под самым шпилем,
Где парус — мальтийский крест!

1985-1995 гг.

6

* * *

Принципов белый огонь,
от себя уводящий...
*

Никогда ты не будешь собою
в ежедневном усилии мысли,
не сдаваясь без боя,
не собой из него выходя.
Стихотворство —
плоские холмы над облаками:
там, в зеркалах плато,
отражается Путь...
Может быть, мысли горам и подобны,
горным странам (то вверх, то вниз), —
не досягающим даже до облаков, однако...
*
Так получилось:
Замок и Всадник
выросли на моей дороге.
Замок — Летучий Голландец: восьмиугольное небо
сбрасывает в него осколки зеркал,
мёртвая красота
в чёрных латах без лиц стережёт проходы,
7

белые духи Эллады,
голубей отгоняя, слетаются в ниши.
Синее в нем гуденье,
запах гари
(или — замок-Иуда:
он поднимает высокий крест
противу Спаса —
ибо кто проповедует с большим жаром,
чем ушедший с Вечери)
— благодушествуй ныне,
замирай от интереса:
я — человек, и меня завидела сверху
обще-История! — вот она падает камнем...
Я — человек
в абсолютно неверном веке,
где никто не помнит о человеке,
ergo — мог бы ты быть и хитёр, и свободен!
...как пустыней, идти, поддевая ногою камни...
.. .тысяч так через десять
(всё равно — для многих это минута)
после того, как львы пожрали переселенцев
по всей Самарии —
я,
ужасом их уязвлённая,
с тёмною кровию на одежде и тяготою на сердце,

8

я хочу — новый Твой человек —
в новых северных странах
как-нибудь изловчиться и продолжать пути Твоей воли
(скорбь и смятенье, дымно-алое небо
круговращенье кровавой спирали древних...)
Я — умоляю,
я — тяну руки
(как знать могу я, широка ли пропасть?)
Я — отдаю Тебе место своё,
занимаемое моим телом,
я — отдаю Тебе время своё,
занимаемое моей судьбою.
Сам говори с моими друзьями
(пусть я этого и не замечу),
простирай небеса Иудеи
над нереальным, поздним северным градом
в устье реки, уже худо-бедно существовавшей,
но ещё ольховой, медвежьей, нищей —
в год похвальбы ассирийца
у осаждённого города, в пыльной пустыне.
И сверкали его украшенья!
И сандалии шершавели от пыли!
В шейных корявых жилах,
как потом убедились его сыновья,
красная кровь текла,
9

сразу ставшая мёртвой на плитах храма:
вещество,
липкое, очень красивое
(только сложно им любоваться);
безответное вещество,
льющееся, тяжёлое...
Его осязали, его созерцали, его обоняли — мгновенья.
И что оно ныне?
Слово? То, чего нет? Строчка в книге?
Буква в компьютере?..
Но, пока она льётся,
я —
тоже слово (несказанное), оживший призрак,
сказка без яви,
я возможна не больше,
нежели леди Арвен или Вивиана, —
даже меньше,
ибо славы их не имею;
и, однако,
я ощупываю свои руки,
и восторг меня подымает:
я — в земле открывшееся око,
покуда земля не сомкнёт вежды!
Если примешь — Тебе уступаю место:

10

очи мои возьми
взирать на разреженные человеческие пространства;
овладевай через меня инкогнито
временем, вовсе забывшим Тебя
и ставшим Твоею отмершей клеткой,
затекшим пальцем...
Сам откройся в моей Земле,
где зеркальные Замки,
широкие мрачные воды,
где и самая грязь — не чад, не пыль Иудеи,
с мухами и гнилью,
с гноищем Лазаря,
опалённым вонючим полднем,
тут и самая грязь
внечеловечна:
холод горелого камня,
смрад потухших палочек для курения,
кучками сбившихся возле стен,
колыханье гнилой травы,
ядовитые радуги в бледных водах...
Здесь деревья давно хотят о Тебе услышать!
Строят тела свои — как догадки...
В моей Земле,
отделавшейся от Тебя
11

храмами, выстроенными заботливыми руками
Мёртвой Красоты,
высоко возносящими к небу
орудия казни Твоего Сына;
в моём Времени,
которое тычет указкой
в то, чем усеяно поле брани
после прошедших крестовым походом воинств Твоих;
которое чистит всё, что находит,
и застекляет,
пока не застеклит от себя — Тебя Самого и мир,
и самую смерть —
а само не останется вне
(так изнутри строят прочную избу
без дверей и окон,
и помирают там в безопасности
от голода и удушья, —
если же стены её стеклянны,
то в ожидании смерти
можно развлечься,
познавая окружающий мир);
в моём Времени,
оцепленном замаскированной смертью,
в снах уже слышащем гул надвинувшегося Ада —
ибо оно генерирует зло,

12

на окраинах мира — народа — и сердца —
продавая собственную тень
за покой и богатство
(золотые тумбы,
бледные женщины с вознесённым мечом
в сотню м высотою,
мускулы культуризма,
металлический спрут у набережной курорта,
в щупальцах крутящий курортников вниз головою);
— тень,
набрав достаточно сил,
отомстит владельцу! —
Что в нём общего
с двумя лучами рогатого Моисея,
с мокрым и жёлтым светом
тёмной зари над горой Ховар,
который Солнце крутит на тоненькой ниточке —
вот-вот оборвётся;
где нету больше земли над головами
а только Небо Ночи на которое мы должны опереться
если мы протянем руки к ладьям спасенья
проплывающим мимо
(когда — они выбирают сами) —
мы ощутим под ногами подлинную землю,
которая отвечает за тех, кто по ней ходит.
13

НЕ такую, как эта,
которая молчит, когда на ней убивают,
кровь проливают
и задыхаются от обстояний,
и проваливаются в трясины,
открывшиеся в душах
не покидая асфальтированной тверди...
Оком — откройся:
тяжестью неизмеримой
ляжет на душу
Красота Живая, выворачивающая наизнанку — к Ней —
каждую клетку тела;
пот кровавый
поплывёт на глаза со лба,
мир отпрянет влево и вниз — маленький и ненужный,
и перекрестишься, увидав,
ч т о прикидывалось домом твоим и кормушкой!
И — какой томится пасмурный сумрак
на обманных долинах,
где ходила, не понимая —
отчего — так — не хватает?
И — чего?..
(Тут-то и вспомнить про Подлинную Землю,
но она, не имея наглости мёртвой вещи,
никогда не явится просто лицом к лицу).
14

Не хватает —
что же, и мы отторгнуты и растём, как вещи,
из асфальта,
пористого бетона сквозных конструкций,
и задувает снизу ветер миров ненаших,
и записываем строки в душной конторе,
под лепниной Мальтийского Зала,
надзираемы замотдела
или кем там ещё, не имея иного дела, —

так и мир, где мы жили и были,
обличённый, вниз отступает — и влево...
Больно робко догадывались мы об обмане!
Всем догадывались мы — кроме воль и мыслей...
Сам откройся
в моей Земле,
в центре Сада —
Оком в оправе бывших часов;
да причастимся зренью,
встретясь сердцами у зрячей Чаши
в сердцевине Сада,
да проденем мир, овладевавший нами,
как подобает людям,
15

словно стихшую вещь —
в игольное ушко мгновенья,
ЦЕЛИКОМ .
И тогда —
ничто не возможет скрыться
от пронизывающей весь мир Благодати
(продеваемое — пронзаемо: диалектика!)
Всякое движение в мире
станет мыслью Бога:
тайно —
для врагов, движимых Его мыслью,
принимающих Её за свою дорогу;
явно —
для причастившихся зренью.
И СВЕРШ ИТСЯ ДЕЛО ЕГО!
Оком откройся
в земле моего сердца,
где механический врыт циферблат...
Аминь.

Михайловский замок, осень 1984 г.

16

*

*

*

Есть мысли, что закрыты на замочек,
Пока гребу между голов по делу.
Ведь есть во мне — и мозг, и позвоночник,
И я причастна Мировому Телу.
Есть пёстрый свет, что в кулаке — комочек,
Пока тяну я лямку ежедневно:
Весь мир от нас, как церковь, заколочен,
А в прочей части Замка — правит демон.
И там, где царь за ширмой укрывался,
Огнетушитель и стенная пресса,
И край карниза криво позолочен...
Вот замотдела — он теперь принцесса!
И мы, в посмертной каре за коварство,
Над ЭВМ-гомункулом хлопочем.

Февраль 1985 г.

17

* * *

Театр этих зданий — как колода
Таро: попав, не выбраться вовек.
Прощай, свобода! Погоди, свобода:
я открещусь от раскрещённых рек,
от мрачных ликов этих властных башен,
луны в восьмиугольнике двора,
поголодаю без столовских брашен
и разорву свои договора,
зане они подписаны не кровью,
а слякотью ночною и в бреду...
Как облако, всплыву в лазурь, и бровью,
и бровью, говорю, не поведу, —
и небосвод Эллады и Персиды
меня приимет в отчий океан,
послушать, как зияют аониды
в эфире, что лучами осиян,
Как ураганы пред Иерусалимом
колена преклоняют и песок
целуют;
и, полуднем осолима,
лежит земля, и свод над ней высок;
и вот душа, освободясь, эпохи
перстом перелистает, и с высоты

18

увидит, как бангорские монахи
в хазарский Киев идут со кресты, —
и что мне мрачный север предпоследних
времён, и что мне Тартар неродной,
когда жужжат аттические слепни
над Цинтией моей переводной?
— Но затоскую и под небосводом
по шпилям, что кружатся при луне
безмолвным тароватым хороводом,
по тайной речи, слышной только мне,
её категорическому камню,
иным мирам, дрейфующим во мгле,
как мрачные суда, — и се, эклогу
как парус развернув, скажу земле —
прощай, зане судьбы не переправишь,
в театре стен не перепишешь роль,
и след, что ты в восьми углах оставишь,
вовек ничей, не превратится в ноль.

1991-1995 гг.

19

* * *

Обман следит за нами василиском.
Пока — не люди мы.
Но ты — взлети,
освободясь — над помраченным диском,
где когтем процарапаны пути, —

и властно укажи крылом, тревога,
в разросшиеся области огня
под тонкою землёй — да сердцу Бога
не смогут подменить, а мне — меня!

И — сквозь разрывы плёнок в горних лёгких
земли — когда Ты шествуешь над ней —
касайся, Луч тяжёлый и далёкий,
и светом вызлащай бороздки дней, —

здесь, пред Твоей торжественной угрозой,
фигурки в белом вскинута рука...
— И если пишешь набело, но прозой
судьбу — то ей — судьба черновика.

20

ЯНВАРИ
Е. Ф.

I
И если январи тесны
И если не дали ответа
Из первых туесков весны
Земного жира не отведай

И если январи пусты
Что эти дребезги и дрязги
Не зарься на её цветы
И аксамитовые грязи

Не пробуй сахарный отвар
Из уст из рук за всеми следом
Она хранит другой товар
Для тех, кто подошёл последним,

У заповеданных дверей,
Которым скажут отвориться
По предъявленьи декабрей,
Перелицованных сторицей...

21

II
Бочки обледенели
Во дворе.
Ниже низкого — небо
В январе.
Закругляется купол
Над трубой.
Дым уходит от кухни
Голубой —
Тянется, изгибаясь,
Под стеклом...
Дом наш пахнет грибами
И теплом.
Вот и высохло платье,
Чай остыл.
Включим медное пламя,
Вытрем стол.
Что за большие вещи!
Что за ночь!
Меньше малого — вечность
За стеной.

22

Дай ей чёрствого хлеба —
Приручать...
— Крепче крепкого — небо
По ночам, —
Мебель крупного роста,
Мы и дом...
Не проникай, природа,
В наш мирок,
Выскобленный от страха:
Под колпаком зимы —
Два аршина пространства,
Домик и дворик тьмы.
Это — в сарае — плесень
По стене.
Это — в оконце — месяц
Нагл и нем.
Под колпаком стерильным
Ночь, укрой!
...Тиканьем или ритмом, Лягушачьей икрой,
Оттаявшей мухой,
Порченым молоком...

23

... Во облацех мутно,
Дверь с замком.
Вдруг никого и нету
За дверьми...
Толстостенное небо,
Мёрзлый мир.
Мухи сохнут под снегом,
Спит молоко в норе...
— Ниже низкого — небо
В январе!

24

Ill
Напрасно дверь отворена —
Зима-зимой! — Смотри, смотри,
Как плечи стискивают нам
безвыездные январи, —
прислушивайся и пеняй,
отогревай ледок перин:
они приходят за спиной
и торжествуют до поры,
покуда месяц на ущерб...
И, высвободясь от времён,
Идут в безлюдный край вещей,
неотличимых от имён.
Там тот же сумрак, и стекло
из-под варений и вина,
и толстый снег над рядом клумб,
и выстужена тишина,
и тот же голос меловой,
уже отряхивая снег,
твердит, смыкаясь, как во сне,
высокопарные слова.
1981 г.

25

* * *

На берегу Обводного канала..
А. Иконников-Галицкий
Здесь меж нами и нами престранный живет холодок...
А. Смирнова

Сугубо городское, петербургскожантильное, заносчивое, до
судьбы еще, до выбора, до бурсы —
одним, другим — до выезда, — задов
не вытвердившее ещё, — верхушки
упадка вызубрившее зато, —
помноженный на икс лицейский Пушкин
в советском просайгоненном пальто —
о, искус преждевременных пророчеств,
о, привкус черезмерной частоты
свиданий, — и умелых одиночеств,
и хвалит кукуха. Но — не на «ты»!
Геральдикой Европ, закрыв забрало,
Наставник примагничивает нас, —
На шпагу перекованным оралом
Он страшный свой вооружает глаз,

26

И мним, птенцы у льва: настанут сроки —
И карты в руки, и у нас — игра...
И чёрной кровью истекают строки
В протухший мир — по капле серебра...
Ты задан, ты заранее предсказан,
Определён на роль, — и что за роль!
Тот слог, что на Востоке быть обязан,
Поймёт тебя. Но нет, мой друг, уволь,
Поэт бредёт один, куда не надо,
А Дух кивнёт, — глядишь, и за порог...
Я жду прощанья — и боюсь разлада.
Я нажимаю, — брызгает перо.
Подвоха жду, и не ищу обмана,
Делю и множу, и свожу к нулю...
Что в День Трубы достану из кармана,
Что в согнутых ладонях предъявлю —
Холодный воздух сумерек, в анналах
Не сохранённый, майскую печаль,
Фабричный дым Обводного канала,
На памяти дымящую печать, —

27

И, в степень Стикса возводя стальную
Послезакатно мёртвую струю,
Я вновь к тебе Наставника ревную
И ночи белый brut устами пью,
Но сей напиток — в рифму сновиденью.
Пустеет вывернутая ладонь —
И всходит, как от жара, и владеет,
И улетает странный холодок,
-----»— гг^_

Захлопывающий былые ставни,
Сводящий лица в точку пустоты...
И нет Сайгона, и оглох Наставник,
И ты уже далёко, друг. И ты.

1983-1995 гг.

28

Сад у железной дороги

О семена распада
В материи корявой!
О бабьи толки сада
О мире за оградой!
В подслушанном уверясь,
Мотыгой не окормлен...
О любый, то не ересь —
Лишь бабочка на корне:
Плод недоумья маков,
Жасминье лжеученье...
Мир с виду одинаков,
Но разнится в значеньи:
Сад будет жить да жухнуть,
И лепетать, и вянуть,
А напружинник жуткий,
А грабель деревянный —
Своим нальются соком,
Задёргают руками
И в завтра, что под боком,
Пойдут товарняками.

29

Смени же гнев на милость!
Здесь ни блуда, ни яда.
В вещах гнездится гнилость,
Не в кривотолках сада —
Узорных и убогих,
Крапивных и кухонных...
О демонов дороги
Команды в мегафоны
На языках заклятых!
О неживых осада!
О вой вещей крылатых
В раскрытом небе сада!

1985 г.

30

*

*

*

Зовём — но не спешим принять.
И на перронах воскресений
как вкопанные встали и стоим.
А рядом Ж изнь — и ковыряет лёд
носком ботинка,
и ей пора ещё чего-то ждать, —
и дергает она за поводок, идёт, ревёт и силу набирает.
Зачем зовёшь, а принимать не хочешь?
*

Бывает, мир, внутри себя размыслив,
стреляет в нас на пробу человеком,
резинку на рогатке отпустив;
а то подаст его, как волейбольный мяч, —
и он, вращаясь, вылетит навстречу.
А мы уже стоим, ладони растопырив.
Вот, сетку натянув под небом,
голодные играют хлебом.
Вот кротко, тяжко, с толку сбиты,
солнца летят над полем битвы.
Вот, задохнувшись от испуга,
и я лечу от пальцев друга,

31

а вот, понаторев немного,
за сетку возвращаю — Бога:
не дрогнет у меня рука!
— и оцепляют нас по кругу
С Т О РО Ж Е В Ы Е ОБЛАКА:

живое загражденье,
костры сигналов жгут,
и смотрят с отчужденьем,
и только часа ждут.
и чуть не плача душу я трясу как ветошь —
душа проснись ты очень плохо шутишь
вставай пойдём отсюда...

1982-1983 гг.

32

ПЕРЕД ДОРОГОЙ
I
К живой воде ища дорожку, —
Всё вязнешь в млеко и кисель.
Всё — маета, всё — понарошку:
Бег от себя, а не отсель!
Где — птиц блаженные угодья?
Где — дело, нужное вполне?
Скорее, чёлн, и плоской грудью
С размаху шлёпай по волне!
Где — родина моя резная,
Сказ без концов и без начал,
Где всё, чего в себе не знаю,
Само выходит на причал,
Лиса и кот живут оседло —
Избёнка выделена им...
И длится вечная беседа
С премудрым суженым моим.

1983 г.

33

II
Худая участь или честь —
Я знала суд своей судьбы:
Все — так или иначе — ЕСТЬ,
А мне — ещё придётся БЫТЬ.
Все станут жить, все станут знать,
Я — так или иначе — лгу.
Я всех — солгав, — могу назвать,
Себя — поныне не могу!
Ты не таков? — так назови,
А то — айда со мной взамен
Высокой просекой зари,
Полузатопленной к зиме!

1983 г.

34

Ill
Раф ли
Над раскрашенной страницей,
Под коптящею лучиной
Боязно пошевелиться,
Страшно отступить от чина:
Как бы тайному гаданью
Не отмстила злая меть:
Хворь — насыщенным годами,
Детям — пагуба и смерть.
Боязно не жить вполсилы:
За крыльцом безвидна нощь.
Там по мокрой древесине
С плёткой хаживает дождь.
Воду растирает в ступе,
Упреждает и грозит:
Кто от правила отступит —
Изгваздается в грязи.
Август заревен заплакан,
Навье в ставенки стучит...
Что, хозяйка? Кус-то лаком,
А распробуешь — горчит.
35

Отпусти меня на волю!
Я травы не потопчу!
...Путь горит во чистом поле
Вслед закатному лучу.

1983 г.

36

IV
Ultima Thule
«Прикрывай окно, чтоб не дуло,
Лезь на печь — ночевать.
Ультима, брат, — остатняя Тула,
Дальше нет ничего.
Последний раз в закоптелом оконце
Блеснёт самоварный бок —
И убегает, виясь, дорожка
В трёхцветный плоский лубок.
Пусть грязно у меня в трактире —
Кем ты ни подрядись,
В пустоте, в запредельном мире
Черти сеют редис.
Доступу в эти края не боле,
Чем за квадрат холста —
Алой краске на блёклом фоне,
Шлёпнутой на уста.
А упрямишься — пушке в дуло
Полезай, да и пли!»
Прощевай, последняя Тула,
Край обжитой земли!
37

Лихом не поминай, старуха,
Как фитиль подожжёшь:
Я тебя слушал во все пол-уха,
Верил на целый грош.
Кубок в бурное море брошен,
Ветер несётся прочь,
И на луг, что давно не кошен,
Опускается ночь.

1982-1990 гг.

38

*

*

*

И дик и страшен день вчерашний,
И взвеси мглы над ним, и сыро...
*
За лесом возникают башни,
На каждой — треснувшая сфера...
И вдруг слова меня наполнят,
И словно жизнь меня обыдет:
Друзья мои меня не помнят —
Всё позабыто, позабыто.
И мгла колышется, слипаясь,
И уставляется беззрако.
И вижу я, не просыпаясь,
Над каждой башнею — по знаку,
Над каждой башнею — по ленте,
На ленте — имя золотое...
Но лес, подобящийся Лете,
Колеблет марево густое —
И, ядовитыми парами
Вздох завораживая вольный,
Я через лес бреду с дарами,
С бесценным даром благовоний...

39

Прими из рук моё дневное!
Вчерашний день и дик и страшен.
О возмужавший лес Эвноя,
Откройся мне с рассветных башен,
И помяни меня в дороге,
И дунь на лоб похолоделый —
Когда с подарками Владыки
Я отойду в свои пределы...

Осень 1982 г.

40

Коридор
Поэма о местах и причинах
Он, словно зеркало,
Свободен в проявленьи...
В. Кривулин

Когда сойдёт на стогны града
Зимы мятущаяся ночь,
Все смыслы, коих дню не надо,
Но коих дню — не превозмочь,
В туманном, чёрном, горьком свете,
Не окликая никогда,
Встают — покинутые дети
И проданные господа,
И слышит ухо из-под спуда
Забытое за много лет:
Не чмокание губ Иуды,
Но медленный ему ответ, —
Тогда, в раскаянии позднем,
К ним обращается душа,
И молкнет в сумраке морозном,
И, на копье карандаша,
Молчит, не скачет Всадник Медный,
Мертвы кумиры, спят дома,
Не слышен маршей звук победный —
И для смятённого ума,
41

Что, зарекаясь лицемерить,
В ночную вглядываясь муть,
Не знает, снегу ли поверить,
Туману ли, — неясен путь.
* *
...Так страшно люди и невинно
На всё кладут свою печать.
Они пространства, словно вина,
В сосуды могут заключать.
И те растут в них, как калеки
В китайских вазах: только взор...
*
...А ты, Двенадцати Коллегий
Дымнодалёкий Коридор!
Залог моих Осуществлений
И Обещание Свобод —
Ты послан был к порогу тени,
На кромку вод, на берег блат,
Как гать надёжная над прорвой, —
И видел, кто не воспарил,
42

Как низко восемьдесят первый
Курился, сизый, у перил,
Но пар не сталкивает в воду, —
И слали свет издалека
Осуществленье и Свобода —
Два на болоте маяка...
*

*

Не странно ль вкрадываться татью,
В стеклянной колбочке гореть,
Висеть над собственной тетрадью
И шаг под взглядом ускорять?
Не страшно — из далёкой дали,
Что НЕ ДОЛЖНА БЫЛА настать,
Глядеть? Из области гаданий?
Писать — из: «буду ли писать?»
Но, под ТОГДАШНИМ снегопадом —
Тень за спиной и на судьбе —
Я, с одинаковыми рядом,
Не чую взгляда на себе.
Равны мы были у порога
И за руки во тьме брались.
43

О нас допытывали Бога —
И Коридора дождались.
«Друзья, что выполним, что встретим?
Свод гулок, и любовь скудна».
И обнялись мы в сизом свете
Над чашей горького вина, —
Но, дрогнув, лица исказились,
Прямые выгнулись клинки,
И меж собою мы сразились,
И пали от своей руки,
И каждый, рану зажимая,
Сполз по стене — и смеркся взор.
И тьма сгустилась неживая,
И пуст остался Коридор.
В шкафах молчали минералы,
Невнятный бюст в проёме стыл, —
И вот, отняв ладонь от раны,
Едва ток крови перестал,
Я позабыла цель Похода
И заплутала в нём; а Он,
Объяв меня железным хладом,
Замки навесил с двух сторон, —
44

Мастики запахи и тленья,
И вертикальные дымки...
Я изучила ответвленья,
Я простучала тупики.
С годами сквозняком недобрым
Мне горстку жизни намело:
Я то шепталась с Коридором,
То мстила демонам его,
И серый вечер мерк в окошках,
И сизой болью ныл висок, —
Пока Спецхран его оплошкой
Однажды книги не исторг
На мой билет, — какой — об этом
Речь позже: обок имена.
В ней поминалось о забытом —
И с глаз упала пелена,
И я припомнила, отпрянув,
Что я здесь не жилец — а гость,
И поняла, что путь — не прямо,
И нету выхода насквозь.
Другого я у звёзд просила!
О, что бы осознать скорей:
45

В посмертном бытии России
В одной из тусклых галерей
Я заперта; и в щель — инакий,
Неведомый сочится чад...
И правда ли, что Исаакий
Царём-Антихристом зачат?
И можно ль, чтобы плод прекрасный
Из корня адского возник?..
...Н О С О Л Н Ц А О К Л И К Я РК О -К РА С Н Ы Й
С Е РЕ Д Ь С Т Р О Ф Ы М ЕН Я ЗАСТИГ.
*

*

Я — глаз земли своей невечной
И тем виновна, что — нова.
Здесь те, к кому мой ум доверчив,
Сгорев, забыли про слова.
И дела нету здесь иного,
Чем, считывая палимпсест,
Уготовлять места для Слова
И прозревать Причины Мест,
И горя нету здесь иного,
Чем видеть всякий раз: венец —
46

Не то, что семя; он огнями
Иными светится; близнец —
Но не оно! — так в Коридоре
Начало разнится с концом,
Понеже ОН ЕСТЬ ОБРАЗ МИРА
И на одно лицо с отцом,
Понеже Он своим строеньем
Строй Мира нам являет; так
Вступаем мы с благоговеньем
В него, как в символ или знак —
А сзади, супротив, стокрылый
Загадкой высится Собор —
И дуло, полукругом скрытым,
В него наводит Коридор.
* *
О горе, горе беззаветно.
Всё откровение времен —
Что слово мы, и в слове ветра
Мы — на гвоздях своих имён —
Насилу держимся. — Далёко
Та я — и эта. — Берега.

47

Я — взгляд на мне: он жжёт жестоко.
Послушай вора и врага.
Я не пошла твоей судьбою,
И я не срезала углы.
Мы чудом встретились с тобою
На неком острие иглы.
О, мужество во мне и вера
Сжечь осквернённые листы!
На середине Коридора
Покаюсь — я. Восстанешь — ты...
Прости и мне поэму, Радость:
Я мню — зеркал наставлю. Вздор!
Так Коридор, в Собор вперяясь,
В нём видит тот же Коридор:
Он тоже — здание простое,
Хоть в нём и жил когда-то Бог;
Плод много лиственных Историй,
Причин запутанный клубок...
И что сказать в ответ кручине,
И как оспорить Коридор?
Что нет причин — Первопричине,
Первоопоре — нет опор?
48

Но речь не возымеет смысла,
Как ни тверди Ему Спецхран,
Что, коль не будет воли свыше,
Пилату не построить храм...
* *
...Н ад миром — низкий ветер мора,
Нас туго пеленает мгла,
И мир — очами Коридора
Во все глядится зеркала,
И убегает даль от дали,
От дыма сизого седа,
И, кажется, старо преданье,
А верится как никогда,
И косолапят два паркета,
Хромая к выходу, и две
Стоят вдоль окон призмы света,
Указывая путь к Неве,
На волю, где людскою зернью
Потока с ветром не запять...
Но где-то там, за гранью зренья,
Они смыкаются опять,

49

И, не кончаясь, длятся вечно,
И символ к толкованью — прост:
Сам — изгибаясь бесконечно —
Змий — свой заглатывает хвост,
Подобно Змею Мидгардсормру,
Что опоясывает мир,
И сору из колец Сатурна,
Что тот как кэпи заломил...
* *
Так! Мне был люб мой плен прекрасный:
Бродить вдоль стен, и пить из книг...
Но солнца окрик ярко-красный
Середь строки меня застиг —
И вспомнилось, и запалило,
И умер ум, и за межу
Ступило сердце...
(О поэма!
Тебе ли это расскажу?)
Вернётся мысль ко мне, оперясь.
Твой путь — проверен и певуч.
В твой коридор войдёт, доверясь,
Последний, безоружный луч, —
50

И ложью это будет снова —
Прочней, чем было до сих пор.
Стих — рукотворный дом для слова
Пространству чадный коридор.
И я вхожу в него беспечно,
И он печать свою кладёт,
Но, выгибаясь бесконечно,
К концу и свету — не ведёт...
Кто счислит корни Коридора?
Не в смысле он — так в ритме здесь
Услыши же, услыши скоро,
Мой ум разъят. Подай мне весть,
Скажи, что отодвинут ужас
С полёта возвратиться вспять,
Что кривда коридорных дружеств
Любовью может воссиять,
Что грянет час, когда с местами
Людей — рассудят.
Меж минут
Внезапных встреч восстанет пламя
И дуновенья оживут.
И помышленья станут строги,
И косо ляжет луч дневной.

51

Пройду и встану на пороге,
И Некто явится со мной.
В простом и чёрном одеянье
И подпоясан бечевой,
Он ближних соберёт и дальних —
И грянет полдень вечевой.
И от порога до порога
Пройдём — и разорится бред.
— Не все у ног Твоих, Владыка,
Кто принял в сердце сизый свет!
Кто чашу выпил с похвальбою,
Кто выйти из кругов не смог.
Кто брёл, пленён моей судьбою,
Но в ней остался одинок,
Обманут мной...
В каком кружале
Убийцы их подстерегли?
Какую брань они держали,
Пред чем в пути изнемогли?
В каких они очнулись трюмах
Глядеть, как высится вода?
Сердца остались ли угрюмы,
Не рассмеялись навсегда?

52

Скажи... — И — грянет белым взглядом,
В который — прямо — не посметь,
И скажут: «Этим Коридором
Заутра — путь Его — на смерть».

Что ж, Ave, Via Dolorosa,
Твой час невеститься настал;
Вплетайся, как вьюнок, как роза,
В венок, обвивший пьедестал:
Дар переряженной России,
Черта на ПРАВУЮ ладонь...

Но вот — гремит землетрясенье,
Завеса разорвалась вдоль,
И дверь срывается с навеса...
*
...А там — суббота, бриз, Нева,
И блещет целью для обреза
Вдали собора голова.

53

*

*

Ф илфак. Собор. Нева. Брусчатка.
Пиши ещё хоть сотню строк —
Всё не оставишь отпечатка,
Не повлияешь на итог.
Лишь Купол за Рекой — Великий —
Полудня выдержит удар...
А ты, Двенадцати Коллегий
Многооконный Коридор!
В тебе и в полночь — призма солнца
Вдоль окон по полу стоит...
Приветствуем твоё посольство,
Немую речь и грозный вид:
Кто принял причащенье Пира —
Те квас его в себе несут...
* *
...Когда на ледяных рапирах
Нас держат звёзды на весу,
Или — чистительная вьюга
Владеет городом одна,
54

И от полдневного испуга
Душа, оправившись, бледна, —
Когда над миром мир горюет,
А тот над сундуком сидит —
Бьёт час ходатайства деревьев
За домовину посреди.
Всё в мире воздевает руки,
Всё подтверждает Страшный Суд,
И над соборами — воронки
Крутящиеся — восстают;
Тогда открыты книги знаний,
Позёмки острые пылят,
И Коридор несёт, как знамя,
Забитый снегом циферблат.
И в этот час, стихотворенье,
Скажи, отважься до конца,
Что геометрия строенья —
Один из языков Творца,
Скажи... А то проступят руны,
Людская гордость станет прах;
Как коробком от спичек, луны
Пренебрегут в своих мирах
55

Им — Коридором...
— Нет — он крепок:
Он врос на сорока ногах;
Он — шествий знак, недвижный слепок,
В иных вершащихся кругах.
Пусть он несёт в себе руину,
Пусть всё пожары навестят, —
Всё в Божью врезано судьбину,
И всё прощённое — простят:
ЗДЕСЬ ДУШИ, ДАННЫЕ ДРУГ ДРУГУ,
В ПРОСТРАНСТВЕ ОПИСАВ ПО КРУГУ,
ВЫХВАТЫВАЮТСЯ ИЗ МГЛЫ,
И, СРЕДЬ ВСЕЛЕНСКОГО ПРОСТОРА,
В МЕЛЬЧАЙШЕМ ПОЛЕ КОРИДОРА
ГОРЯТ НА ОСТРИЕ ИГЛЫ.

Зима 1984-1985 гг.

56

*

*

*

Заиндевелое окно
и металлическое солнце.
И мы, не собираясь разлучаться,
уселись на полу — кидаем огонёк,
он обжигает руки будто мячик...
Так здесь тепло и вечно хорошо.
К сердцам не подступает чёрный лес
и тёплый свет в углы сердец проник.
И знаю я, что времени немного,
что в городе погашены огни,
и нам грозит не кровь, а что-то пуще.
И мякнет горе как барсучий жир.
Я знаю, да не вижу, — знать, не нынче.
Здесь, под защитой праздников незримых,
как в зраке урагана тишина.
Кидай, кидай, и мы ещё успеем
узору подивиться на окне.

Декабрь 1982 г.

57

*

*

*

О чай жасмина, рага из Тибета,
О бесофоров мелкая монета,
Невы багровосиняя вода,
Ветр и Поток китайских чудодеев,
Ночные превращенья иудеев —
И неофитов тучные стада!
Богата я, — но вспомню и не рада,
Как во цветных кофейнях диво-града
Меня встречал монах переодетый,
Худыми новостями угощал,
За кофе стоя с Божией рабою, —
Всё, дескать, притворяется собою.
И гривенник сжимала я нагретый,
А он меня масонами стращал.
Не стилизуйся, — говорит: не надо!
Не обрести мне внутреннего лада.
Я плохо понимаю москвичей.
И всё мне мнится мельтешенье ада
В солёном влажносинем плеске града,
И мучает двусмысленность речей.
58

И право! Я могла бы быть любою!
С какой мне стати цацкаться с судьбою?
Мне чужд гастрономический прищур.
Пылить в глаза — какая в том услада?
Ж изнь неуместна как в бою тирада,
Как мишура на страшную пращу.
«В сердцах звучат шаги, трещит преграда,
А стража вся снаружи — для парада...
Но наша жизнь сама наставит нас.
На пятницу в мороженом — отрава.
Вокруг собора вырыта канава
И срублены берёзы. Близок час».
Но что за час? Безвремение длится,
Часы стоят — не лучше ли молиться
И в простоте часов не наблюдать?
Но бородой он тряс на эти речи:
«Нам остаются считанные встречи,
Мы в центре бури — в том и благодать».
И каждый раз, прощаясь, прямо в руки —
Не ждать ли нам, действительно, разлуки?
Какие-то орешки высыпал...

59

— Монах!! — И где ты, смех и бойкость речи?
Пред чем — так утешают? Сгорбив плечи,
Бредём — по чьим бы, выведать! — стопам.
В сердцах звучат шаги, смердят окурки.
В солёном влажносинем Петербурге
Великий княже, огради его
От стукачей, от честолюбии света,
От преданных поклонниц, от поэта, —
Запомни возле Лавры навсегда.
Меня же не свяжи с его судьбою:
Оставь меня чужой, оставь собою —
Не годной ни к служению, ни к бою,
Пусть слабой, пусть боящейся Суда.

Ноябрь 1983 г.

60

* * *

О, это был немалый куш,
без нас был сыгран этот кон, —
и град поял её, как муж,
как королевишну — дракон.
И ей досталось от пелен
сказать судьбе: остынь, замри!
Постылый брак, богатый плен
В забытых заводях земли!
А в людях — угль полуугас,
и древа вывернутый перст
укажет в нарочитый час
на выход в хлад полуотверст...
И нас венчали без венцов.
И я — не я, но я живу.
И братьев я к себе зову
со всех сторон, со всех концов —
от скальных иноческих гнезд,
от вольных златоглавых туч,
от век&, где таится Крест,
и от Горы, приявшей Луч:

61

Бог в помощь Богови служить!
Придите вызволить сестру!
А то — постылому не жить,
а мне — погаснуть на ветру...

1983 г.

62

*

*

*

...зло, нападающее на нас
и входящее в нас, не должно идти
дальше, но мы обязаны пережечь
его в себе и уничтожить.
И з разговора

Белая ночь,
Порт,
Запах мыла — и рыбы.
На пустыре вчерашнем —
Багровая церковь
Ликами всех времён...
...Окаменевшее солнце заката,
выкаченное на окраину:
не ходить же за ним далеко:
ночь коротка...
*
Золотятся его витражи,
и резной силуэт его тёмен
у порога стеклянных небес.
Радуйся!
Никогда ещё не было так тяжело, —
это значит: добрый ломоть Мирового Зла
сам идёт в наши руки,

63

значит — натёрший кожу разлад —
претворится в азарт, а муки наши — не муки,
а труды;
и горе рыбине той,
что колотится в нашей сети золотой:
тут-то ей и конец.
И вот
от залива — светает — сквозь белые стёкла — вперёд!
Запах мыла — и рыбы.
Купола набухают в отмытом, расчищенном небе,
и на всех пустырях по багровому солнцу встаёт.

1984 г.

64

Парсифаль
Свобождайся же, день вчерашний,
Несмеющийся, оскуделый!
Я, бессильный сосуд, скудельный, —
Я ушла из надёжной Башни.
Я познала путём пощенья,
Я познала тропой обряда
Шестерней вековых вращенье,
Мирового изнанку лада,
Подземелия вин в сосудах,
Низкосводия переплётных...
Я вчиталась в секстаны судна,
Я протёрлась среди добротных
Жерновов для размола хлеба,
Я узрела леса на зданьи —
И, далёко в прорехах неба,
Недвижимой звезды стоянье.
И — круглел уплощённый воздух,
И душа возвращалась в жилы.
В разведённые ткани мозга
Как песчинку звезду вложили —
Неживое в живую гущу! —
И живое не без опаски
65

Ощутило среди живущих
Различенье своей окраски.
Коль не знаешь, откуда лучик,
Он вещей — не красноречивей...
Ощутило среди живущих
Различенье своей причины:
Перламутром сочась и желчью,
Мякоть плоти саднит и колет...
Ты растёшь ли, глубинный жемчуг,
В потаённых моих покоях?
Ты растёшь ли за лязгом башни,
В дальних лунках моих забвений?..
...Я — покорный моллюск — я, бренный
Прах — покинула день вчерашний.
* *
Я — покинула храм. Прости мне!
Я не знаю причин движенья!
Я познала путём усилья,
Послушанья и униженья
Сочленения труб скелета,
Провисание шлангов грузных,

66

Архимедовы диски света
И тяжёлое эхо кузни.
О подвалы вина в сосудах!
Скрип шарниров! — Душа в тревоге
Ощутила среди соседей
Отклоненье своей дороги, —
Но проход замурован камнем.
Я закрыта в изнанке зданья...
Монсальвата владыка!
Как мне
Вопросить про твоё страданье?
Но — коня мне выводят слуги,
И — поёт волна:
«Не усердствуй!
Прах и пепел — твои заслуги,
Неотёсанное сердце!»
И — покуда за камнем входа
Зреет жемчуг вина и хлеба —
Я лесами, не зная брода,
Проношусь по земле без неба,
И путей моих непочатых
Осветить пред собою нечем...
67

Что мне знанье колёс зубчатых,
Схемы движителей вечных?
Что — горючих состав эссенций?
*
Стук копыт, и душа разъята.
*
И саднит, и лопочет сердце
О сокровище Монсальвата.

Петров Пост 1983 г.

68

*

*

*

И звёзды нас — не оставят,
И время нас — не осудит:
Не было — но есть и станет,
Не будет — но есть и будет.
И в пятницу нам — оступиться
Или принять обиду,
А в прочие дни — толпиться
И вечно терять из виду...
Но воскресенье грянет
И всё, что ни есть, разбудит:
Мгновенье нас не обманет:
Такое было — и будет.
Семь дней у всего творенья,
Суббота на нас, о други —
День смерти и предваренья.
И мы возложили руки
На голый песок надгробья,
Где камень давно расселся...
А там — поднимались рёбра
И глухо толкнулось — сердце.

Старая Ладога, 1985 г.

69

*

*

*

Так был ли Апрель обнародован зря,
Как кисть винограда на белом снегу,
Звезда на ветру, дуновенье Царя
И луч из тумана на том берегу?
Как стукнуло сердце в берёзе! — и вот
Диана, а с ней — Аполлон
Жезлами к стволам прикоснулись.
Живот
От глада и льда исцелён.
Но я — Ниобея...
Не бани земной
Я, боги, просила у вас!
Что было — трагедия в лоне зимы,
Истаяв, становится — фарс.
И — сетовать мне, повторять, горевать,
Указывая на восток,
Что Пасху — опять подменили!
Опять
Мы тешимся смертной весной.
Но, видно, с какого-то времени так...
Любой нам бесславен задел.
Не Город Богов открывает моряк,
А Южную Землю Людей...
70

Но свет-от — не клином на этой стране,
И жить ей — не век во плоти...
*
И скушно, должно быть, нести на спине
Слепцов, не хотящих идти.

1984 г.

71

*

*

*

Что смотришь незнакомцем, друже?
Что осекаешься, пиит?
Глубоким вздохом безвоздушья
Над миром Пятница стоит.
Ты скажешь: долго ль ждать Субботы,
Она настанет точно в срок —
Уже пасхальные заботы
Нам разжимают кошелёк;
уж полдень минул, не сутулься,
не горбись, не твоя вина...
*

— и, страшным выпаденьем пульса,
повиснет в доме тишина.

1986-1995 гг.

72

ЗНАКОМОМУ БУДДИСТУ
I
Чуть свет растянется в порту —
Туда несметное кочевье,
Туда, где треть землян в порту
Готовит Ноевы ковчеги.
Светло, — но это не огонь,
И перепонкам нестерпимо,
Как будто тысяча богов,
Спокойно ахнув, отступила,
Как будто сотня бодхисаттв
Кусками скал сбивает кегли...
И вот возносятся леса,
И в трюмах высверлены кельи,
И верфи чёрные горят,
И ветер выдохся в тумане...
— Но кем обещан Арарат
В послепланетном океане?
— И грузы каменных ведант,
И чёрные хоругви мандал...
— Но кем обещана вода
За тем бессолнечным туманом?
Май 1981 г.

73

II
Всё толпилось, выживало,
Всё здоровалось, любя.
Никогда я не живала
Так далёко от Тебя!
Где я? с кем? Пейзаж невнятен.
Распадаются клише.
Знать, немало белых пятен
В мне доверенной душе.
Под какие небосклоны
Без путей приводит Бог?
Тьмы земель неосолённых
Мир доселе уберёг.
Так, поднявшись над ложбиной,
Видишь тучу грозову...
Назову её чужбиной —
Слишком д о м о м назову.
В зорком дне иного света
Будь, душа моя, зорка!
В старых книгах — нет совета,
В новых — нету языка.

74

Примиряться — не умею:
Меч словесный обнажу...
К бою же! — на Идумею

Я сапог мой наложу.

1984 г.

75

Ill
...Подбородком о клеёнку —
слушаю под стать ребёнку.
Не последнее ли вместе?
Слушаю под стать невесте.
Что меж нами учинится?
Слушаю под стать чернице.

*

...одно скажи:
взойдя на эти рубежи,
ты — не заплачешь обо мне?
ты — не пойдёшь меня искать?
ты — не пойдёшь меня искать?
ты — не заплачешь обо мне?
ты в небе — не начнёшь тужить?
Так как ты смеешь рядом жить?!

76

*
Я поняла, что этим жила,
что Воскресенья для нас ждала.
Ладонью рану должна зажать:
живу — и не оставляю ждать.
Не знаю знаков! Не смею знать.
Мне путь — любить, а тебе — знавать.
Твой путь — прямиться, клониться — мой...
*
Слова из света: вернись домой.
*
Не обессудишь на укоризне?..
...Ты — вспомнил что-то — из прежней жизни.
Вот там, бывало, руки дрожали,
Любили, вспыхивали, рожали...
А в этом — что-то от наваждений.
Ведь это — дело других рождений,
77

Где от семян не растут драконы...
Миры иные — свои законы.
Да ну, сердечный!.. Господь с тобою!
Ты больно лёгок с моей судьбою,
И ты не знаешь, не знаешь броду.
*
Бог заплатил за мою свободу.

Весна

—

лето 1984 г.

78

IV
Видно, настала пора снаряжать караваны.
Давит догадка земель, и набеги кровавы.
Ж гут и горчат на лице прикасания дали.
К нам дотянулись края, коих мы и лица не видали, —
И девяностым псалмом мы незнаний своих не замолим!
В странах, неведомых Книге, за времени морем
Люди и боги от века стоят городами...
Там ли твой череп в нагорьях схоронен, Адаме, —
За Иорданом, за морем, за мозгом, за миром...
Встань же, Господень посланник, расправься с кумиром —
Кроткую руку простри над горами и над городами...
-- Что тебе есть, что назад побежал, Иордане?

1984 г.

79

*

*

*

Я человек травы да туч.
Вращает солнце толстый луч.
Душа огромна. Путь далёк.
На бугорке — монастырёк.
Любимых я пережила.
Запел закат, дохнула мгла,
Где дерева — гореть кострам.
Вернулся струг из чуждых стран.
Белы, как под землёй снега,
Цветов посхимленных луга.
Вернулся брат лицом иной:
«Сестрица, будь моей женой!»
И размыкает свой ларец,
И воздвигается дворец, —
Как цепи баснословных гор,
Как чей-то неподвижный взор.
Я обернусь — при синь-луне
Моя сестра плывёт в челне.
И н о е на её лице.
Что, госпожа, в твоём ларце?
Святынька? Баночка румян?
...Н а поле — войско басурман.

80

Вот край предсказанных времён!
Вот бой! — А мне не по плечу
Ни сестрин белый бранный лён,
Ни тяжесть братниных кольчуг.
— Я — человек травы да туч.
Весь мир открыт с уступа круч,
Все небеса... — Свисти, стрела!
Любимых я пережила.

1983 г.

81

*

*

*

...И обратишь, и обретёшь,
И синие шатры раскинешь.
Ты, старый мёд, ещё течёшь!
Ты, прошлое, ещё не стынешь...
*
...там, окунаясь в молоко,
плывут цветные странные предметы,
ныряя и редея.
Солнечные ФА,
Лиловые резиновые носороги,
Пузырчатые музыкины ноги
И сине-алая кифара,
На винтики пловучие разъята;
Куски серебряного шпата,
Арлекиновые трёхголовые рыбки
И расписанные пергаменовые обрывки, —
мелкие, и у каждого младенчески раскрытый глаз,
и каждое вполоборота глядит на вас.
По берегам той реки —
Пески...

82

По луговинам, соли не соли —
Кисели...
А за морями, куда впадает она —
Страна:
Там купола алы и сини
Среди кристальных торосов,
И с ясного неба снег, снег, снег...
*

*

Ухватись за льдину.
Мы выплыть сможем —
Ледоход бесконечен, безбрежен.
Это — масленичной недели вещая синь,
Это — прошлого мягкая грудь, ТАОРМИЯ, —
Перед выходом в дальнее море,
где на том берегу
Купола алы и сини в падающем снегу
Под лазоревым небом...

...Ледоход.
И вот
Меж серебряных льдин ноздреватых
83

всплывают
серебряные блюдца...
серебряные статуэтки...
— это прошлое всходит во времени,
и письмена оттуда —
посеребрённые кресты, и дискосы, и чаши —
как шуга, как жир ледяной неумолимый,
до горизонта шурша серебром ноздреватым...
Мёд и млеко,
мимо рта, мимо пальцев уйдя, истаяв —
серебром всплывают из тёмной бучины,
и ни единой бусины не застряло в морщине
складчатой чаши какой-нибудь,
ни одного эмалиоля, —
только опутали кружево диска чёрные травы...
Лазарь тоже когда-то из савана вытащил, удивляясь,
водорослей бурый клубок, пахнущий йодом...
...Память смутна и могуча, как многоточье...
...Сам Король говорил со мною сегодня ночью —
древних подлинных стран, текущих мёдом и млеком,
бывший Богом, звавший себя человеком.
...Сам Король отвечал — теперь-то! — про час возврата:
что не вернётся ни завтра, ни послезавтра:
встреча — там, за бастионами гор и туч,
синих и алых стен, синих и алых круч,
84

там, где вечно снежно,
где вечная ясь и твердь
вечно лазурна.
Там, только вашу смерть
перетерпите — смертным ли смерть невмочь?
Это как выиграть бой или вырастить дочь...

Зима 1987 г.

85

*

*

*

«Эль Греко, — шепчу я беззвучно, — Эль Греко...»
В подряснике чёрном я вижу там человека
на берегу Монастырки, на Троицын День — и как будто..
*
Малороссийский говор в глухом углу Петербурга,
крепкие девушки в синем — болтаются косы...
То-то на Пасху кричат студенты, звероголосы,
снежная вьюга клубится, я слеп от тумана...
Где он — алмазный блеск креста Гаэтана?
Я человек лишь по виду, внутри же — другое и даже...
*
Так пощади же меня, о суженый Княже!
Сморщились мы вместе с плёнкою, время покрывшей.
Ты же летаешь свободней — прекрасней и выше —
над облаками земли, открывая, что ЗДЕСЬ ЖЕ
целые — в соснах — поляны (всё чаще? или — всё реже?)
где не растёт наше время, обволакивающее место:
просеки растра, или разрывы — у рабства:
ты, стоящий свободно на обочине нашей дороги!
Нам, полуголым и связанным — бич обвивает ноги...
О пощади меня — восходящий как ветер с моря
на стогны града, где чернь ремонтирует ваши соборы,
чтобы ты и твои друзья — грянув, как пробужденье,
86

нежным утром, цветным и могучим,
возвратились как люди в человеческие земли,
изгоняя временную нелюдь;
чтобы по одному, опершись на мечи, стояли
у крепостных башен,
наклонив в послушанья прекрасные головы
перед Крестом Воздвиженья, — солнце блестит на латах...
Пощади меня — искажённым глядящую ликом
сквозь струящуюся скверную воду
тщетно ловлю я луч утра
и эфемерные отраженья ночные
дня — возле дна...
•«Эль Греко, — шепчу я забывшись, — Эль Греко...»
На берегу — или грежу? — я вижу там человека,
в чёрном подряснике, сутулящегося стройно...
Не говори мне, друг: «В храме поют «Достойно»,
встань, как положено, слева, кайся в смиреньи слёзном
и не пытайся Бульбу смешивать с польским ксёндзом!
Слушала лжепророков, разную блажь читала, —
скажет он мне, прищурясь, голосом из металла, —
так и проходишь возле, и не найдёшь до века...»
*

На берегу Монастырки вижу я человека —
(О душа моя, что ты не держишь строя?)
— Тополя у входа стоят, как столбы и струи, —
87

Каждый из них как свёрнутое знамя,
Как подёрнутое пеплом пыланье, пламя,
Словно знак надежды, словно в ладонях рана...
*
И Стоящий скажет: -«Не прикасайся! Рано».

1985 г.

88

Муза плача

Ты — Муза Плача, Ты — вот кто,
Ты — Муза сиротств и предвестий,
Ты — Муза моей правоты,
Ибо не прав счастливый.
Вот отчего ты молчишь
так изнурительно долго
и не подаёшь вестей.
Ты — муза разбитых мною кувшинов,
оставленных на дороге;
Ты над вечной струёй
вечно печальна сидишь.

т о г.

89

М узе

Не то, чтоб нет тебя — вестей не подаёшь.
Но время — та же даль: ты не везде живёшь,
Ты не вода, не свет, не разлита в ветрах:
Корпишь в своём саду, — а мне привычней страх
За тех, кому и даль — лишь время для ходьбы,
Кто ставит в ней дома и мастерит гробы,
А если дом сгорит — не спи и холодей:
Уж если разлучён ты с кем-то меж людей,
Вас могут разлучить и в будущих веках...
Прости, что не перо — свеча в моих руках:
З а лесом, за холмом, там, где блестит вода,
Мы встретимся с тобой — а с ними никогда.

1990 г.

90

* * *

Дни разлуки с Тобою —
дни встречи с вещами:
глажу их по головкам,
плачу и обнимаюсь.
Без единого слова они отступают в тень
с первым веяньем Ветра.
А стихи мои, кто вы?
Если — одна из вещей,
буду оплакивать вас паче жизни,
но однажды расстанусь;
если же — веянье Ветра —
будьте когда хотите,
ибо веет где хочет
вольный Ветер.

1990 г.

91

*

*

*

Оплакивание — мой долг:
Судеб разбитых, слов непрощённых,
Завистников влюблённых
и дев неотомщённых:
Иуды и Амнерис,
Андрия и Марии.
*
В любви последней и последнем горе
Шумит с угрозой и чернеет море.
Одни — одни — пред вечностью слиты —
Упав на камень гробовой плиты —
Одни — на безысходность, навсегда,
До, прежде, после Страшного Суда...
О ком ещё — о так! — рыдает Бог?
И с Ним — мы все, как чёрный хор, у ног,
У ног Его, безмерно, безутешно,
У стен презренья, что растут неспешно,
Как поколенья, что растут во мгле,
Готовясь воцариться на земле.

Ноябрь 1987 г.

92

* * *

Во тьмах провалах тишины
приоткрываются в молчаньи
моря вокруг моря внутри
лишь созданы — но изначальны
приоткрываются стихи
недорифмованы но внятны
крик детский остриями в небо
упёрся
купола тихи
небесный свод коснулся кровли
морская зыбь коснулась дна
раздвинув тёмные покровы
дорога тайная видна
и вновь незрячести на спаде
(иль — зрячести) (иль — той воды...)
окно и крик и храм и садик
вновь сотворённые тверды
помилованные и снова
сменившие незримый смысл
стоять пока другое Слово
не возвестит Господню мысль
о них
93

Диалог
ГОВОРИТ ОНА

— Истина явлена этой зимою.
О чём теперь толковать?
Всё имеет конец:
слова и паузы между ними,
ближние — и дороги,
а о неделях нечего и говорить —
это всего лишь фигурки, которыми нам осталось
искусно и кропотливо заставить пустую доску.
Правда всегда является,
стоит зиме простереться немного дальше —
ибо она всего лишь стоящий вокруг повсюду
видный при свете свечи незажжённой
просто конец:
пустота в клетке у сердца,
будущих верных друзей утрата...
На глубоком сером фоне Ничто
мы — свет предвечерний:
ибо вещи стоят каждая со своим обрывом,
с Часом, когда они прекратятся.
Так мне виден близкий конец Деревьев.
Тьму и холод встречаю — прямо
на пути Твоём, Друг!
Шум ли слышу и гомон — приглушены
наступающим за ними молчаньем;

94

у плодов — картонный привкус небытия,
и зима, прекращая гомон детской игры,
предваряет своё будущее господство...
Посмотри на это страшное Солнце,
обрывающееся впереди,
и на мир этот — яркий, анатомический мир,
закругляющийся там, впереди, тупиком в пространстве...
говори т

он

— Солнце держит его, как огромный крест,
удалившись от него в бесконечность —
однако, мы его созерцаем —
крестоносное Солнце...
ГОВОРИТ ОНА

— У него свой — водопаду золотому подобный,
и стене золотого нагорья подобный,
свой обрыв.
И уже вечереет...
говорит

он

— Поперёк дряхлеющего мира
Веет ветер будущего из потира,
И не тьму, не обрыв возвещает он,

95

Раздувая ткань, взметая песок, взметая.
Ты не знаешь, куда уходит, откуда приходит он,
как ложится мгновенной радугою на склон
пирамиды, на грани тайны
бытия...
ГОВОРИТ ОНА

— Я давно не слышу голоса дальних бурь —
я рассказываю о нём затверженные правды.
Кто бы знал, что это за мука:
очевидное в ткани жизни,
чем живём и существуем,
много лет несущее нас —
защищать, возвещать, возвращать в разговорах
будто это не хлеб во рту,
не скелет в готовой обрушиться мягкой плоти,
и не в жилах кровь, а — идея среди идей...
говорит

он

— Тот, Кто стал человеком среди людей,
Может стать и идеей среди идей.
ГОВОРИТ ОНА

— ...а Ты ведь хлеб во рту,
и Ты корабль в порту,

96

и первый вздох в ноздрях,
и мурава на здех,
Ты — в рёбра вечный стук,
Немногословный Друг...

97

О России
...Так, в прошлое России возвращаясь,
мы узнаём: сгущается туман
над сенокосами.
Ни тех одежд крещальных,
ни дюжих молодцев, одеянных в кафтаны —
обман, обман...
Не надо не тревожьте —
оно печально стихло позади.
И где родной святой? и где печаловождь?
Не там, но на дорогу погляди:
там, впереди.
*

Остался в прошлом — не Покров, способный нас понять
на том пути, ведущем вспять,
не церковь белая меж вод,
что, руки опустив, зовёт —
там — просто храм:
он безответен, служит, спит в себе,
там службы и толпа, и дьяк — ни а ни 6е.
Так служат и у нас, в начальной школе лет...
Проходит ТЕЛО МЕСТ с теченьем лет,
и отрок, что с друзьями в городки играет,
о красном волоске на темени — не знает...

98

Покинутые храмы — мир ИНОЙ.
И если оживут — уже НЕ МНОЙ.
Они стоят, на меч облокотись,
как на помолвке у жены — переодетый князь;
они молчат — готовы — часа ждут...
Над ними собираются в окошки небеса
и силы копятся, неведомые ране,
и длинная тоска лежит над гранью вод,
и по воде Покинутость идёт.
*

и мы — увидев и крестившись в это —
садимся в класс подготовительный сперва:
учить, как А и БЕ читать по книгам Света,
как завтрашняя сеется трава.
В многолюдье церковной службы вошли —
буква BE!
Мы же слышали, слышали хоры в незримой листве,
но придётся смириться с неспешностью старой науки:
алфавита не хватит, чтоб оку прочесть эти звуки,
но дай Бог добрести до ГЛАГОЛЯ — и не заблудиться в траве.
*

...не к прошлому России путь держу —
на скошенное поле выхожу,
99

а там Она — оставлена — встаёт
и ветром хлещет, и псалом поёт.
В полях оставив вздутые квашни,
отцы давно из этих мест ушли:
там, в прошлом, своего невпроворот —
не отвлекаться ж на чужой народ,
всяк с самой люльки — о своём талане...
Теперь отцы — на тронах и в тумане —
ждут Тех, кто с моря к ним придёт.
*
Смотрите!
*
Готова пашня.
Нелепости не вкралось в Божий мир,
и нас не отдадут абсурдному страданью —
вот сильный нам, вот свежий, свежий ветер!
Уроки принимая по церквам,
мы ждём призыва перебраться к вам
из сна, где с ближними, которых схоронили,
корпим, чтобы не всё погрязло в иле,
о главном забывая расспросить...

100

О, если 6 вмёсте не детей крестить,
не делать дел — а их невпроворот...

*

Но каждый новый год — ЧУЖОЙ народ,
рождаясь, прорежает рожь, сполна
чужой — как мы отцам, как времена —
самим себе; и только вольный свет
над нами всеми — вот ему вослед,
вспять не косясь, идти бы до венца...
*

А ждать Суда и скорого конца —
не выучив ДОБРА и буквы ЕСТЬ —
бесчестие на доблестную десть.

*

Приветствую тебя, земля,
и напряжённое вниманье
дорог, что смерились и, пыля,
ведут, освободясь от знанья.

101

Что им за дело до того,
что ими мы бредём к ночлегу,
на временное торжество
или к неведомому брегу?
Заколыхаются — и понесут
могуче, молча, на спине качая,
в померкший на востоке горизонт —
(о волен князь вести войска в поход,
войскам о том пути не отвечая)
(не бойся о душа: то — сила Мужа,
что деву от венца на пир ведёт)
БЕЗ ВОЗВРАТА
ЗАБИРАЯ НАРОД К СЕБЕ
НА УГОТОВАННУЮ ЗЕМЛЮ
ОТКУДА ПОСЛАНЫ СТОЯТЬ ПОКИНУТЫЕ ХРАМЫ И ВОЗВЕЩАЮТ ПО РОДНЫМ ХОЛМАМ
ЧУЖИМ ПРИШЕЛЬЦАМ НАМ
И ТЕМ ЧУЖИМ ЧТО БУДУТ
О ПРИБЛИЖЕНЬИ ОБЩЕЙ ТАЙНЫ
*
(Вот и стихотворенье
кое есть одна из дорог

102

вывело
из привычных полей
туда, где скоро явятся иные знаки
и в какую бы мысль и книгу и время
ни пыталась бы я спастись —
я вернусь на эту дорогу
Прощай благослови мя
храм Покрова
перед вечной разлукой
с сиянием в самом конце
АМИНЬ)

Веема 1986 г.

103

♦ * *

Луч — над куполом раскоканным,
Крытым старою фланелью...
Ах, — над садом перекопанным,
Перестеленной панелью, —
Небо, небо! — сыпать стразами —
Да хотя бы и жемчужинами?..
Переставленными фразами
Тщетно говорить о нужном, и —
Тщетны щедрые усилия
Облаков — над девяностыми,
Тщетно пенье — над Россиею
Сиринов со Алконостами, —
Только луч обескураженный
Всё не делается тоньше —
Над Россией переряженной,
Но всё той же, той же, той же, —
под запёкшеюся кровью, и
под загаженной одёжею, —
над пейзажем перекроенным,
но, проклятие, всё тем же!
1985-1996 гг.

104

* * *

Апостольский, архангельский, небесный,
Подвешенный над ледяною бездной,
Пройти тобой от Дома Книги до
Финляндского вокзала — никогда
нельзя как по земле; до синевы
заиндевелой, сторонясь Невы,
до пурпура, до мрака, до поры,
как снизойдут нездешние миры
на мёртвые дома, в просвет колонн,
где безымянный град — уже не он:
костлявясь, дерево подол приподнимает,
река иное небо принимает, —
и, не сойдя с ума, не сможешь ты
полкосмоса пройти до темноты,
а то и три-четыре — на миру
и смерть багрова; ибо на пиру
планет и сфер не каждый проползал
под праздничным столом; уже вокзал
манит вдали; ты подсмотрел совет
стихий и сил, и до скончанья лет
трубить тебе теперь на каторге планет.
Петербург, 1995-1996 гг.

105

* * *

На лёгкой туче пролетая,
районы Питера листая,
мой взгляд, свободный и ничей,
скользит по линиям лучей —

невидимых, но не бессильных:
крестов — церковных и носильных,
ужасных зданий, мрачных дум
и лжемолелен, тлящих ум.

На лёгкой туче, позлащённой
закатом праздничным, — над чёрной,
извивом, Мойкой, в безопасной
дали, пасхальной и прекрасной,

гляжу — и страшные скрещенья
лучей — слежу, и запрещенье
спускаться — чувствую как благо,
но рвётся под пером бумага...

но почему? — к воде свинцовой
не рвусь я; вдоволь над Дворцовой
я навидалась полнолуний
в горячих сумерках июней;

106

летя, как над шатром Казбека,
над Исаакием благим,
внимая спору, что от века,
неслышный слышащим другим,

как с Шат-горою, с телебашней
на невместимом языке
ведётся, грозный и домашний,
и отражается в реке, —

лечу — и нет в душе борений,
и вы не поминайте мне
о страшной питерской сирени
и трубах у меня в окне.

Июнь 1996 г.

107

* * *

Благородные дерева Европы
Безмятежно стоят, разделясь на группы.
Наши —в ужасе валятся друг на друга,
Не терпя вращенья земного круга,
Ощутимости воздуха, ветра, влаги,
Опасаясь кончить листком бумаги
Или мёртвою шпалой с тупою шеей
Под пятою узкою рельсы-шельмы.
Благородные облака барокко
Над Европой стоят, не пугаясь рока,
И растят свои корабли и башни,
Наполняясь мирно дождём вчерашним.
А в России, в холодном её просторе,
Разметались расстриженные Престолы,
Окопались ссыльные херувимы
И пророчат Я ф , непереводимы,
И с неслушною круто толкуют тварью,
Заливай^ю т расплавленной киноварью.

Ну?а тварь в поднебесьи орлом ширяет,
За шкирятник шавок волкам швыряет,
И, набравшись пьяной болотной тины,
Норовит сапогом наступить в куртины

108

Далеко забредших на север садов Европы^
Где, отсутствуя взором, статуи тянут стропы

Парусов Петра, голубых от пыли,
Не желая видеть, куда приплыли.

1993 г.

109

Письмо из Германии

Не здесь, не здесь пространство для стиха,
Отнюдь, увы, не здесь, где эс-це-ха
Читается как «ш» — а там, вдали,
В петровской колбе, там, где корабли
Под парусами взбугривают гладь
Невы гравюрной, — в тех краях, где гать
Проложена стихами средь болот;
Облупленных пузатых балюстрад
Далекий край, трамвайных рельс, дерев
В Румянцевском саду, — и где, воззрев
Единожды на город, алый диск
Запахивает тучу; обелиск
Уходит в серый мрак; и вы, и вы,
Бредущие по берегу Невы, —
Вам сумерки грозят своим перстом
И беспасхальным будущим постом.
Но время не шагает по прямой,
Как в Эммаус, бредущие домой
От предрассветных ранних литургий!
Приветствуем же замысел благий,

110

Отвыкнем же от юношества, от
Надежд его, терзаний и пустот,
Заполни же пространство, о поэт,
Блаженной речью, ждавшей тридцать лет.

Февраль 1997 г.

111

* * *

Далекий лай на улице Мюльвег.
Звезда над полем. На излёте век.
Тевтонские холмы. Глухая ночь.
Осталось на три точки многоточье, fin de siecle, а мы удалены
от вмёрзшей в лёд Невы, и не видны
закаты нам над дамбой, и узда
в зубах у четырёх коней; звезда
одна передаёт нам в очи весть
о том, что в сроках мест — обрывы есть,
что, обойдя вниманьем острова,
к заливу низвергается Нева,
как Ниагара; что двадцатый век
обрушился, не докончавши бег,
в пустой февраль без Бродского, в своё
опроверженье, в мёрзлое жнивьё
за улицей Мюльвег, куда уже
не ходят на прогулки; на меже —
лёд и вода, а дальше — скудный снег
и комья глины, и печальный бег

112

автомобиля в сумерках — к огням
универмага, брошенного дням,
как кость, чтобы отвлечь их от живых
в преддверии событий межевых.

Февраль 1996 г.

113

Иероглиф дня

Ещё одну вонзаю веху.
Мне оборачиваться лень —
И ото дня, который сверху,
Я тайный отделяю день.
Мой дух для этого уродлив —
И знаю, как изъеден в нём
Тот сокровенный иероглиф,
Так чисто выписанный днём.
К нему медленно стягивается людское
и ангельское стягивается к нему
ошибки и обмолвки теряют свою случайность
на страницы, которые за день перелистнули,
вписывается неожиданная правда
полностью изменяя смысл
сказанного и сделанного за день
иероглиф дня
принимает в себя всё
наливается грузом багровым
под конец дня он превращается
в страшное слово о нём,
ни от кого и ни от чего не отрекающееся,
всю вину берущее на себя.
Вместе с солнцем оно истекает в землю
и уходит в страну блаженных
114

стать одним из гробов на краю поля
где творится таинство тленья...
И тогда собираются люди, спасаясь от страха,
человечью работу творить по церквам,
защититься от ночи — и города — и от плода
(ведь никто не знает итога...)
— три догадки о нём: по срезанным кронам,
двум облакам, у которых в руках по кадилу,
по мгновенной невинной пустоте в сердце;
— три свидетеля дня, за него предстоящих:
ежедневная бабушка церкви
я, забывшая грамоту дня, спроецированную в сердце,
и калека шееголовый на колеснице для инвалидов...
Нас собор замыкает и обнимает,
мы и сами — глагол отчаянный дня,
крик его еле слышен;
мы и сами входим в суммы и разности дня
и на равных участвуем в доле, когда объявляют итоги...
Десять смертей
так небрежно швырнули на левую чашку,
что град и все дела его и души
подпрыгнули как мячики на правой
сломались все беседы всяк идущий
с недобрым чувством повернул с дороги
молитвы все сорвались с полуслова
и каждый мысли выронил из рук...

115

Перевесила только — икона армянской Богоматери,
скрытая за Петропавловкой в кронах,
да три крещения,
удержавших день у стержня времён,
как прочная нить, за которую держат воздушный шарик...

Ибо сто двадцать одно растленье —
ветер с севера рвущий нити из рук
под которым вечерние молитвы в храмах
гнутся и обугливаются, как травка;
восемнадцать церквей
заболевают проказой от грязи,
засоряющей крутящиеся над ними
невидимые воронки;
ИЕРОГЛИФ ДНЯ
медленно тонет в туманах
раскалённой печатью висящей на свитке дня
на листе Книги Жизни
— и в случайном просвете
крутящихся плоскостей
отблеск тот различая —
преданностью и восторгом
исполняется сердце,
оцепеневая...

116

*

...Ежедневно
как облака над влажной землёй июня
иероглиф дня
собирается над городом

1985 г.

117

С О Д ЕРЖ А Н И Е

Михайловский замок................................................................................ 5
4Принципов белый огонь...» .................................................................7
4Есть мысли, что закрыты на замочек...» .................................

17

4Театр этих зданий — как колода...» ............................................

18

4Обман следит за нами василиском...».........................................

20

ЯНВАРИ
I ( 4 И если январи тесны ...»)...........................................................

21

II (4 Бочки обледенели...»).............................................................. 22
III (4Напрасно дверь отворена...»)................................................. 25
4Сугубо городское, петербургско-...»............................................ 26
Сад у железной дороги.....................................................................

29

43овём — но не спешим принять...»..............................................

31

ПЕРЕД ДОРОГОЙ
I <4К живой воде ища дорож ку...»)..............................................

33

II ( 4 Худая участь или ч е с т ь ...» )...................................................

34

III. Р аф л и ............................................................................................

35

IV. Ultima Thule..................................................................................

37

4И дик и страшен день вчерашний...» .........................................

39

Коридор. Поэма о местах и причинах............................................ 41
4Заиндевелое окно...» ........................................................................ 57
4 0 чай жасмина, рага из Т и бета...»..............................................

58

4 0 , это был немалый куш ...»...........................................................

61

4Белая н о ч ь ...» ..................................................................................

63

118

Парсифаль............................................................................................. 65
«И звёзды нас — не оставят...»......................................................

69

«Так был ли Апрель обнародован зря...»....................................... 70
«Что смотришь незнакомцем, д р у ж е? ..» ....................................... 72
ЗНАКОМОМУ БУДДИСТУ
I («Чуть свет растянется в п о р ту ...» )............................................ 73
II («Всё толпилось, выж ивало...»).................................................

74

III («...Подбородком о кл еён к у...»)..............................................

76

IV («Видно, настала пора снаряжать караван ы ...»)..................

79

«Я человек травы да туч...» .............................................................. 80
«... И обратишь, и обретёшь...»......................................................... 82
«„Эль Греко, — шепчу я беззвучно, — Эль Г реко..."»............. 86
Муза п л а ч а ..........................................................................................

89

М узе.........................

90

«Дни разлуки с Тобою ...»................................................................

91

«Оплакивание — мой д о л г ...» ......................................................... 92
«Во тьмах провалах тишины...»......................................................

93

Д и а л о г.................................................................................................. 94
О России...............................................................................................

98

«Луч — над куполом раскоканны м...».........................................

104

«Апостольский, архангельский, небесный...» ...............................

105

«На лёгкой туче пролетая...»...........................................................

106

«Благородные дерева Европы. . . » ...................................................

108

Письмо из Германии..........................................................................

110

«Далекий лай на улице Мюльвег...»..............................................

112

Иероглиф д н я ....................................................................................

114

119

Мария Каменкович
МИХАЙЛОВСКИЙ
ЗАМОК

Редактор И . Ф . Г урви ц
Художник ДО. Ш т апаков

Сдано в набор 10.10.1998. Подписано в печать 5.11.1998.
Формат 60 х 90 «/и. Печать офсетная. Объем 7,5 уел. печ. л.
Тираж 500 экз. Заказ ЛГ? 32.

Издательство «Акрополь», Санкт-Петербург.
ЛР

62461 от 24. 03. 1993

Отпечатано с оригинал-макета
в Академической типографии* Наука» РАН
199034, Санкт-Петербург, 9 линия, 12

Мария Каменкович (Трофимчик)

родилась в 1962 году в Ленинграде.
Закончила отделение математической
лингвистики филфака ЛГУ.
Многим обязана ЛИТО
известного поэта Виктора Сосноры.
Работала по распределению
в Михайловском замке программисткой,
впоследствии зарабатывала себе на жизнь
переводами Дж. Р. Р. Толкина.
Первая книга ее стихов “Река Смородина”
вышла в 1996 году в Петербурге,
в издательстве “Акрополь”.