/
Author: Третьякова Е.А.
Tags: журнал научный журнал журнал ars administrandi журнал искусство управления
Year: 2024
Text
Ars Administrandi (Искусство управления)
Научное издание
2024. Т. 16, № 1 (1–197)
Основано в 2009 году
Выходит 4 раза в год
Учредитель: федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего
образования «Пермский государственный национальный исследовательский университет»
Издается на кафедре государственного и муниципального управления
историко-политологического факультета Пермского государственного национального
исследовательского университета
Журнал включает в себя авторские статьи по вопросам государственного и муниципального управления, экономики и политологии. Издание публикует как теоретические статьи,
так и основанные на результатах эмпирических исследований. Особое внимание уделяется теориям
управления, пространственной и региональной экономики; эффективности как государственных
отраслевых политик в целом, так и различных управленческих структур в частности; роли политикоэкономических институтов в развитии государства и общества; управлению публичной политикой; деятельности органов публичной власти; развитию человеческого потенциала, государственной
и муниципальной службы; информационным и цифровым технологиям в публичном управлении и экономике; взаимодействию государственных институтов и гражданского общества; локальным управленческим практикам, а также различным аспектам региональной экономики, включая государственное
регулирование экономики, проблемы моногородов, территориальную организацию населения, агломерирование и ряд других
Журнал входит в Перечень ведущих рецензируемых научных журналов и изданий,
в которых должны быть опубликованы основные научные результаты диссертаций
на соискание ученых степеней доктора и кандидата наук по научной специальности:
5.5.2. Политические институты, процессы, технологии (политические науки)
Журнал зарегистрирован в Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий
и массовых коммуникаций (Роскомнадзор), свидетельство о регистрации СМИ
ПИ № ФС 77-66778 от 08.08.2016
Территория распространения – Российская Федерация, зарубежные страны
Подписка на журнал осуществляется на сайте «Урал Пресс»
(https://www.ural-press.ru/catalog/97266/8648137/). Подписной индекс – 41047
Главный редактор журнала – Елена Андреевна Третьякова,
доктор экономических наук, профессор, Пермский государственный
национальный исследовательский университет, Пермь, Россия, e.a.t.pnrpu@yandex.ru
https://orcid.org/0000-0002-9345-1040
SPIN-код (РИНЦ): 5846-1742
AuthorID (РИНЦ): 453819
Web of Science ResearcherID: M-7494-2017
Scopus Author ID: 55888410400
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ
Иван Александрович Антипин, доктор экономических наук, доцент, заведующий кафедрой
региональной, муниципальной экономики и управления Уральского государственного экономического университета, Екатеринбург, Россия
Мария Александровна Богомолова, кандидат технических наук, доцент кафедры математического моделирования в экономике и управлении Нижегородского института управления – филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации, заместитель директора института информационных технологий, математики
и механики Национального исследовательского Нижегородского государственного университета
им. Н. И. Лобачевского, Нижний Новгород, Россия
Яна Юрьевна Бондарева, кандидат экономических наук, доцент, доцент кафедры прикладной
экономики и экономической безопасности Белгородского государственного национального исследовательского университета, Белгород, Россия
Надежда Владимировна Борисова, доктор политических наук, доцент, декан историкополитологического факультета, профессор кафедры политических наук Пермского государственного национального исследовательского университета, Пермь, Россия
Марина Валентиновна Владыка, доктор экономических наук, доцент, профессор кафедры прикладной экономики и экономической безопасности Белгородского государственного национального
исследовательского университета, Белгород, Россия
Елена Георгиевна Коваленко, доктор экономических наук, профессор, профессор кафедры статистики и информационных технологий в экономике и управлении Национального исследовательского Мордовского государственного университета им. Н. П. Огарева, Саранск, Россия
Галина Борисовна Козырева, доктор экономических наук, доцент, ведущий научный сотрудник
отдела институционального развития регионов Института экономики Федерального исследовательского центра «Карельский научный центр Российской академии наук», Петрозаводск, Россия
Наталья Сергеевна Козырь, кандидат экономических наук, доцент кафедры кибербезопасности
и защиты информации Института компьютерных систем и информационной безопасности Кубанского государственного технологического университета, Краснодар, Россия
Елена Викторовна Курушина, доктор экономических наук, доцент, профессор кафедры экономики и организации производства Тюменского индустриального университета, Тюмень, Россия
Мария Викторовна Назукина, кандидат политических наук, старший научный сотрудник
Института гуманитарных исследований Пермского федерального исследовательского центра Уральского отделения Российской академии наук, Пермь, Россия
Илья Викторович Наумов, кандидат экономических наук, заведующий лабораторией моделирования пространственного развития территорий Института экономики Уральского отделения Российской академии наук, Екатеринбург, Россия
Антонина Владимировна Селезнева, доктор политических наук, доцент кафедры социологии
и психологии политики Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, Москва,
Россия
Сергей Алексеевич Сергеев, доктор политических наук, профессор, профессор кафедры политологии Института социально-философских наук и массовых коммуникаций Казанского (Приволжского) федерального университета, Казань, Россия
Александр Владимирович Соколов, доктор политических наук, доцент, заведующий кафедрой
социально-политических теорий Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова,
Ярославль, Россия
Елена Андреевна Третьякова, доктор экономических наук, профессор, профессор кафедры государственного и муниципального управления Пермского государственного национального исследовательского университета, Пермь, Россия – главный редактор
Елизавета Александровна Троицкая, кандидат политических наук, исполняющая обязанности
заведующей кафедрой государственного и муниципального управления, старший научный сотрудник Центра делового образования Регионального института непрерывного образования Пермского
государственного национального исследовательского университета, Пермь, Россия – заместитель
главного редактора
Анна Александровна Урасова, доктор экономических наук, доцент, директор Пермского филиала Института экономики Уральского отделения Российской академии наук, профессор кафедры
государственного и муниципального управления Пермского государственного национального
исследовательского университета, Пермь, Россия
Юлия Викторовна Усова, доктор политических наук, профессор, профессор кафедры международных отношений, политологии и мировой экономики Пятигорского государственного университета, Пятигорск, Россия
Марина Валериевна Цуркан, доктор экономических наук, доцент, доцент кафедры государственного управления Института экономики и управления Тверского государственного университета, Тверь, Россия
Наталья Анатольевна Шибаева, доктор экономических наук, доцент, профессор кафедры менеджмента и государственного управления Орловского государственного университета имени И. С. Тургенева, Орел, Россия
Станислав Николаевич Шкель, доктор политических наук, доцент, профессор департамента
политологии и международных отношений Санкт-Петербургского филиала Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», Санкт-Петербург, Россия
Адрес учредителя и издателя:
614068, Пермский край, г. Пермь, ул. Букирева, 15
Адрес редакции:
614068, Пермский край, г. Пермь, ул. Букирева, 15,
кафедра государственного и муниципального управления
Тел.: (342) 239-66-89
E-mail: arsadmag@yandex.ru
Сайт: ars-administrandi.com
© Редакционная коллегия, 2024
Ars Administrandi
Scientific Journal
2024. Vol. 16, no. 1 (1–197)
Founded in 2009
Published 4 times a year
Publisher: Perm State University
Published by Department of State and Municipal Governance, Perm State University
The journal includes the contributory articles on issues of theory and practices of state and municipal
governance, economics, and political sciences. We publish both theoretical articles and those based
on the results of empirical research. A special emphasis is placed on the issues of governance, spatial and regional
economics; the effectiveness of both sectoral public policies in general and various governance structures
in particular; the role of political and economic institutions in the state and society development; public policy
governance; activities of public authorities; human development management, state and municipal service;
information and digital technologies in public administration and economy; interaction between state institutions
and civil society; local management practices, as well as various aspects of the regional economy, including state regulation
of the economy, problems of single-industry towns, territorial organization of the population, agglomeration, etc.
The journal is included in the List of leading peer-reviewed scientific publications
in which the main scientific results of dissertations for the degree of Candidate of Science,
for the degree of Doctor of Science should be published for the following academic specialty:
5.5.2. Political institutions, processes, techniques (Political Sciences)
The journal is registered by the Federal Service for Supervision of Communications, Information Technologies
and Mass Communications (Roskomnadzor) – Certificate PI no. FS77-66778 dated Aug. 8, 2016
Distributed within the Russian Federation and abroad
You can subscribe to the journal on the website “Ural-Press” (https://www.ural-press.ru/catalog/97266/8648137/).
Subscription index – 41047
Chief Editor – Elena A. Tretyakova,
Doctor of Economics, Professor, Perm State University, Perm, Russia, e.a.t.pnrpu@yandex.ru,
https://orcid.org/0000-0002-9345-1040
SPIN-code (RSCI): 5846-1742
AuthorID (RSCI): 453819
Web of Science ResearcherID: M-7494-2017
Scopus Author ID: 55888410400
EDITORIAL BOARD
Ivan A. Antipin, Doctor of Economics, Associate Professor, Head of the Department of Regional, Municipal
Economics and Management, Ural State University of Economics, Yekaterinburg, Russia
Maria A. Bogomolova, Candidate of Technical Sciences, Associate Professor of the Department
of Mathematical Modeling in Economics and Management, Nizhny Novgorod Institute of Management,
the Branch of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration, Deputy
Director for Development of the Institute of Information Technology, Mathematics and Mechanics, National
Research Lobachevsky State University of Nizhny Novgorod, Nizhny Novgorod, Russia
Yana Yu. Bondareva, Candidate of Economics, Associate Professor, Associate Professor of the Department
of Applied Economics and Economic Security, Belgorod State National Research University, Belgorod, Russia
Nadezhda V. Borisova, Doctor of Political Sciences, Associate Professor, Dean of the Faculty of History
and Political Science, Professor of the Department of Political Science, Perm State University, Perm, Russia
Elena G. Kovalenko, Doctor of Economics, Professor, Professor of the Department of Statistics
and Information Technologies in Economics and Management, National Research Mordovia State University,
Saransk, Russia
Natalya S. Kozyr, Candidate of Economics, Associate Professor of the Department of Cybersecurity
and Information Protection, Institute of Computer Systems and Information Security, Kuban State
Technological University, Krasnodar, Russia
Galina B. Kozyreva, Doctor of Economics, Associate Professor, Leading Researcher of the Department
of Regional Institutional Development, Institute of Economics of the Karelian Research Centre of the Russian
Academy of Sciences, Petrozavodsk, Russia
Elena V. Kurushina, Doctor of Economics, Associate Professor, Professor of the Department of Economics
and Production Management, Industrial University of Tyumen, Tyumen, Russia
Ilya V. Naumov, Candidate of Economics, Head of the Laboratory for Modeling Spatial Development
of Territories, Institute of Economics, Ural Branch of the Russian Academy of Sciences, Yekaterinburg, Russia
Maria V. Nazukina, Candidate of Political Sciences, Senior Researcher of the Institute for Humanitarian
Studies, Perm Federal Research Center of the Ural Branch of the Russian Academy of Sciences, Perm, Russia
Antonina V. Selezneva, Doctor of Political Sciences, Associate Professor of the Department of Sociology
and Psychology of Politics, Lomonosov Moscow State University, Moscow, Russia
Sergey A. Sergeev, Doctor of Political Science, Professor, Professor of the Department of Political Science,
Institute of Social and Philosophical Sciences and Mass Communications, Kazan (Volga Region) Federal
University, Kazan, Russia
Natalya A. Shibaeva, Doctor of Economics, Associate Professor, Professor of the Department
of Management and Public Administration, Orel State University, Orel, Russia
Stanislav N. Shkel, Doctor of Political Sciences, Associate Professor, Professor of the Department
of Political Science and International Relations, St. Petersburg Branch of the National Research University
Higher School of Economics, St. Petersburg, Russia
Alexander V. Sokolov, Doctor of Political Sciences, Associate Professor, Head of the Department of SocioPolitical Theories, P. G. Demidov Yaroslavl State University, Yaroslavl, Russia
Elena A. Tretyakova, Doctor of Economics, Professor, Professor of the Department of State and Municipal
Governance, Perm State University, Perm, Russia – Chief Editor
Elizaveta A. Troitskaya, Candidate of Political Sciences, Acting Head of the Department of State
and Municipal Governance, Senior Research of the Center for Business Education at the Regional Institute
for Continuing Education, Perm State University, Perm, Russia – Deputy Chief Editor
Marina V. Tsurkan, Doctor of Economics, Associate Professor, Associate Professor of the Department
of Public Administration, Institute of Economics and Management, Tver State University, Tver, Russia
Anna A. Urasova, Doctor of Economics, Associate Professor, Director of the Perm Branch of the Institute
of Economics, Ural Branch of the Russian Academy of Sciences, Professor of the Department of State
and Municipal Governance, Perm State University, Perm, Russia
Yuliya V. Usova, Doctor of Political Sciences, Professor, Professor of the Department of International
Relations, Political Science and World Economy, Pyatigorsk State University, Pyatigorsk, Russia
Marina V. Vladyka, Doctor of Economics, Associate Professor, Professor of the Department of Applied
Economics and Economic Security, Belgorod State National Research University, Belgorod, Russia
Publisher address:
Perm State University, 15 Bukirev Str., Perm, 614068, Russia
Editors address:
Department of State and Municipal Governance, Perm State University,
15 Bukirev Str., Perm, 614068, Russia
Tel. +7(342)239-66-89
E-mail: arsadmag@yandex.ru
Web-site: ars-administrandi.com
© Editorial Board, 2024
СОДЕРЖАНИЕ
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ
И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы
государственного управления социальным развитием
территориальных социально-экономических систем . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ:
ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности
и устойчивости в привлечении прямых иностранных инвестиций
в страны Центральной Азии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 20
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ
В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети
органов власти: вовлеченность молодежи и оценка эффективности . . . . . . . 54
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка
зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды
потребительских товаров . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 79
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ
ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики
в Свердловской области глазами экспертов: поиск управленческих
решений . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 98
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль
«бизнес-партнер в области управления персоналом»
на рынке труда России . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 124
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Векерле К. В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов
в Российской Федерации . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 148
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы
в России: законодательное регулирование . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 172
CONTENTS
I. THEORIES OF PUBLIC ADMINISTRATION, SPATIAL
AND REGIONAL ECONOMICS
Ataeva, A. G. and Oreshnikov, V. V. Methodological foundations
of public administration of social development in territorial
socio-economic systems . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1
II. PUBLIC AUTHORITIES:
INSTITUTIONS AND PROCESSES
Gadzhiev, Kh. A. and Mamedov, T. N. Political stability
and sustainability factor in attracting direct foreign investments
to Central Asia countries . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 20
III. INFORMATION AND DIGITAL TECHNOLOGIES
IN PUBLIC ADMINISTRATION AND ECONOMY
Abramova, S. B., Putimtseva, K. R. and Kondrashov, A. O. Social
networks of authorities: Youth engagement and evaluation of effectiveness . . . . . 54
Gostilovich, A. O., Lapidus, L. V., Davydkin, V. V. and Yuryev, G. A.
Assessment of the sharing economy maturity in Russia: The consumer goods
rental market . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 79
IV. HUMAN DEVELOPMENT MANAGEMENT
Bedrina, E. B. and Neklyudova, N. P. Implementing migration policy
in the Sverdlovsk region from the experts’ point of view:
Searching for management solutions . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 98
Dolzhenko, S. B., Dolzhenko, R. A. and Galenkovskii, D. Yu. “HR-business
partner” new role in the Russian labor market . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 124
V. SECTORAL PUBLIC POLICIES
Vekerle, K. V. Distribution of income tax and social contribution burden
in Russia . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 148
Pinskaya, M. R. and Steshenko, Yu. A. Investment tax incentives
in Russia: Legislative regulation . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 172
ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ АВТОРОВ
В журнал могут быть представлены материалы по фундаментальным
и прикладным проблемам в сфере государственного и муниципального управления, экономики и политологии.
География авторов принимаемых к публикации статей охватывает
как российских, так и иностранных научных и научно-педагогических работников, а также депутатов, руководителей и специалистов органов публичной
власти. Основным языком журнала является русский. Также статьи могут
быть опубликованы на английском языке.
Автору
необходимо
подать
статью
через
сайт
журнала
http://ars-administrandi.com или направить ее на электронную почту журнала
arsadmag@yandex.ru.
Редакция принимает статьи (материалы) объемом от 20 до 60 тыс. печатных знаков (основной текст, с пробелами).
Плата за публикацию рукописей не взимается.
К каждой научной статье должны быть приложены сведения об авторе
(соавторах) рукописи, лицензионный договор, согласие на обработку персональных данных.
Автор (соавторы) предоставляет(ют) издателю журнала (Пермский
государственный национальный исследовательский университет) право
на использование его (их) статьи в составе публикаций журнала, а также
на воспроизведение статьи в любых базах данных.
Право использования журнала в целом в соответствии с п. 7 ст. 1260
ГК РФ принадлежит издателю журнала и действует бессрочно на территории
Российской Федерации и за ее пределами.
Объем прав издателя на использование журнала в целом соответствует
объему принадлежащего автору (соавторам) исключительного права, предусмотренного ст. 1270 ГК РФ. Издатель вправе также разрешить использование
журнала в целом другим лицам на определенных условиях по его усмотрению.
Автор (соавторы) включенной в журнал статьи сохраняет(ют) исключительное право на нее независимо от права издателя на использование журнала в целом.
Авторское вознаграждение за предоставление автором (соавторами) издателю указанных выше прав не выплачивается.
Направление автором (соавторами) статьи в журнал означает его (их) согласие на использование статьи издателем на указанных выше условиях и свидетельствует о том, что он (они) осведомлен(ы) об условиях ее использования.
Издатель предлагает любому физическому лицу заключить с издателем
безвозмездный лицензионный договор о предоставлении права использования статьи, автором (соавторами) которой он (они) являет(ют)ся.
Лицензионный договор является договором присоединения (офертой),
условия которого определяются издателем, и может быть подписан другой
стороной не иначе как путем присоединения к договору в целом. Направление
автором (соавторами) рукописи статьи для опубликования в журнале счита-
ется акцептом, то есть согласием автора (соавтора) на опубликование статьи
в соответствии с условиями договора. Факсимильные (электронные) копии
собственноручной подписи и текста лицензионного договора действительны
и имеют равную юридическую силу наряду с подлинными.
Издатель размещает фамилию, имя, инициалы автора (соавторов), ученую степень, ученое звание, должность, место работы, адрес места работы,
идентификационные коды ORCID, ResearcherID, Scopus Author ID, SPIN-код
(РИНЦ), AuthorID (РИНЦ), адрес электронной почты автора (соавторов),
название, аннотацию, ключевые слова и текст статьи на сайте журнала.
Издатель включает полнотекстовые варианты статей в «Российский индекс
научного цитирования» (РИНЦ), а также иные базы данных. Направление
автором (соавторами) статьи издателю является согласием автора (соавторов)
на подобное размещение и включение.
Гонорар за публикации не выплачивается. Автору высылается авторский
экземпляр по указанному им адресу. В случае если рукопись написана в соавторстве, авторский экземпляр высылается каждому соавтору по указанным
ими адресам.
Полученные редколлегией статьи не возвращаются.
Подробные правила оформления и представления рукописей статей
размещены на сайте журнала в разделе «Авторам» по адресу:
http://ars-administrandi.com/index.php/arsadm/guide.
Желающие получить экземпляр журнала или консультацию редакции
могут обращаться по адресу: 614068, г. Пермь, ул. Букирева, 15, Пермский государственный национальный исследовательский университет, кафедра государственного и муниципального управления. Заместитель главного редактора – Елизавета Александровна Троицкая. Тел./факс (342) 239-68-30, 239-66-89.
Сайт: ars-administrandi.com, e-mail: arsadmag@yandex.ru.
ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ
И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
I
THEORIES OF PUBLIC ADMINISTRATION,
SPATIAL AND REGIONAL ECONOMICS
_G@IGGH7D IEF57A:C>U xxz i w| © w h w w
xxz 0 w| w w w
d5IMC5U GH5HRU
jZa y|zwx|
¤¤ ¤ww}}x¤xxw~w}yxxzwww
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ
ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ СОЦИАЛЬНЫМ РАЗВИТИЕМ
ТЕРРИТОРИАЛЬНЫХ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ СИСТЕМ
Айсылу Гарифулловна Атаева1, Владимир Владимирович Орешников2
_CGH>HIH GDL>5ARCDS@DCDB>M:G@>K >GGA:9D75C>? jJ>BG@D8D J:9:F5ARCD8D >GGA:9D75H:ARG@D8D
L:CHF5 gVd jJ5 gDGG>U
w
¢ · ¤¤ ¤xx~y{wz}
x
· ¤¤ ¤w{}}zz|
wx
Аннотация. Введение: управление социальным развитием территориальных социальноэкономических систем является значимым направлением государственной политики,
что отражено в ключевых стратегических документах федерального и регионального уровней. Цель: предложить методологический подход к пониманию сущности категории «управление социальным развитием» в привязке к территориальным социально-экономическим
системам (регион, муниципальное образование). Методы: общенаучные методы познания,
анализ нормативно-правовых актов, статистический анализ. Результаты: предложена методология исследования управления социальным развитием территорий, определяющая
сущность, состав и взаимодействие субъекта и объекта управления, цель управления,
управляющее воздействие, ресурсное обеспечение и обратную связь. Выявлены угрозы
и сформулированы направления совершенствования системы государственного управления социальным развитием. Выводы: ключевой целью деятельности по управлению социальным развитием выступает обеспечение доступа населения к социальным услугам
в соответствии с индивидуальными потребностями и запросами населения на конкретной
территории. С точки зрения структурной составляющей объектом управления социальным
развитием является само население как потребитель социальных услуг и подсистема оказания социальных услуг (социальная сфера); с позиции процессной составляющей таким
объектом является баланс между спросом и предложением поставщиков и потребителей социальных услуг. В отношении публичной власти механизм управления выражается
в социальной политике и ее инструментах, реализуемых на стратегическом, тактическом
и оперативном уровнях управления. Определено, что общий вектор социального развития
aDCH:CH 9DGHIE:C ED A>L:C=>>
.
© Атаева А. Г., Орешников В. В., 2024
z # &
z # &
1
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
страны должен коррелировать с главной задачей национальной безопасности страны –
«сбережением народа России и развитием человеческого потенциала»; государство должно
формировать институциональную среду для адаптации рынка труда и социальной сферы
к цифровизации; механизм управления социальным развитием должен носить проактивный характер; при реализации социальной политики необходимо учитывать тренд индивидуализации; в условиях ограниченных бюджетных ресурсов следует привлекать инвесторов и иные источники финансирования рынка социальных услуг.
Ключевые слова: социальное благополучие, уровень жизни, качество жизни, доходы населения, валовой региональный продукт, социальные услуги, социальная инфраструктура,
социальная сфера
Благодарности: исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда, проект № 23-28-01722 «Моделирование и прогнозирование социального
развития региональной системы в условиях трансформации внутренней среды и влияния
санкций», https://rscf.ru/project/23-28-01722.
Для цитирования: Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием территориальных социально-экономических
систем // Ars Administrandi (Искусство управления). 2024. Т. 16, № 1. С. 1–19.
https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-1-19.
)
METHODOLOGICAL FOUNDATIONS OF PUBLIC ADMINISTRATION
OF SOCIAL DEVELOPMENT IN TERRITORIAL
SOCIO-ECONOMIC SYSTEMS
Aysylu G. Ataeva1, Vladimir V. Oreshnikov2
# - , / , ,- / ,
w
¢ · ¤¤ ¤xx~y{wz}
x
· ¤¤ ¤w{}}zz|
wx
Abstract. Introduction: social development management of territories is a significant area
of state policy, which is reflected in the key strategic federal and regional documents.
Objectives: the authors propose a methodological approach to understanding the essence
of “social development management” in relation to territorial socio-economic systems
(region, municipality). Methods: general scientific methods of cognition, analysis of legal
acts, statistical analysis. Results: the authors proposed a methodology for studying the social
development management of territories (subject and object of management, control
action, feedback, resource provision and management goal). The article defines the threats
and directions for improving the system of state social development management. Conclusions:
Within the methodology, social development management goal is to ensure the population
access to social services in accordance with the individual needs and demands of the population
in a particular territory. From structural point of view, the object of social development
management is the population itself as a consumer of social services and a subsystem
for the provision of social services (social sphere). In terms of process component, the object
of social development management is the balance between supply and demand of suppliers
and consumers of social services. Regarding public authority, the management mechanism
is expressed in social policy and its tools implemented at the strategic, tactical and operational
levels of management. The authors determined that the general vector of the country’s social
2
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
development should correlate with the main task of the country’s national security –“preserving
the Russia’s nation and developing human potential”; the state should form the institutional
environment for the labor market and the social sphere to adapt to digitalization; the social
development management mechanism should be proactive; when implementing social policy,
it is necessary to take into account the trend towards individualization; in the context of limited
budgetary resources, it is necessary to attract investors and other sources of financing
the social services market.
Keywords: social well-being, standard of living, quality of life, income of the population, gross
regional product, social services, social infrastructure, social sphere
Acknowledgements: the research was supported by the grant program of the Russian Science
Foundation, project no. 23-28-01722 “Modeling and forecasting of social development
of the regional system under conditions of internal environment transformation and impact
of sanctions”, https://rscf.ru/project/23-28-01722.
For citation: Ataeva, A. G. and Oreshnikov, V. V. (2024), “Methodological foundations of public
administration of social development in territorial socio-economic systems”, Ars Administrandi,
vol. 16, no. 1, pp. 1–19, https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-1-19.
ВВЕДЕНИЕ
Как указывается в статье 7 Конституции страны, «Российская Федерация – социальное государство, политика которого направлена на создание
условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека»1.
При этом в российском законодательстве нет официального определения
«социального государства», «социального развития», «социальной сферы»,
«социальной инфраструктуры» – целого спектра смежных понятий. Очевидно, что все понимают значение перечисленных категорий, оперируя ими
в самых разных областях, но единства в этом понимании нет.
Современный концепт и вектор управления социальной сферой в России
определяются содержанием ключевых стратегических документов страны.
Согласно Федеральному закону «О стратегическом планировании в Российской Федерации»2 стратегическое планирование осуществляется на всех
уровнях публичной власти: федеральном, региональном и муниципальном.
Для этого разрабатывается комплекс документов, направленных на решение
задач целеполагания, прогнозирования, планирования и программирования. Через весь текст федерального закона сквозной линией проходит фраза
о «социально-экономическом развитии и национальной безопасности».
В первом случае речь идет о внутреннем сбалансированном и устойчивом
развитии, во втором – о противодействии внешним и внутренним угрозам.
1
Конституция Российской Федерации [Электронный ресурс]: принята всенар. голосованием 12.12.1993 (с изм., одобренными в ходе общерос. голосования 01.07.2020). URL: https://base.
garant.ru/10103000/ (дата обращения: 10.08.2023).
2
О стратегическом планировании в Российской Федерации [Электронный ресурс]:
Федер. закон от 28.06.2014 № 172-ФЗ. URL: https://base.garant.ru/70684666/ (дата обращения:
05.08.2023).
3
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
Главным документом, в котором определяются основные направления социального развития страны, должна стать Стратегия социальноэкономического развития Российской Федерации. Вместе с тем на текущий
момент данный нормативный правовой акт не принят.
Некоторые ориентиры социального развития государства обозначены
в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации3. В рамках
данного документа они увязываются с параметрами экономического развития
страны. При этом социальная проекция развития, обозначенная как развитие
человеческого потенциала страны и сбережение ее народа, является важнейшим вызовом в области национальной безопасности. В Стратегии указывается, что реализуемая в России государственная политика направлена на формирование достойной жизни (экономическая проекция); беспрепятственное
развитие личности (политическая, культурная проекция); рост продолжительности жизни при снижении уровня смертности населения (демография);
укрепление здоровья (демография); улучшение жилищных условий (качество
жизни); предоставление качественного образования (качество жизни). Задачи
представлены на рисунке 1:
Рис. 1. Задачи государственной политики в сфере сбережения народа России и развития
человеческого потенциала / Fig. 1. State policy goals in preservation of Russia’s nation
and developing human potential
Источник: составлено авторами на основе Стратегии национальной
безопасности Российской Федерации4.
3
О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации [Электронный ресурс]:
Указ Президента Рос. Федерации от 02.07.2021 № 400. URL: https://base.garant.ru/401425792/ (дата
обращения: 03.08.2023).
4
Там же.
4
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
По количественному составу и качественному содержанию задач основной упор в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации сделан на улучшение здоровья граждан; в части системы образования обозначено
только две задачи: повышение уровня общего образования и предоставление
возможностей для последующего получения профессионального образования,
как среднего, так и высшего.
Частично направления социального развития страны в межрегиональном
аспекте учитываются в Стратегии пространственного развития Российской Федерации5. Основной целью пространственного развития государства является снижение степени межрегиональной дифференциации, в первую очередь по уровню
и качеству жизни граждан. Данное снижение обеспечивается через поступательное социально-экономическое развитие как городов, так и сельских территорий,
а также посредством улучшения территориальной организации системы оказания социальных услуг (во втором случае речь о социальной инфраструктуре
и ее территориальном распределении). Кроме того, одной из приоритетных задач
государства в пространственном развитии остается социальное обустройство
регионов и муниципалитетов с невысокой плотностью населения, в которых
наблюдается недостаточный внутренний потенциал роста экономики и производства. Стратегия пространственного развития Российской Федерации не дает
определения таких понятий, как «социальная инфраструктура» и «социальная
сфера». Вместе с тем в ней обозначены отрасли социальной сферы (образование,
здравоохранение, культура, социальное обслуживание, физическая культура
и спорт) и отдельные направления их развития в зависимости от вида территории.
В Стратегии научно-технологического развития Российской Федерации6
очевидны другие целевые ориентиры, не связанные непосредственно с социальным развитием. Однако отмечено, что формирование эффективной современной системы управления осуществляется за счет гармонизации государственной научной, научно-технической, инновационной, промышленной,
экономической и социальной политики. Другими словами, за счет связки социальной политики с приоритетами научно-технологического развития страны.
Отдельные направления социального развития устанавливаются в документах стратегического планирования, формируемых в рамках решения задач
прогнозирования, в том числе в Прогнозе социально-экономического развития Российской Федерации до 2036 года7. Один из его подразделов – «Отрасли
социальной сферы» – содержит прогнозные параметры развития образования,
здравоохранения, физической культуры и спорта, культуры. Если в Стратегии национальной безопасности основной акцент сделан на здравоохранении
как главном направлении в области народосбережения, то в указанном документе
5
Об утверждении Стратегии пространственного развития Российской Федерации
на период до 2025 года [Электронный ресурс]: Распоряжение Правительства Рос. Федерации
от 13.02.2009 № 207-р. URL: https://base.garant.ru/72174066/ (дата обращения: 03.08.2023).
6
О Стратегии научно-технологического развития Российской Федерации [Электронный ресурс]: Указ Президента Рос. Федерации от 01.12.2016 № 642. URL: https://base.garant.
ru/71551998/ (дата обращения: 07.08.2023).
7
Прогноз социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2036
года [Электронный ресурс]. URL: https://www.garant.ru/products/ipo/prime/doc/72016310/ (дата
обращения: 07.08.2023).
5
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
большее внимание уделено долгосрочным ориентирам развития системы образования. При этом интересен их разброс: от абстрактных и глобальных («создание
условий для раннего развития детей в возрасте до трех лет», «внедрение новых
методов обучения и образования», «модернизация системы профессионального
образования») до узких и частных («обновление содержания предметной области
“Технология”»). Аналогично и в здравоохранении: от общего направления («развитие профилактического направления системы здравоохранения») до узкоспециального («применение систем неинвазивной визуализации»). В целом ориентиры социального развития России связаны как с социальной инфраструктурой
(система профессионального образования, развитие превентивной медицины,
создание культурно-образовательных и музейных комплексов) и развитием в ней
новых технологий (цифровая образовательная среда, ядерная медицина, информатизация здравоохранения, внедрение цифровых технологий в культурное пространство и др.), так и с трансформацией компетенций человеческих ресурсов
для внедрения этих технологий (овладение компетенциями в области цифровой
экономики, новые модели компетенций работников физической культуры и др.).
К документам стратегического планирования относятся и государственные программы. В Российской Федерации реализуется целый ряд программ
по таким направлениям, как сбережение населения, улучшение здоровья
и благополучия граждан; создание возможностей для развития и самореализации талантов; обеспечение безопасной и комфортной среды для жизни;
формирование условий для достойного, эффективного труда и успешного
предпринимательства; развитие науки, промышленности и технологий; цифровая трансформация; сбалансированное региональное развитие8.
Критерий разделения программ на социальные и несоциальные весьма
условен. Так, например, экономическая программа комплексного развития
сельских территорий содержит в себе ряд подпрограмм (в частности, «Создание
условий для обеспечения доступным и комфортным жильем сельского населения», «Развитие рынка труда (кадрового потенциала) на сельских территориях»,
«Создание и развитие инфраструктуры на сельских территориях»), которые
по своему содержанию связаны с социальным развитием – формированием социальной инфраструктуры и повышением качества и уровня жизни населения9.
В структуре расходов федерального бюджета в разрезе государственных
программ и непрограммных направлений на долю социальных расходов приходится значительная часть. Если не считать развитие пенсионной системы
(16,3 % от общих расходов федерального бюджета), то расходы на социальную поддержку граждан занимают первое место (13,9 %), опережая расходы
на развитие транспортной системы (8,0 %) и расходы на обеспечение обороноспособности страны (7,9 %)10.
8
Портал государственных программ Российской Федерации [Электронный ресурс].
URL: https://programs.gov.ru/Portal/home (дата обращения: 03.08.2023).
9
Об утверждении государственной программы Российской Федерации «Комплексное
развитие сельских территорий» и о внесении изменений в некоторые акты Правительства
Российской Федерации [Электронный ресурс]: Постановление Правительства Рос. Федерации
от 31.05.2019 № 696. URL: https://base.garant.ru/72260516/ (дата обращения: 05.08.2023).
10
Федеральный бюджет в разрезе государственных программ за 2021 год [Электронный
ресурс] // Портал «Госрасходы». URL: https://spending.gov.ru/budget/gp/?year=2021&page=1 (дата
обращения: 05.08.2023).
6
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
Помимо госпрограмм, государственная политика осуществляется и через
федеральные национальные проекты, принятые в 2018 году. Данные проекты
разработаны по следующим направлениям: «Человеческий капитал», «Экономический рост», «Комфортная среда для жизни». Их реализация должна обеспечить достижение национальных целей и соответствующих целевых показателей, которые, в свою очередь, были определены Указом Президента России
«О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030
года»11 и включают: сохранение населения, улучшение здоровья и благополучие людей; развитие возможностей для самореализации личности и развития талантов; повышение комфортности и безопасности среды жизнедеятельности граждан; обеспечение достойного, эффективного труда и условий
для ведения успешного предпринимательства; цифровую трансформацию.
По сути, все цели связаны с социальным развитием страны. А два направления национальных проектов ассоциируются с ним напрямую: «Человеческий капитал» охватывает вопросы образования, здравоохранения, культуры
и демографии; «Комфортная среда проживания» – проблемы обеспечения
безопасности и качества автомобильных дорог, повышения обеспеченности
населения жильем, улучшения городской среды, экологии.
Набор инициатив в рамках социально направленных национальных проектов довольно большой. Так, инициативы в рамках нацпроекта «Образование» включают и инфраструктурные проекты (строительство школ), и развитие человеческого капитала (выявление талантов, социальные лифты
для каждого, патриотическое воспитание и др.). По количеству инициатив
лидирует нацпроект «Культура», включающий инфраструктурные проекты
(строительство домов культуры, театров кукол и ТЮЗов и др.), проекты, связанные с цифровизацией культуры (создание мультимедиагидов, виртуальных
концертных залов, оцифровка книжных памятников и др.) и с развитием компетенций работников культуры (создание центров непрерывного образования,
повышение квалификации, патриотическое воспитание и др.). Значительная
часть инициатив национального проекта «Культура» требует большой объем
финансирования. Если рассмотреть структуру федерального бюджета в разрезе национальных проектов, затраты на культуру занимают первое место
(24,6 %), превышая уровень расходов на нацпроект «Здравоохранение» (в 2021
году – в 7,9 раза)12. Масштабность национальных проектов, их влияние на конкурентоспособность страны в целом и решение проблем индивидов в частности
сделали нацпроекты предметом пристального внимания, в том числе и в научной среде (Ажлуни и Шарыгина, 2019; Иванов и Бухвальд, 2019; Ленчук, 2020).
Таким образом, управление социальным развитием территорий является
значимым направлением государственной политики, что отражено в ключевых
стратегических документах федерального уровня. Однако, как уже указывалось
ранее, ни в отечественной науке, ни в нормативных источниках нет единого
11
О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года [Электронный ресурс]: Указ Президента Рос. Федерации от 21.07.2020 № 474. URL: https://base.garant.
ru/74404210/ (дата обращения: 05.08.2023).
12
Федеральный бюджет в разрезе национальных проектов за 2021 год [Электронный
ресурс] // Портал «Госрасходы». URL: https://spending.gov.ru/budget/np/?year=2021 (дата обращения: 05.08.2023).
7
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
понимания категорий «социальная сфера», «социальное развитие» и др. Более
того, уже ставшее традиционным словосочетание «социально-экономическое
развитие» усложняет разделение этих категорий. Например, в Федеральном
законе «О стратегическом планировании в Российской Федерации» дефиниция «социально-экономическое развитие» встречается 91 раз, «социальноэкономическая политика» – 26 раз, без отдельного рассмотрения этих направлений.
Цель статьи – предложить методологический подход к пониманию сущности
категории «управление социальным развитием» в привязке к территориальным
социально-экономическим системам (регион, муниципальное образование).
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Социальное развитие может рассматриваться в узком смысле – как развитие человека. С этой позиции данное понятие раскрывается в докладе
Программы развития ООН «Реальное богатство народов: пути к развитию человека». В соответствии с представленным в нем определением
«это процесс расширения свободы людей жить долгой, здоровой и творческой
жизнью, свободы на осуществление других целей, которые, по их мнению,
обладают ценностью; активно участвовать в обеспечении справедливости
и устойчивого развития на нашей общей планете»13. Очевидно, что развитие
определяется как процесс, но не рост благосостояния, а «расширение свободы» в достижении целей, имеющих индивидуальную ценность для каждого человека в рамках общей ограниченности ресурсов среды обитания.
С другой стороны, развитие человека определяется степенью его участия
в управленческих, политических и экономических процессах и пониманием
своего вклада в эти процессы. Это касается и устойчивого развития. Более
того, именно изменение мировоззрения населения на пути его социального
развития определяет возможность
идеи устойчивого развития мира.
В продолжение этой идеи ООН был разработан индекс развития человеческого потенциала, рассчитываемый на базе трех измерений (здоровье, образование, уровень жизни) и четырех индикаторов (валовой национальный доход
в расчете на одного человека, средняя продолжительность обучения, ожидаемая продолжительность обучения и ожидаемая продолжительность жизни).
В настоящее время чаще говорят об уровне социального благополучия.
В зарубежных подходах под социальным благополучием, как правило, понимается широкий выбор возможностей для удовлетворения потребностей (Dolan
and Peasgood, 2008; Hausman and McPherson, 2009). Есть авторы, идентифицирующие социальное благополучие с личным ощущением счастья (Сушко, 2020;
Eid and Larsen, 2008), определяющие его как компонент субъективного ощущения качества жизни (Sőrés and Pető, 2015; Рябов, 2016) или как целевой ориентир действий институтов власти и иных организаций (Костина и др., 2020).
В исследованиях, посвященных вопросам управления социальным развитием, зачастую оно связано с социальным обеспечением общества в целом
или отдельных категорий граждан (Hartley et al., 2022; Costa and Gerard, 2021;
Huang and Yang, 2021).
13
Реальное богатство народов: пути к развитию человека: доклад о развитии человека 2010.
/ пер. с англ.; ПРООН. М.: Весь Мир, 2010. С. 22.
8
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Методологические основы государственного управления социальным
развитием
В нашем понимании (а оно опирается на классическое понятие «управление») управление социальным развитием представляет собой совокупность отношений ряда понятий, таких как цель управления, субъект и объект
управления, воздействие, ресурсы и обратные связи (рис. 2).
Рис. 2. Концептуальная схема управления социальным развитием территории /
Fig. 2. Conceptual scheme for social development management of the territory
Источник: составлено авторами.
В качестве субъектов управления выступают:
1) органы публичной власти разных уровней – федерального, регионального, местного и разных ветвей – законодательной (представительной),
исполнительной. Данные субъекты определяют условия социального разви9
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
тия на макроуровне: устанавливают общие принципы социальной политики
и минимальные социальные стандарты, разрабатывают и реализуют государственные и муниципальные программы, обеспечивают, организуют, финансируют работу учреждений социальной инфраструктуры;
2) хозяйствующие субъекты (организации и предприятия тех или иных
организационно-правовых форм), формирующие микроуровень социального
развития. Результаты их деятельности определяют уровень и в некоторой степени качество жизни граждан;
3) организации и учреждения, предоставляющие услуги населению (в том
числе учреждения образования, здравоохранения, соцобслуживания, то есть
учреждения социальной инфраструктуры);
4) другие общественные организации (религиозные, благотворительные
учреждения, общественные организации, политические партии, научные
сообщества и т. д.).
В отношении субъектов управления важным является распределение
полномочий и определение круга решаемых вопросов, особенно это касается
органов публичной власти.
В понимании объекта управления социальным развитием также существуют различные подходы. Как правило, в качестве объекта рассматривают
либо население, либо социальную сферу. А. Ю. Бубнова и ее соавторы выделяют два аспекта социальной политики: условия жизни людей и «всевозможные потребности отдельных индивидов» (Бубнова и др., 2018, с. 96).
В нашем понимании объект управления можно исследовать в двух проекциях – структурной и процессной (динамичной).
С точки зрения структурной составляющей объектом управления является само население как потребитель социальных услуг и подсистема оказания социальных услуг (социальная сфера). Население – это не просто общая
масса получателей услуг, а совокупность индивидуальных потребителей,
которые отличаются как характером потребностей (в зависимости от места
проживания, пола, возраста, категории и т. д.), так и социальными возможностями (в зависимости от своего благосостояния, территориального или иного
доступа к услугам и т. д.). Вторая подсистема объекта управления – социальная
сфера, представляющая собой базу для возможностей реализации комплекса
потребностей населения. В нормативных актах нет официально установленного термина «социальная сфера», но, как правило, ее рассматривают в двух
аспектах: как сферу удовлетворения множества жизненных потребностей,
в том числе и духовных (Бобков, 2016, с. 36), и как совокупность услуг, которые оказывают соответствующие социальные отрасли (в более узком смысле).
По нашему мнению, социальная сфера включает совокупность социальных
услуг – мероприятий по оказанию помощи жителям для улучшения условий
их жизнедеятельности, а также инфраструктуру, которая обеспечивает предоставление данных услуг. Указанные услуги можно с определенными допущениями разделить на услуги, направленные на удовлетворение социальнокультурных потребностей (включая образование, здравоохранение, культуру
и спорт, ритуальное обеспечение, соцзащиту), и услуги, направленные на удо10
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
влетворение общественно-экономических потребностей (розничная торговля, общепит, транспорт и связь, ЖКХ, бытовое обслуживание).
С точки зрения процессной составляющей объектом управления социальным развитием является баланс между спросом и предложением поставщиков и потребителей социальных услуг. В соответствии с Федеральным
законом «Об основах социального обслуживания граждан в Российской
Федерации»14 поставщик социальных услуг – это юридическое лицо независимо от его организационно-правовой формы, осуществляющее социальное
обслуживание. По всем услугам сформированы стандарты, в рамках которых
определяются объем, периодичность и качество услуги. Потребителями социальных услуг является население с учетом его индивидуальных потребностей
и возможностей их удовлетворения.
Любое управление отличается от простого воздействия наличием цели.
В отношении управления социальным развитием можно выделить главную цель
– обеспечение доступа населения к социальным услугам в соответствии с индивидуальными потребностями и запросами населения на конкретной территории. Отдельно можно указать цели подсистем. Для населения целями, помимо
удовлетворения потребности в социальных услугах, являются рост социальных
возможностей: увеличение доходов, снижение уровня безработицы, расширение доступа к социальным услугам и др. Цели подсистемы социальной сферы
(их условно можно назвать целями социальной политики) – это повышение
качества и расширение многообразия социальных услуг, предоставляемых
на территории; поддержка необходимого уровня и качества жизни, воспроизводство рабочей силы; создание условий для самореализации граждан, в том
числе экономической возможности реализовывать свои навыки и способности; использование потенциала социального сектора для развития экономики.
Механизм управления социальным развитием представляет собой комплекс инструментов и методов, с помощью которых субъект управления
может воздействовать на объект для достижения установленных целей.
Со стороны публичной власти механизм управления выражается в социальной политике и ее инструментах, реализуемых на стратегическом, тактическом и оперативном уровнях управления. Среди методов управления можно
выделить экономические, организационно-административные, социальные,
социально-психологические, а также методы самоуправления.
Стратегические направления совершенствования системы государственного управления социальным развитием территорий
Общий вектор социального развития страны должен коррелировать
с первой и главной задачей национальной безопасности страны – «сбережением народа России и развитием человеческого потенциала»15 во всех проекциях: демографической (рост продолжительности жизни, снижение показателей смертности, укрепление здоровья), экономической (рост благосостояния,
14
Об основах социального обслуживания граждан в Российской Федерации [Электронный
ресурс]: Федер. закон от 28.12.2013 № 442-ФЗ. URL: https://base.garant.ru/70552648/ (дата обращения: 05.08.2023).
15
О Стратегии национальной безопасности …
11
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
обеспечение достойной жизни), политической, культурной (свободное развитие человека), а также в проекции качества жизни (улучшение жилищных
условий, получение качественного образования).
Современную демографическую ситуацию в России можно охарактеризовать как «депопуляцию», «демографический кризис», «демографическую яму»
(Морозова и др., 2012, с. 214).
Глобальные трансформации и формирование нового государства кардинально изменили характеристики естественного движения населения России:
смертность начала значительно превышать рождаемость. С 2008 года стали
проводить активную политику по изменению этих тенденций, которая принесла определенные плоды: в 2012 году уровень рождаемости впервые превысил смертность населения, то есть произошел «перелом так называемого
“российского креста”» (Кулешов, 2014, с. 8). Однако уже в 2016 году ситуация
опять изменилась: меры поддержки рождаемости перестали давать необходимые результаты, а впоследствии на показатели смертности значительно
повлияло распространение коронавирусной инфекции (рис. 3).
Рис. 3. Динамика смертности и рождаемости на 1000 человек населения в России /
Fig. 3. Dynamics of mortality and birth rate per 1000 population in Russia
Источник: составлено авторами по данным Росстата.
При этом естественное снижение численности населения Российской Федерации не компенсируется миграционным приростом. При этом растут показатели демографической нагрузки на трудоспособное население. К 2050 году
доля лиц старше 60 лет в общей численности жителей планеты повысится
с текущих 11,7 до 21,1 %16, в Российской же Федерации к указанному сроку
практически треть населения будет старше этого возраста (Шабунова и Барсуков, 2015, с. 83). Подобная ситуация ставит крайне сложные задачи как перед
государством и обществом, так и перед всеми ключевыми сферами жизне16
10 глобальных вызовов перед социальным обеспечением [Электронный ресурс] // Офиц.
сайт Междунар. ассоц. соц. обеспечения. 2016. С. 17. URL: https://www.issa.int/sites/default/files/
documents/publications/5-TenChallenges%20WSSF%202016-LR-218359.pdf
(дата
обращения:
05.08.2023).
12
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
деятельности. Помимо увеличения нагрузки на трудоспособное население
в части финансирования пенсионного обеспечения, рост доли пожилых граждан приводит к необходимости повышать производительность труда, расширять участие населения в формальных трудовых отношениях, дополнительно
финансировать систему здравоохранения для страхования выбытия из производственного процесса рабочих кадров, развивать превентивную медицину.
На подобные тенденции, составлявшие значительную угрозу устойчивости пенсионной системы страны, органы публичной власти Российской Федерации вынуждены были отреагировать повышением пенсионного возраста.
Такая практика уже стала рядовым явлением не только в европейских странах. Пенсионная реформа 2019–2028 годов, предусматривающая постепенный подъем пенсионного возраста от 55 до 60 лет для женщин и от 60 до 65
для мужчин, уже обеспечила снижение количества пенсионеров при сохранении тенденции роста численности лиц старше 60 лет.
Несмотря, однако, на свою очевидную обоснованность, принятые меры
могут повлечь рост бедности среди работающего пожилого населения.
На рисунке 4 представлено отношение заработной платы лиц пожилого возраста к средней заработной плате работников организаций. Отчетливо прослеживается отрицательная динамика во всех возрастных группах пожилого населения. Население старше 55 лет вынуждено работать, но уровень их заработной
платы сильно недотягивает до средней величины оплаты труда работников.
Рис. 4. Отношение заработной платы людей пожилого возраста
к среднемесячной заработной плате работников организаций в Российской Федерации
в 2011–2021 гг., уд. ед. / Fig. 4. The ratio of senior citizens wages to the average employees
monthly wages in the Russian Federation, 2011–2021,
unit values
Источник: составлено авторами.
Наблюдаемый рост нагрузки на трудоспособное население определяет необходимость разработки мер по страхованию выбытия кадров из рабочего процесса. Прежде всего, нужна смена фокуса системы здравоохранения на вопросы
13
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
профилактики и укрепления здоровья, развития превентивной медицины,
инвестирования в снижение факторов риска здоровья. Кроме того, вынужденное повышение пенсионного возраста должно сопровождаться комплексом дополнительных мер, снижающих уровень бедности пожилого населения.
Также одним из важных направлений совершенствования системы государственного управления социальным развитием является формирование
проактивной институциональной среды для адаптации рынка труда и социальной сферы к цифровизации. Всеобщая цифровизация, переход к «индустрии 4.0» в значительной степени меняют требования к компетенциям человеческого капитала и трансформируют традиционную линейную траекторию
трудовой жизни. Многие профессии устаревают и становятся невостребованными, на смену человеческим компетенциям приходят цифровые технологии.
Одновременно возникает спрос на новые профессии, навыки, и это не может
не влиять на государственную политику в сфере образования, занятости,
социального обеспечения.
Неопределенность и многоплановость сложившейся ситуации требуют
предвиденья будущего (Зеер и др., 2021), опережающего взгляда каждого
человека на собственное профессиональное развитие (Третьякова, 2020).
Между тем российский рынок образовательных услуг не успевает адаптироваться к требованиям рынка труда. По мнению ряда авторов, наиболее
сложной задачей является кадровое обеспечение сектора информационнокоммуникационных технологий (Миролюбова и Радионова, 2020, с. 264).
Так, в 2021 году численность выпускников государственных вузов по направлению «Информатика и вычислительная техника» в России составляла всего
8 %, и эта цифра не менялась с 2017 года. Доля занятых в секторе ИКТ – 1,7 % –
оставалась практически неизменной с 2010 года17. Кроме того, развитие самозанятости, формата удаленной работы, появление новых производственных
процессов изначально не предусматривают ни безопасности труда, ни социального обеспечения. Задача государства – своевременное законодательное
реагирование на распространение цифровых технологий в части обеспечения
социальной защиты и трудовых прав работников.
Одним из последствий формирования цифровой экономики является
кастомизация (индивидуализация) услуг. Это касается медицины (персонализированная медицина), образования (индивидуальные образовательные траектории), иных областей человеческой деятельности. Очевидно, что новый
тренд, наблюдаемый в экономике в целом, необходимо учитывать и при реализации социальной политики.
Также необходимо искать дополнительные инвестиции для социальной
сферы. Как отмечают исследователи, на сегодняшний день возможности государства по нивелированию рисков за счет мер социальной поддержки граждан, не работающих официально, существенно сокращаются (Садовая и др.,
2019, с. 62). В условиях ограниченных бюджетных ресурсов важно привлекать
инвесторов и другие источники финансирования рынка социальных услуг
17
Мониторинг развития информационного общества в Российской Федерации [Электронный ресурс] // Офиц. сайт Федер. службы гос. статистики. 2023. URL: https://rosstat.gov.ru/
statistics/infocommunity (дата обращения: 05.08.2023).
14
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
(краудсорсинг и др.), а кроме того, максимизировать использование некапиталоемких инструментов повышения доступности и качества социальных
услуг.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Таким образом, управление социальным развитием есть целенаправленное воздействие субъектов управления: органов публичной власти, хозяйствующих субъектов, организаций, учреждений, оказывающих услуги населению, иных общественных организаций и учреждений – на объект управления.
Объектом социального управления в структурном аспекте являются население (совокупность индивидуальных потребителей, отличающихся характером потребностей и социальными возможностями) и подсистема оказания
социальных услуг (комплекс социальных услуг и инфраструктура, обеспечивающая оказание этих услуг). С позиции процессной составляющей объектом
управления социальным развитием является баланс между спросом и предложением поставщиков и потребителей социальных услуг. Цель управления – обеспечение доступа населения к социальным услугам в соответствии
с индивидуальными потребностями и запросами населения на конкретной территории. Механизм управления социальным развитием выражается
в социальной политике и ее инструментах, реализуемых на стратегическом,
тактическом и оперативном уровнях управления.
В целом для эффективной социальной политики важно обеспечить согласованность целей и задач стратегического управления (долгосрочные цели,
ориентированные на будущее и зафиксированные, например, в Стратегии
социально-экономического развития территории), тактического (способы
и ресурсы достижения стратегических целей на конкретных территориях,
зафиксированные, например, в государственных и муниципальных программах) и оперативного (решение текущих ежедневных задач).
При этом общем едином векторе, принципах, институциональных условиях социального развития страны, устанавливаемых на федеральном уровне,
в каждом регионе должен быть свой уникальный механизм управления социальным развитием, который учитывает особенности конкретной территории (ее экологию, климат, экономику) и проживающего на ней населения
(его половозрастной состав, образовательный уровень, потребности и др.).
Механизм должен носить проактивный характер. Субъекты управления, прежде всего органы публичной власти, должны переходить от модели решения
проблем к модели превентивного действия против потенциальных угроз, и это
касается не только демографии. В совокупности с этим должен быть выстроен
механизм обратной связи как реакции населения на процессы и результаты
управления социальным развитием.
Список источников
Ажлуни А. М., Шарыгина О. Л. Национальные проекты России и их реализация // Вестник аграрной науки. 2019. № 6. С. 72–76. https://doi.org/10.15217/
issn2587-666X.2019.6.72.
15
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
Бобков В. А. Понятие социальной сферы: экономическое содержание и законодательные основы // Вестник Саратовского государственного
социально-экономического университета. 2016. № 1. С. 35–37.
Бубнова А. Ю., Рожкова Е. В., Шилина С. А. и др. Социологический анализ
социальной политики государства в современном обществе // Научный журнал «Дискурс». 2018. № 4. С. 96–107.
Зеер Э. Ф., Церковникова Н. Г., Третьякова В. С. Цифровое поколение в контексте прогнозирования профессионального будущего // Образование и наука.
2021. Т. 23, № 6. С. 153–184. https://doi.org/10.17853/1994-5639-2021-6-153-184.
Иванов О. Б., Бухвальд Е. М. Национальные проекты России: региональное измерение // ЭТАП: экономическая теория, анализ, практика. 2019. № 1.
С. 37–53. https://doi.org/10.24411/2071-6435-2019-10067.
Костина Е. Ю., Орлова Н. А., Панфилова А. О. Социальное благополучие в оценках жителей Дальневосточного региона (на материалах социологического исследования) // Вестник Института социологии. 2020. Т. 11, № 1.
C. 70–83. https://doi.org/10.19181/vis.2020.11.1.627.
Кулешов В. В. Современные вызовы социально-экономическому развитию
России // ЭКО. 2014. Т. 14, № 12. С. 5–14.
Ленчук Е. Б. Национальные проекты в системе целеполагания социальноэкономического развития России // Научные труды Вольного экономического
общества России. 2020. Т. 225, № 5. С. 79–90. https://doi.org/10.38197/2072-20602020-225-5-79-90.
Миролюбова Т. В., Радионова М. В. Роль сектора ИКТ и факторы цифровой трансформации региональной экономики в контексте государственного
управления // Вестник Пермского университета. Серия: Экономика. 2020.
Т. 15, № 2. С. 253–270. https://doi.org/10.17072/1994-9960-2020-2-253-270.
Морозова Е. А., Челомбитко А. Н., Андреева Л. М. Демографическая ситуация и ее влияние на социально-экономическое развитие региона // Вестник
Кемеровского государственного университета. 2012. № 2. С. 213–219.
Рябов В. Б. Субъективное качество жизни и дауншифтинг // Вестник
Московского Университета. Серия 14. Психология. 2016. № 3. С. 95–106. https://
doi.org/10.11621/vsp.2016.03.95.
Садовая Е. С., Сауткина В. А., Зенков А. Р. Формирование новой социальной реальности: технологические вызовы. М.: ИМЭМО РАН, 2019. 190 с.
Сушко П. Е. Счастье и социальное благополучие в оценках россиян: проблема разграничения понятий // Социологическая наука и социальная практика. 2020. Т. 8, № 1. С. 48–62. https://doi.org/10.19181/snsp.2020.8.1.7094.
Третьякова В. С. Теоретико-методологический анализ проблемы профессионального становления и развития личности // Современная высшая школа:
инновационный аспект. 2020. Т. 12, № 1. С. 61–70. https://doi.org/10.7442/20719620-2020-12-1-61-70.
Шабунова А. А., Барсуков В. Н. Тенденции демографического старения
населения российской федерации и пути их преодоления // Проблемы развития территории. 2015. № 1. С. 76–87.
Costa F., Gerard F. Hysteresis and the welfare effect of corrective policies:
Theory and evidence from an energy-saving program // Journal of Political Economy. 2021. vol. 129, № 6, pp. 1705–1743. https://doi.org/10.1086/713729.
16
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
Dolan P., Peasgood Т. Measuring well-being for public policy: Preferences
or experiences? // Journal of Legal Studies. 2008. Vol. 37, № S2. P. 5–31.
https://doi.org/10.1086/595676.
Hartley R. P., Lamarche C., Ziliak J. P. Welfare reform and the intergenerational
transmission of dependence // Journal of Political Economy. 2022. Vol. 130, № 3.
P. 523–565. https://doi.org/10.1086/717893.
Hausman D., McPherson М. Preference satisfaction and welfare economics //
Economics and Philosophy. 2009. Vol. 25, № 1. P. 1–25. https://doi.org/10.1017/
S0266267108002253.
Huang P.-C., Yang T.-T. The welfare effects of extending unemployment benefits: Evidence from re-employment and unemployment transfers // Journal
of Public Economics. 2021. Vol. 202. Art. № 104500. https://doi.org/10.1016/j.jpubeco.2021.104500.
Sőrés A., Pető K. Measuring of subjective quality of life // Procedia Economics and Finance. 2015. Vol. 32. P. 809–816. https://doi.org/10.1016/s22125671(15)01466-5.
The science of subjective well-being / Ed. by M. Eid, R. J. Larsen. New York:
The Guilford Press, 2008. 546 p.
Информация об авторах
А. Г. Атаева – кандидат экономических наук, старший научный сотрудник сектора экономики и управления развитием территорий Института
социально-экономических исследований – обособленного структурного подразделения ФГБНУ Уфимского федерального исследовательского центра Российской академии наук, 450075, Россия, г. Уфа, пр-т Октября, 71
SPIN-код (РИНЦ): 5088-2550
AuthorID (РИНЦ): 672203
Web of Science ResearcherID: O-4507-2015
Scopus Author ID: 57200550698
В. В. Орешников – кандидат экономических наук, старший научный
сотрудник сектора экономико-математического моделирования Института
социально-экономических исследований – обособленного структурного подразделения ФГБНУ Уфимского федерального исследовательского центра Российской академии наук, 450075, Россия, г. Уфа, пр-т Октября, 71
SPIN-код (РИНЦ): 3063-1615
AuthorID (РИНЦ): 641144
Web of Science ResearcherID: O-4512-2015
Scopus Author ID: 57207357557
Вклад авторов: все авторы сделали эквивалентный вклад в подготовку
публикации.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
Статья поступила в редакцию 09.08.2023; одобрена после рецензирования
30.09.2023; принята к публикации 30.09.2023.
17
I. ТЕОРИИ УПРАВЛЕНИЯ, ПРОСТРАНСТВЕННОЙ И РЕГИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ
References
Azhluni, A. M. and Sharygina, O. L. (2019), “National projects of Russia
and their financing”, Bulletin of Agrarian Science, no. 6, pp. 72–76, https://doi.
org/10.15217/issn2587-666X.2019.6.72.
Bobkov, V. A. “Concept of social sphere: Economic substance and legal basis”
(2016), Vestnik Saratov State Socio-Economic University, no. 1, pp. 35–37.
Bubnova, A. Yu., Rozhkova, E. V., Shilina, S. A. et al. (2018), “Sociological analysis of social policy in modern society”, DISCOURSE, no. 4, pp. 96–107.
Zeer, E. F., Tserkovnikova, N. G. and Tretyakova, V. S. (2021), “Digital generation
in the context of predicting the professional future”, The Education and science journal,
vol. 23, no. 6, pp. 153–184, https://doi.org/10.17853/1994-5639-2021-6-153-184.
Ivanov, O. B. and Buchwald, E. M. (2019), “National projects of Russia: Regional
dimension”, ETAP: Economic Theory, Analysis, and Practice, no. 1, pp. 37–53, https://
doi.org/10.24411/2071-6435-2019-10067.
Kostina, E. Y., Orlova, N. A. and Panfilova, A. O. (2020), “Social well-being
as evaluated by the population of the Far East region”, Bulletin of the Institute of Sociology (Vestnik instituta sotziologii), vol. 11, no. 1, pp. 70–83, https://doi.org/10.19181/
vis.2020.11.1.627.
Kuleshov, V. V. (2014), “Current challenges of the socio-economic development
of Russia”, EKO, vol. 44, no. 12. pp. 5–14.
Lenchuk, E. B. (2020), “National projects in the goal-setting system of social
and economic development of Russia”, Scientific Works оf the Free Economic Society
of Russia, vol. 225, no. 5, pp. 79–90, https://doi.org/10.38197/2072-2060-2020-225-5-79-90.
Mirolubova, T. V. and Radionova, M. V. (2020), “ICT sector role and digital
transformation factors in the regional economy in the context of public governance”,
Perm University Herald. Economy, vol. 15, no. 2, pp. 253–270, https://doi.
org/10.17072/1994-9960-2020-2-253-270.
Morozova, E. A., Chelombitko, A. N. and Andreeva, L. M. (2012),
“The demographic situation and its influence on the region socioeconomic
development”, The Bulletin of Kemerovo State University, no. 2, pp. 213–219.
Ryabov, V. B. (2016), “Subjective quality of life and downshifting”, Lomonosov
Psychology Journal, no. 3, pp. 95–106, https://doi.org/10.11621/vsp.2016.03.95.
Sadovaya, E. S., Sautkina, V. A. and Zenkov, A. R. (2019), Formirovaniye novoy
sotsial’noy rea’’nosti: tekhnologicheskiye vyzovy [Formation of a new social reality:
Technological challenges], IMEMO, Moscow, Russia.
Sushko, P. E. (2020), “Happiness and social well-being in the estimates
of Russians – The problem of differentiation of concepts”, Sociologicheskaja nauka
i social’naja praktika, vol. 8, no. 1, pp. 48–62, https://doi.org/10.19181/snsp.2020.8.1.7094.
Tretyakova, V. S. (2020), “Theoretical and methodological analysis of the problem
of professional formation and personal development”, Contemporary Higher
Education: Innovative Aspects, vol. 12, no. 1, pp. 61–70, https://doi.org/10.7442/20719620-2020-12-1-61-70.
Shabunova, A. A. and Barsukov, V. N. (2015), “Trends in the demographic ageing
of population of the Russian Federation and ways to overcoming them”, Problems
of Territory’s Development, no. 1, pp. 76–87.
18
Атаева А. Г., Орешников В. В. Методологические основы государственного управления социальным развитием...
Costa, F. and Gerard, F. (2021), “Hysteresis and the welfare effect of corrective
policies: Theory and evidence from an energy-saving program”, Journal of Political
Economy, vol. 129, no. 6, pp.1705–1743, https://doi.org/10.1086/713729.
Dolan, P. and Peasgood, Т. (2008), “Measuring well-being for public policy:
Preferences or experiences?”, Journal of Legal Studies, vol. 37, no. S2, pp. 5–31,
https://doi.org/10.1086/595676.
Hartley, R. P., Lamarche, C. and Ziliak, J. P. (2022), “Welfare reform and the intergenerational transmission of dependence”, Journal of Political Economy, vol. 130,
no. 3, pp. 523–565, https://doi.org/10.1086/717893.
Hausman, D. and McPherson, М. (2009), “Preference satisfaction and welfare economics”, Economics and Philosophy, vol. 25, no. 1, pp. 1–25, https://doi.
org/10.1017/S0266267108002253.
Huang, P.-C. and Yang, T.-T. (2021), “The welfare effects of extending unemployment benefits: Evidence from re-employment and unemployment transfers”,
Journal of Public Economics, vol. 202, art. no. 104500, https://doi.org/10.1016/j.jpubeco.2021.104500.
Sőrés, A. and Pető, K. (2015), “Measuring of subjective quality of life”, Procedia Economics and Finance, vol. 32, pp. 809–816, https://doi.org/10.1016/s22125671(15)01466-5.
Eid, M. and Larsen, R. J. (eds.) (2008), The science of subjective well-being,
The Guilford Press, New York, NY, US.
Information about the authors
A. G. Ataeva – Candidate of Economics, Senior Researcher of the Sector of Economics and Territory Development Management, Institute of Social and Economic
Researches – Subdivision of the Ufa Federal Research Centre of the Russian Academy of Sciences, 71 Oktyabrya Ave., Ufa, 450075, Russia
SPIN-code (RSCI): 5088-2550
AuthorID (RSCI): 672203
Web of Science ResearcherID: O-4507-2015
Scopus Author ID: 57200550698
V. V. Oreshnikov – Candidate of Economic Sciences, Senior Researcher
of the Sector of Economic and Mathematical Modeling, Institute of Social and Economic Researches – Subdivision of the Ufa Federal Research Centre of the Russian
Academy of Sciences, 71 Oktyabrya Ave., Ufa, 450075, Russia
SPIN-code (RSCI): 3063-1615
AuthorID (RSCI): 641144
Web of Science ResearcherID: O-4512-2015
Scopus Author ID: 57207357557
Contribution of the authors: the authors contributed equally to this article.
The authors declare no conflicts of interests.
The article was submitted 09.08.2023; approved after reviewing 30.09.2023;
accepted for publication 30.09.2023.
19
ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ:
ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
II
PUBLIC AUTHORITIES:
INSTITUTIONS AND PROCESSES
_G@IGGH7D IEF57A:C>U xxz i w| © w h x {y
xxz 0 w| w x {y
d5IMC5U GH5HRU
jZa yy}yx{}{
¤¤ ¤ww}}x¤xxw~w}yxxzwx{y
ФАКТОР ПОЛИТИЧЕСКОЙ СТАБИЛЬНОСТИ И УСТОЙЧИВОСТИ
В ПРИВЛЕЧЕНИИ ПРЯМЫХ ИНОСТРАННЫХ ИНВЕСТИЦИЙ
В СТРАНЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
Ханлар Аляр оглы Гаджиев1, Турал Натиг оглы Мамедов2
_CGH>HIH S@DCDB>@> gDGG>?G@D? 5@59:B>> C5I@ cDG@75 gDGG>U ¢ ·
¤¤ ¤yw{||~~
x
k>C5CGD7Q? IC>7:FG>H:H EF> fF57>H:ARGH7: gDGG>?G@D? k:9:F5L>> cDG@75 gDGG>U
xww· ¤¤ ¤x~wy|
w
Аннотация. Введение: анализируемый регион является стратегически важным для России
и в целом для постсоветского пространства с точки зрения геополитики и геоэкономики.
Он, имея особый транзитный потенциал, все активнее вовлекается в современные международные процессы. При этом в политико-экономической плоскости центральноазиатские
государства отличаются друг от друга: некоторые из них обладают относительно хорошим
уровнем развития и богаты ресурсами (Казахстан, Туркменистан, Узбекистан), а в других
наблюдается проблемная экономическая ситуация (Кыргызстан, Таджикистан); первые
на протяжении постсоветского периода демонстрируют в целом высокую степень политической стабильности и имеют устойчивые политические системы, а вторым, напротив,
свойственна преимущественно политическая нестабильность и неустойчивость. Вместе
с тем у всех стран есть и сходные черты: в экономической сфере для них характерны существенная доля государственного сектора, невысокие темпы внедрения инноваций и технологического развития, а в политической плоскости ярко выражена ключевая роль института
главы государства, имеет место глубокое региональное разделение элитарных групп и клановость, велико влияние на политический процесс культурно-исторических особенностей
общества. Цель: выявить значимость фактора политической стабильности и устойчивости
для привлечения прямых иностранных инвестиций в страны Центральной Азии. Методы: исследование политической стабильности и устойчивости выстроено на основе системного
подхода, сравнительно-политологического анализа и индексного анализа; инвестиционная
привлекательность, экономический потенциал государств рассматриваются на основе
сравнительно-экономического анализа статистических данных; рабочая гипотеза о влия-
aDCH:CH 9DGHIE:C ED A>L:C=>>
.
20 © Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н., 2024
z # &
z # &
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
нии фактора политической стабильности и устойчивости на приток прямых иностранных
инвестиций проверяется посредством адаптированной эконометрической модели, базирующейся на расширенном критерии Дикки – Фуллера и теста Грейнджера на причинноследственную связь. Результаты: исследование показало, что на современном этапе фактор
политической стабильности и устойчивости не является определяющей детерминантой
привлечения прямых иностранных инвестиций в страны Центральной Азии. Выводы: приток прямых иностранных инвестиций в центральноазиатские страны, вероятно, в большей
степени зависит от их экономического развития и/или иных факторов.
Ключевые слова: прямые иностранные инвестиции, ПИИ, политическая стабильность, политическая устойчивость, Центральная Азия, Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Кыргызстан, Таджикистан
Для цитирования: Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности
и устойчивости в привлечении прямых иностранных инвестиций в страны Центральной Азии // Ars Administrandi (Искусство управления). 2024. Т. 16, № 1. С. 20–53.
https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-20-53.
)
POLITICAL STABILITY AND SUSTAINABILITY FACTOR
IN ATTRACTING DIRECT FOREIGN INVESTMENTS
TO CENTRAL ASIA COUNTRIES
Khanlar A. Gadzhiev1, Tural N. Mamedov2
w
# - * , . -
, - ' ,
¢ · ¤¤ ¤yw{||~~
x
/ ! , ' ,
xww· ¤¤ ¤x~wy|
Abstract. Introduction: the region under analysis is of strategic importance in terms of geopolitics
and geo-economics of the post-Soviet territory. Having a special transit potential, the region’s
involvement in the modern international processes is actively growing. In addition, the politicalgeographical area of the Central Asia countries is diversified: some of them have a relatively
good standard of living and are rich in resources (Kazakhstan, Turkmenistan, Uzbekistan), while
the others reveal a problematic political situation (Kyrgyzstan, Tajikistan).; the former demonstrate
generally high level of political stability during the post-Soviet period and have stable political
systems, while the latter, in contrast, are marked mostly by instability and unsustainability.
At the same time, these countries display similar features, such as a significant proportion
of public sector and low rates of innovation and technological development; the institution
of head of the state plays the role in the political field, regional division of elite groups
and clan system are clearly marked, as well as a strong influence of cultural-historical specificity
of the society. Objectives: to reveal the importance of the political stability and sustainability
factor for attracting foreign direct investment to the Central Asia countries. Methods: the study
of political stability and sustainability is built on the system approach, comparative-political
analysis, index analysis; the countries investment attractiveness, economic opportunities
and economic potential are dealt with through comparative-economic analysis of statistical
data; the hypothesis on the influence of political stability and sustainability factor on the influx
of foreign direct investment is tested by the extended Dickey-Fuller criterion and the Granger
test for causality. Results: the study showed that the factor of political stability and sustainability
21
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
is not the determining factor for attracting foreign direct investment to the countries of Central
Asia. Conclusions: the influx of foreign direct investment into Central Asia countries is likely
to be largely dependent on their economic development and/or other factors.
Keywords: direct foreign investments, DFI, political stability, political sustainability, Central
Asia, Kazakhstan, Uzbekistan, Kyrgyzstan, Uzbekistan
For citation: Gadzhiev, Kh. A. and Mamedov, T. N. (2024), “Political stability and sustainability
factor in attracting direct foreign investments to Central Asia countries”, Ars Administrandi,
vol. 16, no. 1, pp. 20–53, https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-20-53.
ВВЕДЕНИЕ
Сложившаяся сегодня непростая для России ситуация на международной
арене требует корректировки ряда ориентиров и приоритетов во внешнеэкономической и внешнеполитической плоскости. И одним из перспективных
треков развития в данном случае является расширение и интенсификация
сотрудничества со странами Центральной Азии.
Этот регион, с одной стороны, имеет немало сложных зон (сильный
контраст в уровне экономического развития и ресурсных возможностей
государств, в состоянии политических систем), но с другой – динамично
развивается (прежде всего благодаря таким «локомотивам», как Казахстан
и Узбекистан) и обладает высочайшим экономическим потенциалом, который,
при должных мерах, может быть раскрыт уже в ближайшие годы. Последнее
важно, поскольку чем успешнее и форсированнее странам Центральной Азии
удастся прогрессировать, тем интенсивнее может проходить их сотрудничество с Россией.
Очевидно, что для всеобъемлющего раскрытия потенциала рассматриваемых государств требуются как эффективная внутригосударственная экономическая политика, так и выверенная стратегия адаптации к внешним (международным) условиям и факторам.
Среди такого рода внешних условий важную роль, как известно,
играет институт инвестирования. А если говорить точнее, то в первую очередь – институт прямых иностранных инвестиций. Его специфика заключается в стремлении инвесторов минимизировать любые значимые риски
и угрозы. Наиболее опасны те риски, которые способны создать непреодолимые сложности для инвесторов, в целом слабо контролируемы и разворачиваются молниеносно. Крайне остро в этом смысле стоит проблема политических рисков, касающихся политической стабильности и устойчивости:
при дестабилизации и/или утрате устойчивости, с одной стороны, как правило,
нарушаются экзистенциональные механизмы государственного управления,
а с другой – может произойти кардинальная трансформация политической
системы и общественной жизни. В результате реализуемые инвесторами проекты могут оказаться перед угрозой прекращения либо утраты своей прежней
значимости.
22
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
Вместе с тем роль института инвестирования для экономического развития России сложно переоценить. Помимо преимуществ непосредственно
для национальной экономики и названных позитивных перспектив сотрудничества со странами Центральной Азии, есть еще один важный момент:
те акторы международной арены, которые в наибольшей степени участвуют
в прямом иностранном инвестировании государств того или иного региона,
значительно усиливают свои геополитические и геоэкономические позиции
в нем.
Цель исследования. В связи со сказанным актуализируется необходимость определения степени значимости фактора политической стабильности
и устойчивости для привлечения прямых иностранных инвестиций в страны
Центральной Азии.
Исследовательский вопрос состоит в следующем: существует ли прямая корреляция между уровнем политической стабильности и устойчивости
стран Центральной Азии и уровнем привлекаемых в них прямых иностранных инвестиций (их инвестиционной привлекательностью)?
Рабочая гипотеза заключается в том, что фактор политической стабильности и устойчивости имеет ключевое значение для привлечения прямых
иностранных инвестиций.
В качестве эмпирической базы для анализа политической стабильности
и устойчивости использованы данные исследований TheGlobalEconomy.com
и The Fund for Peace; для изучения экономических возможностей и потенциала рассматриваемых государств, а также уровня привлеченных в них прямых
иностранных инвестиций – данные World Bank, Trade Map, IMF и UNCTAD.
Методы исследования. Политическая стабильность и устойчивость стран
Центральной Азии исследуются сквозь призму системного подхода. В соответствии с ним политическая стабильность рассматривается как характеристика политической системы, связанная с ее функционированием, как состояние системы, зависящее от внутренних и внешних условий. А политическая
устойчивость, в свою очередь, касается ресурсов и способностей политической системы, направленных на сохранение своих сущностных черт, несмотря
на любое внешнее воздействие, в том числе деструктивного характера.
На основе указанного подхода в работе выстраивается, во-первых,
сравнительный анализ стран по наличию в динамике постсоветского периода массовых протестов, революций и государственных переворотов,
а во-вторых – индексный анализ стран по уровню их политической стабильности и устойчивости.
Исследование экономических возможностей и потенциала стран проводится путем анализа статистических данных в сравнительном ключе. Критериями сравнения в данном случае выступают такие показатели, как валовой
внутренний продукт (ВВП), ВВП на душу населения, численность населения,
уровень инфляции, уровень безработицы, объем экспорта и импорта.
Инвестиционная привлекательность государств исследуется путем сопоставления объема привлеченных прямых, прочих и портфельных инвестиций
в динамике, а также накопленных инвестиций по странам (внутри государства и за рубежом).
23
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Наконец, для решения центральной составляющей рассматриваемой проблемы исследования – выявления наличия/отсутствия причинноследственной связи между политической стабильностью и устойчивостью,
с одной стороны, и притоком прямых иностранных инвестиций, с другой
стороны, – используется адаптированная эконометрическая модель, базирующаяся на расширенном критерии Дикки – Фуллера и теста Грейнджера
на причинно-следственную связь.
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Прямые иностранные инвестиции (ПИИ) – один из первостепенных
инструментов экономического развития государств и международного
сотрудничества. Они предоставляют пакет финансового капитала, технологий,
рабочих мест, товаров и услуг (Krifa-Schneider and Matei, 2010); благоприятно
влияют на экономический рост (Alzaidy et al., 2017; Caesar et al., 2018) и инновационное развитие, внедрение прогрессивных технологий (Borensztein et al.,
1998), диверсификацию и развитие наиболее перспективных областей экономики, уровень занятости, реализацию региональных и глобальных интеграционных проектов, а также совершенствование моделей государственного
управления. ПИИ способствуют интеграции принимающих стран в мировую
экономику (что имеет особо важное значение для развивающихся государств)
(Anyanwu, 2012), углублению и интенсификации международного финансовоэкономического сотрудничества.
Вместе с тем ПИИ нередко имеют и негативные последствия для развития
национальных экономик. Так, они могут увеличить чистый импорт, привести
к монопольному положению иностранных предприятий на рынке, сократить
производство местных компаний, установить реверсивный режим передачи
технологий и ноу-хау (Djordjevic et al., 2015), упрочить и углубить региональное неравенство на международной арене (Sgard, 2001), усилить зависимость
национальной экономики от внешних акторов и др.
Наиболее значимыми детерминантами, определяющими характер влияния ПИИ (положительные/негативные эффекты) на национальную экономику, являются: уровень социально-экономического развития страны (Osipov
et al., 2021); уровень развития человеческого капитала; финансовое развитие
(Almfraji and Almsafir, 2014); емкость рынка; уровень экономической свободы
(Lasbrey et al., 2018); гибкость, определенность и предсказуемость экономической политики (Brogaard and Detzel, 2015; Canh et al., 2020); уровень экономических, социальных и политических рисков (Baek and Qian, 2011); качество
экономических и социально-политических институтов (Ali et al., 2010; Shi
et al., 2017); степень культурно-институциональных различий (совместимости) домашнего и принимающего рынков (Siegel et al., 2011); специфика сектора, в который осуществляются инвестиции (Denisia, 2010).
При этом к важнейшим факторам привлечения ПИИ традиционно относят такие составляющие, как: инвестиционный климат принимающего государства (Kofarbai and Bambale, 2016; Penev and Rojec, 2004); так называемый
«эффект соседства» (капиталовложения в соседних странах), связанный
24
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
с географической близостью, экономическими, социальными, историческими
и другими факторами; политические риски; специфика спроса на рынках
сбыта; вхождение страны в региональные интеграционные проекты; кадровый потенциал государства; наличие/отсутствие ценных природных ресурсов; наличие/отсутствие устойчивых связей с известными производителями
в смежных отраслях (Головнин и Лобанов, 2012; Кузнецов, 2008; Овчинников,
2017; Yang et al., 2018; Yeaple, 2003; Pinar and Stengos, 2021); правовое обеспечение и безопасность; национальная налоговая политика (Tuomi, 2011; Boly et al.,
2020; Contractor et al., 2020); доступность факторов производства и необходимые затраты на них (Гумерова и Шаймиева, 2008); уровень теневой экономики
(Bayar et al., 2020; Huynh et al., 2020; Buszko, 2021); демократичность политического режима (Doytch and Eren, 2012; Li et al., 2018); эффективность власти
(Hayat, 2019); наличие/отсутствие территориальных споров (Lee and Mitchell,
2012); экологические проблемы (Dada and Akinlo, 2021; Liu and Kim, 2018;
Fahad et al., 2022) и т. д. Помимо этого, опыт разразившейся в 2020 году пандемии COVID-19 позволяет говорить, что продолжительные чрезвычайные
ситуации, особенно глобального масштаба, также могут быть сверхзначимым
фактором в привлечении ПИИ (Jaworek et al., 2020; Koçak and Barış-Tüzemen,
2022; Rehman Khan et al., 2022).
Таким образом, успешность привлечения ПИИ и характер их влияния
на национальные экономики сопряжены со многими детерминантами и плоскостями государственного развития и общественной жизни. Вместе с тем
с точки зрения масштабов и эффективности привлечения ПИИ особого внимания заслуживает фактор политической стабильности и устойчивости.
Согласно выдвигаемой нами рабочей гипотезе, с учетом высокой зависимости экономической сферы стран Центральной Азии от их государственных
механизмов именно эта детерминанта требует исследования с точки зрения
привлечения ПИИ.
Как верно отмечается во многих исследованиях, непредсказуемость политической обстановки, наличие политических потрясений и дестабилизация создают для инвесторов значительные риски издержек, которые могут
перевесить любые потенциальные выгоды (Hassan et al., 2019; Asongu et al.,
2018; Meyer and Habanabakize, 2018). В данном случае, во-первых, возникает
вероятность снижения прибыльности инвестиционного проекта: в частности, из-за спада продаж на внутреннем и внешнем рынках нарушается производство, а при определенном стечении обстоятельств даже возникает угроза
утраты имущества; во-вторых, высока вероятность изменения стоимости
валюты, в которой проект реализуется, что, как правило, приводит к уменьшению стоимости активов, а значит, и будущей прибыли инвесторов (Сиротин и Быченков, 2013). При этом здесь следует отметить наличие зеркального
эффекта: благоприятная ситуация на инвестиционном рынке, в том числе
рынке прямых иностранных инвестиций, при позитивном влиянии на национальную экономику способна стать фактором политической стабильности
и устойчивости. Однако поскольку это отдельный научный ракурс, выходящий за рамки выбранного предмета исследования, то его настоящая статья
не охватывает.
25
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Кроме того, оговоримся, что стабильность является состоянием политической системы, которое на длительном отрезке времени может иметь
высокодинамичный и переменчивый характер. Любая политическая система
в процессе своего функционирования постоянно меняется под влиянием
общественной жизни. Ее отдельные подсистемы перестраиваются в результате поступающих из внешней среды социальных запросов или политической воли и интересов власти. В ходе таких преобразований система становится наиболее уязвимой, в том числе для деструктивного воздействия извне,
может потерять равновесие и даже выйти за пороговые значения стабильного
состояния. При этом вероятность дестабилизации здесь зависит от большого
числа самых разных факторов – социальных, экономических, политических,
культурно-ценностных и др.: чем больше их присутствует в той или иной
стране, тем выше в ней риск политической дестабилизации.
На обеспечение и поддержание политической стабильности влияют такие
составляющие политической сферы, как: прочность достигнутого между правящими элитарными слоями консенсуса и степень их сплоченности; пределы
реального влияния правящих элитарных групп; значимость и фактическая роль
формальных государственных институтов в политико-административном
процессе; эффективность функционирования партий и партийных систем,
а также степень значимости их роли в политическом процессе; частота и объективная обоснованность политико-правовых реформ (прежде всего в конституционной плоскости) и изменений во властной системе (Макарычев,
1998; Гаджиев, 2019); эффективность власти; эффективность выстроенных
каналов и механизмов политической обратной связи.
Что касается других сфер общественной жизни, то здесь определяющими
для политической стабильности являются: уровень социального неравенства;
уровень экономического развития страны; равномерность распределения материальных благ и наличие у власти достаточного количества ресурсов для обеспечения социальных нужд и проведения политики, отвечающей ожиданиям
общества; соотношение в выстраиваемой государственной политике принципа
социальной помощи и принципа социальной мобилизации; эффективность
государственной политики по борьбе с коррупцией; наличие серьезных расколов и конфликтов в обществе (Макарычев, 1998); соответствие выстроенной
политико-административнойсистемыдуховно-ценностнымоснованиямсоциума.
Данный список можно продолжать, но, не претендуя на всеохватность,
подчеркнем, что даже по приведенным ключевым детерминантам видна вся
сложность и многогранность политической стабильности. Для ее обеспечения и поддержания требуются соразмерно многоаспектные и в то же время
продуктивные институты и механизмы, способные функционировать в таком
ключе на постоянной основе. А это, в свою очередь, не позволяет давать точные прогнозы и уж тем более гарантии относительно перспектив развития
политической ситуации, включая сохранение стабильного состояния политической системы. Причем такой тезис представляется справедливым независимо от политического режима, развитости государства и уровня благосостояния общества. Соответственно, поскольку для привлечения ПИИ жизненно
важна именно предсказуемость развития событий в течение реализации всего
26
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
проекта (а это, как правило, продолжительный период), то здесь возникает
серьезный риск, требующий своего если и не предотвращения, ввиду невозможности, то хотя бы минимизации.
Выявление риска политической дестабилизации в той или иной стране
и его степени возможно посредством определения наличия/отсутствия факторов, приведенных выше, а также рассмотрения непосредственно индикаторов
состояния политической системы. К последним, вместе со всевозможными
комплексными показателями (индексами, рейтингами и пр.) и инструментами исследования, можно отнести: 1) прочность позиций правящей элиты;
2) наличие/отсутствие попыток свержения политического режима и итоги
таких попыток; 3) наличие/отсутствие частых, неупорядоченных и масштабных преобразований в политико-административной системе страны
(Гаджиев, 2019, с. 21). Таких индикаторов достаточно, чтобы, во-первых,
построить репрезентативную картину, иллюстрирующую, стабильна ли политическая система в определенный период времени (в том числе в текущий),
а во-вторых, на основе анализа сложившейся ситуации с привлечением ПИИ
и в целом инвестиционной привлекательности политической системы установить наличие/отсутствие корреляции между двумя данными параметрами.
При этом важнейшим параметром для дополнительной оценки значимости
фактора политической стабильности и устойчивости в привлечении ПИИ
является экономическое развитие государства. Двухаспектный, политикоэкономический анализ привлекательности стран с точки зрения ПИИ позволяет, с одной стороны, более объемно и репрезентативно рассмотреть данный
вопрос, а с другой – проанализировать значимость именно фактора политической стабильности и устойчивости относительно экономических возможностей государства.
Политическую стабильность следует отличать от политической устойчивости (в противоположном смысловом ключе ее принято обозначать «хрупкостью»). Политическая стабильность говорит о функционировании политической системы в рамках неких пороговых значений, это ее состояние, тогда
как политическая устойчивость – о способности и возможностях системы
сохранять свои сущностные черты, которые определяют сами пороговые значения. Вместе с тем политическая стабильность и устойчивость неразрывно
связаны и их необходимо анализировать параллельно. Особенно это важно
при исследовании влияния данных факторов на привлечение ПИИ.
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Политическая стабильность и устойчивость стран Центральной Азии
Бо́льшую часть центральноазиатских государств (из общей картины здесь
выделяется только Кыргызстан) принято рассматривать как достаточно стабильные и устойчивые. При этом зачастую такие оценки основываются прежде всего на факте значительной продолжительности нахождения у власти
одних и тех же элитарных групп и функционировании политических систем
в практически не изменяющихся параметрах. Однако очевидно, что подобные
27
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
критерии скорее подходят (и то с серьезными оговорками) под другую характеристику политических систем – устойчивость.
Важно при этом подчеркнуть, что при принятии решений об инвестировании в проекты той или иной страны ее политическая стабильность и устойчивость оценивается не за текущий год, и уж тем более не за еще меньший
отрезок времени, а хотя бы за несколько лет. На этой основе выводится линия
тренда по стабильности и устойчивости и делается прогноз относительно
вероятности сохранения их уровня на безопасных для инвестирования показателях на протяжении всего периода реализации проекта.
С учетом этого для оценки инвестиционной привлекательности страны
с точки зрения политической стабильности и устойчивости и влияния данного фактора на привлечение ПИИ целесообразно использовать индикаторы,
позволяющие оценивать функционирование политических систем в динамике.
А в качестве оптимального (достаточного) интервала функционирования
политической системы релевантным представляется брать временной отрезок
в десять лет и более. С учетом выбранного ракурса исследования под такие критерии весьма удачно подходят два комплексных индикатора – Индекс политической стабильности (Political Stability Index)1, по которому можно оценить
уровень политической стабильности в странах Центральной Азии в динамике
заданного периода, и Индекс неустойчивых («хрупких») государств (Fragile States
Index)2, определяющий уровень устойчивости рассматриваемых государств.
Каждый из указанных индексов соответствует обозначенному выше пониманию исследуемых свойств политической системы – политической стабильности и политической устойчивости. Так, Индекс политической стабильности иллюстрирует вероятность дестабилизации выстроенного в государствах
политического режима или свержения действующей в них власти, в том числе
оппозиционными политическими силами. Иными словами, это комплексный
индикатор, фиксирующий наиболее значимые динамические составляющие
политического процесса в количественном выражении. Такой подход удачно
вписывается в используемую нами интерпретацию политической стабильности, согласно которой стабильность – переменчивое состояние политической
системы, имеющее различные уровни и пороговые значения. В рамках пороговых значений данное состояние может иметь любой уровень (что зависит
от внешнего воздействия на функционирование политической системы и внутрисистемных процессов), и он предполагает сохранение заданных параметров работы политической системы. А в случае выхода за рамки пороговых
значений происходит политическая дестабилизация.
В свою очередь, Индекс неустойчивых («хрупких») государств вполне
репрезентативно показывает возможности власти по преодолению глубоких
кризисов, обусловленных политическими, социальными, экономическими,
культурными или иными факторами и создающих риск утраты управляемости
в государственных и общественных процессах. Он как бы выражает степень
1
Political stability – Country rankings [Online] // TheGlobalEconomy.com. URL:
https://www.theglobaleconomy.com/rankings/wb_political_stability/ (Accessed Jan. 12, 2024).
2
Fragile States Index [Online] // The Fund for Peace. URL: https://fragilestatesindex.org/countrydata/ (Accessed Jan. 12, 2024).
28
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
уязвимости («хрупкости») политической системы перед возникающими вызовами и деструктивным воздействием. Соответственно, данный индикатор тоже
органично вписывается в используемый в исследовании подход к политической устойчивости, согласно которому она являет собой способность системы
сохранять собственные сущностные свойства вне зависимости от поступающих внешних импульсов, в том числе имеющих негативные эффекты.
Рис. 1. Уровень политической стабильности в странах Центральной Азии согласно
Индексу политической стабильности: от –2.5 (наиболее низкий уровень) до 2.5
(наиболее высокий уровень / Fig. 1. Political stability level in Central Asia countries
according to the Political Stability Index: from -2.5 (lowest) to 2.5 (highest)
Источник: составлено авторами на основе показателей Индекса политической стабильности3.
Как видно по анализу показателей Индекса политической стабильности
(рис. 1), все страны Центральной Азии оцениваются как довольно нестабильные и находятся близко друг от друга по данному параметру. При этом
3
Political stability – Country rankings …
29
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
за период с 2011 по 2021 год в их трендах и динамике имеются некоторые отличия. Так, если Кыргызстан (поднялся в рейтинге со 163-й на 129-ю позицию),
Таджикистан (переместился со 161-й на 142-ю строку), Узбекистан (со 137-й
на 114-ю) и Казахстан (со 121-й на 115-ю) в целом улучшили свои оценки,
то по Туркменистану (страна опустилась в рейтинге с 82-й на 123-ю позицию), напротив, наблюдается ярко выраженное снижение значения индекса.
В то же время анализ динамики изменений иллюстрирует, что у всех стран линии
развития неустойчивые: рост показателя стабильности длится не более двух
лет подряд, а потом происходит спад, который только в случае с Казахстаном
(с 2017 по 2021 год) и Туркменистаном (с 2012 по 2016 год) длился на относительно продолжительном отрезке.
Рис. 2. Уровень неустойчивости («хрупкости») государств Центральной Азии
согласно Индексу неустойчивых («хрупких») государств: от 0 (наименьший уровень
неустойчивости) до 120 (наибольший уровень неустойчивости) / Fig. 2. Instability
(“fragility”) level of state in the Central Asian countries according to Fragile States Index:
from 0 (least instable) to 120 (the highest level of instability)
Источник: составлено авторами на основе показателей Индекса неустойчивых («хрупких») государств4.
В свою очередь, согласно данным Индекса неустойчивых («хрупких») государств (чем больше показатель и выше позиция в рейтинге, тем более политически уязвимым считается государство) по Центральной Азии (рис. 2), только
4
30
Fragile States Index ...
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
Казахстан в течение 2011–2021 годов становился менее «хрупким» и в целом
может характеризоваться как устойчивая страна. Причем степень его «хрупкости», за исключением 2021 года (что, вероятно, связано с активной фазой
транзита власти), планомерно снижалась. По данному показателю Казахстан
в 2011 году занимал 107-ю позицию, а в 2021-м – уже 116-ю (страна поднялась
на 9 позиций в рейтинге, показатель «хрупкости» снизился).
Немного хуже, согласно сделанным оценкам, показатели у Туркменистана и Узбекистана: они отнесены к уязвимым государствам, которые имеют
определенные предпосылки и риски утраты сущностных свойств политической системы. Вместе с тем по сравнению с Казахстаном у них за аналогичный
период наблюдается более выраженный прогресс: Туркменистан в 2011 году
занимал 75-ю позицию среди всех стран мира, а в 2021-м – 97-ю (государство
поднялось на 22 пункта рейтинга, показатель «хрупкости» снизился); Узбекистан в 2011 году был на 39-й позиции, а в 2021-м – уже на 80-й (плюс 41 пункт
рейтинга, показатель «хрупкости» снизился).
Наконец, если говорить о Таджикистане и Кыргызстане, то они, как видно
по анализу динамики и текущему положению дел, характеризуются наибольшей «хрупкостью» среди стран Центральной Азии и в довольно значительной степени подвержены рискам утраты сущностных свойств политической
системы. Хотя надо отметить, что за рассматриваемый период они также
улучшили свои позиции: Таджикистан, занимавший в 2011 году 39-ю строку
рейтинга (деливший позицию с Узбекистаном), к 2021 году находился на 71-й
позиции (плюс 32 пункта рейтинга, показатель «хрупкости» снизился), а Кыргызстан, пребывавший в 2011 году на 31-й строке, в 2021-м поднялся на 68-ю
(плюс 37 пунктов рейтинга, показатель «хрупкости» снизился).
Для демонстрации полного расклада уровня политической стабильности
и устойчивости в странах Центральной Азии необходимо в динамике учесть
и такой показатель, как массовые протесты, революции и государственные
перевороты на протяжении всего постсоветского периода их развития.
В таком ключе особенно выделяется Кыргызстан, где в 2005 году («Тюльпановая революция»), 2010-м («Апрельская революция») и 2020-м («Революция
Умутбека» / «Третья революция») произошли революции. В связи с имеющимися глубокими расколами внутри элит и в основной части общества (наиболее остро проявляется проблема разделения по линии Север – Юг) в стране
наблюдается низкий уровень стабильности и устойчивости политической
системы.
Следом за Кыргызстаном по частоте возникновения и сложности такого
рода эксцессов можно расположить Таджикистан. После гражданской войны
1992–1997 годов он довольно долго находился в стабильном состоянии, которое прервали массовые протесты 2022 года в Хороге. Сущностные черты
политической системы по-прежнему сохраняются и ее, в сравнении с Кыргызстаном, можно оценивать как относительно устойчивую, что является
более благоприятной предпосылкой для инвестиционной привлекательности
государства.
В Узбекистане в целом не было сопоставимых с революциями в Кыргызстане и гражданской войной в Таджикистане эксцессов политической
31
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
системы. Вспышки нестабильности имели место в 2005 году – беспорядки
в Андижане, и, пожалуй, наиболее серьезными протестами стали события
2022 года в Каракалпакстане. Вместе с тем политическая система по большому
счету сохраняет свои сущностные черты и в достаточной степени устойчива.
По динамике изменений состояния политической системы к Узбекистану
близок Казахстан, который вплоть до начала 2022 года считался вообще одной
из наиболее стабильных стран постсоветского пространства. Хотя массовые
волнения вспыхивали и ранее – в 2011 («Жанаозенские протесты») и 2016
годах («Земельные протесты»), однако по степени риска для политической
системы события 2022 года сильно выделяются на этом фоне. И все же, несмотря на их масштаб и последствия, политическая система страны сохранила
свои базовые черты и может оцениваться как устойчивая.
Наконец, в Туркменистане на протяжении постсоветского периода также
происходили акции протеста: мирное шествие 1995 года в Ашхабаде, Ашхабадский мятеж 2008-го, протесты 2020-го, митинг начала 2022 года. По масштабу
и последствиям они, надо сказать, были не столь серьезными, тем не менее
с учетом специфики установленного политического режима их следует рассматривать как определенные индикаторы имеющихся колебаний в состоянии политической системы, иллюстрирующие потенциально деструктивные
для ее устойчивости тенденции.
На основании всего изложенного можно утверждать, что в той или иной
степени страны Центральной Азии отличаются нестабильностью, но при этом,
за исключением Кыргызстана, у них выстроена вполне устойчивая политическая система, которая справляется с возникающими вызовами и рисками.
В то же время нестабильность, даже сочетающаяся с устойчивостью, очевидно ставит вопрос о рисках для привлечения ПИИ. Причем они оцениваются с точки зрения не только рассматриваемых по отдельности государств,
но и региона в целом, поскольку, как известно, дестабилизация, а тем более
революции и государственные перевороты сразу могут перекинуться в соседние страны.
При всем сказанном, для инвестиционной привлекательности нужно оценивать не столько риски дестабилизации и утраты устойчивости – они всегда
есть в любом государстве, сколько, во-первых, степень таких рисков, которая всегда отличается от страны к стране, а во-вторых – просматривающуюся
в перспективе выгоду инвесторов. И в целом подчеркнем, что уровень политического риска для любого государства – показатель очень относительный
и здесь необходимо одновременно учитывать такие детерминанты, как предыдущий опыт инвестирования (собственный и других инвесторов), экономическое развитие и потенциал стран.
Экономические возможности и потенциал стран Центральной Азии
В настоящее время на долю стран Центральной Азии приходится менее
1 % мирового населения. Численность населения Узбекистана и Казахстана
в два раза превышает общие показатели Кыргызстана, Таджикистана и Туркменистана. В 2021 году по объему ВВП крупнейшими экономиками выступали в первую очередь Казахстан (190,81 млрд долларов США) и в меньшей
32
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
степени Узбекистан (69,4 млрд долларов): на них приходилось более 80 % ВВП
региона. Как свидетельствует международный опыт, чем выше экономический потенциал страны, тем больше объем накопительных ПИИ. Представляется важным отметить, что инвестиционная привлекательность во многом
определяется и ростом объема ВВП на душу населения. Это обусловлено тем,
что частные инвесторы обычно заинтересованы в получении прибыли и контроля над объектом вложения в длительном периоде. Тем самым в странах
Центральной Азии среднее значение ВВП на душу населения по паритету
покупательной способности (ППС) также дифференцировано – от 28 600
долларов в Казахстане до 4288,4 доллара в Таджикистане. По уровню национального благосостояния Туркменистан занимает вторую позицию в регионе
после Казахстана: по итогам 2021 года ВВП на душу населения, рассчитанный
по ППС, составил 16 194,2 доллара. Представленные данные по остальным
странам свидетельствуют о низком уровне экономической активности государств Центральной Азии.
По итогам 2021 года уровень инфляции во всех странах Центральной
Азии оценивался как высокий, что является одним из отрицательных факторов привлечения ПИИ. Наибольшее значение индекса потребительских цен
зафиксировано в Туркменистане (12,5 %) и Кыргызстане (11,9 %).
Показатели внешней торговли отдельных стран Центральной Азии с экономической и статистической точек зрения минимальны: например, в 2021
году объемы экспорта Кыргызстана и Таджикистана составили лишь 1,66
и 1,79 млрд долларов соответственно. В стоимостном выражении страны
региона импортируют гораздо больше. Аналогичные показатели Казахстана на порядок выше: экспорт составляет 54,85 млрд долларов, в то время
как импорт – 47,18 млрд долларов.
Структура экспорта Центральной Азии носит преимущественно сырьевой
характер. Согласно данным ITC Trade Map, по итогам 2021 года в казахстанском экспорте преобладали минеральное топливо, нефть и продукты их перегонки (24,8 млрд долларов); основу импорта в Казахстане составили машины,
механические устройства, ядерные реакторы и котлы (6,3 млрд долларов).
Узбекистан, Туркменистан и Таджикистан также являются экспортерами
сырьевой продукции: хлопка, энергетических товаров. Наибольший объем
импорта Кыргызстана наблюдался по таким товарным позициям, как минеральное топливо (874,8 млн долларов) и технологии (444,3 млн долларов)5.
Казахстан, Узбекистан и Туркменистан богаты полезными ископаемыми.
По нашему мнению, это направление может стать одним из приоритетных
для расширения экономического взаимодействия государств Центральной
Азии как между собой, так и с внешним миром, выступив катализатором
активизации притока ПИИ.
В целом относительно экономического развития и потенциала исследуемых стран можно отметить, что для них характерны высокие темпы
инфляции, весомая доля государственного сектора, а также невысокие
темпы внедрения инноваций и технологического развития. Сравнительный
5
Ibid.
33
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
анализ государств показывает значительный контраст макроэкономических
показателей (прежде всего объемов ВВП и ВВП на душу населения) Казахстана с аналогичными показателями остальных стран Центральной Азии
(см. табл. 1), что говорит о его бесспорном экономическом лидерстве в регионе
и наиболее высоком потенциале развития. Далее по уровню экономического
развития в последовательном порядке находятся Узбекистан, Туркменистан,
Кыргызстан и Таджикистан. При этом если ставить вопрос об экономическом
потенциале, то у Туркменистана и Узбекистана он примерно сопоставим,
равно как сопоставимы потенциалы Кыргызстана и Таджикистана.
Таблица 1 / Table 1
Основные макроэкономические показатели стран Центральной Азии по итогам 2021 года /
Main macroeconomic indicators of the Central Asia countries, 2021
Показатель
устойчивости
ВВП в текущих
ценах, млрд
долл.
ВВП на душу населения по ППС,
долл.
Численность
населения, млн
чел.
Уровень инфляции, % в год
Уровень
безработицы, %
Экспорт, млрд
долл.
Импорт, млрд
долл.
Страны Центральной Азии
Узбекистан Казахстан Кыргызстан Таджикистан Туркменистан
69,24
190,81
8,54
8,75
45,23
8 497,40
28 600,00
5 287,80
4 288,40
16 194,20*
34,91
19,00
6,69
9,74
6,11
10,70
8,00
11,90
8,00
12,50
7,20
4,90
9,10
7,80
5,10
14,04
54,85
1,66
1,79
3,08
23,72
47,18
5,57
4,22
3,86
Примечание:* – данные по ВВП на душу населения Туркменистана 2019 года.
Источники: World Bank (основной источник)6, The ADB Data Library (данные по уровню инфляции)7, ITC Trade Map (данные по экспорту и импорту)8.
6
World Bank [Online]. URL: https://data.worldbank.org (Accessed Jan. 13, 2024).
Kazakhstan: By the numbers [Online] // The ADB data library. URL: https://data.adb.org/
dashboard/kazakhstan-numbers (Accessed Jan. 13, 2024); Kyrgyz Republic: By the numbers [Online]
// The ADB data library. URL: https://data.adb.org/dashboard/kyrgyz-republic-numbers (Accessed
Jan. 13, 2024); Tajikistan: By the numbers [Online] // The ADB data library. URL: https://data.adb.
org/dashboard/tajikistan-numbers (Accessed Jan. 13, 2024); Turkmenistan: By the numbers [Online] //
The ADB data library. URL: https://data.adb.org/dashboard/turkmenistan-numbers (Accessed Jan.
13, 2024); Uzbekistan: By the numbers [Online] // The ADB data library. URL: https://data.adb.org/
dashboard/uzbekistan-numbers (Accessed Jan. 13, 2024).
8
List of exported products for the selected product [Online] // ITC Trade Map. URL: https://
www.trademap.org/Product_SelProduct_TS.aspx (Accessed Jan. 11, 2024); List of imported products
7
34
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
Как видно из представленного выше анализа, ситуации в политической
и экономической сферах стран Центральной Азии во многом идентичны,
если условно ранжировать государства по рассмотренным параметрам: наиболее благоприятная ситуация сложилась в Казахстане и Узбекистане; рядом
с ними, с определенными оговорками о чрезмерной «закрытости» и специфике политического режима, располагается Туркменистан; и наконец, наиболее непростая картина наблюдается в Кыргызстане и Таджикистане. С одной
стороны, такой расклад может свидетельствовать о взаимовлиянии (корреляции) экономического развития государств и уровня политической стабильности и устойчивости, а с другой стороны, он усложняет вопрос о значимости непосредственно фактора политической стабильности и устойчивости
для привлечения ПИИ. Для однозначного ответа на него необходимо определить, во-первых, инвестиционную привлекательность исследуемых стран
(что предполагает анализ рынка ПИИ), а во-вторых, установить, есть ли корреляция между привлечением ПИИ и политической стабильностью, а также
между ПИИ и политической устойчивостью.
Инвестиционная привлекательность стран Центральной Азии
Казахстан сегодня является бесспорным лидером в Центральной Азии
по объему входящих прямых инвестиций из-за рубежа. Как свидетельствуют
данные Международного валютного фонда (МВФ), по итогам 2021 года доля
ПИИ Казахстана составила 69,1 % от общего объема накопленных ввезенных
иностранных инвестиций (169 102,2 млн долларов), а на прочие и портфельные инвестиции пришлось 46 660,9 и 28 950,0 млн долларов соответственно9.
В свою очередь, в Кыргызстане, Узбекистане и Таджикистане на конец 2021
года бо́льшая часть инвестиций была привлечена в форме прочих инвестиций, а наименьшая – в виде портфельных. На долю ПИИ в Кыргызстане пришлось порядка 43 % от суммарного размера зарубежных инвестиций, в Таджикистане – 38 %, в Узбекистане – всего 21 %.
Абсолютные значения приведенных ниже (рис. 3) показателей подтверждают, что на современном этапе ПИИ не выступают приоритетным направлением развития национальных экономик государств Центральной Азии.
Страны в основном акцентируют внимание на краткосрочных капиталовложениях.
В целом суммарный вывоз прочих и портфельных инвестиций стран Центральной Азии значительно превосходит масштабы аккумулированных ПИИ
(см. рис. 4), и прямые инвестиции не выступают основным видом исходящих
иностранных инвестиций. В рассматриваемых странах удельный вес прямых
вложений составляет всего 19,4 % от совокупного объема накопленных иностранных инвестиций в зарубежных странах.
for the selected product [Online] // ITC Trade Map. URL: https://www.trademap.org/Product_SelProduct_
TS.aspx (Accessed Jan. 11, 2024).
9
Статистическая база данных IMF [Электронный ресурс]. URL: https://data.imf.
org/?sk=7A51304B-6426-40C0-83DD-CA473CA1FD52&sId=1542640325115 (дата обращения:
13.01.2024).
35
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Рис. 3. Структура накопленных иностранных инвестиций в странах Центральной Азии,
млн долл. (по итогам 2021 г.) / Fig. 3. Structure of accumulated foreign investments
in Central Asia countries, million dollars (based on 2021 results)
Примечание: данные по Туркменистану отсутствуют.
Источник: составлено авторами по данным IMF10.
Рис. 4. Структура накопленных иностранных инвестиций стран Центральной Азии
за рубежом, млн долл. (по итогам 2021 г.) / Fig. 4. Structure of accumulated foreign
investments of Central Asia countries, million dollars, 2021
Примечание: данные по Туркменистану отсутствуют.
Источник: составлено авторами по данным IMF.
10
36
Там же.
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
Ключевая особенность накопленных инвестиций за рубежом состоит
в том, что Казахстан занимает в регионе ведущую позицию по накопленному объему экспортированных портфельных иностранных инвестиций.
Более того, вывоз портфельных инвестиций в два раза превышает исходящие
ПИИ страны. В частности, по итогам 2021 года размер портфельных инвестиций был отмечен на уровне 66 878,3 млн долларов, в то время как накопленные казахстанские ПИИ за рубежом – 32 074,6 млн долларов. При этом прочие
инвестиции составили 34 459 млн долларов.
Страны Центральной Азии обладают высоким нереализованным потенциалом в области долгосрочных инвестиций. Здесь особое значение приобретают меры государственной поддержки национальных компаний, которые
стремятся выйти на зарубежные рынки, но не могут из-за различных барьеров
при реализации инвестиционных проектов. Однако, на наш взгляд, активизация в регионе притока ПИИ может явиться ключевым фактором поступательного развития исследуемых государств в условиях сокращения объемов
внешнего финансирования. Это обусловлено тем, что прямые капиталовложения, в отличие от других видов ПИИ, обладают рядом значимых преимуществ и способствуют (Мамедов, 2020, с. 188–189):
– расширению рынка сбыта продукции, снижению издержек производства;
– привлечению новых технологий, современных методов ведения бизнеса;
– выстраиванию долгосрочных партнерских отношений с инвесторами.
Отдельного внимания заслуживает ситуация с накопленными ПИИ исследуемых стран по видам финансовых инструментов. Так, по итогам 2021 года
в структуре ПИИ, вывезенных из Казахстана, преобладает показатель «участие в капитале и их доли в инвестиционных фондах» (24 193,8 млн долларов).
Объем выпусков долговых инструментов по иностранным активам зафиксирован на уровне 7880,9 млрд долларов. Согласно данным МВФ, в 2020–2021
годах участие в капитале преобладает и в структуре направленных прямых инвестиций из Кыргызстана. В Узбекистане и Таджикистане долговые
финансовые активы выступают основной формой исходящих ПИИ
(табл. 2).
Что касается накопленных ПИИ в государствах Центральной Азии,
то в Казахстане и Узбекистане по итогам 2021 года наиболее привлекательным
видом прямых инвестиций стал долговой инструмент. В Кыргызстане и Таджикистане прямые капиталовложения преимущественно осуществлялись
в форме участия зарубежных компаний в капитале.
37
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Таблица 2 / Table 2
Накопленные прямые иностранные инвестиции из/в Центральной Азии по видам
финансовых инструментов, 2020–2021 гг. / Accumulated direct foreign investments
from/to Central Asia by type of financial instruments, 2020–2021
Показатель
Казахстан
2020 г.
2021 г.
Кыргызстан
2020 г.
2021 г.
Узбекистан
2020 г.
2021 г.
Таджикистан
2020 г.
2021 г.
Активы, в млн долл. США
29 016,2 32 074,6 1 517,6 894,8
195,1
ПИИ,
197,8
223,1
270,8
всего
Участие
23 318,2 24 193,8 1 181,1 894,8
29,4
29,5
0
0
в капитале
и их доли
в инвестиционных
фондах
5 698,0 7 880,9 336,5
0
165,7
168,3
223,1
270,8
Долговые
инструменты
Обязательства, в млн долл. США
ПИИ,
167 204,9 169 102,2 5 499,5 5 656,0 10 288,5 11 355,3 3 113,9 3 202,5
всего
64 667,6 72 878,7 3 846,8 3 946,3 9 247,5 9 877,4 1 424,0 1 547,6
Участие
в капитале
и их доли
в инвестиционных
фондах
Долговые 102 537,3 96 223,5 1 652,7 1 709,7 1 041,0 1 478,0 1 689,8 1 654,9
инструменты
Примечание: данные по Туркменистану отсутствуют.
Источник: составлено авторами по данным IMF.
Для выбранного предмета исследования показательна и важна ситуация
с динамикой притока прямых инвестиций стран Центральной Азии в 2011–
2021 годах (см. рис. 5). Следует заметить, что за указанный период в регионе
наблюдалась неустойчивость притока ПИИ. Так, анализ данных позволяет
выделить следующие тенденции.
– Лидерами по размеру ПИИ в регионе по итогам 2021 года стали Казахстан и Узбекистан. При этом наибольший приток ПИИ отмечался в Казахстане. И даже несмотря на то, что в стране за период с 2011 по 2021 год
было зафиксировано значительное сокращение объемов прямых инвестиций, тем не менее по итогам 2021 года на ее долю пришлось порядка половины притока прямых инвестиций во всю Центральную Азию. А имевший
место в 2018–2019 годах резкий спад ПИИ (максимальный за исследуемый
38
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
период) в экономику Казахстана объясняется прежде всего снижением цен
на нефть.
– Довольно близко по притоку ПИИ в 2021 году к Узбекистану подошел
Туркменистан, притом что в 2011 году отставание Туркменистана было почти
двукратным.
– В 2011–2021 годах Кыргызстан и Таджикистан оставались наименее привлекательными странами для частных инвесторов. При этом на протяжении
всего периода трендовые линии притока ПИИ в эти государства сохранялись
на стабильно низком уровне. Некоторый всплеск наблюдался только в Кыргызстане в 2015 году, но в последующие годы он сменился поступательным
снижением объемов.
Рис. 5. Динамика притока прямых иностранных инвестиций в страны Центральной Азии
в 2011–2021 гг., млн долл. / Fig. 5. Dynamics of direct foreign investments influx to Central
Asian countries in 2011–2021, million dollars
Источник: составлено авторами по данным World Bank11.
За период с 2020 по 2021 год в Центральной Азии инвестиции в новые
проекты (Greenfield investments) более чем в два раза превысили объемы сделок по слиянию и поглощению (далее СиП). Тем не менее в 2021 году в регионе
инвестиции сократились на 34,6 % (табл. 3).
11
Foreign direct investment, net inflows (BoP, current US$) [Online] // The World Bank. URL:
https://data.worldbank.org/indicator/BX.KLT.DINV.CD.WD (Accessed Jan. 12, 2024).
39
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Таблица 3 / Table 3
Приток прямых иностранных инвестиций в страны Центральной Азии по видам инвестиций
/ Direct foreign investments influx to Central Asia countries, by investments type
Страна
Казахстан
Кыргызстан
Узбекистан
Таджикистан
Центральная
Азия
Объявленные инвестиции
в новые проекты, млн долл.
Трансграничные сделки по СиП,
млн долл.
2020 г.
2021 г.
Темп прироста, %
2020 г.
2021 г.
Темп прироста, %
847
8
3 231
362
714
–
1 922
274
-15,7
–
-40,5
-24,3
10
–
23
–
436
–
17
5
4 214,0
–
-27,9
–
4 448
2 910
-34,6
33
458
1 278,2
Примечание: данные по Туркменистану отсутствуют.
Источник: составлено авторами по данным UNCTAD12.
Примечательно, что на сегодняшний день в области ПИИ во всем центральноазиатском регионе наиболее активен Китай. Хотя, например, наибольший объем накопленных прямых инвестиций в Казахстан поступает
из Нидерландов, США и Франции, а в Туркменистан – из Италии и Турции.
Россия, в свою очередь, в рамках интеграционного объединения ЕАЭС является ключевым инвестором для Кыргызстана и Казахстана. Тесные инвестиционные отношения также сложились у России с Туркменистаном.
Практически все потоки прямых инвестиций центральноазиатских стран
сосредоточены в Нидерландах, Китае и России. Например, по состоянию
на 1 января 2021 года объем накопленных казахстанских ПИИ в Нидерланды
составил 9 155 млн долларов. За аналогичный период Узбекистан инвестировал 759 млн долларов в экономику России (табл. 4). Между собой государства
Центральной Азии взаимодействуют в данной плоскости слабо.
12
Country fact sheets: Kazakhstan. World Investment Report 2022 [Online] // UNCTAD. URL:
https://unctad.org/system/files/non-official-document/wir_fs_kz_en.pdf (Accessed Jan. 11, 2024);
Country fact sheets: Kyrgyzstan. World Investment Report 2022 [Online] // UNCTAD. URL: https://
unctad.org/system/files/non-official-document/wir_fs_kg_en.pdf (Accessed Jan. 11, 2024); Country
fact sheets: Tajikistan. World Investment Report 2022 [Online] // UNCTAD. URL: https://unctad.org/
system/files/non-official-document/wir_fs_tj_en.pdf (Accessed Jan. 11, 2024); Country fact sheets:
Turkmenistan. World Investment Report 2022 [Online] // UNCTAD. URL: https://unctad.org/system/
files/non-official-document/wir_fs_tm_en.pdf (Accessed Jan. 11, 2024); Country fact sheets: Uzbekistan.
World Investment Report 2022 [Online] // UNCTAD. URL: https://unctad.org/system/files/non-officialdocument/wir_fs_uz_en.pdf (Accessed Jan. 11, 2024).
40
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
Таблица 4 / Table 4
Ключевые страны-инвесторы в Центральной Азии по состоянию на 1 января 2021 года,
млн долл. / Key investor countries in Central Asia as of January 1, 2021, million dollars
Страна
Казахстан
Кыргызстан
Таджикистан
Узбекистан
Туркменистан
Накопленные ПИИ,
млн долл.
Накопленные ПИИ за рубежом,
млн долл.
Нидерланды – 59 221
США – 37 901
Франция – 13 390
Китай – 5 943
Россия – 4 878
Китай – 1 037
Канада – 1 683
Россия – 968
Казахстан – 241
Нидерланды – 9 155
Россия – 3 033
Сингапур – 1 581
Китай – 1 468
Россия – 391
Великобритания – 287
Китай – 3265
Япония – 303
Россия – 258
Италия – 477
Турция – 433
Китай – 336
Россия – 92
Канада – 667
Россия – 145
Россия – 759
Великобритания – 297
Источник: составлено авторами по данным IMF13.
Фактор политической стабильности в привлечении прямых иностранных инвестиций
Для анализа значимости фактора политической стабильности и устойчивости в привлечении ПИИ в страны Центральной Азии нами предлагается
эконометрическая модель, нацеленная на выявление причинно-следственной
связи с каждым из двух обозначенных параметров по отдельности: 1) между
политической стабильностью и привлечением ПИИ; 2) между политической
устойчивостью и привлечением ПИИ.
При попытке выявления причинно-следственной связи между притоком
ПИИ и уровнем политической стабильности/нестабильности в странах
Центральной Азии мы исходили из того, что состояние политической стабильности может оказывать влияние на рост притока ПИИ в рассматриваемом
регионе. Здесь в качестве временных рядов применялись годовые показатели
по ПИИ и Индексу политической стабильности за 2011–2021 годы. Данные
по ПИИ представлены в миллионах долларов США, в то время как Индекс
политической стабильности измерен в баллах от –2,5 (слабый уровень) до 2,5
(сильный уровень) по шкале.
13
Table 6-i: Inward direct investment positions by all reporting economies cross-classified
by counterpart economies, as of end-2022 [Online] // IMF. 2022. URL: http://data.imf.org/regular.
aspx?key=61227426 (Accessed Jan. 11, 2024).
41
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Для работы с такими переменными нами использованы расширенный
критерий Дикки – Фуллера и тест Грейнджера на причинно-следственную
связь. Статистические расчеты проведены в программе GRETL.
На первом этапе процесса оценки в исследовании изучались свойства стационарности данных. Фактически большинство экономических переменных
показали тенденцию, поэтому большинство случаев нестационарные. Ключевым способом проверки нестационарности явилась проверка на наличие
единичного корня по ПИИ.
В исследовании использовался расширенный критерий Дикки – Фуллера
(ADF) для единичных корней14. Рабочая гипотеза представлена в виде H0: σ2 =
0. Альтернативная гипотеза – в виде H1: σ2 < 0.
Результаты (табл. 5) использования расширенного критерия Дикки –
Фуллера (ADF) позволяют сделать вывод, что для изучаемых стран рабочая
гипотеза нестационарности полностью отвергается на уровне значимости 5 %
(для ряда стран – на уровне 10 %), тогда как первая разность временных рядов
устраняет нестационарность на последующих этапах. Соответственно, временные ряды содержат тренд.
Это подтверждает, что временные ряды по показателю ПИИ являются
интегрированными переменными и имеют единичный корень. Надежность
полученных результатов позволяет определить коинтеграцию между ПИИ
и экзогенными переменными за рассматриваемый период.
Таблица 5 / Table 5
Расширенный тест Дикки – Фуллера (ADF) по прямым иностранным инвестициям /
Extended Dickie – Fuller Test (ADF) on direct foreign investments
Выборка = 11
Уровень yt
с константой
Первая разница, Δyt
с константой
–2,18803 (0,2108)
–1,28091 (0,6408)
–2,00057 (0,2868)
–1,08244 (0,725)
Таджикистан
–1,07072 (0,7295)
–1,55818 (0,5041)
Узбекистан
Туркменистан
–0,976967 (0,7635)
–0,446364 (0,8989)
–2,06638 (0,2586)
–2,11902 (0,2372)
Страна
Казахстан
Кыргызстан
Примечание: в скобках указаны Р-значения.
Источник: составлено авторами.
Для случая отклонения рабочей гипотезы о присутствии единичного
корня t статистика должна быть меньше порогового значения. Пороговое значение для ADF имеет собственное распределение.
Для определения влияния политической стабильности, оцениваемой
по Индексу политической стабильности (IS), на развитие ПИИ стран Центральной Азии, а также обратной взаимосвязи между временными рядами
14
Длина лага на этом сроке выдержки определяется автоматически посредством информационного критерия Акакия (AIC) и Шварца в программе GRETL.
42
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
представляется возможным применить тест Грейнджера на каузальность.
В эконометрической модели ПИИ – это эндогенная переменная, IS – экзогенная переменная.
Суть теста Грейнджера состоит в том, чтобы определить, являются ли
изменения переменной IS причиной изменения ПИИ. Рабочая гипотеза (Н0)
в данном случае заключается в следующем: IS влияет на ПИИ (уровень политической стабильности влияет на привлечение прямых иностранных инвестиций).
Если P-значение < 0,05, то рабочая гипотеза отвергается. Для выявления
причинно-следственной связи в рассматриваемых странах важно, чтобы гипотеза принималась. Данный факт позволит отметить, что IS значима и влияет
на ПИИ (политическая стабильность в исследуемых странах влияет на приток
прямых иностранных инвестиций). При этом отклонение гипотезы означает,
что на ПИИ в большей степени оказывают влияние другие внешние факторы.
Хотя здесь оговоримся, что этот результат также не исключает наличия определенной взаимосвязи между анализируемыми переменными.
Основные результаты зависимостей представлены в таблице 6.
Таблица 6 / Table 6
Результаты теста Грейнджера на причинно-следственную связь /
Granger test results for causality
Рабочая гипотеза
IS влияет на ПИИ
IU влияет на ПИИ
IS влияет на ПИИ
IU влияет на ПИИ
IS влияет на ПИИ
IU влияет на ПИИ
IS влияет на ПИИ
IU влияет на ПИИ
IS влияет на ПИИ
IU влияет на ПИИ
t-статистика
P-значение
Казахстан
–0,9659
2,239
Кыргызстан*
–2,305
1,826
Таджикистан
–0,9633
1,638
Узбекистан**
1,141
7,232
Туркменистан**
3,095
–2,422
Вывод
0,3594
0,0519
отвергается
отвергается
0,0466
0,1012
принимается
отвергается
0,3606
0,1358
отвергается
отвергается
0,2833
4,91e-05
отвергается
принимается
0,0128
0,0385
принимается
принимается
Примечание: * – в Кыргызстане и Туркменистане выявлена причинноследственная связь между IS и ПИИ, объем выборки – 11; ** – в Узбекистане
и Туркменистане выявлена причинно-следственная связь между IU и ПИИ,
объем выборки – 11.
Источник: составлено авторами.
43
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Как видно из полученных результатов примененной коинтеграционной
регрессии, приток ПИИ (зависимая переменная) и Индекс политической
стабильности взаимосвязаны только в Кыргызстане и Туркменистане. Здесь
важно подчеркнуть, что Кыргызстан, если рассматривать динамику состояния его политической системы и значимые события политической дестабилизации, это самая нестабильная из стран Центральной Азии на протяжении постсоветского периода ее развития, а Туркменистан, напротив, самая
стабильная. Остальные три государства сложно отнести как к однозначно
стабильным, так и к нестабильным, поскольку в состоянии их политических систем не прослеживается четких трендов, как было показано выше.
В этом смысле Кыргызстан и Туркменистан – наиболее релевантные кейсы,
по которым можно оценивать тренды политической стабильности/нестабильности. И соответственно, есть определенные основания для тезиса о прямой
зависимости между политической стабильностью и инвестиционной привлекательностью в странах Центральной Азии.
Вместе с тем данный тезис, конечно, может быть подвергнут сомнению
с учетом того, что уровень стабильности в Туркменистане, Казахстане, Узбекистане и Таджикистане за исследуемый период (с 2011 по 2021 год) вполне
сопоставим. Причиной для сомнения может быть и то, что в трех из пяти
кейсов, то есть в большинстве случаев, эконометрическая модель опровергает
рабочую гипотезу.
Таким образом, фактор политической стабильности может влиять на приток ПИИ, однако эта трендовая закономерность не охватывает все страны
региона. Вероятность влияния данного фактора на привлечение ПИИ наиболее велика в тех государствах, где наиболее выражен и дольше сохраняется
тот или иной уровень стабильности, то есть в странах, которые в целом характеризуются (оцениваются потенциальными инвесторами) либо как политически стабильные, либо, наоборот, как нестабильные.
Фактор политической устойчивости в привлечении ПИИ
Далее выбранный метод оценки влияния политической стабильности
на привлечение ПИИ (тест Грейнджера) по аналогии использовался для выявления влияния устойчивости политической системы центральноазиатских
государств на привлечение в них ПИИ. При этом политическая устойчивость
анализировалась на основе данных Индекса неустойчивых («хрупких») государств15 (обозначена как «IU»). В предложенной нами модели в качестве зависимой переменной выступают ПИИ, а независимой – IU.
Суть данного теста состоит в установлении того, могли ли изменения переменной IU, показывающей устойчивость политической системы
по Индексу неустойчивых («хрупких») государств, выступать причиной изменения притока ПИИ в странах Центральной Азии в 2011–2021 годах. Рабочая
гипотеза (Н0): IU влияет на объем ПИИ (влияет ли уровень политической
устойчивости на привлечение ПИИ). Результаты зависимостей также отражены в таблице 6.
15
44
Fragile States Index …
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
По полученным результатам коинтеграционной регрессии видно,
что приток ПИИ (зависимая переменная) и уровень политической устойчивости взаимосвязаны только в Узбекистане и Туркменистане (по P-значениям).
Как было показано ранее, уровень политической устойчивости в Узбекистане, Туркменистане, Казахстане и Таджикистане примерно сопоставим:
данные политические системы можно оценивать как устойчивые. С учетом
того, что результат коинтеграционной регрессии не показывает взаимосвязи
исследуемых параметров сразу в двух из четырех устойчивых политических
системах Центральной Азии, а также в самой неустойчивой политической
системе региона – Кыргызстане, говорить о прямой взаимосвязи между притоком ПИИ и политической устойчивостью не приходится.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Можно констатировать, что рабочая гипотеза исследования не подтвердилась: фактор политической стабильности и устойчивости стран Центральной
Азии не является тенденциозной ключевой детерминантой для привлечения
прямых иностранных инвестиций.
Одновременно, как показал анализ экономических возможностей и потенциала государств, приток ПИИ, вероятно, в большей степени зависит от их
макроэкономических показателей. Такой вывод может основываться на том,
что при ранжировании рассмотренных стран по объему привлеченных ПИИ
выстраивается та же последовательность, что имеет место в условной очередности по экономическим возможностям и потенциалу: Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Кыргызстан и Таджикистан. Однако указанный ракурс
требует отдельного, более детального изучения в дальнейших исследованиях.
Если говорить о роли России в прямых иностранных инвестициях
в страны региона, то она хотя и значительна, но в немалой степени уступает
другим государствам. Особого внимания здесь заслуживает Китай, который ведет активную инвестиционную политику в Центральной Азии и уже
давно своими фактическими действиями обозначил стремление влиять
на это политико-экономическое пространство. Причем в среднесрочной
и долгосрочной перспективе это может стать еще более ощутимо и отразиться на широте и интенсивности сотрудничества России с государствами
региона, включая реализацию международных интеграционных проектов.
Список источников
Гаджиев Х. А. Политическая стабильность: теоретико-методологические
проблемы исследования // ПОИСК: Политика. Обществоведение. Искусство.
Социология. Культура. 2019. № 2. С. 19–28.
Головнин М. Ю., Лобанов М. М. Инвестиционное взаимодействие России
со странами «пояса соседства» // Российский внешнеэкономический вестник.
2012. № 1. С. 17–31.
Горшков А. В. Прямые иностранные инвестиции как фактор экономического роста // Вестник Челябинского государственного университета. 2006.
№ 1. С. 20–29.
45
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Гумерова Г. И., Шаймиева Э. Ш. Факторы, влияющие на привлечение прямых иностранных инвестиций в экономику региона (согласно теории П. Теша)
// Региональная экономика: теория и практика. 2008. № 9. С. 36–42.
Кузнецов А. В. Прямые иностранные инвестиции: «эффект соседства» //
Мировая экономика и международные отношения. 2008. № 9. С. 40–47. https://
doi.org/10.20542/0131-2227-2008-9-40-47.
Макарычев А. С. Стабильность и нестабильность при демократии: методологические подходы и оценки // Полис. Политические исследования. 1998.
№ 1. С. 149–157.
Мамедов Т. Н. Роль прямых иностранных инвестиций в экономическом
сотрудничестве стран СНГ // Современная Европа. 2020. № 3. С. 188–195.
https://doi.org/10.15211/soveurope32020188195.
Овчинников В. Н. «Эффект соседства» и мотивы китайских инвесторов
при осуществлении прямых инвестиций в регионах России // Финансы и кредит. 2017. Т. 23, № 7. С. 403–411. https://doi.org/10.24891/fc.23.7.403.
Сиротин В. П., Быченков Д. В. Политический риск как фактор прямых
иностранных инвестиций в развивающиеся экономики // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Экономика. Управление. Право. 2013.
Т. 13, № 4–1. С. 513–521.
Ali F.A., Fiess N., MacDonald R. Do institutions matter for foreign direct investment? // Open Economies Review. 2010. Vol. 21. P. 201–219. https://doi.org/10.1007/
s11079-010-9170-4.
Almfraji M. A., Almsafir M. K. Foreign direct investment and economic growth
literature review from 1994 to 2012 // Procedia – Social and Behavioral Sciences.
2014. Vol. 129. P. 206–213. https://doi.org/10.1016/j.sbspro.2014.03.668.
Alzaidy G., Ahmad M. N. B. N., Lacheheb Z. The impact of foreign-direct investment on economic growth in Malaysia: The role of financial development // International Journal of Economics and Financial Issues. 2017. Vol. 7, № 3. P. 382–388.
Anyanwu J. C. Why does foreign direct investment go where it goes?: New evidence from African countries // Annals of Economics and Finance. 2012. Vol. 13,
№ 2. P. 425–462.
Asongu S., Akpan U. S., Isihak, S. R. Determinants of foreign direct investment
in fast-growing economies: Evidence from the BRICS and MINT countries // Financial
Innovation. 2018. Vol. 4. Art. № 26. https://doi.org/10.1186/s40854-018-0114-0.
Baek K., Qian X. An analysis on political risks and the flow of foreign direct
investment in developing and industrialized economies // Economics, Management
and Financial Markets. 2011. Vol. 6, № 4. P. 60–91.
Bayar Y., Remeikiene R., Androniceanu A. et al. The shadow economy, human
development and foreign direct investment inflows // Journal of Competitiveness.
2020. Vol. 12, № 1. P. 5–21. https://doi.org/10.7441/joc.2020.01.01.
Boly A., Coulibaly S., Kéré E. N. Tax policy, foreign direct investment and spillover effects in Africa // Journal of African Economies. 2020. Vol. 29, № 3. P. 306–331.
https://doi.org/10.1093/jae/ejz032.
Borensztein E., De Gregorio J., Lee J-W. How does foreign direct investment
affect economic growth? // Journal of International Economics. 1998. Vol. 45, № 1.
P. 115–135. https://doi.org/10.1016/S0022-1996(97)00033-0.
46
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
Brogaard J., Detzel A. L. The asset-pricing implications of government economic
policy uncertainty // Management Science. 2015. Vol. 61, № 1. P. 3–18. https://doi.
org/10.1287/mnsc.2014.2044.
Buszko A. Does the shadow economy affect foreign direct investment? Case study
of Poland and polish regions // The Scientific Journal European Policies, Finance
and Marketing. 2021. № 26. P. 22–39. https://doi.org/10.22630/PEFIM.2021.26.75.10.
Caesar A. E., HaiBo Ch., Udimal Th. B. et al. Foreign direct investment, growth
of output indicators and economic growth in China: Empirical evidence on causal
links // International Journal of Economics and Financial Issues. 2018. Vol. 8, № 3.
P. 315–322.
Canh N. P. Binh N. T., Thanh S. D. et al. Determinants of foreign direct investment inflows: the role of economic policy uncertainty // International Economics.
2020. Vol. 161. P. 159–172. https://doi.org/10.1016/j.inteco.2019.11.012.
Contractor F. J., Dangol R., Nuruzzaman N. et al. How do country regulations
and business environment impact foreign direct investment (FDI) inflows? // International Business Review. 2020. Vol. 29, № 2. Art. № 101640. https://doi.org/10.1016/j.
ibusrev.2019.101640.
Dada J. T., Akinlo T. Foreign direct investment and poverty reduction in subSaharan Africa: Does environmental degradation matter? // Future Business Journal. 2021. Vol. 7. Art. № 21. https://doi.org/10.1186/s43093-021-00068-7.
Denisia V. Foreign direct investment theories: An overview of the main FDI
theories // European Journal of Interdisciplinary Studies. 2010. Vol. 2, № 2. P. 104–110.
Djordjevic S., Ivanovic Z., Bogdan S. Direct foreign investments and the lack
of positive effects on the economy // UTMS Journal of Economics. 2015. Vol. 6, № 2.
P. 197–208.
Doytch N., Eren M. Institutional determinants of sectoral FDI in Eastern European and Central Asian countries: The role of investment climate and democracy // Emerging Markets Finance and Trade. 2012. Vol. 48, № S.4. P. 14–32.
https://doi.org/10.2753/REE1540-496X4806S402.
Fahad S., Bai D., Liu L. et al. Heterogeneous impacts of environmental regulation
on foreign direct investment: Do environmental regulation affect FDI decisions? //
Environmental Science and Pollution Research. 2022. Vol. 29. № 4. P. 5092–5104.
https://doi.org/10.1007/s11356-021-15277-4.
Hassan T. A., Hollander S., van Lent L. et al. Firm-level political risk: Measurement and effects // The Quarterly Journal of Economics. 2019. Vol. 134, № 4.
P. 2135–2202. https://doi.org/10.1093/qje/qjz021.
Hayat A. Foreign direct investments, institutional quality, and economic growth
// The Journal of International Trade & Economic Development. 2019. Vol. 28, № 5.
P. 561–579. https://doi.org/10.1080/09638199.2018.1564064.
Huynh C. M., Nguyen V. H. T., Nguyen H. B. et al. One-way effect or multipleway causality: Foreign direct investment, institutional quality and shadow economy?
// International Economics and Economic Policy. 2020. Vol. 17, № 1. P. 219–239.
https://doi.org/10.1007/s10368-019-00454-1.
Jaworek M., Karaszewski W., Kuczmarska M. Pandemic risk: Doesn’t it really
matter? Foreign direct investment after COVID-19 // Ekonomia i Prawo. Economics
and Law. 2020. Vol. 19, № 2. P. 275–290. https://doi.org/10.12775/EiP.2020.019.
47
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Koçak S., Barış-Tüzemen Ö. Impact of the COVID-19 on foreign direct investment inflows in emerging economies: Evidence from panel quantile regression
// Future Business Journal. 2022. Vol. 8, № 1. Art. № 22. https://doi.org/10.1186/
s43093-022-00133-9.
Kofarbai H. Z., Bambale A. J. Investment climate and foreign direct investment in Nigeria: The mediating role of ease of doing business // Journal of Energy
and Economic Development. 2016. Vol. 2, № 2. P. 10–39.
Krifa-Schneider H., Matei Iu. Business climate, political risk and FDI in developing countries: Evidence from panel data // International Journal of Economics
and Finance. 2010. Vol. 2, № 5. P. 54–65. https://doi.org/10.5539/ijef.v2n5p54.
Lasbrey A., Enyoghasim M., Tobechi A. et al. Foreign direct investment and economic growth: Literature from 1980 to 2018 // International Journal of Economics
and Financial Issues. 2018. Vol. 8, № 5. P. 309–318.
Lee H., Mitchell S. M. L. Foreign direct investment and territorial disputes
// Journal of Conflict Resolution. 2012. Vol. 56, № 4. P. 675–703. https://doi.
org/10.1177/0022002712438348.
Li Q., Owen E., Mitchell A. Why do democracies attract more or less foreign
direct investment? A metaregression analysis // International Studies Quarterly.
2018. Vol. 62, № 3. P. 494–504. https://doi.org/10.1093/isq/sqy014.
Liu H., Kim H. Ecological footprint, foreign direct investment, and gross domestic production: Evidence of Belt & Road Initiative countries // Sustainability. 2018.
Vol. 10, № 10. Art. № 3527. https://doi.org/10.3390/su10103527.
Meyer D. F., Habanabakize T. An analysis of the relationship between foreign
direct investment (FDI), political risk and economic growth in South Africa // Business and Economic Horizons (BEH). 2018. Vol. 14, №.4. P. 777–788. https://doi.
org/10.22004/ag.econ.287229.
Osipov V. S., Martynov D. V., Shulyatyev I. A. et al. Financial provision of quality:
State financing of innovations vs. direct foreign investments // International Journal for Quality Research. 2021. Vol. 15, № 3. P. 811–830. https://doi.org/10.24874/
IJQR15.03-08.
Penev S., Rojec M. Foreign direct investment and the investment climate
in South-East Europe // Economic Annals. 2004. Vol. 49, № 163. P. 71–92.
https://doi.org/10.2298/EKA0463071P.
Pinar M., Stengos T. Democracy in the neighborhood and foreign direct investment // Review of Development Economics. 2021. Vol. 25, № 1. P. 449–477. https://
doi.org/10.1111/rode.12720.
Rehman Khan S. A., Hassan S., Khan M. A. et al. Nexuses between energy efficiency, renewable energy consumption, foreign direct investment, energy consumption, global trade, logistics and manufacturing industries of emerging economies:
In the era of COVID-19 pandemic // Frontiers in Environmental Science. 2022.
Vol. 10. Art. № 880200. https://doi.org/10.3389/fenvs.2022.880200.
Sgard J. Direct foreign investments and productivity growth in Hungarian firms,
1992–1999 // William Davidson Institute Working Paper. 2001. Report № 425. 26 p.
Shi W., Sun S. L., Yan D. et al. Institutional fragility and outward foreign direct
investment from China // Journal of International Business Studies. 2017. Vol. 48,
№ 4. P. 452–476, https://doi.org/10.1057/s41267-016-0050-z.
48
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
Siegel J. I., Licht A. N., Schwartz Sh. H. Egalitarianism and international investment // Journal of Financial Economics. 2011. Vol. 102, № 3. P. 621–642.
Tuomi K. The role of the investment climate and tax incentives in the foreign
direct investment decision: Evidence from South Africa // Journal of African Business. 2011. Vol. 12, № 1. P. 133–147. https://doi.org/10.1080/15228916.2011.555279.
Yang J. H., Wang W., Wang K.-L. et al. Capital intensity, natural resources,
and institutional risk preferences in Chinese outward foreign direct investment //
International Review of Economics & Finance. 2018. Vol. 55. P. 259–272. https://doi.
org/10.1016/j.iref.2017.07.015.
Yeaple S. R. The complex integration strategies of multinationals and cross country dependencies in the structure of foreign direct investment // Journal of International Economics. 2003. Vol. 60, № 2. P. 293–314. https://doi.org/10.1016/S00221996(02)00051-X.
Информация об авторах
Х. А. Гаджиев – кандидат политических наук, старший научный сотрудник Центра постсоветских исследований ФГБУН Институт экономики Российской академии наук, 117218, Россия, г. Москва, пр-т Нахимовский, 32
SPIN-код (РИНЦ): 7661-2397
AuthorID (РИНЦ): 874575
Web of Science ResearcherID: AGF-5426-2022
Т. Н. Мамедов – кандидат экономических наук, ведущий научный
сотрудник Института исследований международных экономических отношений, доцент кафедры мировой экономики и мировых финансов ФГОБУ
ВО «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации»,
125167, г. Москва, пр-т Ленинградский, 49/2
SPIN-код (РИНЦ): 1483-1334
AuthorID (РИНЦ): 1120611
Web of Science ResearcherID: AAE-3601-2022
Scopus Author ID: 57218644781
Вклад авторов: все авторы сделали эквивалентный вклад в подготовку
публикации.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
Статья поступила в редакцию 26.01.2024; одобрена после рецензирования
19.02.2024; принята к публикации 19.02.2024.
References
Gadzhiev, Kh. A. (2019), “Political stability: Theoretical-methodological
research problems”, P.O.I.S.K: Policy. Social Science. Art. Sociology. Culture, no. 2,
pp. 19–28.
49
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Golovin, M. Y. and Lobanov, M. M. (2012), “Investment interaction of Russia
with the countries of “a neighborhood belt”, Russian Foreign Economic Journal, no. 1,
pp. 17–31.
Gorshkov, A. V. (2006), “Direct foreign investments as a factor of economic
growth”, Bulletin of Chelyabinsk State University, no. 1, pp. 20–29.
Gumerova, G. I. and Shajmieva, Je. Sh. (2008), “Factors influencing the attraction of foreign direct investment in the regional economy (according to the theory
of P. Tesch)”, Regional Economics: Theory and Practice, no. 9, pp. 36–42.
Kuznetsov, A. (2008), “Foreign direct investment: “Neighborhood effect”, World
Eсonomy and International Relations, no. 9, pp. 40–47, https://doi.org/10.20542/01312227-2008-9-40-47.
Makarychev, A. S. (1998), “Stability and instability under democracy: Methodological approaches and evaluations”, Polis. Political Studies, no. 1, pp. 149–157.
Mamedov, T. N. (2020), “The role of foreign direct investment in the economic
cooperation of the CIS countries”, Contemporary Europe – Sovremennaya Evropa,
no. 3, pp. 188–195, https://doi.org/10.15211/soveurope32020188195.
Ovchinnikov, V. N. (2017), “The “neighborhood effect” and motives of Chinese investors for foreign direct investment in Russian regions, Finance and Credit,
vol. 23, no. 7, pp. 403–411, https://doi.org/10.24891/fc.23.7.403.
Sirotin, V. P. and Bychenkov, D. V. (2013), “Political risk as a factor of foreign
direct investment into transition economies”, Izvestiya of Saratov University. Economics. Management. Law, vol. 13, no. 4–1, pp. 513–521.
Ali, F. A., Fiess, N. and MacDonald, R. (2010), “Do institutions matter
for foreign direct investment?”, Open Economies Review, vol. 21, pp. 201–219,
https://doi.org/10.1007/s11079-010-9170-4.
Almfraji, M. A. and Almsafir, M. K. (2014), “Foreign direct investment and economic growth literature review from 1994 to 2012”, Procedia – Social and Behavioral
Sciences, vol. 129, pp. 206–213, https://doi.org/10.1016/j.sbspro.2014.03.668.
Alzaidy, G., Ahmad, M. N. B. N. and Lacheheb, Z. (2017), “The impact
of foreign-direct investment on economic growth in Malaysia: The role of financial
development”, International Journal of Economics and Financial Issues, vol. 7, no. 3,
pp. 382–388.
Anyanwu, J. C. (2012), “Why does foreign direct investment go where it goes?:
New evidence from African сountries”, Annals of Economics and Finance, vol. 13,
no. 2, pp. 425–462.
Asongu, S., Akpan, U. S. and Isihak, S. R. (2018), “Determinants of foreign direct
investment in fast-growing economies: Evidence from the BRICS and MINT countries”, Financial Innovation, vol. 4, art. no. 26, https://doi.org/10.1186/s40854-0180114-0.
Baek, K. and Qian, X. (2011), “An analysis on political risks and the flow
of foreign direct investment in developing and industrialized economies”, Economics,
Management, & Financial Markets, vol. 6, № 4, pp. 60–91.
Bayar, Y., Remeikiene, R., Androniceanu, A. et al. (2020), “The shadow
economy, human development and foreign direct investment inflows”, Journal
of Competitiveness, vol. 12, no. 1, pp. 5–21, https://doi.org/10.7441/joc.2020.01.01.
50
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
Boly, A., Coulibaly, S. and Kéré, E. N. (2020), “Tax policy, foreign direct investment and spillover effects in Africa”, Journal of African Economies, vol. 29, no. 3,
pp. 306–331, https://doi.org/10.1093/jae/ejz032.
Borensztein, E., De Gregorio, J. and Lee, J-W. (1998), “How does foreign direct
investment affect economic growth?”, Journal of International Economics, vol. 45,
no. 1, pp. 115–135, https://doi.org/10.1016/S0022-1996(97)00033-0.
Brogaard, J. and Detzel, A. (2015), “The asset-pricing implications of government economic policy uncertainty”, Management Science, vol. 61, no. 1, pp. 3–18,
https://doi.org/10.1287/mnsc.2014.2044.
Buszko, A. (2021), “Does the shadow economy affect foreign direct investment? Case study of Poland and polish regions”, The Scientific Journal European
Policies, Finance and Marketing, no. 26, pp. 22–39, https://doi.org/10.22630/
PEFIM.2021.26.75.10.
Caesar, A. E. HaiBo, Ch., Udimal, Th. B. et al. (2018), “Foreign direct investment, growth of output indicators and economic growth in China: Empirical evidence on causal links”, International Journal of Economics and Financial Issues, vol. 8,
no. 3, pp. 315–322.
Canh, N. P. Binh, N. T., Thanh, S. D. et al. (2020), “Determinants of foreign
direct investment inflows: the role of economic policy uncertainty”, International
Economics, vol. 161, pp. 159–172, https://doi.org/10.1016/j.inteco.2019.11.012.
Contractor, F. J., Dangol, R., Nuruzzaman, N. et al. (2020), “How do country regulations and business environment impact foreign direct investment (FDI)
inflows?”, International Business Review, vol. 29, no. 2, art. no. 101640, https://doi.
org/10.1016/j.ibusrev.2019.101640.
Dada, J. T. and Akinlo, T. (2021), “Foreign direct investment and poverty reduction in sub-Saharan Africa: Does environmental degradation matter?” Future Business Journal, vol. 7, art. no. 21, https://doi.org/10.1186/s43093-021-00068-7.
Denisia, V. (2010), “Foreign direct investment theories: An overview of the main
FDI theories”, European Journal of Interdisciplinary Studies, vol. 2, no. 2, pp. 104–110.
Djordjevic, S., Ivanovic, Z. and Bogdan, S. (2015), “Direct foreign investments
and the lack of positive effects on the economy”, UTMS Journal of Economics, vol. 6,
no. 2, pp. 197–208.
Doytch, N. and Eren, M. (2012), “Institutional determinants of sectoral FDI
in Eastern European and Central Asian countries: The role of investment climate
and democracy”, Emerging Markets Finance and Trade, vol. 48, no. S.4, pp. 14–32,
https://doi.org/10.2753/REE1540-496X4806S402.
Fahad, S., Bai, D., Liu, L. et al. (2022), “Heterogeneous impacts of environmental regulation on foreign direct investment: Do environmental regulation affect FDI
decisions?”, Environmental Science and Pollution Research, vol. 29, no. 4, pp. 5092–
5104, https://doi.org/10.1007/s11356-021-15277-4.
Hassan, T. A., Hollander, S., van Lent, L. et al. (2019), “Firm-level political
risk: Measurement and effects”, The Quarterly Journal of Economics, vol. 134, no. 4,
pp. 2135–2202, https://doi.org/10.1093/qje/qjz021.
Hayat, A. (2019), “Foreign direct investments, institutional quality, and economic growth”, The Journal of International Trade & Economic Development, vol. 28,
no. 5, pp. 561–579, https://doi.org/10.1080/09638199.2018.1564064.
51
II. ОРГАНЫ ПУБЛИЧНОЙ ВЛАСТИ: ИНСТИТУТЫ И ПРОЦЕССЫ
Huynh, C. M., Nguyen, V. H. T., Nguyen, H. B. et al. (2020), “One-way
effect or multiple-way causality: Foreign direct investment, institutional quality
and shadow economy?” International Economics and Economic Policy, vol. 17, no. 1,
pp. 219–239, https://doi.org/10.1007/s10368-019-00454-1.
Jaworek, M., Karaszewski, W. and Kuczmarska, M. (2020), “Pandemic risk: Doesn’t
it really matter? Foreign direct investment after COVID-19”, Ekonomia i Prawo. Economics and Law, vol. 19, no. 2, pp. 275–290, https://doi.org/10.12775/EiP.2020.019.
Koçak, S. and Barış-Tüzemen, Ö. (2022), “Impact of the COVID-19 on foreign
direct investment inflows in emerging economies: Evidence from panel quantile
regression”, Future Business Journal, vol. 8, no. 1, art. no. 22, https://doi.org/10.1186/
s43093-022-00133-9.
Kofarbai, H. Z. and Bambale, A. J. (2016), “Investment climate and foreign
direct investment in Nigeria: The mediating role of ease of doing business”, Journal
of Energy and Economic Development, vol. 2, no. 2, pp. 10–39.
Krifa-Schneider, H. and Matei, Iu. (2010), “Business climate, political risk and FDI
in developing countries: Evidence from panel data”, International Journal of Economics
and Finance, vol. 2, no. 5, pp. 54–65, https://doi.org/10.5539/ijef.v2n5p54.
Lasbrey, A., Enyoghasim, M., Tobechi, A. et al. (2018), “Foreign direct investment and economic growth: Literature from 1980 to 2018”, International Journal
of Economics and Financial Issues, vol. 8, no. 5, pp. 309–318.
Lee, H. and Mitchell, S. M. L. (2012), “Foreign direct investment and territorial disputes”, Journal of Conflict Resolution, vol. 56, no. 4, pp. 675–703, https://doi.
org/10.1177/0022002712438348.
Li, Q., Owen, E. and Mitchell, A. (2018), “Why do democracies attract more
or less foreign direct investment? A metaregression analysis”, International Studies
Quarterly, vol. 62, no. 3, pp. 494–504, https://doi.org/10.1093/isq/sqy014.
Liu, H. and Kim, H. (2018), “Ecological footprint, foreign direct investment,
and gross domestic production: Evidence of Belt & Road Initiative countries”, Sustainability, vol. 10, no. 10, art. no. 3527, https://doi.org/10.3390/su10103527.
Meyer, D. F. and Habanabakize, T. (2018), “An analysis of the relationship
between foreign direct investment (FDI), political risk and economic growth
in South Africa”, Business and Economic Horizons (BEH), vol. 14, no. 4, pp. 777–788,
https://doi.org/10.22004/ag.econ.287229.
Osipov, V. S., Martynov, D. V., Shulyatyev, I. A. et al. (2021), “Financial provision
of quality: State financing of innovations vs. direct foreign investments”, International
Journal for Quality Research, vol. 15, no. 3, pp. 811–830, https://doi.org/10.24874/
IJQR15.03-08.
Penev, S. and Rojec, M. (2004), “Foreign direct investment and the investment
climate in South-East Europe”, Economic Annals, vol. 49, no. 163, pp. 71–92, https://
doi.org/10.2298/EKA0463071P.
Pinar, M. and Stengos, T. (2021), “Democracy in the neighborhood and foreign
direct investment”, Review of Development Economics, vol. 25, no. 1, pp. 449–477,
https://doi.org/10.1111/rode.12720.
Rehman Khan, S. A. Hassan, S., Khan, M. A. et al. (2022), “Nexuses between
energy efficiency, renewable energy consumption, foreign direct investment, energy
consumption, global trade, logistics and manufacturing industries of emerging
52
Гаджиев Х. А., Мамедов Т. Н. Фактор политической стабильности и устойчивости в привлечении прямых иностранных...
economies: In the era of COVID-19 pandemic”, Frontiers in Environmental Science,
vol. 10, art. no. 880200, https://doi.org/10.3389/fenvs.2022.880200.
Sgard, J. (2001), “Direct foreign investments and productivity growth in Hungarian
firms, 1992–1999”, William Davidson Institute Working Paper, report no. 425, 26 p.
Shi, W., Sun, S. L., Yan, D. et al. (2017), “Institutional fragility and outward
foreign direct investment from China”, Journal of International Business Studies,
vol. 48, no. 4, pp. 452–476, https://doi.org/10.1057/s41267-016-0050-z.
Siegel, J. I., Licht, A. N. and Schwartz, Sh. H. (2011), “Egalitarianism and international investment”, Journal of Financial Economics, vol. 102, no. 3, pp. 621–642.
Tuomi, K. (2011), “The role of the investment climate and tax incentives in the
foreign direct investment decision: Evidence from South Africa”, Journal of African
Business, vol. 12, no. 1, pp. 133–147, https://doi.org/10.1080/15228916.2011.555279.
Yang, J. H., Wang, W., Wang, K.-L. et al. (2018), “Capital intensity, natural
resources, and institutional risk preferences in Chinese outward foreign direct
investment”, International Review of Economics & Finance, vol. 55, pp. 259–272,
https://doi.org/10.1016/j.iref.2017.07.015.
Yeaple, S. R. (2003), “The complex integration strategies of multinationals
and cross country dependencies in the structure of foreign direct investment”, Journal of International Economics, vol. 60, no. 2, pp. 293–314, https://doi.org/10.1016/
S0022-1996(02)00051-X.
Information about the authors
Kh. A. Gadzhiev – Candidate of Political Sciences, Senior Researcher of the Center for Post-Soviet Studies, Institute of Economics of the Russian Academy of Sciences
(IE RAS), 32 Nakhimovskiy Ave., Moscow, 117218, Russia
SPIN-code (RSCI): 7661-2397
AuthorID (RSCI): 874575
Web of Science ResearcherID: AGF-5426-2022
T. N. Mamedov – Candidate of Economics, Leading Researcher of the Institute
for Research of International Economic Relations, Associate Professor of the Department of World Economy and World Finance, Financial University under the Government of the Russian Federation, 49/2 Leningradsky Ave., Moscow, 125167, Russia
SPIN-code (RSCI): 1483-1334
AuthorID (RSCI): 1120611
Web of Science ResearcherID: AAE-3601-2022
Scopus Author ID: 57218644781
Contribution of the authors: the authors contributed equally to this article.
The authors declare no conflicts of interests.
The article was submitted 26.01.2024; approved after reviewing 19.02.2024;
accepted for publication 19.02.2024.
53
ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ
В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
III
INFORMATION AND DIGITAL TECHNOLOGIES
IN PUBLIC ADMINISTRATION AND ECONOMY
_G@IGGH7D IEF57A:C>U xxz i w| © w h {z }~
xxz 0 w| w {z }~
d5IMC5U GH5HRU
jZa yxyz
¤¤ ¤ww}}x¤xxw~w}yxxzw{z}~
СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ ОРГАНОВ ВЛАСТИ:
ВОВЛЕЧЕННОСТЬ МОЛОДЕЖИ И ОЦЕНКА ЭФФЕКТИВНОСТИ
Софья Борисовна Абрамова1, Кристина Романовна Путимцева2,
Артем Олегович Кондрашов3
wxy
jF5ARG@>? J:9:F5ARCQ? IC>7:FG>H:H >B:C> E:F7D8D fF:=>9:CH5 gDGG>> W d [ARL>C5
[@5H:F>C6IF8 gDGG>U
w
· ¤¤ ¤yzw~z|
x
}· ¤¤ ¤w}x{xxww
y
· ¤¤ ¤z~zx}~
Аннотация. Введение: в статье рассматриваются проблемы и практики использования
социальных сетей в коммуникации населения и власти. Показаны дискуссии о влиянии
социальных сетей на вовлечение молодежи в гражданскую и политическую активность.
Актуализируется задача формирования эффективных цифровых моделей коммуникации
молодежи и власти в социальных сетях. Цель: изучить вовлеченность молодежи в подписки на аккаунты органов власти в социальных сетях. Методы: опрос учащейся и работающей молодежи Екатеринбурга (n = 1350) в возрасте 15–35 лет, проведенный в сентябре
2023 года; анализ аккаунтов органов федеральной власти в социальной сети «ВКонтакте»
(n = 22), показатели за сентябрь (посредством сервиса анализа TardetHunter) и ноябрь
(посредством ручного просмотра страниц) 2023 года. Результаты: показано, что молодежь
весьма активно вовлечена в цифровые практики взаимодействия с властью, однако не
использует соцсети в качестве основного канала коммуникации с властными структурами,
не обращает внимания на присутствие аккаунтов органов власти в соцсетях, не относит
наличие соцсетей к показателям открытости органов власти. Представлена типология молодежи по уровню вовлеченности по числу подписок на органы власти. Анализ активности
подписчиков на страницах органов власти показал низкий уровень вовлеченности аудитории. Выводы: средние оценки эффективности цифровых каналов взаимодействия с властью указывают на присутствие у подавляющего большинства молодежи сомнений в их
эффективности и на предпочтение молодыми людьми более формализованного способа
aDCH:CH 9DGHIE:C ED A>L:C=>>
.
z # &
z # &
54 © Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О., 2024
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
даже при использовании цифровых технологий. Социальные сети скорее следует расценивать как новый канал коммуникации с властью для тех молодых граждан, которые уже
обладают гражданской активностью.
Ключевые слова: взаимодействие, власть, молодежь, цифровые каналы, социальные
сети, вовлеченность, гражданское участие, управление коммуникациями
Благодарности: работа выполнена при финансовой поддержке Министерства науки
и высшего образования Российской Федерации в рамках государственного задания
Уральскому федеральному университету имени первого Президента России Б. Н. Ельцина
(тема № FEUZ-2023-0045).
Для цитирования: Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети
органов власти: вовлеченность молодежи и оценка эффективности // Ars Administrandi
(Искусство управления). 2024. Т. 16, № 1. С. 54–78. https://doi.org/10.17072/2218-91732024-1-54-78.
)
SOCIAL NETWORKS OF AUTHORITIES:
YOUTH ENGAGEMENT AND EVALUATION
OF EFFECTIVENESS
Sophia B. Abramova1, Kristina R. Putimtseva2, Artem O. Kondrashov3
wxy
/ / * , ( 3 3 ,
w
· ¤¤ ¤yzw~z|
x
}· ¤¤ ¤w}x{xxww
y
· ¤¤ ¤z~zx}~
Abstract. Introduction: the article discusses the problems and practices of using social
networks in communication between the population and the authorities and presents
discussions about the impact of social networks on the involvement of young people in civic
and political activity. The task of forming effective digital models of communication between
youth and government in social networks is becoming more urgent. Objectives: to study
the involvement of young people in subscriptions to government accounts on social networks.
Methods: survey of student and working youth of Yekaterinburg (n=1350) aged 15–35,
conducted in September 2023; analysis of federal authorities accounts on the social network
Vkontakte (n=22), indicators for September and November 2023 (TardetHunter analysis
service and manual page viewing). Results: it is shown that young people are quite actively
involved in digital practices of interaction with authorities, but do not use social networks
as the main channel of communication with authorities, pay no attention to the presence
of government accounts on social networks, and do not consider the presence of social networks
to be indicators of authorities’ openness. A typology of youth is presented based on the level
of involvement in the number of subscriptions to government agencies. An analysis of subscriber
activity on government pages showed a low level of audience involvement. Conclusions: average
assessments of the effectiveness of digital channels of interaction with authorities indicate
that the vast majority of young people have doubts about their effectiveness; young people
prefer a more formalized method even when using digital technologies. Social networks should
rather be regarded as a new channel of communication with authorities for those young
citizens who are already civically active.
55
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Keywords: interaction, power, youth, digital channels, social networks, involvement, civic
participation, communications management
Acknowledgements: the study was supported by the government fund from the Ministry
of Science and Higher Education of the Russian Federation to the Ural Federal University
named after the First President of Russia B. N. Yeltsin (topic no. FEUZ-2023-0045).
For citation: Abramova, S. B., Putimtseva, K. R. and Kondrashov, A. O. (2024) “Social networks
of authorities: Youth engagement and evaluation of effectiveness”, Ars Administrandi, vol. 16,
no. 1, pp. 54–78, https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-54-78.
ВВЕДЕНИЕ
Цифровая трансформация государственной и муниципальной власти
является общемировым трендом и в целом положительно влияет на эффективность управления, а построение цифровой экосистемы позволяет государствам приобретать дополнительные преимущества в условиях высокой
изменчивости и нелинейности среды (Абрамов и Андреев, 2022). Коммуникация граждан и властных институтов посредством цифровых технологий,
как элемент этой системы, достаточно интенсивно исследуется представителями различных научных направлений. На фоне обеспокоенности по поводу
снижения политической активности и доверия молодежи политическим
институтам высказываются предположения, что социальные сети могут стать
одним из инструментов решения этой проблемы.
Смещение интереса в сторону оценки возможностей и первых результатов использования социальных сетей во взаимодействии населения и органов
власти определяется несколькими важными трендами. Во-первых, возрастает
значимость использования соцсетей в гражданских и политических процессах. Этот подтверждается как на уровне исследования реальных социальных
практик (Чумаченко, 2023), так и на уровне принятия нормативных документов (в частности, Федеральный закон от 14 июля 2022 года № 270-ФЗ1 предусматривает для органов и организаций обязанность по созданию официальных страниц в соцсетях). Во-вторых, остродискуссионными остаются позиции
исследователей относительно эффективности использования социальных
сетей в коммуникации с властью: направленности результатов, мобилизационных и социальных эффектов, влияния на уровень политического доверия
и социальную идентичность, барьеров и т. д. В-третьих, при выделении молодежи в качестве субъекта гражданской и политической активности внимание
акцентируется на цифровом образе жизни, тотальном использовании этим
поколением социальных сетей. Молодежь определяется как цифровое поколение, что связано с прохождением социализации в период цифровизации
1
О внесении изменений в Федеральный закон «Об обеспечении доступа к информации
о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления» [Электронный
ресурс]: Федер. закон от 14.07.2022 № 270-ФЗ. URL: https://www.garant.ru/products/ipo/prime/
doc/404892163/ (дата обращения: 03.12.2023).
56
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
общества, восприятием цифрового мира как повседневности, формированием
культурной и социальной идентичности в процессе интернет-активности.
С одной стороны, это «автоматически» предполагает использование социальных сетей для того, чтобы достучаться до молодежной целевой аудитории,
а с другой – создает ситуацию бесконечно расширяемого информационного
потока в социальных сетях, в котором молодому поколению становится все
труднее отделить информационный шум от содержательно-значимых сообщений, официальные аккаунты от фейковых и т. п. В-четвертых, формируется новая ситуация, связанная с конкуренцией между различными типами
политических аккаунтов: официальными страницами учреждений/структур,
персональными страницами руководителей органов власти и учреждений,
личными страницами и блогами политических и общественных деятелей,
страницами новостных и аналитических порталов. Это ставит молодежную аудиторию перед необходимостью выбора политических аккаунтов
из широкой и альтернативной повестки, а органы власти – перед необходимостью конкурировать не только с контентом из других сфер (развлекательным,
образовательным и т. д.), но и с другими каналами цифровой политической
коммуникации, в том числе и собственными ресурсами (официальный сайт,
онлайн-приемные, горячие линии и пр.).
Цель статьи – изучение вовлеченности молодежи в подписки на аккаунты
органов власти в социальных сетях. Исследовательскими задачами выступили: 1) выявление реальных практик наличия подписок на аккаунты органов власти в социальных сетях, в том числе оценка «замечаемости» официальных страниц и эффективность столкновения с ними; построение типологии
молодежной аудитории по наличию аккаунтов органов власти в структуре
их подписок; 2) изучение критериев открытости органов власти в представлениях молодежи и места их аккаунтов в социальных сетях в системе данных
критериев; 3) определение характеристик самих аккаунтов федеральных органов власти, способных влиять на уровень вовлечения молодежи и активность
взаимодействия с властью через социальные сети.
Основная гипотеза исследования состояла в том, что социальные сети
не рассматриваются молодежью как основной инструмент цифрового взаимодействия с властью и это проявляется в низкой включенности и оценке
эффективности данной модели коммуникации. Эмпирические данные были
получены в результате опроса молодежи, проведенного в сентябре 2023 года,
и анализа официальных аккаунтов органов федеральной власти в социальной
сети «ВКонтакте» в ноябре 2023 года.
МЕТОДОЛОГИЯ (ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ) ИССЛЕДОВАНИЯ
Проблематика цифровых каналов взаимодействия включена в актуальное поле современных исследований. Содержание и формы гражданского
и политического участия молодежи существенно меняются под влиянием
не только социокультурных трансформаций, но и изменения цифрового
медиапространства и смещения интересов само́й молодежи. Как показывают
выводы А. Гуреевой с коллегами, молодые люди интересуются информацией,
57
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
определяющей их личностное развитие или позволяющей решать те социальные проблемы, в которые они лично вовлечены или которые затрагивают
интересы тех сообществ, в которых они участвуют, в том числе виртуальных
(Gureeva et al., 2021, p. 44).
Большинство публикаций, посвященных теме цифрового гражданского
активизма и цифрового гражданства, содержат размышления о противоречивых последствиях и неоднозначных социальных эффектах цифровизации
политического участия и гражданской активности. Затрагивают эти дискуссии
и контекст вовлечения молодежи в цифровые коммуникации с властью, в том
числе посредством соцсетей. Сторонники теории мобилизации утверждают,
что социальные сети могут выступать действенным инструментом для мотивации участия в гражданской и политической деятельности, поскольку дают
возможность молодым людям общаться с потенциальными сторонниками,
выражать несогласие и делиться новостями. Тем самым создаются условия
для вовлечения в мероприятия, о которых иначе эти люди не узнали бы (Agojo
et al., 2023), поиска движений, к которым можно присоединиться, вдохновения
примерами общественных лидеров и т. д. Усиливающее воздействие на вовлеченность предполагает и теория «добродетельного круга», рассматривающая
соцсети как способ повышения уровня доверия правительству, снижения
политического сопротивления (Rubenstein, 2018) и развития гражданского
общества в цифровых моделях активизма.
С несколько иных позиций подходит к решению вопроса мобилизации
участников через социальные сети теория подкрепления, делающая акцент
на поддержании существующих взглядов и моделей поведения (Гришин,
2021). Опираясь на теорию когнитивного диссонанса Л. Фестингера (Фестингер, 2018), можно предполагать, что люди будут искать в соцсетях информацию и сообщества, которые подтверждают их мнения, и избегать тех, кто не
соответствует сложившимся у них убеждениям. Это означает, что социальные сети могут усиливать поляризацию в двух контекстах: во-первых, люди,
которые уже были политически активны, могут стать более вовлеченными,
и наоборот, изначально не вовлеченные граждане еще более снизят свою
гражданскую активность; во-вторых, возрастет политическая поляризация
и фрагментация общественного дискурса (Alodat et al., 2023) за счет увеличения социальной дистанции, создания специализированных блогов, платформ
и онлайн-сообществ. Дополняя данный подход теорией «спираль молчания»,
Д. Сон указывает на страх социального неприятия, который заставляет ориентироваться на высказывания и поступки друзей в соцсетях, вовлекаться
в те же дискуссии и сообщества, однако процесс замалчивания может быть
легко нарушен появлением альтернативных лидеров, блогов, «партизанских
СМИ» (Sohn, 2022). Это также означает, что шанс попасть в СМИ или в дискуссии определяется не только наличием поддержки со стороны большинства
(Ноэль-Нойман, 1996), но и готовностью меньшинства прервать молчание
и появлением в их медийном пространстве лидера с твердыми установками.
Исследователи из разных стран стараются выделить и зафиксировать факторы, способные позитивным образом повлиять на вовлеченность молодежи
в цифровые практики гражданского участия. Основываясь на теории доверия
58
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
и теории запланированного поведения, Ю. Го показал влияние социальных
сетей на вовлечение в политическую жизнь посредством распространения
политических знаний, продвижения «правильных» моделей и политического
доверия (Guo, 2022). Социальные сети способны повышать уверенность
молодежи в значимости своего гражданского участия и возможности влиять
на политические решения через удовлетворение потребности в расширении
знаний и источников информации, включение в обсуждения и сложные этические дискуссии (Arabani et al., 2022). Р. Э. Бараш подчеркивает, что мотивирующий эффект создается не просто регулярным общением с единомышленниками в социальных сетях, а культивируемой дискуссионной культурой,
опытом свободного общения, возрастающей потребностью в выражении
своих взглядов, в том числе запроса на информационную открытость власти
(Бараш, 2022).
Современные социальные сети недостаточно трактовать только как формат общения с друзьями. Это активные площадки для самопрезентации, продвижения бизнеса, построения коммуникации с партнерами и любыми социальными субъектами. Наличие аккаунтов в соцсетях стало важным ресурсом,
который используется правительствами разных стран для повышения эффективности работы (Бабаева, 2021) и актуализации действий органов власти,
обеспечения гибкого управления, прозрачности и сотрудничества в государственном секторе (Фархутдинова и Кадымов, 2023). Исследователи трактуют сложившиеся практики цифрового взаимодействия власти и населения
в социальных сетях как уже вполне устойчивые, но требующие дополнительных мер для повышения вовлеченности пользователей, увеличения числа подписчиков, приведения контента в соответствие с интересами жителей и пр.
(Зотов и Губанов, 2021). Возрастающее значение пабликов и аккаунтов органов власти, на площадках которых происходит прямая коммуникация с гражданами, актуализирует необходимость комплексного рассмотрения текущей
ситуации по включенности граждан в их использование.
Вместе с тем ситуация по использованию социальных сетей органами власти представляется динамичной, быстро меняющейся по своим объективным
характеристикам (наличие аккаунтов, число подписчиков, площадки присутствия) и оценочным позициям населения. При этом в большинстве доступных данных по цифровым технологиям взаимодействия населения и власти
социальные сети пока не выделяются в самостоятельную позицию. Так, в статистике о цифровой экономике онлайн-взаимодействие населения с органами
власти описывается через получение информации с сайтов государственных
органов, отправку и загрузку электронных форм2. Традиционные шкалы,
используемые для измерения пользовательских предпочтений в Интернете,
не фиксируют отдельную позицию по взаимодействию с органами власти3.
2
Индикаторы цифровой экономики 2022: cтат. сб. / Г. И. Абдрахманова, С. А. Васильковский, К. О. Вишневский и др. М.: НИУ ВШЭ, 2023. С. 262–263. https://doi.org/10.17323/978-5-75982697-2.
3
Просторы интернета: для работы или развлечений [Электронный ресурс] // ВЦИОМ.
2018. 20 сент. URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/prostory-interneta-dlyaraboty-ili-razvlechenij (дата обращения: 01.12.2023).
59
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Все это определило наш исследовательский интерес, а также ключевые задачи
исследования.
Эмпирической базой исследования выступили результаты проведенного в сентябре 2023 года авторского социологического опроса 1 350 молодых жителей Екатеринбурга в возрасте 15–35 лет. Использовалось сочетание онлайн-опроса и раздаточного анкетирования. Среди опрошенных 60 %
составили респонденты женского пола, 40 % – мужского. По роду занятости
в выборку были включены представители учащейся и работающей молодежи:
67 % респондентов учатся в высших и средних профессиональных учебных
заведениях и не работают, 23 % сочетают учебную и трудовую деятельность,
10 % только работают. Полученные данные были обработаны с использованием программы SPSS. В ходе анализа применялись как общенаучные методы
исследования (классификация, сравнение, дескриптивный метод), так и специальные методы работы с количественными данными (построение показателей описательной статистики, корреляционный анализ).
Также было проанализировано 22 официальных аккаунта федеральных
органов власти в социальной сети «ВКонтакте» (сайт Правительства России
и 21 сайт министерств). Статистические показатели собирались при помощи
сервиса анализа TardetHunter и ручного просмотра страниц за период
с 1 по 30 сентября 2023 года, а также за ноябрь 2023 года. Выбор периодов
для анализа связан с активизацией информационной политики субъектами власти в это время в связи с окончанием летнего «отпускного» периода, проведением
единого дня голосования, традиционным анонсированием планируемых мер
на следующий год и т. д. Собранные данные включают следующие индикаторы:
количество подписок, количество постов, среднее количество лайков, среднее
количество просмотров, возможность оставлять комментарии, среднее количество комментариев, возможность отправлять сообщения, дата создания.
Обращение к социальной сети «ВКонтакте» было обусловлено тем,
что после принятия упомянутого ранее Федерального закона, регламентирующего выбор социальных сетей для официальных страниц федеральных
органов исполнительной власти4, эта соцсеть вышла на лидирующие позиции
по количеству аккаунтов и подписчиков аккаунтов органов власти (Рослякова, 2022). При этом ее месячный охват в октябре 2023 года составил 73,3 %
населения России5, и именно в ней россияне проводят больше всего времени,
уделяя в среднем 129 минут в день6.
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Результаты опроса молодежи Екатеринбурга позволяют выявить «замечаемость» страниц органов власти, их представителей в социальных сетях.
Для оценки были предложены 11 субъектов, представляющих федеральные,
4
О внесении изменений в Федеральный закон …
Рейтинги. Интернет [Электронный ресурс] // Mediascope. 2023. Нояб. URL: https://
mediascope.net/data/(дата обращения: 01.12.2023).
6
Социальные сети и мессенджеры: вовлеченность и предпочтения [Электронный ресурс] //
ВЦИОМ. 2023. 10 авг. URL: (дата обращения: 03.12.2023).
5
60
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
региональные и муниципальные власти, и по каждому из них большинство
опрошенных не видели/не заметили аккаунты (табл. 1). Среди самых «незамечаемых» оказались региональные власти (Законодательное собрание Свердловской области, 76,4 % опрошенных) и федеральные (М. В. Мишустин, 75 %).
Более активно обращали внимание на страницы, связанные с муниципальной
властью, максимально приближенной к жизни участников опроса: совсем
не сталкивались с аккаунтами губернатора области 55,9 % опрошенных,
с аккаунтами политических и общественных деятелей Екатеринбурга – 63,1 %.
Одними из самых «замечаемых» выступили представители политических партий разного уровня: здесь доля тех, кто не видел аккаунты, составила 57,9 %.
36,5 % участников опроса не сталкивались ни с одним аккаунтом представителей органов власти, еще 18,5 % видели одну-две страницы. Таким образом, 55 % опрошенной молодежи при пользовании социальными сетями
не обратили внимания, не заметили там активности власти и в то же время,
что можно предположить с высокой вероятностью, не проявили собственной
инициативы в поисках данных аккаунтов: в их картине мира социальные сети
не являются местом присутствия и площадкой коммуникации с органами
власти. Только 5,1 % молодых людей на сегодняшний день зафиксировали
для себя присутствие большинства из указанных субъектов власти: отметили
8–11 субъектов как встреченных в социальных сетях.
Кроме того, важно замерить уровень эффективности столкновения,
под которой понимается доля подписавшихся на аккаунты от числа тех,
кто столкнулся с ними в социальных сетях. В среднем уровень эффективности составил 36 %: наибольшая доля подписавшихся – среди тех, кто увидел
страницы местных органов: Администрации города Екатеринбурга, Законодательного собрания региона, Екатеринбургской городской думы; наименьшая
доля – подписавшиеся на губернатора области и политические партии. 6,2 %
респондентов видели аккаунты представителей всех уровней власти, но не
на один не подписались. Следовательно, эффективность столкновения определяется не только «замечаемостью» в социальных сетях (на примере политических партий мы видим, что они лидируют по «замечаемости», но располагаются внизу рейтинга по эффективности), но и личностными интересами
пользователей соцсетей: доверием к субъектам власти, вниманием к их деятельности и т. п. Тематика публикаций на страницах органов власти должна
быть интересной молодежи, поскольку именно близость личным интересам
выступает лидирующей причиной вовлечения в гражданскую активность
и выбора тематики проектов (Абрамова и Антонова, 2023, с. 162).
61
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Таблица 1 / Table 1
Столкновение в социальных сетях с аккаунтами органов федеральной, региональной
и муниципальной власти, % / Collision on social networks with accounts of federal, regional
and municipal authorities, %
Орган власти
Законодательное собрание
Свердловской области
Председатель Правительства Российской Федерации М. В. Мишустин
Президент Российской Федерации В. В. Путин
Екатеринбургская городская дума
Глава Екатеринбурга
А. В. Орлов
Министерства Свердловской области
Министерства Российской
Федерации
Правительство Российской
Федерации
Общественные, политические деятели Екатеринбурга
Политические партии и их
лидеры
Губернатор Свердловской
области
Не сталкивались
Сталкивались,
но не подписаны
Подписаны
Эффективность
столкновения*
76,4
13,6
9,9
42,1
75,0
15,7
9,3
37,2
73,0
17,4
9,6
35,6
71,9
17,0
11,1
39,5
71,0
16,8
12,2
42,1
71,0
18,6
10,4
35,9
69,7
19,9
10,4
34,3
68,9
20,3
10,8
34,7
63,1
23,3
13,6
36,9
57,9
29,9
12,3
29,1
55,9
32,4
12,0
27,0
Примечание: * – рассчитана как доля подписавшихся от числа столкнувшихся.
Источник: составлено авторами.
Структура подписок молодежи на страницы органов власти в социальных сетях
может быть рассмотрена в двух контекстах – количественном и содержательном.
Проведенный корреляционный анализ (с расчетом коэффициентов
линейной корреляции, с описанием достоверных взаимосвязей между характеристиками коэффициентом линейной корреляции r Пирсона при уровне
значимости p < 0,05) показывает, что на наличие и количество подписок оказывают влияние возраст, направление обучения и интерес к общественнополитической жизни региона.
В отношении числа подписок можно представить следующую классификацию опрошенной молодежи:
1) неподписчики (73,11 %). Это доминирующая группа, активно представленная во всех подгруппах молодежи. В наибольшей степени представители
этого типа присутствуют среди самой молодой категории (15–17 лет) – 82,7 %,
62
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
в остальных возрастных подгруппах их доля составляет 66–70 %. Преобладают среди учащихся средних профессиональных организаций, а также выбирающих технические и математические направления обучения;
2) низкововлеченные (13,9 %). В этот тип включены молодые люди, имеющие одну-три подписки на аккаунты представителей органов власти. Больше
всего таких пользователей в подгруппе 30–35-летних (23,8 %). Среди учащейся
молодежи данный тип чаще встречается у студентов социально-политических
направлений (24,7 %). 8,7 % опрошенных подписаны только на один аккаунт
– как правило, губернатора Свердловской области, общественных/политических деятелей Екатеринбурга или политических партий;
3) средневовлеченные (6,2 %). В этом типе представлены пользователи,
среди подписок которых есть от 4 до 7 страниц органов власти. Такая категория несколько чаще встречается среди студентов высших учебных заведений
(8,6 %), чем средних профессиональных (4,3 %);
4) высокововлеченные (6,8 %). Респонденты этого типа указали
от 8 до 11 субъектов политической и властной сферы, на которых они подписаны в социальных сетях. К такой модели подписок более склонны молодые
люди 18–22 лет (8,9 %), студенты вузов (12,7 %), гуманитарии (8,0 %).
Анализ страниц федеральных органов власти в социальной сети «ВКонтакте»
показывает, что первые аккаунты – МВД, МЧС и Минпросвещения (Минобрнауки до 2018 года) России – появились в 2011 году. В период с 2013 по 2016
год были созданы восемь новых страниц, с 2017 по 2021 год – еще девять, и три
министерства (энергетики, цифрового развития и юстиции) разместили страницы в 2021–2022 годах. Страницы, более длительно существующие, имеют,
как правило, больше подписчиков. Однако этот фактор должен рассматриваться в контексте других влияющих условий – например, в связи с общим высоким интересом жителей страны к деятельности того или иного министерства,
что определило и более раннее создание аккаунтов, и большее число подписчиков.
По числу подписчиков в тройку лидеров попадают Минобороны России,
Правительство Российской Федерации и Минпросвещения России: на их аккаунты подписано более 600 тыс. человек (табл. 2). Лидирующая позиция Минобороны России определяется актуальностью направления его деятельности
в текущей ситуации: на данный ресурс подписано 0,53 % россиян7 и 0,87 %
активных пользователей «ВКонтакте». Страница Правительства Российской
Федерации интересна 0,476 % россиян и 0,785 % аудитории данной социальной сети. На аккаунт Минпросвещения России подписаны 0,412 % россиян
и 0,678 % аудитории «ВКонтакте». Доля населения, подписанная на другие
министерства, составляет от 0,001 до 0,412 %8.
Лидерами рейтинга по упоминаемости в соцмедиа в сентябре 2023 года
стали министр обороны Сергей Шойгу, министр иностранных дел Сергей
Лавров и министр финансов Антон Силуанов9. Лидерами по числу подпи7
Численность и состав населения [Электронный ресурс] // Офиц. сайт Федер. службы гос.
статистики. 2023. 26 апр. URL: https://rosstat.gov.ru/folder/12781 (дата обращения: 02.12.2023).
8
Статистика ВКонтакте в 2023 году [Электронный ресурс] // Инклиент. 2023. 11 дек. URL:
https://inclient.ru/vk-stats/#2023 (дата обращения: 14.12.2023).
9
Министры в соцмедиа: сентябрь 2023 [Электронный ресурс] // Медиалогия. 2023. 16 окт.
URL: https://www.mlg.ru/ratings/vlast/ministers/12525/ (дата обращения: 02.12.2023).
63
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
сок (топ-30 каналов Telegram) стали аккаунты Вячеслава Володина (Председатель Государственной Думы, 2 327,3 тыс. подписчиков) и Дмитрия Медведева (заместитель председателя Совета Безопасности Российской Федерации,
2 278,6 тыс.). В число популярных политических каналов Telegram также
попали страницы Р. Кадырова и М. Симоньян10. Это указывает, что большей
популярностью пользуются не официальные страницы органов власти, а личные блоги их руководителей/представителей.
Средний прирост числа подписчиков с 1 октября по 1 ноября 2023 года
составил 1,81 %. Самым «растущим» аккаунтом стала страница Минюста
России (+10,05 % подписчиков); в тройку лидеров также вошли Минвостокразвития (+6,13 %) и Минэнерго (+4,16 %). Отметим, что такие показатели
связаны с расположением данных министерств на нижних строчках рейтинга
по числу подписчиков и каждый новый подписчик дает существенный прирост. В абсолютных показателях (количество новых подписавшихся человек)
лидируют МВД (+4007 человек) и Минобороны (+3636) России.
Таблица 2 / Table 2
Статистические данные о подписчиках на официальные аккаунты федеральных органов
государственной власти / Statistical data on subscribers to official accounts of federal
government authorities
Наименование органа государственной власти
Министерство обороны
(Минобороны России)
Правительство Российской
Федерации
Министерство просвещения (Минпросвещения
России)
Министерство иностранных дел (МИД России)
Министерство внутренних
дел (МВД России)
Министерство по делам
гражданской обороны,
чрезвычайным ситуациям
и ликвидации последствий
стихийных бедствий (МЧС
России)
Министерство здравоохранения (Минздрав России)
Число под- Число под- Прирост
Доля
Доля от польписчиков
писчиков аудитоот назователей
(01.10.23),
(01.11.23),
рии,
селения ВКонтакте,
чел.
чел.
%
РФ, %
%
776 440
780 076
0,47
0,528
0,871
700 314
700 585
0,04
0,476
0,785
604 882
607 534
0,44
0,412
0,678
476 037
476 961
0,19
0,324
0,534
383 345
387 352
1,05
0,261
0,430
264 818
265 755
0,35
0,180
0,297
189 880
191 747
0,98
0,129
0,213
10
Топ-20 политических каналов Telegram по просмотрам – октябрь 2023 [Электронный
ресурс] // Медиалогия. 2023. 23 нояб. URL: https://www.mlg.ru/ratings/socmedia/telegram/12618/
(дата обращения: 02.12.2023).
64
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
Наименование органа государственной власти
Министерства цифрового
развития, связи и массовых
коммуникаций (Минцифры России)
Министерство труда и социальной защиты (Минтруд России)
Министерство культуры
(Минкультуры России)
Министерство науки
и высшего образования
(Минобрнауки России)
Министерство спорта
(Минспорт России)
Министерство финансов
(Минфин России)
Министерство строительства и жилищнокоммунального хозяйства
(Минстрой России)
Министерство экономического развития (Минэкономразвития России)
Министерство промышленности и торговли
(Минпромторг России)
Министерство сельского
хозяйства (Минсельхоз
России)
Министерство транспорта
(Минтранс России)
Министерство энергетики
(Минэнерго России)
Министерство природных
ресурсов и экологии (Минприроды России)
Министерство юстиции
(Минюст России)
Министерство по развитию Дальнего Востока
и Арктики (Минвостокразвития России)
Число под- Число под- Прирост
Доля
Доля от польписчиков
писчиков аудитоот назователей
(01.10.23),
(01.11.23),
рии,
селения ВКонтакте,
чел.
чел.
%
РФ, %
%
104 327
104 350
0,02
0,071
0,117
103 215
104 307
1,06
0,070
0,116
84 785
86 019
1,46
0,058
0,095
71 770
72 721
1,33
0,049
0,080
71 096
72 300
1,69
0,048
0,080
52 652
53 138
0,92
0,036
0,059
46 532
46 674
0,31
0,032
0,052
37 091
37 548
1,23
0,025
0,042
36 004
36 315
0,86
0,024
0,040
16 406
16 583
1,08
0,011
0,018
16 164
16 556
2,43
0,011
0,018
5 727
5 965
4,16
0,004
0,006
5 642
5 845
3,60
0,004
0,006
5 026
5 531
10,00
0,003
0,006
848
900
6,13
0,001
0,001
Источник: составлено авторами.
65
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Следовательно, зафиксированный уровень интереса молодежи Екатеринбурга к аккаунтам федеральных министерств и Правительства Российской Федерации (10,4–10,8 %) можно рассматривать как высокий в сравнении с населением в целом и со всеми пользователями социальной сети
«ВКонтакте». Это может определяться и возрастными параметрами респондентов (бо́льшая частота и длительность проведения времени во «ВКонтакте» молодых граждан), и показателями социальной активности, интереса к общественной жизни, гражданского участия, присущих жителям
мегаполиса.
Так, число подписок на аккаунты федеральных/региональных органов
власти в социальных сетях определяется интересом молодых граждан к событиям в своем регионе (рис. 1). Участники опроса оценивали своей интерес
к различным сферам по шкале от 1 до 5, где «1» означало отсутствие интереса, а «5» – высокий уровень внимания к событиям. Полученные результаты
демонстрируют, с одной стороны, что у всей молодежи интерес к жизни региона проявляется на среднем уровне, с другой – что есть некоторые различия,
связанные с активностью подписок. Среди представителей «неподписчиков»
средняя оценка своего интереса к региональным событиям несколько ниже,
чем по остальным типам подписчиков. Однако при этом высокововлеченные не являются лидерами по вниманию к жизни региона – их опережают
и низко-, и средневовлеченные.
Рис. 1. Уровень интереса к жизни региона у представителей разных типов
вовлеченности, средний показатель / Fig. 1. Level of interest to the life of the region
among representatives of different types of involvement, average
Источник: составлено авторами.
На наш взгляд, это позволяет выдвинуть предположение о том, что подписывание на большое число политических аккаунтов может говорить о формальности подписок у ряда пользователей – отсутствии реального интереса
к сфере политики, что проявляется в низком внимании к сообщениям с данных аккаунтов. Эта гипотеза об избыточности подписок на институты власти
как маркере пассивного пролистывания страниц в социальных сетях (скрол66
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
линга) и слактивизма будет далее подтверждена результатами нашего исследования, однако требует более тщательной проверки в будущем.
Характеризуя наиболее типичную модель своего поведения на тех аккаунтах органов власти, на которые они подписаны, большинство респондентов
(65,8 %) указывают на довольно пассивные практики восприятия информации: 38,3 % только просматривают контент, не оставляя даже лайков, 27,5 %
просматривают и ставят лайки. Более активная модель восприятия присуща
11,3 % респондентов, которые иногда или постоянно оставляют комментарии
или участвуют в обсуждениях. Самая высокая доля наиболее активной аудитории выявлена в подгруппе средневовлеченных – 23,8 %, в то время как среди
низко- и высокововлеченных этот показатель существенно ниже – 8 и 6,5 %
соответственно (рис. 2). Это указывает на более включенную и заинтересованную позицию именно аудитории со средним числом подписок на органы
власти, что позволяет им выбирать эти аккаунты по своим реальным интересам и успевать отслеживать новости и реагировать на них. Показательно
и высокое число затруднившихся описать свою модель поведения на политических аккаунтах среди высокововлеченных (41,3 %): предположительно
это указывает на размытость, несовпадение реакций для разных аккаунтов,
когда подписавшиеся вынуждены их внутри дифференцировать по степени
внимания, оставляя часть подписок вообще без внимания, или не могут определить свою модель поведения именно на страницах органов власти в силу
низкой включенности.
Рис. 2. Влияние числа подписок на органы власти в соцсети «ВКонтакте» на типичную
модель поведения на этих страницах / Fig. 2. The influence of the number of subscriptions
to authorities on “VKontakte” on the typical behavior pattern on these pages
Источник: составлено авторами.
Следует отметить, что модель поведения подписчиков определяется
не только их личностными характеристиками, но и информационнокоммуникативным пространством социальной сети и конкретного аккаунта.
Выделим три показателя, влияющие на активность аудитории: публикационную активность на само́м аккаунте (число публикуемых постов); возмож67
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
ность оставлять комментарии (определяется политикой собственника/администратора страницы, который может открыть комментарии ко всем постам
или к некоторым или закрыть данную функцию); возможность отправлять
личные сообщения (для страниц органов власти эта возможность может быть
открыта как личное сообщение (ЛС) или реализоваться как обращение, перенаправленное на портал госуслуг (ГУ), или закрыта).
В среднем на страницах федеральных органов власти в сентябре 2023 года
было опубликовано 119 постов, или 3,8 поста в день (табл. 3). Самая высокая
публикационная активность – у Минобороны (578 постов, 18,6 поста в день),
МИДа (444), Минпросвещения (201), Правительства Российской Федерации
(190). Остальные министерства опубликовали менее 130 постов, при этом Минцифры, Минпромторг и Минвостокразвития публиковали менее 1 поста в день.
Вовлеченность в просмотры (доля просмотревших пост от числа подписчиков) имеет выраженную зависимость от количества подписчиков и постов
в месяц: у аккаунтов с большой аудиторией и с большим количеством постов
выше вероятность иметь низкую вовлеченность в просмотры. Например,
максимальная вовлеченность наблюдается у подписчиков Минвостокразвития (последнее место в рейтинге по числу подписчиков, 20-е место по числу
постов): каждый пост читают 76,8 % подписчиков. И напротив, у лидирующего в рейтингах Минобороны вовлеченность составляет 4,1 %.
Отсюда возникает важное противоречие, связанное с тем, что рост числа
подписчиков и числа публикаций не является прямым показателем роста
информированности граждан, поскольку может сопровождаться присоединением незаинтересованной аудитории и информационным перегрузом
читателей, что приводит к снижению включенности. Так, число подписчиков
страницы МВД в два раза ниже, чем у Минобороны, однако среднее число
просмотров – больше.
На страницах шести органов власти – Правительства Российской Федерации, Минобороны, Минстроя, Минюста, Минтруда, Минвостокразвития
– всегда закрыта возможность оставлять комментарии к постам. Остальные
министерства всегда предоставляют возможность подписчикам добавлять
комментарии. В целом подписчики не очень активно пользуются данной
функцией: на 11 страницах в среднем оставляют 4–10 комментариев к посту,
на 4 аккаунтах – 15–29 комментариев. Исключением является Минобрнауки,
где каждый пост в среднем набирает до 273 комментариев (при этом в рейтинге количества подписок и постов данное министерство находится на 11-м
и 13-м местах соответственно). Отметим, что в ряде случаев средний показатель числа комментариев может смещаться – в частности, если отдельные
посты набирают нетипично много комментариев или под влиянием общей
фоновой социально-экономической ситуации (такой, например, как начало
учебного года), однако общая тенденция фиксируется. Расчет доли активной
аудитории аккаунтов органов власти дает показатель 0,35 %: от 0,03 % (аккаунт Правительства Российской Федерации, МИДа) до 1,76 % (Минприроды).
Наконец, по показателю возможности отправлять личные сообщения
большинство страниц федеральных органов власти демонстрируют готовность к обратной связи: на 18 страницах открыта возможность прямого
68
578
190
201
444
114
105
120
28
32
82
69
106
83
128
81
22
36
41
776 440
700 314
604 882
476 037
383 345
264 818
189 880
104 327
103 215
84 785
71 770
71 096
52 652
46 532
37 091
36 004
16 406
16 164
Минобороны России
Правительство Российской
Федерации
Минпросвещения России
МИД России
МВД России
МЧС России
Минздрав России
Минцифры России
Минтруд России
Минкультуры России
Минобрнауки России
Минспорт России
Минфин России
Минстрой России
Минэкономразвития России
Минпромторг России
Минсельхоз России
Минтранс России
Количество
постов,
шт.
Число
подписчиков,
чел.
Орган
власти
44 945
5 926
39 991
27 434
22 454
14 305
24 745
18 485
19 828
14 254
10 281
11 890
6 673
3 976
5 656
8 414
32 208
19 462
Среднее
количество
просмотров, шт.
7,435
2,78
11,83
23,97
10,36
43,83
53,66
27,63
19,53
13,71
21,80
10,43
20,05
71,46
52,05
11,04
4,15
1,245
Доля
в среднем
смотрящих
пост, %
344
127,5
291,5
382,5
148
111
250,5
189
201
102
50
42
30,5
41
75
45
785
196
Среднее
количество лайков, шт.
Да
Да
Да
Да
Да
Да
Нет
Да
Да
Да
Да
Нет
Да
Да
Да
Да
Нет
Нет
Возможность комментировать
21
17
6,5
6
29
15,5
0
4
273
4
4
0
4
3
10
4,5
0
0
Среднее
количество
комментариев, шт.
4 221
7 548
695,4
630
3 480
422,8
0
328
18 837
424
332
0
324
66
360
168,1
0
0
Число
комментариев за
месяц, шт.
Показатели активности аудитории официальных аккаунтов органов власти в социальной сети «ВКонтакте» за сентябрь 2023 г./
Indicators of audience activity of official government accounts on the social network “VKontakte” for September 2023
Да
Да
Да
Да
Да
Да
Да
Да
Да
Да
Да
ГУ
Да
Да
Да
ГУ
Да
Да
Возможность отправлять
ЛС
Таблица 3 / Table 3
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
69
70
5 727
5 642
5 026
848
Минэнерго России
Минприроды России
Минюст России
Минвостокразвития России
Источник: составлено авторами
Число
подписчиков,
чел.
Орган
власти
53
38
43
29
Количество
постов,
шт.
3 073
4 333
2 203
606
Среднее
количество
просмотров, шт.
25,55
34,48
17,99
76,80
Доля
в среднем
смотрящих
пост, %
25
75
29
9
Среднее
количество лайков, шт.
Да
Да
Нет
Нет
Возможность комментировать
1
4
0
0
Среднее
количество
комментариев, шт.
53
152
0
0
Число
комментариев за
месяц, шт.
Да
Нет
ГУ
Да
Возможность отправлять
ЛС
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
личного обращения, три аккаунта (Минюст, Минстрой и Минтранс) перенаправляют на портал госуслуг, и только Минприроды не имеет соответствующей функции.
Несмотря на то, что в целом молодежь Екатеринбурга демонстрирует
более высокий уровень активности в подписках и в комментировании постов
на страницах органов власти, 90,4 % опрошенных никогда не пробовали написать личные сообщения представителю органов власти. Обладают позитивным
опытом обращения 4,1 % молодых людей: они отправляли обращения через
ЛС, получили ответ, их вопрос был решен. 3,5 % получили ответ, который их
не удовлетворил и не привел к разрешению проблемы. Еще у 2,1 % опрошенных обращение осталось без ответа. Соответственно, можно зафиксировать,
что 78 % обращений молодых граждан к органам власти через социальные сети
имеют реакцию и 42 % заканчиваются положительным разрешением запроса.
Основные вопросы, которые стали поводом для обращения молодежи
к органам власти через социальные сети, связаны с ЖКХ и коммунальными
платежами, ремонтом дорог, благоустройством дворов и городской среды,
вывозом мусора, образованием и дистантом, экологией и парковыми зонами,
проведением мероприятий в городе, общественным транспортом, выборами
и мигрантами. Выявленная тематика соответствует результатам, полученным в ходе исследования О. В. Поповой с коллегами, и позволяет согласиться
с выводами о том, что социальные сети становятся весьма специфической
моделью коммуникации и представляют собой прежде всего площадку
для жалоб и способ быстрого обращения к власти (Попова и др., 2023, с. 133).
На наш взгляд, это создает устойчивый стереотип о целях создания органами
власти аккаунтов в социальных сетях и препятствует формированию позитивной стратегии взаимодействия как партнерства и взаимной инициативности в решении социально значимых задач.
Прежде чем охарактеризовать обобщающую оценку, которую молодежь
дает эффективности обращения к власти через аккаунты в социальных сетях,
рассмотрим опыт включения молодежи в цифровые взаимодействия с властью. 28,3 % опрошенных за последние два-три года не имели опыта цифровых
обращений к власти. Среди имеющих такой опыт обращения наиболее распространенным каналом коммуникации выступает портал госуслуг (63,9 %),
а также различные электронные сервисы через мобильные приложения
(46,1 %), обращения через официальные сайты и онлайн-приемные (34,1 %),
официальные письма на электронную почту (19,6 %). Зафиксированная доля
обращавшихся через страницы в социальных сетях (9,6 %) характеризует этот
канал взаимодействия с властью как один из наименее распространенных
в молодежной общности.
При этом молодым респондентам довольно трудно оценивать тенденции,
происходящие в области открытости органов власти: 54,7 % не смогли выразить свое мнение по данному вопросу. Среди давших содержательный ответ
преобладает положительная оценка: 30,2 % полагают, что органы власти стали
более открытыми (9 % однозначно уверены в этом), 15,1 % склонны указывать
на снижение уровня открытости власти (5,5 % крайне негативно оценивают
ситуацию).
71
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Индикатором открытости органов власти для молодых граждан является
в первую очередь возможность подать электронный запрос/жалобу (44,3 %)
и получить услуги государственных организаций и органов власти через
Интернет (40,9 %). Это самые широко сформулированные варианты из предложенного перечня, то есть респонденты шли по пути выбора максимально
широкого индикатора, а затем добавления конкретизирующих параметров,
таких как большое число материалов о работе данного органа власти, размещенных в СМИ (31,9 %), оперативность реагирования на запросы (31,6 %),
доступность информации о текущей деятельности (29,9 %) и отчетов о результатах деятельности (23,8 %).
Наличие аккаунта органа власти расценивают как индикатор открытости
16,7 % опрошенных молодых жителей Екатеринбурга, а неформальное общение в социальных сетях оказывается одним из наименее важных индикаторов
открытости – 7,8 %. При этом наличие подписок на страницы органов власти
в сети «ВКонтакте» повышает упоминаемость этих критериев: наличие аккаунтов считают значимым показателем открытости 15,5 % из «неподписчиков» и 21,1 % из подписанных на органы власти, а неформальность общения
в социальных сетях важна 6,4 и 11,2 % соответственно.
Для определения оценки эффективности взаимодействия молодежи
со структурами власти использовалась 5-балльная шкала (где «1» означает
очень низкую, а «5» – очень высокую эффективность), по которой респонденты оценивали пять цифровых инструментов. Все средние оценки эффективности цифровых каналов обращения к власти укладываются в диапазон
2,55–3,29 балла. Официальные письма и запросы – наиболее высоко оцененный молодыми людьми инструмент взаимодействия (3,29 балла), тогда
как сообщения и комментарии на страницах органов власти в соцсетях – наименее эффективный, с их точки зрения (2,55). Между ними по мере снижения
оценки эффективности располагаются обращения через официальные сайты
и онлайн-приемные (3,22), обращения на горячую линию (3,19), а также участие
в открытых обсуждениях и отзывы на сайтах официальных структур (2,95).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Новизна настоящего исследования состоит в выявлении моделей включенности молодежи в использование страниц органов власти в социальных сетях
и оценке эффективности этого канала взаимодействия. Молодежь довольно
активно вовлечена в цифровые практики взаимодействия с властью, однако
не использует социальные сети в качестве основного канала коммуникации
с властными структурами и не включает наличие соцсетей и характерные
для них практики неформального общения в ключевые показатели открытости органов власти. При этом молодежь испытывает сложности с оценкой
изменений, связанных с ростом или снижением открытости власти в России,
не обращает внимания на присутствие аккаунтов органов власти в социальных сетях и даже при наличии подписок на страницы властных структур
не использует их для активной модели коммуникации: комментирования,
обращения к власти, репостов.
72
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
При анализе полученных данных построена классификация молодежи
по включению в подписки аккаунтов органов власти. Обнаружено, что значительная часть молодежи не использует социальные сети для коммуникации с органами власти (доминирующую группу составляют «неподписчики»
– 73,1 %) и что аккаунты органов власти в соцсетях отличает низкая «замечаемость». Наличие и число подписок на органы власти в социальных сетях
связаны с интересом, проявляемым молодыми гражданами к общественной
жизни своего региона, и, в свою очередь, оказывают выраженное влияние
на оценку значимости данных аккаунтов в достижении открытости органов
власти.
Проведенный анализ страниц федеральных органов власти в социальной
сети «ВКонтакте» позволил рассчитать рейтинги по числу подписок, по числу
постов, комментариев и просмотров. Доля населения, подписанная на аккаунты министерств и Правительства Российской Федерации, составляет
от 0,001 до 0,53 % населения страны. Молодежь Екатеринбурга демонстрирует
более высокий уровень подписок на данные аккаунты.
В ходе исследования выдвинуто предположение о трех противоречиях.
Во-первых, подписывание на большое число политических аккаунтов может
свидетельствовать о формальности, отсутствии подлинного интереса к данной сфере, что проявляется в реальных практиках в виде скроллинга и слактивизма. Во-вторых, рост числа подписчиков и числа публикаций в аккаунте
не выступает однозначным фактором и показателем роста информированности граждан, может происходить за счет роста неактивной аудитории, а также
вызывать информационный перегруз подписчиков. В-третьих, существует
разрыв между тем, какими технологии задумываются, и тем, как их реально
используют, что проявляется в использовании аккаунтов органов власти
в социальных сетях преимущественно для жалоб от населения, а не выстраивания диалогичного и инициативного взаимодействия.
Средние оценки эффективности цифровых каналов взаимодействия
с властью указывают на присутствие у подавляющего большинства молодежи
сомнений, неуверенности в эффективности всех цифровых каналов взаимодействия с властью, но социальных сетей – в первую очередь. Пока молодежь
отдает предпочтение наиболее формализованному, официальному способу,
даже при использовании цифровых технологий, а особенности общения
в социальных сетях, которые часто рассматриваются как положительные
и привлекательные (эмоциональность, быстрота, рутинизированность и др.)
(Смирнова, 2021), выступают здесь сдерживающим фактором.
Полученные данные позволяют сделать вывод о том, что социальные сети
в данный момент не формируют новой группы молодежи, включенной в политические практики, не являются инструментом мобилизации новой аудитории для политического самовыражения или коммуникации (Keating and Melis,
2017). Социальные сети скорее следует расценивать как новый канал коммуникации с властью для тех молодых людей, кто уже обладает гражданской
активностью и проявляет интерес к общественной жизни.
Основным ограничением исследования выступает охват молодежи одного
мегаполиса. Необходимо учитывать этот фактор с точки зрения более высокой
73
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
вовлеченности молодежи мегаполисов в электронные формы взаимодействия
с властью в сравнении с другими социально-демографическими группами.
Перспективными направлениями дальнейших исследований представляются
анализ присутствия региональных и муниципальных властных структур
в социальных сетях, определение барьеров использования молодыми гражданами данного коммуникативного инструмента, а также анализ возможностей
мобильных приложений в усилении вовлеченности и расширении социальной базы цифрового взаимодействия населения с властью.
Список источников
Абрамов В. И., Андреев В. Д. Проблемы и перспективы цифровой трансформации государственного и муниципального управления в регионе
(на примере Кемеровской области) // Ars Administrandi (Искусство управления).
2022. Т. 14, № 4. С. 667–700. https://doi.org/10.17072/2218-9173-2022-4-667-700.
Абрамова С. Б., Антонова Н. Л. Вовлечение молодежи в цифровой гражданский активизм: от онлайн-столкновения к участию // Экономические
и социальные перемены: факты, тенденции, прогноз. 2023. Т. 16, № 2. С. 149–
165. https://doi.org/10.15838/esc.2023.2.86.8.
Бабаева А. А. Органы государственной власти в социальных сетях: анализ аккаунтов Правительства Москвы // Вестник Московского университета.
Серия 10: Журналистика. 2021. № 3. С. 198–215. https://doi.org/10.30547/vestnik.
journ.3.2021.198215.
Бараш Р. Э. Социальные медиа как фактор формирования общественнополитических установок, российский контекст // Мониторинг общественного
мнения: экономические и социальные перемены. 2022. № 2. С. 430–453. https://
doi.org/10.14515/monitoring.2022.2.1980.
Гришин Н. В. «Теория подкрепления» и изучение влияния интернеттехнологий на политическое участие современной молодежи // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Политология. 2021. Т. 23, № 1.
C. 47–59. https://doi.org/10.22363/2313-1438-2021-23-1-47-59.
Зотов В. В., Губанов А. В. Социальные медиа как диалоговые площадки
граждан и органов власти субъектов Центрального федерального округа //
Цифровая социология. 2021. Т. 4, № 4. C. 28–39. https://doi.org/10.26425/2658347X-2021-4-4-28-39.
Ноэль-Нойман Э. Общественное мнение. Открытие спирали молчания /
Пер. с нем. Л. Н. Рыбаковой. М.: Прогресс-Академия, Весь Мир, 1996. 352 с.
Попова О. В., Гришин Н. В., Погодина М. Я. Коммуникация молодежи
с главами исполнительной власти регионов Российской Федерации во «ВКонтакте» в 2022 году // Полис. Политические исследования. 2023. № 4. С. 122–137.
https://doi.org/10.17976/jpps/2023.04.09.
Рослякова М. В. Социальные сети в деятельности органов исполнительной власти: адаптация к новым способам взаимодействия // Социодинамика.
2022. № 7. С. 42–56. https://doi.org/10.25136/2409-7144.2022.7.38467.
Смирнова Т. В. Особенности коммуникации в социальных сетях // Экономика. Социология. Право. 2021. № 1. С. 58–62.
74
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
Фархутдинова И. Р., Кадымов А. А. Социальные сети как основа взаимодействия власти и общества // Экономика и управление: научно-практический
журнал. 2023. № 2. С. 123–126. https://doi.org/10.34773/EU.2023.2.22.
Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса / пер. с англ. А. А. Анистратенко, И. В. Знаешевой. М.: Эксмо, 2018. 251 с.
Чумаченко З. М. Реализация политического пиара в социальных сетях //
Социально-гуманитарные знания. 2023. № 6. С. 49–52.
Agojo K. N. M., Bravo M. F. J., Reyes J. A. C. et al. Activism beyond the streets: Examining social media usage and youth activism in the Philippines // Asian Journal of Social
Science. 2023. Vol. 51, № 3. P. 180–187. https://doi.org/10.1016/j.ajss.2023.04.006.
Alodat A. M., Al-Qora’n L. F., Abu Hamoud M. Social media platforms and political participation: A study of Jordanian youth engagement // Social Sciences. 2023.
Vol. 12, № 7. Art. № 402. https://doi.org/10.3390/socsci12070402.
Arabani M. W., Bayon-on A. B. C., Ocampo J. M. M. et al. Influence of social
networking usage towards youth involvement, attitude and confidence in voting //
Journal of Government and Political Issues. 2022. Vol. 2, № 2. P. 68–79. https://doi.
org/10.53341/jgpi.v2i2.43.
Guo Y. How does social media influence government trust among Chinese
youth groups? A chain mediation study based on trust theory and planned behavior theory // Proceedings of the 23rd Annual International Conference on Digital
Government Research. 2022. P. 144–150. https://doi.org/10.1145/3543434.3543436.
Gureeva A., Dunas D., Muronets O. Government and youth communications
in social media: Theoretical basics and Russian practice // World of Media. Journal of Russian Media and Journalism Studies. 2021. № 1. P. 42–63. https://doi.
org/10.30547/worldofmedia.1.2021.2.
Keating A., Melis G. Social media and youth political engagement: Preaching to the converted or providing a new voice for youth? // The British Journal
of Politics and International Relations. 2017. Vol. 19, № 4. P. 877–894. https://doi.
org/10.1177/1369148117718461.
Rubenstein J. The “virtuous circle” argument, political judgement, and citizens’
political resistance // Journal of Intervention and Statebuilding. 2018. Vol. 12, № 4.
P. 584–602. https://doi.org/10.1080/17502977.2018.1488436.
Sohn D. Spiral of silence in the social media era: A simulation approach
to the interplay between social networks and mass media // Communication Research.
2022. Vol. 49, № 1. P. 139–166. https://doi.org/10.1177/0093650219856510.
Информация об авторах
С. Б. Абрамова – кандидат социологических наук, доцент, доцент кафедры
прикладной социологии Департамента политологии и социологии Уральского
гуманитарного института ФГАОУ ВО «Уральский федеральный университет
имени первого Президента России Б. Н. Ельцина», 620002, Россия, г. Екатеринбург, ул. Мира, 19
SPIN-код (РИНЦ): 9769-7902
AuthorID (РИНЦ): 253591
Web of Science ResearcherID: I-1755-2018
Scopus Author ID: 57207949336
75
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
К. Р. Путимцева – инженер-исследователь кафедры прикладной социологии Департамента политологии и социологии Уральского гуманитарного
института ФГАОУ ВО «Уральский федеральный университет имени первого
Президента России Б. Н. Ельцина», 620002, Россия, г. Екатеринбург, ул. Мира, 19
SPIN-код (РИНЦ): 6097-7267
AuthorID (РИНЦ): 1171250
Web of Science ResearcherID: JRW-2529-2023
А. О. Кондрашов – ассистент кафедры прикладной социологии Департамента политологии и социологии Уральского гуманитарного института
ФГАОУ ВО «Уральский федеральный университет имени первого Президента
России Б. Н. Ельцина», 620002, Россия, г. Екатеринбург, ул. Мира, 19
SPIN-код (РИНЦ): 8794-7088
AuthorID (РИНЦ): 1229096
Вклад авторов: все авторы сделали эквивалентный вклад в подготовку
публикации.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
Статья поступила в редакцию 07.12.2023; одобрена после рецензирования
19.02.2024; принята к публикации 19.02.2024.
References
Abramov, V. I. and Andreev, V. D. (2022), “Problems and prospects
of digital transformation of state and municipal governance in a region (the case
of the Kemerovo region)”, Ars Administrandi, vol. 14, no. 4, pp. 667–700, https://doi.
org/10.17072/2218-9173-2022-4-667-700.
Abramova, S. B. and Antonova, N. L. (2023), “Youth involvement in digital civic
activism: From online encounter to participation”, Economic and Social Changes:
Facts, Trends, Forecast, vol. 16, no. 2, pp. 149–165, https://doi.org/10.15838/
esc.2023.2.86.8.
Babaeva, A. A. (2021), “Bodies of state power on social networks:
An analysis of Moscow Government accounts”, Vestnik Moskovskogo universiteta.
Seriya 10. Zhurnalistika, no. 3, pp. 198–215, https://doi.org/10.30547/vestnik.
journ.3.2021.198215.
Barash, R. E. (2022), “Social media as a factor forming social and political
attitudes, the Russian context”, Monitoring of Public Opinion: Economic and Social
Changes, no. 2, pp. 430– 453, https://doi.org/10.14515/monitoring.2022.2.1980.
Grishin, N. V. (2021), “Reinforcement theory and study of the impact of internet
technologies on political participation of modern youth”, RUDN Journal of Political Science, vol. 23, no. 1, pp. 47–59, https://doi.org/10.22363/2313-1438-2021-23-1-47-59.
Zotov, V. V. and Gubanov, A. V. (2021), “Social media as dialogue platforms
for citizens and authorities of the Central Federal District’s entities”, Digital Sociology, vol. 4, no. 4, pp. 28–39, https://doi.org/10.26425/2658-347X-2021-4-4-28-39.
76
Абрамова С. Б., Путимцева К. Р., Кондрашов А. О. Социальные сети органов власти: вовлеченность молодежи и оценка...
Noelle-Neumann, E. (1996), Obshchestvennoe mnenie. Otkrytie spirali molchaniya [The spiral of silence: Public opinion – Our social skin], translated by Rybakova, L. N., Progress-Akademiya, Ves’ Mir, Moscow, Russia.
Popova, O. V., Grishin, N. V. and Pogodina, M. Ya. (2023), “Communication
of youth with the highest officials of the subjects of the Russian Federation
on the social network “VKontakte” in 2022”, Polis. Political Studies, no. 4,
pp. 122–137, https://doi.org/10.17976/jpps/2023.04.09.
Roslyakova, M. V. (2022), “Social networks in the activities of executive
authorities: Adaptation to new ways of interaction”, Sociodynamics, no. 7, pp. 42–56,
https://doi.org/10.25136/2409-7144.2022.7.38467.
Smirnova, T. V. (2021), “Modern features of communication on the social
networks”, Economics. Sociology. Law, no. 1, pp. 58–62.
Farkhutdinova, I. R. and Kadymov, A. A. (2023), “Social networks as the basis
of interaction between government and society”, Economics and Management:
Scientific and Practical Journal, no. 2, pp. 123–126, https://doi.org/10.34773/
EU.2023.2.22.
Festinger, L. (2018), Teoriya kognitivnogo dissonansa [Theory of cognitive
dissonance], translated by Anistratenko, A. A. and Znaesheva, I. V., Eksmo, Moscow,
Russia.
Chumachenko, Z. M. (2023), “Implementation of political PR in social networks”,
Social and Humanitarian Knowledge, no. 6, pp. 49–52.
Agojo, K. N. M., Bravo, M. F. J. and Reyes, J. A C. et al. (2023), “Activism
beyond the streets: Examining social media usage and youth activism
in the Philippines”, Asian Journal of Social Science, vol. 51, no. 3, pp. 180–187,
https://doi.org/10.1016/j.ajss.2023.04.006.
Alodat, A. M., Al-Qora’n, L. F. and Abu Hamoud, M. (2023), “Social media
platforms and political participation: A study of Jordanian youth engagement”, Social
Sciences, vol. 12, no. 7, art. no. 402, https://doi.org/10.3390/socsci12070402.
Arabani, M. W., Bayon-on, A. B. C. and Ocampo, J. M. M. et al. (2022), “Influence
of social networking usage towards youth involvement, attitude and confidence
in voting”, Journal of Government and Political Issues, vol. 2, no. 2, pp. 68–79, https://
doi.org/10.53341/jgpi.v2i2.43.
Guo, Y. (2022), “How does social media influence government trust among
Chinese youth groups? A chain mediation study based on trust theory and planned
behavior theory”, Proceedings of the 23rd Annual International Conference on Digital
Government Research, pp. 144–150, https://doi.org/10.1145/3543434.3543436.
Gureeva, A., Dunas, D. and Muronets, O. (2021), “Government and youth
communications in social media: Theoretical basics and Russian practice”, World
of Media. Journal of Russian Media and Journalism Studies, no. 1, pp. 42–63,
https://doi.org/10.30547/worldofmedia.1.2021.2.
Keating, A. and Melis, G. (2017), “Social media and youth political engagement:
Preaching to the converted or providing a new voice for youth?”, The British Journal
of Politics and International Relations, vol. 19, no. 4, pp. 877–894, https://doi.
org/10.1177/1369148117718461.
Rubenstein, J. (2018), “The “virtuous circle” argument, political judgement,
and citizens’ political resistance”, Journal of Intervention and Statebuilding, vol. 12,
no. 4, pp. 584–602, https://doi.org/10.1080/17502977.2018.1488436.
77
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Sohn, D. (2022), “Spiral of silence in the social media era: A simulation approach
to the interplay between social networks and mass media”, Communication Research,
vol. 49, no. 1, pp. 139–166, https://doi.org/10.1177/0093650219856510.
Information about the authors
S. B. Abramova – Candidate of Sociological Sciences, Associate Professor, Associate Professor of the Department of Applied Sociology, Ural Institute of Humanities, Ural Federal University named after the First President of Russia B. N. Yeltsin,
19 Mira Str., Yekaterinburg, 620002, Russia
SPIN-code (RSCI): 9769-7902
AuthorID (RSCI): 253591
Web of Science ResearcherID: I-1755-2018
Scopus Author ID: 57207949336
K. R. Putimtseva – Research Engineer of the Department of Applied Sociology,
Ural Institute of Humanities, Ural Federal University named after the First President
of Russia B. N. Yeltsin, 19 Mira Str., Yekaterinburg, 620002, Russia
SPIN-code (RSCI): 6097-7267
AuthorID (RSCI): 1171250
Web of Science ResearcherID: JRW-2529-2023
A. O. Kondrashov – Assistant at the Department of Applied Sociology, Ural
Institute of Humanities, Ural Federal University named after the First President
of Russia B. N. Yeltsin, 19 Mira Str., Yekaterinburg, 620002, Russia
SPIN-code (RSCI): 8794-7088
AuthorID (RSCI): 1229096
Contribution of the authors: the authors contributed equally to this article.
The authors declare no conflicts of interests.
The article was submitted 07.12.2023; approved after reviewing 19.02.2024;
accepted for publication 19.02.2024.
78
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
_G@IGGH7D IEF57A:C>U xxz i w| © w h } }
xxz 0 w| w } }
d5IMC5U GH5HRU
jZa y|zwx|
¤¤ ¤ww}}x¤xxw~w}yxxzw}}
ОЦЕНКА ЗРЕЛОСТИ ШЕРИНГ-ЭКОНОМИКИ В РОССИИ:
РЫНОК АРЕНДЫ ПОТРЕБИТЕЛЬСКИХ ТОВАРОВ
Александр Олегович Гостилович1, Лариса Владимировна Лапидус2,
Владислав Викторович Давыдкин3, Геннадий Александрович Юрьев4
wxy
cDG@D7G@>? 8DGI95FGH7:CCQ? IC>7:FG>H:H >B:C> c X bDBDCDGD75 cDG@75 gDGG>U
z
- Vde Zfe hWh t9RT@:?NC cDG@75 gDGG>U
w
· ¤¤ ¤yzwz||yz
x
· ¤¤ ¤x|}}
y
· ¤¤ ¤~z{x
z
· ¤¤ ¤yy|{|w{
Аннотация. Введение: развитие цифровой экономики сопровождается ростом бизнесмоделей экономики совместного потребления (шеринг-экономики), которые основаны
на краткосрочной аренде недоиспользованных ресурсов с помощью цифровых платформ.
Шеринг-экономика охватывает множество сфер жизни потребителей, включая совместное использование автомобилей (каршеринг, райдшеринг), рабочего пространства (коворкинг), свободного пространства в доме (флэтшеринг) и др. Наиболее классической
сферой шеринг-экономики выступает аренда потребительских товаров (шеринг товаров).
Изучение потенциала развития данного рынка представляет собой актуальную исследовательскую задачу и может быть интересно как научному сообществу, так и венчурным
инвесторам, представителям крупных российских компаний. Цель: определение степени
зрелости российского рынка аренды потребительских товаров. Методы: социологическое
исследование покупателей одного из крупнейших маркетплейсов в России: было опрошено 1 298 респондентов, которые регулярно совершают покупки на выбранном маркетплейсе, и 2 092 респондента, которые совершают более двух возвратов товаров в месяц.
Результаты: потенциально заинтересованы в аренде потребительских товаров 40 % респондентов. В первую очередь им интересна аренда инструментов для ремонта (40 %), товаров
для туризма (25 %), спорта (23 %) и уборки (21 %). Арендой вещей в течение предыдущего
года пользовались 2 % опрошенных, которые в среднем в год берут два товара в аренду.
Из тех, кто не пользовался данной услугой, 83 % не знают о ней, однозначно сообщают о такой потребности 18 %. Главным преимуществом аренды товаров респонденты называют
возможность использования товара, который понадобится «пару раз», и возможность попробовать, подходит ли данный товар им. Главным барьером шеринга товаров выступает
риск оплаты полной стоимости товара в случае его поломки. Потребители, которые чаще
всего возвращают товары, меньше знают о возможности брать товары в аренду, при этом
у них чаще возникает в этом потребность. Выводы: потребители в России в средней степени заинтересованы в аренде потребительских товаров. Для развития данного сегмента
шеринг-экономики необходимо в первую очередь расширять аудиторию осведомленных
о данной возможности и эффективно управлять рисками арендатора при порче товара.
aDCH:CH 9DGHIE:C ED A>L:C=>>
.
z # &
z # &
© Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А., 2024
79
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Ключевые слова: цифровая экономика, экономика совместного потребления, шерингэкономика, шеринг товаров, аренда потребительских товаров, маркетплейсы, цифровые
платформы
Для цитирования: Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка
зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды потребительских товаров //
Ars Administrandi (Искусство управления). 2024. Т. 16, № 1. С. 79–97. https://doi.
org/10.17072/2218-9173-2024-1-79-97.
)
ASSESSMENT OF THE SHARING ECONOMY MATURITY IN RUSSIA:
THE CONSUMER GOODS RENTAL MARKET
Aleksandr O. Gostilovich1, Larisa V. Lapidus2, Vladislav V. Davydkin3, Gennady A. Yuryev4
& ' - / ' ,
z
- ' ,
w
· ¤¤ ¤yzwz||yz
x
· ¤¤ ¤x|}}
y
· ¤¤ ¤~z{x
z
· ¤¤ ¤yy|{|w{
wxy
Abstract. Introduction: development of digital economy is accompanied by the growth
of sharing economy business models which are based on short-term rental of underutilized
resources with the help of digital platforms. Sharing economy covers many areas of consumer
life, including car sharing (ridesharing), workspace (coworking), free space in the house
(flatsharing), etc. The most classical sphere of sharing economy is rental of goods (goods
sharing). Studying the development potential of this market is an urgent research task and may
be of interest to both scientific community and venture investors, as well as representatives
of large Russian companies. Objectives: to assess the maturity of Russian consumer goods
rental market. Methods: sociological research of buyers in one of the largest marketplaces
in Russia. A survey was conducted among 1,298 respondents who regularly make purchases
on the selected marketplace and 2,092 respondents who make more than 2 items returns
per month. Results: 40 % of respondents are potentially interested in renting items. First of all,
they are interested in renting tools for repairs (40 %), items for tourism (25 %), sports goods
(23 %) and items for cleaning (21 %). 2 % of respondents used to rent things during the previous
year, while in those who did not use this service, 83 % do not know about it, and 18 % clearly
report such a need. Respondents identify the main advantage of renting consumer goods
as the possibility of using a product that will be needed “a couple of times” and the opportunity
to try whether this product is suitable. The main barrier to goods sharing is the risk of paying
the full cost of the items in case of its breakdown. Consumers who most often return goods are
less aware of the possibility to rent goods, while they often have more need for this. Conclusions:
consumers in Russia are moderately interested in renting items. To develop this segment
of the sharing economy it is necessary to raise consumer awareness and effectively manage
the renter’s risks in case of items damage.
Keywords: digital economy, collaborative economy, sharing economy, goods sharing, rental
of consumer goods, marketplaces, digital platforms
80
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
For citation: Gostilovich, A. O., Lapidus, L. V., Davydkin, V. V. and Yuryev, G. A. (2024),
“Assessment of the sharing economy maturity in Russia: The consumer goods rental market”,
Ars Administrandi, vol. 16, no. 1, pp. 79–97, https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-179–97.
ВВЕДЕНИЕ
Развитие шеринг-экономики, или экономики совместного потребления, представляет собой один из сильнейших трендов цифровой экономики (Лапидус, 2023). В 2021 году Российская ассоциация электронных
коммуникаций (РАЭК) совместно с независимым аналитическим центром
и консалтинговой компанией «ТИАР-Центр» опубликовали отчет о развитии экономики совместного потребления в России. Исследование показало,
что с 2017 по 2020 год объем экономики совместного потребления в России
вырос с 392 млрд рублей до 1,07 трлн рублей, при этом среднегодовой темп роста
составил 39 %1. Самой динамичной сферой стала «аренда вещей», или аренда
потребительских товаров, количество транзакций в которой увеличилось
с 25 тыс. в 2017 году до 130 тыс. в 2020-м, а в денежном выражении объем
транзакций достиг 410 млн рублей при среднегодовом темпе роста 78 %.
Исследовательское агентство “360 Research Reports” оценивает среднегодовой
темп роста экономики совместного потребления в мире на уровне 32,08 %
и прогнозирует рост объема мирового рынка со 113 млрд долларов в 2021 году
до 600 млрд к 2027 году2.
Подобные перспективы роста шеринг-экономики формируют предпосылки для создания новых компаний и трансформации бизнес-моделей
уже существующих крупных игроков рынка. Так, в России еще в 2014 году
появился сервис “RentMania”, представляющий собой онлайн-платформу,
где пользователи могут сдавать в аренду другим пользователям любые свои
вещи; с 2023-го сервис функционирует под брендом “PolkaRent” и позиционирует себя как доску объявлений для аренды вещей с безопасными сделками3. В первые два года работы на развитие этого проекта было привлечено
более 600 тыс. долларов венчурного капитала4. В 2016 году появился проект
“Next2U”, предлагающий не только оставить объявление о сдаче в аренду
личной вещи, но и бесплатную систему управления прокатом, позволяющую
любому человеку заняться бизнесом по аренде товаров5. В 2018 году был заре1
Экономика совместного потребления в России 2020. Испытание на прочность [Электронный ресурс] / РАЭК; ТИАР-Центр. 2021. Февр. С. 3. URL: https://raec.ru/upload/files/raec-sharingeconomy-2020.pdf (дата обращения: 02.04.2023).
2
Sharing economy market analysis by size, share trends, qualitative outlook and global forecast
to 2029 [Online] // The MarketWatch News Department. 2023. Jan. URL: https://www.marketwatch.
com/press-release/sharing-economy-market-analysis-by-size-share-trends-qualitative-outlook-andglobal-forecast-to-2029-2023-01-06 (Accessed Apr. 2, 2023).
3
Доска объявлений для аренды вещей с безопасными сделками PolkaRent [Электронный
ресурс] // Офиц. сайт PolkaRent. URL: https://polka.rent/ru (дата обращения: 02.04.2023).
4
RENTMANIA [Электронный ресурс] // Офиц. сайт компании RB.RU. URL: https://rb.ru/
company/rentmania/ (дата обращения: 02.04.2023).
5
Система управления прокатом [Электронный ресурс] // Офиц. сайт Next2U. URL: https://
promo.next2u.ru/sup (дата обращения: 02.04.2023).
81
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
гистрирован сервис аренды вещей без залога «Арентер», выручка которого
составила порядка 30 млн рублей в 2021 году, продемонстрировав рост более
чем в два раза по сравнению с 2020-м6. Наконец, на рынок аренды товаров
выходят крупные игроки российского ритейла, такие как «ВсеИнструменты.
ру» (сервис «ВиРент»), «Мобильные ТелеСистемы», «Связной», «Спортмастер» и др.
При всех возможностях шеринг-экономики для бизнеса она способна
подорвать бизнес-модель классического ритейла, даже в сфере электронной
коммерции (Mai and Ketron, 2022). Возникает закономерный исследовательский вопрос: есть ли смысл в ближайшее время крупным ритейл-игрокам
выходить на рынок аренды товаров?
Целью данного исследования является определение степени зрелости
рынка аренды потребительских товаров в России. Задачи исследования: оценить заинтересованность в аренде товаров российских потребителей; определить осведомленность людей о возможности брать товары в аренду и долю
активных пользователей данного рынка; выяснить, какие категории товаров
потребители готовы взять в аренду в первую очередь; выявить драйверы
и барьеры развития рынка аренды товаров в России.
Исследование проводилось в декабре 2022 года – январе 2023-го. Авторы
исходили из того, что опрошенные пользователи одного из крупнейших маркетплейсов в России в достаточной степени характеризуют потенциальный
спрос в шеринг-экономике. Опрос двух выборок был направлен на проверку
гипотезы о том, что потребители, которые часто делают возвраты на маркетплейсах, в значительно большей степени заинтересованы в аренде товаров,
чем активные покупатели.
Статья состоит из четырех частей. В первой части раскрыты теоретические аспекты шеринг-экономики и аренды товаров, далее подробно изложена
методология исследования. Результаты рассматриваются в контексте заключений существующих исследований, а выводы содержат характеристику рынка
аренды товаров и перспективы его развития в России. Результаты и выводы
исследования будут полезны научному сообществу для дальнейшего изучения шеринг-экономики в сегменте аренды потребительских товаров в России, венчурным инвесторам для оценки рисков, представителям крупных
ритейлеров и маркетплейсов для определения возможности трансформации
бизнес-модели, представителям государственных органов для модификации
подходов к регулированию быстрорастущей сферы экономики совместного
потребления.
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Шеринг-экономика, или экономика совместного потребления, известна
давно, однако основными причинами популярности и драйверами ее развития в последние годы стали мировой финансовый кризис 2008 года и прогресс
цифровых технологий, в частности развитие цифровых платформ (Curtis
6
ООО «Арентер» [Электронный ресурс] // РБК Компании. URL: https://companies.rbc.ru/
id/1187746519949-ooo-arenter/ (дата обращения: 02.04.2023).
82
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
and Mont, 2020). Глобальной миссией шеринг-экономики является сокращение потребления ресурсов и достижение целей устойчивого развития. Осуществление этого возможно с помощью новых бизнес-моделей, основанных
на временном использовании (краткосрочной аренде) физических активов,
таких как средства передвижения, недвижимость, инструменты, одежда, личные вещи и т. п. Объектом для шеринга может выступать любой недоиспользованный ресурс (Bouncken et al., 2020).
В научной литературе, посвященной исследованиям шеринг-экономики,
большинство работ направлено на изучение сферы транспорта и жилья,
при этом область аренды товаров до сих пор остается малоизученной
(Laudien et al., 2023). Рынок аренды товаров исследует целый ряд авторов.
В частности, Марк Р. Глейм, Дженнифер Л. Стивенс и Кэтрин М. Джонсон
из Университета Толедо (США) занимаются изучением торговых площадок, маркетплейсов и других видов цифровых платформ (Gleim et al., 2023);
Энпинг (Ширли) Мэй и Сет Кетрон из Университета Восточной Каролины
(США) – изучением влияния шеринг-сервисов в сегменте В2С на качество
услуг и совместное создание ценности (Mai and Ketron, 2022). Большинство
исследователей фокусируются на таком сегменте аренды потребительских
товаров, как одежда – fashion sharing (Liu et al., 2022; D’Adamo et al., 2022;
Feng et al., 2020; Loussaïef et al., 2019).
Несмотря на то, что предметом аренды в шеринг-экономике может выступать практически любой товар из любой категории, бизнес-модели маркетплейса аренды товаров имеют ряд общих характеристик, которые можно разместить в соответствии с шестью аспектами бизнес-моделирования по Дэвиду
Тису (Teece, 2010): ценностное предложение, создание ценности, доставка
ценности, удержание ценности, ожидания потребителя, опыт взаимодействия
с потребителем (табл. 1).
Таблица 1 / Table 1
Типовая бизнес-модель маркетплейса аренды товаров /
Typical business model of the goods rental marketplace
Аспект бизнес-модели
по Дэвиду Тису
Характеристика
маркетплейса аренды товаров
Ценностное предложение Рациональное использование товаров.
Персонализация предложений.
Недорогой доступ к товарам в любом ценовом сегменте
Создание ценности
Многообразие предложений об аренде.
Вовлечение в процесс совместного использования.
Удобство и доверие
Доставка ценности
Процесс контроля/обеспечения работоспособности
и клининга товара на стороне платформы.
Возможность получить дополнительную ценность
(например, дополнительные товары в аренду или расходные материалы).
Поддержка процесса аренды со стороны платформы
83
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Аспект бизнес-модели
по Дэвиду Тису
Удержание ценности
Ожидания потребителя
Опыт взаимодействия
с потребителем
Характеристика
маркетплейса аренды товаров
Ценовая модель (рекомендации цен и т. п.).
«Сарафанное радио».
Возможность покупки бывшего в употреблении/
нового товара
Чувство принадлежности к сообществу.
Экономия.
Возможность отличаться от других
Разнообразие потребительских сегментов.
Динамическое изменение условий аренды.
Риск потери товара
Источник: составлено авторами на основе (Laudien et al., 2023).
Ценностное предложение маркетплейса аренды товаров в первую очередь
характеризуется рациональным использованием ресурсов, что служит основой экономики совместного потребления в целом (Hsu, 2023). Второй характеристикой является персонализация предложений, связанная с возможностью собирать и использовать уже накопленные данные о клиентах (особенно
актуально для существующих игроков ритейл-рынка). Третья особенность
заключается в предоставлении доступа к товарам в любом ценовом сегменте.
Ценность в сфере аренды товаров создается за счет многообразия предложений, которое должно обеспечивать потребности критической массы пользователей (Acquier et al., 2019). Вовлечение в процесс совместного использования требует от платформы определенных затрат ресурсов (Vargas et al., 2022).
Особую роль в процессе создания ценности играет обеспечение платформой
удобства для пользователей и их доверия. Именно аспект доверия является
основным проблемным местом в функционировании экономики совместного
потребления (Travlou and Ciolfi, 2022, p. 17).
Доставка ценности предполагает наличие процесса контроля и/или обеспечения работоспособности и клининга товара на стороне платформы.
Кроме того, функционал должен обеспечивать возможность предложения дополнительных товаров в аренду или расходных материалов (например, подобная возможность реализована на платформе «ВиРент» компании
«ВсеИнструменты.ру»7). Также весь цикл аренды целесообразно поддерживать на протяжении всего процесса аренды и после него (Pantano and Stylos,
2020).
Удержание ценности происходит за счет гибкого ценообразования и гармонизированной модели монетизации (Zhu and Liu, 2021). Например, сервис
“Avito.ru” рекомендует пользователям рыночную цену товара, что существенно
упрощает функционирование рынка8. «Сарафанное радио» в особенности
7
Расходные материалы [Электронный ресурс] // Офиц. сайт ВиРент. URL: https://virent.ru/
products/mnogofunktsionalnyy-instrument-metabo-mt-400-quick-set-601406700/#breadcrumb (дата
обращения: 04.04.2023).
8
На «Авито» заработал калькулятор для продажи смартфонов – мгновенная оценка
рыночной стоимости [Электронный ресурс] // Exbt.com. 2022. 15 июля. URL: https://www.ixbt.
84
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
актуально именно для шеринг-сервисов, что связано с проблемой доверия
и рисками аренды товаров (Gu et al., 2020). В процессе аренды товара у пользователя может возникнуть желание приобрести его в собственность, то есть
купить, а у владельца товара – продать. Функционал платформы должен предполагать наличие такой возможности.
К ожиданиям потребителя от участия в аренде товаров можно отнести широкий спектр возможных вариантов. В данном исследовании были
выделены основные три: чувство принадлежности к сообществу; экономия
или дополнительный доход; возможность отличаться от других в связи
с большей доступностью товаров, пусть и при временном использовании
(Alaei et al., 2022).
Опыту взаимодействия с потребителями платформам аренды товаров
нужно уделить особое внимание. В связи с разнообразием потребительских
сегментов маркетинг, ценовое позиционирование, рекомендации и даже
интерфейс могут отличаться в зависимости от категории товаров. К тому же
число товаров для аренды часто ограничено, что делает необходимым управление ожиданиями пользователей в режиме реального времени. Наконец,
существуют риски потери товаров, митигация которых может существенно
снизить объем транзакций (Scaraboto and Figueiredo, 2022).
МЕТОДОЛОГИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ
Партнером в настоящем исследовании выступал крупный российский
маркетплейс (входит в топ-3). Опрос проводился на двух выборках. В первую
выборку («активные покупки») вошли активные покупатели маркетплейса,
совершившие более трех покупок за последние шесть месяцев (число респондентов – 1 298 человек). Вторая выборка («активные возвраты») включила
покупателей маркетплейса, которые совершают возврат товаров более двух раз
в месяц (2 092 человека). Общее число респондентов составило 3 390 человек.
Вопросы распределили на три группы. Первая группа вопросов была
направлена на изучение существующего опыта аренды товаров; вторая
группа – на выявление драйверов и барьеров аренды товаров; третья – на прогноз потенциального спроса на аренду товаров.
Для проведения онлайн-опроса использовались ресурсы Web CRM9
маркетплейса-партнера. В качестве основного канала распространения
онлайн-анкеты была выбрана рассылка по электронной почте. Визуализация
результатов осуществлялась с помощью программного обеспечения Adobe
Acrobat.
В исследовании использовались следующие критерии зрелости российского рынка в зависимости от процента заинтересованных в аренде товаров
потребителей:
com/news/2022/07/15/na-avito-zarabotal-kalkuljator-dlja-prodazhi-smartfonov--mgnovennajaocenka-rynochnoj-stoimosti.html (дата обращения: 03.04.2023).
9
Web CRM (Customer Relationship Management) – это программа для управления взаимоотношениями с клиентами, доступная через браузер в Интернете. Данный инструмент позволяет
собирать, анализировать и использовать данные о клиентах и их поведении.
85
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
67, или 100 % – зрелый рынок;
33, или 66 % – средняя степень зрелости;
0, или 32 % – рынок не готов к аренде товаров.
Результаты исследования представлены в сравнении по двум выборкам.
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Профиль респондентов
Среди 1 298 респондентов первой выборки («активные покупки») 56 %
составили женщины, 46 % – мужчины. Средний возраст респондентов –
45 лет, средний доход на семью – 91 тыс. рублей. Большинство респондентов
состоят в браке (69 %) и представляют Центральный регион России (38 %).
Среди 2 092 респондентов второй выборки («активные возвраты») 67 % составили женщины и 33 % – мужчины. Средний возраст респондентов – 43 года,
а средний доход на семью – 95 тыс. рублей. Большинство респондентов состоят
в браке (69 %) и представляют Центральный регион России (40 %) (рис. 1).
Рис. 1. Профиль респондентов / Fig. 1. Respondents profiles
Источник: составлено авторами.
86
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
Профиль респондентов имеет ряд отличий от портрета типичного покупателя интернет-магазина. В целом к этой категории относят порядка 54,4 %
трудоспособных россиян, или 64,8 млн человек, б льшая часть из которых
женщины (52,5 %); женаты или замужем 63,3 %, из них 26,6 % – в возрасте
от 25 до 34 лет, 25,1 % – от 35 до 44 лет и 19,7 % – от 45 до 5410. Эти данные коррелируют с профилем респондентов из проведенного исследования, однако
наблюдается некоторое расхождение в уровне доходов. Ввиду недостаточности количественных исследований шеринг-экономики аренды товаров точно
охарактеризовать генеральную совокупность данного сегмента потребителей
не представляется возможным.
Вовлеченность в шеринг-экономику в сегменте аренды товаров
Только 2 % всех опрошенных арендовали товары за последний год. В числе
респондентов, которые не пользовались арендой товаров, 17 % знают о такой
услуге и только у 18 % респондентов возникала такая потребность (рис. 2).
Рис. 2. Осведомленность об аренде товаров на российском рынке /
Fig. 2. Awareness of goods rental opportunities in Russian market
Источник: составлено авторами.
В целом у респондентов не наблюдается высокой степени вовлеченности
в шеринг-экономику. Только 12 % респондентов брали в аренду какой-либо
физический актив. И чаще всего они арендовали самокат (7 %) и автомобиль
(5 %). Если рынок аренды самокатов (кикшеринг) находится в стадии активного роста, то рынок аренды автомобилей (каршеринг) вполне развит и уже
вошел в повседневную жизнь жителей крупных городов, где присутствуют
соответствующие сервисы (Лапидус и Гостилович, 2023). При этом разница
между осведомленностью потребителей о возможности взять в краткосрочную аренду автомобиль и возможности арендовать различные товары через
10
Аналитики описали портрет типичного покупателя интернет-магазина [Электронный
ресурс] // РБК. 2021. 10 окт. URL: https://www.rbc.ru/technology_and_media/10/10/2021/61618e229
a7947975cf67c04 (дата обращения: 06.04.2023).
87
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
специальные сервисы составляет всего 2,5 раза в пользу автомобилей, хотя
объемы данных рынков различаются более чем в 50 раз11.
Среди респондентов, которые знают о существовании на рынке услуги
аренды товаров, самой популярной площадкой является «Спортмастер»
(17 %), затем идет «Связной» (12 %) и «Мобильные ТелеСистемы» (11 %); также
7 % респондентов отметили сервис по аренде детских товаров «Панда-прокат»
и 2 % – “Toyrent”. При этом чаще всего респонденты пользуются арендой товаров от «Мобильных ТелеСистем». Компания «МТС» инвестирует не только
в аренду товаров. Так, в I квартале 2022 года ею были направлены 740 млн
рублей в кикшеринг – сервис по аренде самокатов “Urent”12.
По частоте использования сервисов для аренды товаров респонденты распределились следующим образом: большинство (76 %) брали в год 1–2 товара,
18 % использовали 3–5 товаров, 4 % – 6–10 и только 2 % респондентов воспользовались данными сервисами от 11 до 20 раз в год. В среднем типичный
пользователь шеринг-сервисов аренды товаров берет в год две единицы товаров (рис. 3).
Самой популярной категорией для аренды товаров являются «инструменты для ремонта» (33 % респондентов), на втором месте – «детские
товары» (25 %). Товары в категориях «спорт и отдых», «товары для дома»
и «уборка и клининг» берут 16, 14 и 12 % респондентов соответственно
(рис. 4).
Рис. 3. Количество арендуемых товаров
за год / Fig. 3. Annual amount
of rented goods
Рис. 4. Популярность категорий для аренды
товаров / Fig. 4. Goods categories
popular for rent
Источник: составлено авторами.
Источник: составлено авторами.
11
Рынок шеринга в России впервые превысил 1 трлн руб. [Электронный ресурс] // РБК.
2021. 18 февр. URL: https://trends.rbc.ru/trends/sharing/602e3a369a79477994233cb3 (дата обращения: 01.04.2023).
12
МТС инвестировала 740 млн рублей в сервис краткосрочной аренды самокатов «Юрент»
[Электронный ресурс] // РБК. 2022. 21 февр. URL: https://moskva.mts.ru/about/media-centr/
soobshheniya-kompanii/novosti-mts-v-rossii-i-mire/2022-02-21/mts-investirovala-740-mln-rublejvnbspservis-kratkosrochnoj-arendy-samokatov-laquoyurentraquo (дата обращения: 02.04.2023).
88
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
По данным сервиса “Next2U”, в 2021 году объем транзакций по аренде
вещей вырос на 85 %. Самыми популярными категориями оказались костюмы
для маскарада (рост запросов на 273 %, число сделок увеличилось более чем
вдвое) и детские товары (стали искать чаще в 2,5 раза)13.
Драйверы и барьеры аренды товаров
Возможность взять в аренду товар, который понадобится «пару раз»
(53 %), и возможность попробовать, подходит ли данный товар (46 %), –
главные драйверы аренды товаров. При этом в первую очередь думают
об экономии только 17 % активных покупателей и 20 % пользователей, которые активно возвращают товары; переживают о долговременном хранении
в среднем только 12 % респондентов (рис. 5).
Рис. 5. Драйверы развития сегмента аренды товаров /
Fig. 5. Drivers for goods rental segment development
Источник: составлено авторами.
Результаты исследований Оскара Араухо и Ивана Де Ла Вега из Перу
демонстрируют, что основными драйверами для участия в шеринг-экономике
являются потенциальные экономические выгоды, достижение чувства общности, удовлетворение от процесса, устойчивость модели (Anaya and De La
Vega, 2022, p. 15).
Барьерами для аренды товаров в первую очередь выступают страх,
что придется оплачивать полную стоимость товара, если он сломается (41 %),
и вероятная неисправность товара, бывшего в употреблении (38 %). При этом
13
Шеринг становится привычкой: итоги 2021 подвел сервис аренды вещей Next2U.ru [Электронный ресурс]: МГЦАО. 2022. 4 апр. URL: https://mgcao.ru/lifestyle/5525/ (дата обращения:
01.04.2023).
89
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
в среднем 30 % респондентов обращают внимание на комфорт использования
чужой вещи и 25 % – на цену аренды. Параметр цены для группы респондентов «активные возвраты» важнее, чем для группы «активные покупки», на 5 %.
Отдельно стоит обратить внимание, что вероятные неудобства, связанные
с возвратом товара, отметили 16 % респондентов.
Рис. 6. Барьеры для развития сегмента аренды товаров /
Fig. 6. Barriers to goods rental segment development
Источник: составлено авторами.
Исследователи из Кельнского университета выделяют следующие барьеры
аренды товаров в экономике совместного потребления: сложность процесса
аренды, отсутствие доверия, конфиденциальность данных, риск поломки
товара, нежелательное социальное взаимодействие, низкая вариативность
способов аренды (Spindeldreher et al., 2019, p. 1).
Заинтересованность респондентов в аренде потребительских товаров
Потенциально заинтересованы в аренде товаров 40 % респондентов.
И первоочередной интерес вызывают инструменты для ремонта (40 %). Товары
для туризма потенциально готовы взять в аренду 25 % респондентов, товары
в категории «спорт и отдых» – 23 %. Группа «активные возвраты» в большей
степени готова арендовать товары в категории «уборка и клининг»: 22 % против 19 % группы «активные покупки». Сре дствами для реабилитации и электроникой готовы воспользоваться 20 и 17 % соответственно. Малую бытовую
технику (МБТ) респонденты готовы арендовать чаще крупной бытовой техники (КБТ): 15 % против 10 %. Детские товары интересуют 9 % респондентов, а меньше всех респондентов (только 5 %) готовы совместно использовать
одежду и обувь (рис. 7).
90
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
Рис. 7. Заинтересованность в аренде товаров по категориям /
Fig. 7. Interest to rental of goods, by category
Источник: составлено авторами.
Таким образом, категория «одежда и обувь» на российском рынке представляет низкий интерес для потребителей, что существенно отличает отечественный рынок от общемировых тенденций, особенно ярко проявляющих
себя на рынках США, Европы и даже Индии (Jain and Mishra, 2020).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В статье были рассмотрены теоретические аспекты шеринг-экономики
в сегменте аренды потребительских товаров. Обзор литературы показал,
что данная область научных исследований находится на начальной стадии
развития. Из всех сфер аренды товаров наиболее изученной является аренда
одежды, однако в России всего 5 % пользователей этих сервисов готовы арендовать именно одежду. Также было предложено описание типовой бизнесмодели маркетплейса аренды товаров по Дэвиду Тису.
Арендой вещей в течение 2022 года воспользовались 2 % опрошенных, которые в год в среднем берут два товара в аренду, при этом из тех,
кто не пользовался данной услугой, 83 % не знают о ней, а однозначно сообщают о такой потребности 18 % респондентов. Было выявлено два основных
драйвера для развития сегмента аренды товаров в России: 1) возможность
91
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
использования товара, который понадобится «пару раз»; 2) возможность
попробовать, подходит ли данный товар. Основными барьерами для развития шеринга товаров выступают: 1) риск оплаты полной стоимости товара
в случае его поломки; 2) риск получить заведомо сломанный товар. Потребители, которые чаще всего возвращают товары в режиме онлайн, меньше знают
о возможности брать товары в аренду, при этом у них чаще возникает в этом
потребность. Потенциально заинтересованы в услугах онлайн-сервисов
аренды товаров в России 40 % респондентов. В первую очередь пользователям
интересна аренда инструментов для ремонта, товаров для туризма, спорта
и отдыха, уборки и клининга.
Таким образом, российский рынок аренды товаров достиг средней степени зрелости. Для дальнейшего развития этого сегмента шеринг-экономики
в первую очередь необходимо работать над осведомленностью потребителей о данной возможности и эффективнее управлять рисками арендатора
за порчу товара. Учитывая темпы роста шеринг-экономики и наметившийся
тренд на рост числа игроков и их выручки в данном сегменте, можно заключить, что выход на рынок аренды товаров откроет новые горизонты для развития бизнеса и инноваций.
Список источников
Лапидус Л. В. Цифровая экономика: управление электронным бизнесом
и электронной коммерцией. М.: ИНФРА-М, 2023. 479 с.
Лапидус Л. В., Гостилович А. О. Совершенствование качества услуг каршеринговых сервисов. Оценка лояльности и потребительской удовлетворенности //Маркетинг и маркетинговые исследования. 2023. № 1. С. 64–77. https://
doi.org/10.36627/2074-5095-2023-1-1-64-77.
Acquier A., Carbone V., Massé D. How to create value(s) in the sharing economy:
Business models, scalability, and sustainability // Technology Innovation Management
Review. 2019. Vol. 9, № 2. P. 5–24. http://doi.org/10.22215/timreview/1215.
Alaei S., Aslani S., Talebian M. The relative importance of the business
model motive for customer participation in the sharing economy // Sustainable
Production and Consumption. 2022. Vol. 34. P. 190–201. https://doi.org/10.1016/j.
spc.2022.09.012.
Anaya Ó., De La Vega I. Drivers of the sharing economy that affect consumers’
usage behavior: Moderation of perceived risk //Administrative Sciences. 2022.
Vol. 12, № 4. Art. № 171. https://doi.org/10.3390/admsci12040171.
Bouncken R. B., Kraus S., Martínez-Pérez J. F. Entrepreneurship of an institutional
field: The emergence of coworking spaces for digital business models // International
Entrepreneurship and Management Journal. 2020. Vol. 16. P. 1465–1481. https://doi.
org/10.1007/s11365-020-00689-4.
Curtis S. K., Mont O. Sharing economy business models for sustainability
// Journal of Cleaner Production. 2020. Vol. 266. Art. № 121519. https://doi.
org/10.1016/j.jclepro.2020.121519.
D’Adamo I., Lupi G., Morone P. et al. Towards the circular economy in the fashion
industry: The second-hand market as a best practice of sustainable responsibility
92
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
for businesses and consumers // Environmental Science and Pollution Research.
2022. Vol. 29. P. 46620–46633. https://doi.org/10.1007/s11356-022-19255-2.
Ethnographies of collaborative economies across Europe: Understanding sharing
and caring / Ed. by P. Travlou, L. Ciolfi. London: Ubiquity Press, 2022. 276 p. https://
doi.org/10.5334/bct.
Feng Y., Tan Y. (R.), Duan Y. et al. Strategies analysis of luxury fashion rental platform in sharing economy // Transportation Research Part E: Logistics and Transportation Review. 2020. Vol. 142. Art. № 102065. https://doi.org/10.1016/j.tre.2020.102065.
Gleim M. R., Stevens J. L., Johnson C. M. Platform marketplaces: unifying our
understanding of lateral exchange markets // European Journal of Marketing. 2023.
Vol. 57, № 1. P. 1–28. https://doi.org/10.1108/EJM-05-2021-0361.
Gu H., Zhang T. (Ch.), Lu C. et al. Assessing trust and risk perceptions in the sharing economy: An empirical study // Journal of Management Studies. 2021. Vol. 58,
№ 4. P. 1002–1032. https://doi.org/10.1111/joms.12678.
Hsu Ch.-Ch. The role of the core competence and core resource features of a sharing
economy on the achievement of SDGs 2030 // Journal of Innovation & Knowledge.
2023. Vol. 8, № 1. Art. № 100283. https://doi.org/10.1016/j.jik.2022.100283.
Jain S., Mishra S. Luxury fashion consumption in sharing economy: A study
of Indian millennials // Journal of Global Fashion Marketing. 2020. Vol. 11, № 2.
P. 171–189. https://doi.org/10.1080/20932685.2019.1709097.
Laudien S. M., Martínez J. M., Martín J. M. Business models based on sharing fashion and accessories: Qualitative-empirical insights into a new type
of sharing economy business models // Journal of Business Research. 2023. Vol. 157.
Art. № 113636. https://doi.org/10.1016/j.jbusres.2022.113636.
Liu N., Lin J., Guo S. et al. Fashion platform operations in the sharing economy with digital technologies: Recent development and real case studies // Annals
of Operations Research. 2022. Vol. 329. P. 1175–1195. https://doi.org/10.1007/
s10479-022-04544-3.
Loussaïef L., Ulrich I., Damay C. How does access to luxury fashion challenge selfidentity? Exploring women’s practices of joint and non-ownership // Journal of Business
Research. 2019. Vol. 102. P. 263–272. https://doi.org/10.1016/j.jbusres.2019.02.020.
Mai E. (S.), Ketron S. How retailer ownership of vs. collaboration with sharing
economy apps affects anticipated service quality and value co-creation // Journal of Business Research. 2022. Vol. 140. P. 684–692. https://doi.org/10.1016/j.
jbusres.2021.11.039.
Pantano E., Stylos N. The Cinderella moment: Exploring consumers’ motivations
to engage with renting as collaborative luxury consumption mode // Psychology
& Marketing. 2020. Vol. 37, № 5. P. 740–753. https://doi.org/10.1002/mar.21345.
Scaraboto D., Figueiredo B. How consumer orchestration work creates value
in the sharing economy // Journal of Marketing. 2022. Vol. 86, № 2. P. 29–47. https://
doi.org/10.1177/00222429211027777.
Spindeldreher K., Ak E., Fröhlich J. et al. Why won’t you share? Barriers
to participation in the sharing economy [Электронный ресурс] // Proceedings
of the Twenty-fifth Americas Conference on Information Systems. 2019. 12 p. URL:
https://aisel.aisnet.org/amcis2019/adoption_diffusion_IT/adoption_diffusion_
IT/12 (дата обращения: 11.04.2023).
93
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Teece D. J. Business models, business strategy and innovation // Long Range Planning. 2010. Vol. 43, № 2–3. P. 172–194. https://doi.org/10.1016/j.lrp.2009.07.003.
Vargas C., Whelan J., Brimblecombe J. et al. Co-creation, co-design and coproduction for public health: A perspective on definitions and distinctions // Public Health Research and Practice. 2022. Vol. 32, № 2. Art. № e3222211. https://doi.
org/10.17061/phrp3222211.
Zhu X., Liu K. A systematic review and future directions of the sharing economy:
Business models, operational insights and environment-based utilities // Journal
of Cleaner Production. 2021. Vol. 290. Art. № 125209. https://doi.org/10.1016/
j.jclepro.2020.125209.
Информация об авторах
А. О. Гостилович – кандидат экономических наук, инженер Лаборатории прикладного отраслевого анализа экономического факультета ФГБОУ
ВО «Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова»,
119991, Россия, г. Москва, Ленинские горы, 1
SPIN-код (РИНЦ): 8130-0979
AuthorID (РИНЦ): 973195
Web of Science ResearcherID: AAR-1814-2021
Л. В. Лапидус – доктор экономических наук, профессор, академик Российской академии естественных наук, заведующий Лабораторией прикладного отраслевого анализа экономического факультета ФГБОУ ВО «Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова», 119991, Россия,
г. Москва, Ленинские горы, 1
SPIN-код (РИНЦ): 2574-5420
AuthorID (РИНЦ): 412334
Web of Science ResearcherID: AAZ-8362-2020
Scopus Author ID: 5634694830
В. В. Давыдкин – магистр образовательной программы «Глобальная энергетика и международный бизнес» факультета глобальных процессов ФГБОУ
ВО «Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова»,
119991, Россия, г. Москва, Ленинские горы, 1
Г. А. Юрьев – магистр делового администрирования по специальности
«Менеджмент» City Business School (АНО ДПО «СБС Эдьюкейшн»), 123007,
Россия, г. Москва, ул. 4-я Магистральная, 11
Вклад авторов: все авторы сделали эквивалентный вклад в подготовку
публикации.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
Статья поступила в редакцию 23.04.2023; одобрена после рецензирования
10.12.2023; принята к публикации 10.12.2023.
94
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
References
Lapidus, L. V. (2023), Tsifrovya ekonomika: upravlenie elektronnym biznesom
i elektronnoi kommertsiei [Digital economy: Managing e-business and e-commerce],
INFRA-M, Moscow, Russia.
Lapidus, L. V. and Gostilovich, A. O. (2023), “Improving the quality of carsharing
services. Evaluation of loyalty and customer satisfaction”, Journal of Marketing,
Marketing Management, no. 1, pp. 64–77, https://doi.org/10.36627/2074-5095-20231-1-64-77.
Acquier A., Carbone, V. and Massé, D. (2019), “How to create value(s)
in the sharing economy: Business models, scalability, and sustainability”, Technology
Innovation Management Review, vol. 9, no. 2, pp. 5–24, http://doi.org/10.22215/
timreview/1215.
Alaei, S., Aslani, S. and Talebian, M. (2022), “The relative importance
of the business model motive for customer participation in the sharing economy”,
Sustainable Production and Consumption, vol. 34, pp. 190–201, https://doi.
org/10.1016/j.spc.2022.09.012.
Anaya, Ó. and De La Vega, I. (2022), “Drivers of the sharing economy that affect
consumers usage behavior: Moderation of perceived risk”, Administrative Sciences,
vol. 12, no. 4, art. no. 171, https://doi.org/10.3390/admsci12040171.
Bouncken, R. B., Kraus, S. and Martínez-Pérez, J. F. (2020), “Entrepreneurship
of an institutional field: The emergence of coworking spaces for digital business
models”, International Entrepreneurship and Management Journal, vol. 16, pp. 1465–
1481, https://doi.org/10.1007/s11365-020-00689-4.
Curtis, S. K. and Mont, O. (2020), “Sharing economy business models
for sustainability”, Journal of Cleaner Production, vol. 266, art. no. 121519, https://
doi.org/10.1016/j.jclepro.2020.121519.
D’Adamo, I., Lupi, G., Morone, P. et al. (2022), “Towards the circular economy
in the fashion industry: The second-hand market as a best practice of sustainable
responsibility for businesses and consumers”, Environmental Science and Pollution
Research, vol. 29, pp. 46620–46633, https://doi.org/10.1007/s11356-022-19255-2.
Travlou, P. and Ciolfi, L. (eds.) (2022), Ethnographies of collaborative economies across Europe: Understanding sharing and caring, Ubiquity Press, London, UK,
https://doi.org/10.5334/bct.
Feng Y., Tan Y. (R.), Duan Y. et al. (2020), “Strategies analysis of luxury
fashion rental platform in sharing economy”, Transportation Research Part E: Logistics and Transportation Review, vol. 142, art. no. 102065, https://doi.org/10.1016/
j.tre.2020.102065.
Gleim, M. R., Stevens, J. L. and Johnson, C. M. (2023), “Platform marketplaces:
unifying our understanding of lateral exchange markets”, European Journal of Marketing, vol. 57, no. 1, pp. 1–28, https://doi.org/10.1108/EJM-05-2021-0361.
Gu, H., Zhang, T. (Ch.), Lu, C. et al. (2021), “Assessing trust and risk perceptions in the sharing economy: An empirical study”, Journal of Management Studies,
vol. 58, no. 4, pp. 1002–1032, https://doi.org/10.1111/joms.12678.
Hsu, Ch.-Ch. (2023), “The role of the core competence and core resource features
of a sharing economy on the achievement of SDGs 2030”, Journal of Innovation
Knowledge, vol. 8, no. 1, art. no. 100283, https://doi.org/10.1016/j.jik.2022.100283.
95
III. ИНФОРМАЦИОННЫЕ И ЦИФРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ В ПУБЛИЧНОМ УПРАВЛЕНИИ И ЭКОНОМИКЕ
Jain, S. and Mishra, S. (2020), “Luxury fashion consumption in sharing economy: A study of Indian millennials”, Journal of Global Fashion Marketing, vol. 11,
no. 2, pp. 171–189, https://doi.org/10.1080/20932685.2019.1709097.
Laudien, S. M., Martínez, J. M. and Martín, J. M. (2023), “Business models
based on sharing fashion and accessories: Qualitative-empirical insights into a new
type of sharing economy business models”, Journal of Business Research, Vol. 157,
art. no. 113636, https://doi.org/10.1016/j.jbusres.2022.113636.
Liu, N., Lin, J., Guo, S. et al. (2022), “Fashion platform operations in the sharing economy with digital technologies: recent development and real case studies”,
Annals of Operations Research, vol. 329, pp. 1175–1195, https://doi.org/10.1007/
s10479-022-04544-3.
Loussaïef, L., Ulrich, I. and Damay, C. (2019), “How does access to luxury fashion
challenge self-identity? Exploring women’s practices of joint and non-ownership”,
Journal of Business Research, vol. 102, pp. 263–272, https://doi.org/10.1016/j.
jbusres.2019.02.020.
Mai, E. (S.) and Ketron, S. (2022), “How retailer ownership of vs. collaboration
with sharing economy apps affects anticipated service quality and value co-creation”,
Journal of Business Research, vol. 140, pp. 684–692, https://doi.org/10.1016/
j.jbusres.2021.11.039.
Pantano, E. and Stylos, N. (2020), “The Cinderella moment: Exploring
consumers’ motivations to engage with renting as collaborative luxury consumption
mode”, Psychology & Marketing, vol. 37, no. 5, pp. 740–753, https://doi.org/10.1002/
mar.21345.
Scaraboto, D. and Figueiredo, B. (2022.), “How consumer orchestration work
creates value in the sharing economy”, Journal of Marketing, vol. 86, no. 2, pp. 29–47,
https://doi.org/10.1177/00222429211027777.
Spindeldreher, K. (2019), “Why won’t you share? Barriers to participation
in the sharing economy”, Proceedings of the Twenty-fifth Americas Conference
on Information Systems, 12 p. [Online], available at: https://aisel.aisnet.org/amcis2019/
adoption_diffusion_IT/adoption_diffusion_IT/12 (Accessed Apr. 11, 2023).
Teece, D. J. (2010), “Business models, business strategy and innovation”,
Long Range Planning, vol. 43, no. 2–3, pp. 172–194, https://doi.org/10.1016/j.
lrp.2009.07.003.
Vargas, C., Whelan, J., Brimblecombe, J. et al. (2022), “Co-creation, co-design
and co-production for public health: A perspective on definitions and distinctions”,
Public Health Research and Practice, vol. 32, no. 2, art. no. e3222211, https://doi.
org/10.17061/phrp3222211.
Zhu, X. and Liu, K. (2021), “A systematic review and future directions
of the sharing economy: business models, operational insights and environmentbased utilities”, Journal of Cleaner Production, vol. 290, art. no. 125209, https://doi.
org/10.1016/j.jclepro.2020.125209.
Information about the authors
A. O. Gostilovich – Ph.D in Economic Sciences, Engineer of the Applied Industrial Analysis Laboratory, Faculty of Economics, Lomonosov Moscow State University, 1 Leninskie Gory, Moscow, 119991, Russia
96
Гостилович А. О., Лапидус Л. В., Давыдкин В. В., Юрьев Г. А. Оценка зрелости шеринг-экономики в России: рынок аренды...
SPIN-code (RSCI): 8130-0979
AuthorID (RSCI): 973195
Web of Science ResearcherID: AAR-1814-2021
L. V. Lapidus – Doctor of Economics, Professor, Academician of the Russian
Academy of Natural Sciences, Head of the Applied Industrial Analysis Laboratory,
Faculty of Economics, Lomonosov Moscow State University, 1 Leninskie Gory, Moscow, 119991, Russia
SPIN-code (RSCI): 2574-5420
AuthorID (RSCI): 412334
Web of Science ResearcherID: AAZ-8362-2020
Scopus Author ID: 56346948300
V. V. Davydkin – Master of the educational program “Global Energy and International Business”, Faculty of Global Processes, Lomonosov Moscow State University, 1 Leninskie Gory, Moscow, 119991, Russia
G. A. Yuryev – Master of Business Administration in Management, City Business School, 11 4th Magistralnaya Str., Moscow, 123007, Russia
Contribution of the authors: the authors contributed equally to this article.
The authors declare no conflicts of interests.
The article was submitted 23.04.2023; approved after reviewing 10.12.2023;
accepted for publication 10.12.2023.
97
УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО
ПОТЕНЦИАЛА
IV
HUMAN DEVELOPMENT MANAGEMENT
_G@IGGH7D IEF57A:C>U xxz i w| © w h ~ wxy
xxz 0 w| w ~ wxy
d5IMC5U GH5HRU
jZa yx{wz
¤¤ ¤ww}}x¤xxw~w}yxxzw~wxy
РЕАЛИЗАЦИЯ МИГРАЦИОННОЙ ПОЛИТИКИ
В СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ ГЛАЗАМИ ЭКСПЕРТОВ:
ПОИСК УПРАВЛЕНЧЕСКИХ РЕШЕНИЙ
Елена Борисовна Бедрина1, Наталья Павловна Неклюдова2
wx
_CGH>HIH S@DCDB>@> jF5ARG@D8D DH9:A:C>U gVd [@5H:F>C6IF8 gDGG>U
w
jF5ARG@>? J:9:F5ARCQ? IC>7:FG>H:H [@5H:F>C6IF8 gDGG>U
w
· ¤¤ ¤x}zx}z
x
· ¤¤ ¤x{x|wyz
Аннотация. Введение: высокая интенсивность миграционных процессов в Свердловской
области и их значимость для социально-экономического развития региона вызывают научный интерес к вопросам оценки сложившейся миграционной ситуации и результативности миграционной политики. Цель: на основе экспертного опроса оценить эффективность
реализации миграционной политики в Свердловской области, выявить проблемы и предложить управленческие решения. Методы: экспертный опрос и компаративный анализ.
Результаты: выявлен рост критических оценок миграционной ситуации на фоне сформированной определенности в ее восприятии; определены новые проблемы, требующие пересмотра направлений в миграционной политике; названы причины и пути решения проблемы нелегальной миграции; предложены рекомендации, направленные на повышение
адаптивности трудовых мигрантов и результативности миграционной политики. Выводы: мониторинг мнений экспертов является важным элементом системы получения первичной
информации в сфере миграции и способствует росту эффективности управленческих решений. Оценка мнений экспертов позволила предложить управленческие решения с учетом изменившейся миграционной ситуации в регионе.
Ключевые слова: международная миграция, миграционный менеджмент, региональная
политика, экспертный опрос, миграционная ситуация, нелегальная миграция, адаптация
мигрантов
aDCH:CH 9DGHIE:C ED A>L:C=>>
.
98 © Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П., 2024
z # &
z # &
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
Благодарности: статья подготовлена в рамках выполнения научно-исследовательской работы по государственному заданию Института экономики Уральского отделения РАН.
Для цитирования: Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики
в Свердловской области глазами экспертов: поиск управленческих решений // Ars Administrandi (Искусство управления). 2024. Т. 16, № 1. С. 98–123. https://doi.org/10.17072/22189173-2024-1-98-123.
)
IMPLEMENTING MIGRATION POLICY IN THE SVERDLOVSK REGION
FROM THE EXPERTS’ POINT OF VIEW:
SEARCHING FOR MANAGEMENT SOLUTIONS
Elena B. Bedrina1, Natalia P. Neklyudova2
wx
# / ,- 3 ,
w
/ / 3 ,
w
· ¤¤ ¤x}zx}z
x
· ¤¤ ¤x{x|wyz
Abstract. Introduction: the high intensity of migration processes in the Sverdlovsk region
and their significance for the region’s socio-economic development has generated research
interest to the issues of assessing the current migration situation and the effectiveness
of migration policy implementation. Objectives: based on the expert survey, to assess
the effectiveness of migration policy implementation in the Sverdlovsk region, to identify problems
and develop management solutions. Methods: expert survey and comparative analysis. Results:
the analysis showed an increase in critical assessments of the migration situation against
the background of perception certainty. The survey revealed new problems requiring a review
of migration policy guidelines. The causes and solutions to the problem of irregular migration
were suggested and recommendations aimed at improving the adaptability of labor migrants
and increasing the impact of migration policy were proposed. Conclusions: the monitoring
of expert opinions is an important element in obtaining primary information on migration
and contributes to the efficiency of management decisions. The evaluation of expert opinions
allowed to propose management decisions considering the changing migration situation
in the region.
Keywords: international migration, migration management, regional policy, expert survey,
migration situation, irregular migration, migrant adaptation
Acknowledgements: the article was prepared as part of research work on the government
fund to the Institute of Economics, Ural Branch of the Russian Academy of Sciences.
For citation: Bedrina, E. B. and Neklyudova, N. P. (2024), “Implementing migration policy
in the Sverdlovsk region from the experts’ point of view: Searching for management solutions”,
Ars Administrandi, vol. 16, no. 1, pp. 98–123, https://doi.org//10.17072/2218-9173-20241-98-123.
99
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
ВВЕДЕНИЕ
Свердловская область традиционно относится к регионам с высокой
интенсивностью миграционных процессов, участвуя в так называемом «западном дрейфе»1; при этом естественная убыль населения и убыль в результате обмена с другими российскими регионами частично компенсируются
зарубежной миграцией. Так, по данным Главного управления МВД России
по Свердловской области, за 2023 год на территорию региона въехало 199 020
иностранных граждан. Основные миграционные потоки составляли граждане
Таджикистана (41,1 %), Узбекистана (24,4 %), Киргизии (18,4 %), Казахстана
(4,9 %), Азербайджана (3,9 %) и Армении (2,7 %)2. Большинство прибывших
– трудовые мигранты и их семьи. Основным рычагом регулирования объема
миграционных потоков выступает патент. Стоимость патента в Свердловской области относительно высокая: с 1 января 2023 года она составляет 5 950
рублей. В последние годы резко увеличилась семейная миграция, в результате
которой в крупных городах Свердловской области, таких как Екатеринбург,
Нижний Тагил, Каменск-Уральский, стали возникать школы с немалой численностью детей мигрантов.
Значимость миграционных процессов для социально-экономического
развития региона вызывает обоснованный интерес. Актуализируются
оценки миграционной политики и поиск управленческих решений, направленных на повышение ее результативности. Существует прямая зависимость
между сложившимися представлениями участников управленческого процесса о роли и месте миграции в социально-экономическом развитии региона
и результативностью миграционной политики. В этих условиях проведение
экспертного опроса позволяет выявить проблемы в сфере миграции и разработать управленческие решения для их преодоления.
МЕТОДОЛОГИЯ (ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ) ИССЛЕДОВАНИЯ
Обзор научной литературы по проблеме исследования
Сегодня изучение миграционных процессов – одно из наиболее востребованных и в то же время сложных направлений научных исследований в связи
с размытостью объекта, недостаточностью и неточностью статистических
данных для его описания. В этой ситуации использование социологических
методов для сбора и обработки информации является оправданным. Одним
из таких методов выступает опрос экспертов – лиц, непосредственно работающих с мигрантами или реализующих на местах миграционную политику,
а также научных работников, занимающихся вопросами миграции населения. О росте интереса российских исследователей к данному методу изучения
1
Мкртчян Н. В. Промывной миграционный режим Урала и Западной Сибири [Электронный
ресурс] // Демоскоп Weekly. 2005. № 185–186. URL: https://www.demoscope.ru/weekly/2005/0185/
tema04.php (дата обращения: 04.06.2023).
2
Салымская А. В Свердловскую область стало меньше приезжать мигрантов [Электронный ресурс] // РИА URA.RU. 2024. 29 янв. URL: https://ura.news/news/1052727561 (дата обращения: 09.03.2024).
100
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
миграционных процессов свидетельствует динамика публикаций по миграционной тематике, выполненных на основе экспертных опросов и расположенных на платформе eLibrary (рис. 1).
Рис. 1. Количество исследований по миграционной тематике, выполненных на основе
экспертного опроса в период с 2000 по 2022 год (на платформе eLibrary.ru), ед. /
Fig. 1. Migration research articles based on an expert survey, 2000–2022 (published
by eLibrary.ru), units
Источник: составлено авторами.
Данные исследования чаще всего представлены в виде индивидуального
анкетирования, реже – в виде полуструктурированного интервью. При этом
численность экспертов зависит от охвата территорий и объекта исследования. В роли экспертов обычно выступают смешанные группы, состоящие
из руководителей и сотрудников исполнительных органов государственной
власти, представителей некоммерческих организаций (далее – НКО) и научных работников, занимающихся вопросами миграции. С точки зрения организаторов опросов, смешанные группы экспертов способны представить комплексный взгляд на происходящие процессы, осветив их с различных точек
зрения.
Поскольку российские регионы различаются количественными и качественными показателями миграционных процессов, привязка исследований
к определенному региону является оправданной. Так, метод экспертного
опроса был использован при изучении проблем транзитной миграции в приграничных регионах России (Maksimova et al., 2019); миграции и адаптации
мигрантов в регионах Дальнего Востока (Lukin and Zakharova, 2018; Коломиец,
2020; Novikova, 2020; Shkurkin, 2020; Шахова, 2021; Леденева, 2022); механизмов
развития социальной сферы села в условиях временной и сезонной миграции
(Сергиенко, 2015; Abashin, 2019) и миграционной политики в Алтайском крае
(Ноянзина и Гончарова, 2016; Гончарова и Тарасова, 2018); миграционных процессов в Омской области (Арбуз, 2017); межэтнических отношений в Калмыцкой Республике (Бадмаева, 2012), Саратовской области (Мокин и Барышная,
101
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
2020), Краснодарском крае и Крыму (Гросфельд, 2020; Костенко, 2021), республиках Северного Кавказа (Синанов, 2015; Кузнецов, 2018; Astvatsaturova et al.,
2019; Адиев, 2020); социально-экономического развития территорий в условиях миграции в Ростовской области (Денисова, 2021); механизмов регулирования трудовой миграции в Удмуртской Республике (Макарова и Мамаева,
2012); миграционной ситуации в регионах Урала (Устинова и Пилипенко,
2014; Бедрина и др., 2015; Салганова и др., 2021) и т. д.
В случае решения комплексных задач могут применяться экспертные
опросы, охватывающие одновременно группу регионов. Примером могут служить опросы, которые проводились в 2011 году с целью определения объемов
недокументированной миграции (Рязанцев, 2015) и в 2020 году для изучения
миграционной ситуации (Рязанцев и др., 2023) в 25 и 26 российских регионах
соответственно.
Объектом изучения в экспертных опросах чаще всего выступает внешняя миграция, так как она оказывает значимое влияние на социальноэкономическое развитие, а оценка ее последствий вызывает острые дискуссии
(Зраева и Лаптев, 2019; Суртаева, 2020; Великая и Тартыгашева, 2021).
Авторы настоящей статьи при изучении миграции также использовали
экспертный опрос. Предлагаемое исследование является логическим продолжением начатой в 2014 году работы по изучению миграционной ситуации
в Свердловской области и поиску управленческих решений в сфере миграции
на основе опроса экспертов, занимающихся приемом трудовых мигрантов
и реализацией миграционной политики в регионе (Бедрина и др., 2015).
Данные и методы исследования
Экспертный опрос проводился работниками Института экономики УрО
РАН в Свердловской области в январе – марте 2023 года путем письменного
анкетирования. При составлении анкеты использовался секционный подход.
Анкета состояла из закрытых, полузакрытых, открытых и шкальных вопросов, составленных таким образом, чтобы эксперт мог выразить свое отношение к миграционной ситуации в регионе, оценить практику проведения
иммиграционной политики и предложить решения для повышения ее эффективности. Для выявления динамики миграционных процессов данные социологического опроса 2023 года представлены в сравнении с опросом 2014 года.
По шкальным вопросам рассчитана согласованность мнений экспертов.
Всего в экспертном опросе приняли участие 37 экспертов, в том числе
17 представителей ИОГВ Свердловской области (далее – ИОГВ СО), 10 руководителей и юристов НКО и 10 научных работников. Все эксперты – это заинтересованные лица, специализирующиеся на профессиональном изучении
миграционных процессов или имеющие длительный стаж работы в учреждениях и организациях, которые занимаются вопросами пребывания, размещения и трудоустройства иностранных граждан в регионе. Экспертами –
представителями ИОГВ СО, как и при опросе 2014 года, выступили члены
Межведомственной комиссии Свердловской области по вопросам привлечения и использования иностранных работников. Численность представителей НКО определялась активностью данных организаций в сфере миграции
102
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
в регионе. Научную среду представляли лица, проживающие в Свердловской
области и специализирующиеся на миграционных вопросах, имеющие публикации в журналах с высоким импакт-фактором. 26 экспертов участвовали
в предыдущем экспертном опросе, проводившемся нами в ноябре – декабре 2014 года (Бедрина и др., 2015). Изменение состава участников связано
главным образом с изменением численности Межведомственной комиссии Свердловской области по вопросам привлечения и использования иностранных работников и с включением в состав экспертов в 2023 году группы
научных работников, которая отсутствовала в 2014 году. Включение данной
группы соответствует практике проведения экспертных опросов по данной
тематике.
Взятая за основу анкета 2014 года была актуализирована с учетом изменений в миграционной ситуации и политике. Вопросы анкеты состояли
из трех блоков: общая характеристика миграционной ситуации, проблема
нелегальной миграции и эффективность реализации миграционной политики.
Для выявления динамики ситуации ответы экспертов, полученные в 2023 году,
были представлены в сравнении с результатами 2014 года. Для оценки согласованности мнений экспертов по шкальным вопросам рассчитаны коэффициенты вариации.
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Общая характеристика миграционной ситуации
Свердловская область относится к промышленно-индустриальным регионам России с высоким уровнем деловой активности, определяющим спрос
на трудовые ресурсы. В связи с чем иммиграция представляет интерес прежде всего с точки зрения удовлетворения потребностей рынка труда. Однако
в вопросе о соответствии численности трудовых мигрантов потребностям
регионального рынка труда эксперты не пришли к единому мнению: 17 человек
считают, что численность мигрантов соответствует его потребностям, и 14 –
что не соответствует. Среди представителей ИОГВ СО мнения диаметрально
разделились: 7 экспертов согласились с утверждением о том, что мигрантов
недостаточно, и столько же – что их слишком много (рис. 2). Можно предположить, что такая «неопределенность» связана с уменьшением интереса
к применению Методики оценки эффективности использования иностранной рабочей силы3, разработанной в 2007 году, и отсутствием информации
о результатах ее применения.
3
Об утверждении Методики оценки эффективности использования иностранной рабочей
силы [Электронный ресурс]: Приказ М-ва здравоохранения и соц. развития Рос. Федерации
от 17.09.2007 № 604. URL: https://www.garant.ru/products/ipo/prime/doc/92496/ (дата обращения:
05.05.2023).
103
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Рис. 2. Ответы на вопрос «Как Вы считаете, соответствует ли численность трудовых
мигрантов в Свердловской области потребностям рынка труда?», человек /
Fig. 2. Answers to the question “In your opinion, does the number of labor migrants
in the Sverdlovsk region meet the needs of the labor market?”, number of experts
Источник: составлено авторами.
Интенсивность миграции оказывает значимое влияние на социальноэкономическое развитие принимающей территории. В связи с этим критическая оценка экспертами миграционной ситуации в регионе является определяющим фактором для формирования отношения к миграционным процессам
и их участникам. С нашей точки зрения, преобладание негативных оценок
у представителей ИОГВ СО свидетельствует о наличии значительных проблем в реализации миграционной политики на местах (рис. 3).
Рис. 3. Современная миграционная ситуация в Свердловской области по мнению
экспертов, человек / Fig. 3. The actual migration situation in the Sverdlovsk region
according to experts, number of experts
Источник: составлено авторами.
Заметим, что за исследуемый период мнение по данному вопросу у представителей ИОГВ СО практически не изменилось: если в 2014 году один из них оценил
миграционную ситуацию как негативную и 14 человек – как скорее негативную,
104
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
чем позитивную, то в 2023 году такие ответы дали один и 9 человек соответственно.
У руководителей и юристов НКО, которые обычно относятся к иммиграции
лояльнее, чем представители ИОГВ СО, в 2023 году оценки оказались более усредненными, но при этом более согласованными, чем в 2014-м. В частности, в данной группе экспертов доля оценок «ситуация скорее негативная, чем позитивная»
сократилась, при этом доля выбравших вариант «ситуация скорее позитивная, чем
негативная» возросла, хотя если в 2014 году 7 экспертов назвали ситуацию позитивной, то в 2023-м таких не было. Причину этому мы видим в росте обращений
трудовых мигрантов и членов их семей в НКО в связи с ужесточением миграционной политики и изменением структуры миграционных потоков. Представители
науки показали самое оптимистичное восприятие миграционной ситуации: среди
них 4 эксперта оценили ее позитивно и скорее позитивно. Кроме того, в оценке
миграционной ситуации появилось больше определенности: сократилось число
всех экспертов, в том числе представителей ИОГВ СО, затруднившихся с ответом.
Ответы на вопрос о положительных последствиях миграции в Свердловской области представлены на рисунке 4.
Рис. 4. Распределение ответов на вопрос о положительных последствиях миграции
в Свердловской области, человек / Fig. 4. Distribution of answers to the question
about the positive consequences of migration in the Sverdlovsk region, number of experts
Источник: составлено авторами.
105
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
В 2023 году внимание в большей степени акцентировалось на экономических эффектах миграции. Частота выбора утверждений «иммигранты
решают проблемы рынка труда, занимая невостребованные вакансии»
и «иммигранты увеличивают налоговые поступления и сборы» значительно увеличилась, особенно у представителей ИОГВ СО. В этой связи
возникает вопрос об эффективности патентной системы, призванной повысить объем налоговых поступлений и активно развивавшейся в период
между опросами. В то же время увеличилось число экспертов, которые
отметили, что «положительные последствия иммиграции отсутствуют»,
причем на выборе данного утверждения остановились и представители
науки.
Дополнительно экспертами были названы такие положительные
последствия миграции, как «рост культурного разнообразия и уважительного отношения к старшим» (представители науки); «рост внешних экономических связей» (представители ИОГВ СО); «рост спроса на образование
со стороны мигрантов», «рост взаимосотрудничества между странами»
и «рост культурного разнообразия» (представители НКО).
В 2023 году в перечень ответов на вопрос об отрицательных последствиях миграции были добавлены два новых: «иммигранты способствуют
выводу из страны свободно конвертируемой валюты» и «приток мигрантов
способствует созданию “мигрантских школ”» (рис. 5). Результаты опроса
показали высокую вариативность мнений экспертов. Больше половины
руководителей и юристов НКО выбрали суждение «приток иммигрантов
поощряет коррупцию», половина – суждения «приток иммигрантов ведет
к созданию “мигрантских школ”» и «приток иммигрантов ведет к созданию анклавов» (в 2014 году таких ответов было меньше). Больше половины
представителей науки отметили, что «иммигранты снижают заинтересованность бизнеса в технологическом совершенствовании производства».
Оценки представителей ИОГВ СО распределились относительно равномерно: 8 экспертов выбрали утверждения «иммиграция ведет к росту
социальной нагрузки на бюджет территорий» и «иммигранты снижают
заинтересованность бизнеса в технологическом совершенствовании производства», 7 экспертов – «приток мигрантов ведет к созданию анклавов».
Рост данных оценок по сравнению с предыдущим исследованием связан,
с одной стороны, с проявлением в регионе негативных последствий семейной миграции, с другой стороны, с курсом страны на повышение технологичности производства и цифровизацию экономики.
Дополнительно экспертами были названы такие отрицательные
последствия иммиграции, как «рост теневого сектора и уход от налогов»,
«отсутствие инструментов социальной интеграции мигрантов на муниципальном уровне» (представители науки и ИОГВ СО); «рост напряженности
в образовательных учреждениях из-за разрыва в уровне языковых знаний
и образования», «критическое использование жилищной инфраструктуры
в результате проживания по 20 человек в одной квартире» (представители
НКО).
106
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
Рис. 5. Распределение ответов на вопрос об отрицательных последствиях иммиграции
в Свердловской области, человек. Fig. 5. Distribution of answers to the question about the negative consequences of immigration to the Sverdlovsk region, number of experts
Источник: составлено авторами.
Экспертам было предложено проранжировать перечень угроз, возникающих в регионе в связи с миграцией (рис. 6).
Согласованными среди всех групп экспертов оказались мнения о таких
угрозах, как «рост преступности со стороны мигрантов», «снижение качества
образования в школе, которую посещают дети мигрантов». Кроме того, в 2023
году доля экспертов, указавших на данные угрозы, значительно возросла.
107
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Рис. 6. Угрозы безопасности Свердловской области, возникающие в связи с миграцией,
которые эксперты отнесли к разряду «очень высокие» и «высокие», человек /
Fig. 6. Threats to the security of the Sverdlovsk region arising from migration, classified
by experts as “very high” and “high”, number of experts
Источник: составлено авторами.
108
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
Большинство руководителей и юристов НКО указали на «рост коррупции»,
однако эта оценка в названной группе экспертов оказалась несогласованной. А вот в оценке угрозы «рост нагрузки на социальную инфраструктуру
и, как следствие, снижение услуг для местного населения» представители
ИОГВ СО проявили удовлетворительную согласованность: такой вариант
ответа выбрало более половины экспертов группы (10 человек).
Проблема нелегальной миграции
Наличие безвизового режима и использование бизнесом серых схем
с целью минимизации налоговых отчислений провоцируют нелегальную
миграцию, к которой мы относим нарушение регистрационного режима
и неофициальное трудоустройство.
Оценки уровня нелегальной миграции во всех группах экспертов оказались
несогласованными, их разброс у представителей ИОГВ СО и науки – значительным.
Большинство экспертов причину появления нелегальной миграции связали с «забюрократизированностью процедуры легализации мигрантов
и коммерциализацией процесса получения разрешительных документов».
В то же время увеличилось количество представителей ИОГВ СО, высказавших несогласие с миграционной политикой в области простоты въезда
и сложности депортации трудовых мигрантов (рис. 7).
Рис. 7. Ответы на вопрос «В чем Вы видите основную причину существования
нелегальной иммиграции в Свердловской области?», человек / Fig. 7. Answers
to the question “What is the main reason of illegal immigration to the Sverdlovsk Region?”,
number of experts
Источник: составлено авторами.
109
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Кроме того, эксперты указали, что существование нелегальной миграции
обусловлено «слабым участием в контроле за миграцией гражданского общества и оппортунизмом работодателей» (представители науки); «коррупцией»
(представители ИОГВ СО); «приграничным положением региона» и «жизненными трудностями, возникшими в постковидный период у экономических
агентов» (руководители и юристы НКО).
В отличие от опроса 2014 года значительно возросло число экспертов, считающих важным направлением борьбы с нелегальной миграцией «создание
центров адаптации мигрантов». По-прежнему популярностью пользуется такое
направление, как «контроль за работодателями». Также увеличилась численность
представителей ИОГВ СО, которые выступили за «ужесточение миграционного
законодательства, введение тотального визового режима, ужесточение порядка
пересечения государственной границы и миграционного контроля» (рис. 8).
Рис. 8. Ответы на вопрос «На Ваш взгляд, какие приоритетные мероприятия позволят
снизить численность незаконных иммигрантов в Свердловской области?», человек /
Fig. 8. Answers to the question “In your opinion, what priority measures will reduce
the number of illegal immigrants in the Sverdlovsk Region?”, number of experts
Источник: составлено авторами.
110
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
Дополнительно эксперты назвали такие направления борьбы с нелегальной миграцией, как «расширение взаимодействия со странами исхода
мигрантов», «повышение требований к культурному и образовательному
уровню мигрантов, их лояльности к стране прибытия» (представители науки);
«ограничение иммиграции» (представители ИОГВ СО); «контроль за знанием
русского языка» и «введение официального статуса “член семьи” трудового
мигранта» (руководители и юристы НКО).
Эффективность реализации миграционной политики
Важную роль в сложившейся миграционной ситуации играет миграционная политика, а наиболее важный из ее вопросов – выбор формы адаптации
трудовых мигрантов. Однако определенности в данном вопросе до сих пор
не достигнуто. Об этом свидетельствуют различного рода документы, отражающие национальную миграционную политику: в одних документах речь идет
только об адаптации трудовых мигрантов4, в других – об адаптации и интеграции5. На рисунке 9 представлены ответы экспертов на вопрос «Какие модели
миграционной политики для России Вы считаете наиболее перспективными?».
Рис. 9. Ответы экспертов на вопрос «Какие модели миграционной политики для России
Вы считаете наиболее перспективными?», человек / Fig. 9. Experts’ answers
to the question “What models of migration policy for Russia do you consider
the most promising?”, number of experts
Источник: составлено авторами.
4
О Концепции государственной миграционной политики Российской Федерации на 2019–
2025 годы [Электронный ресурс]: Указ Президента Рос. Федерации от 31.10.2018 № 622. URL:
https://www.garant.ru/products/ipo/prime/doc/71992260/ (дата обращения: 09.06.2023).
5
Об утверждении Плана мероприятий по реализации в Свердловской области в 2022–2025
годах Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации на период
до 2025 года [Электронный ресурс]: Распоряжение Правительства Свердл. обл. от 24.02.2022
№ 66-РП. URL: http://www.pravo.gov66.ru/media/pravo/66-%D0%A0%D0%9F.pdf (дата обращения:
09.06.2023).
111
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Как показало исследование, общая тенденция распределения голосов
сохраняется, однако возросла доля представителей ИОГВ СО, которые выступили за ассимиляцию мигрантов из зарубежных стран, и сократилась численность представителей НКО, которые выступали за интеграцию мигрантов.
Вместе с тем несколько сократилась численность экспертов, затруднившихся
с ответом на данный вопрос.
Большинство мигрантов в Свердловской области, как и в других регионах России, – это лица, прибывшие из ближнего зарубежья и работающие
по патентам. Система патентов была внедрена в 2010 году, в 2014-м ее механизм был усовершенствован. В связи с этим в анкету был включен вопрос
о патентной системе (рис. 10).
Рис. 10. Ответы экспертов на вопрос «Эффективно ли с точки зрения регионального
регулирования миграции введение патентов для трудовых мигрантов?», человек /
Fig. 10. Experts’ answers to the question “Is the introduction of patents for labor migrants
effective from the point of view of regional migration regulation?”, number of experts
Источник: составлено авторами.
В отличие от 2014 года, в 2023-м большинство экспертов положительно
отозвались о патентной системе. Важно заметить, что при этом также возросло число положительных отзывов со стороны представителей ИОГВ СО.
С 2015 года мигранты для получения патента обязаны сдать комплексный
экзамен на знание русского языка, истории России и основ законодательства
страны, в связи с чем мы поинтересовались у экспертов об эффективности
данной меры (рис. 11).
112
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
Рис. 11. Ответы экспертов на вопрос «Эффективно ли с точки зрения государственного
регулирования миграции введение требования о сдаче комплексного экзамена
на знание русского языка, истории России и основ законодательства РФ?», человек
/ Fig. 11. Experts’ answers to the question “Is it effective, from the point of view of state
regulation of migration, to introduce a requirement to pass a comprehensive exam
in the Russian language, Russian history and the fundamentals of the Russian Federation
legislation?”, number of experts
Источник: составлено авторами.
Подавляющее большинство экспертов, за исключением части представителей НКО, положительно оценили эффективность введенной меры. Эксперты прокомментировали свои ответы следующим образом: «необходимо
упростить экзамен» (представители науки); «задумка правильная, но сложившийся порядок дает возможность купить сертификат, и это все перечеркивает» (представители ИОГВ СО); «требование сдачи комплексного экзамена
поощряет коррупцию» (представители НКО).
На рисунке 12 представлена оценка проблем и рисков миграционной политики, которые были отнесены экспертами к «очень важным» и «важным».
Как и в 2014 году, большинство экспертов считают одной из главных
проблем «недостаточную координацию взаимодействий между ветвями
власти в вопросах разработки и проведения иммиграционной политики».
При данном выборе оценки представители ИОГВ СО имеют удовлетворительную согласованность (v = 0,3), а представители НКО и науки – хорошую
(v = 0,2). Еще одна проблема, при оценке которой ответы всех групп экспертов являются согласованными, – «незнание большинством мигрантов языка,
культуры и традиций принимающей территории». На «нарушения и ущемления прав мигрантов со стороны работодателей», «отсутствие административных и уголовных норм контроля за работодателями, трудоустраивающими
мигрантов», «рост нелегальной миграции» и «ограниченное количество и слабую эффективность программ приема, обустройства мигрантов» обратили
внимание большинство представителей НКО и науки. Уровень согласованности у представителей НКО и науки по данным вопросам варьируется в допустимых пределах (0,1–0,3).
113
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Рис. 12. Перечень проблем и рисков миграционной политики, которые были отнесены
экспертами к категории «очень важных» и «важных», человек / Fig. 12. The list
of problems and risks of migration policy, classified by experts as “very important”
and “important”, number of experts
Источник: составлено авторами.
114
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
Рис. 13. Ответы экспертов на вопрос «Какие меры регулирования трудовой миграции
Вы считаете наиболее важными в настоящее время?», человек / Fig. 13. Experts’
answers to the question “What measures of labor migration regulation do you consider
the most important?”, number of experts
Источник: составлено авторами.
Дополнительно эксперты указали на «наличие языковых проблем
у мигрантов», «рост коррупции в сфере миграции», «снижение качества жизни
местного населения» (представители науки); «недостаток статистических данных о ситуации в сфере миграции», «отсутствие конкретных форм, четкого
115
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
алгоритма и методов работы с мигрантами», «отсутствие четкой структуры
полномочий по реализации миграционной политики», «размытое определение предмета деятельности в сфере социально-культурной адаптации иностранных граждан», «сложность миграционного законодательства, трудность
идентификации мигранта при медицинском освидетельствовании» (представители ИОГВ СО); «неэффективность механизма миграционного учета
мигрантов по месту жительства», «отсутствие мотивации к социокультурной
адаптации у трудовых мигрантов», «изоляцию мигрантов», «отсутствие статуса жены трудового мигранта» (представители НКО).
Происшедшие изменения сказались на выборе приоритетов при оценке
мер регулирования трудовой миграции (рис. 13).
Во-первых, мера «совершенствование способов регистрации трудовых
мигрантов на государственной границе» отошла на второй план, уступив место
другой – «привлечению высококвалифицированных мигрантов», за которую
проголосовали 20 экспертов, в том числе 6 представителей науки. Во-вторых,
8 руководителей и юристов НКО проголосовали за «предоставление мигрантам возможности обучаться русскому языку на безвозмездной основе»
и 7 экспертов данной группы – за «создание условий для трудоустройства
иностранных студентов и выпускников». Заметим, что мера «развитие организованных наборов трудовых мигрантов» оказалась не очень популярной
у представителей ОИГВ СО – 4 человека, зато за нее проголосовали 5 руководителей и юристов НКО.
Дополнительно участниками опроса были высказаны предложения,
направленные на дальнейшее развитие миграционной политики. Представители науки отметили важность совершенствования системы адаптации
мигрантов как на федеральном, так и на региональном уровне. Руководители
и юристы НКО предложили, во-первых, создать региональные и муниципальные центры социокультурной адаптации мигрантов; во-вторых, после
трехмесячной регистрации на основании патента продлевать регистрацию
мигрантам еще на 9 месяцев (при условии ежемесячной оплаты госпошлины);
в-третьих, активнее внедрять цифровизацию при предоставлении различных
услуг в отделениях Управления по вопросам миграции Главного управления
МВД России по Свердловской области.
Особенно много предложений поступило со стороны ИОГВ СО, поэтому
мы разбили их на три группы. Одна группа предложений была направлена
на совершенствование организационных структур. Во-первых, предложено
передать полномочия по реализации миграционной политики единому федеральному гражданскому ведомству, работающему в тесной связке с правоохранительными органами, активно взаимодействующему с общественными
организациями и имеющему подразделения в регионах. Во-вторых, перевести
процесс продления пребывания иностранного гражданина на территории
Российской Федерации на портал «Госуслуги», создав онлайн-помощников
(интернет-боты) на русском и наиболее востребованных среди мигрантов
языках. В-третьих, создать сайт «Екатеринбург миграционный», разместив
на нем виртуальную справочную службу для мигрантов, онлайн-консультации
по миграционному законодательству, тренировочные тесты по русскому
116
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
языку как иностранному. И наконец, в-четвертых, разработать систему повышения квалификации специалистов муниципальных образований по направлению «Государственная национальная политика» с привлечением экспертов
из Департамента внутренней политики Свердловской области, Министерства общественной безопасности региона, Главного управления МВД России
по Свердловской области, руководителей духовенства, делая акцент на практически значимых занятиях.
Вторая группа рекомендаций касается рынка труда. Предложено,
во-первых, в рамках международных соглашений поддерживать создание
за рубежом центров предвыездной подготовки лиц, планирующих временное
трудоустройство на территории Российской Федерации. Во-вторых, совершенствовать инструментарий привлечения высокопрофессиональных специалистов. В-третьих, повысить роль трудовых инспекций. В-четвертых,
ужесточить контроль и надзор в отношении работодателей, нанимающих иностранных работников, а также создать «реестр недобросовестных работодателей».
Третья группа рекомендаций связана с вопросами адаптации мигрантов
и членов их семей. Во-первых, предложено разработать федеральный законопроект «О социальной и культурной адаптации и интеграции иностранных граждан в Российской Федерации», включающий стандарты и правила
адаптации, а также распределение функций и полномочий исполнительных
органов государственной власти различных уровней. Во-вторых, продолжить
поддержку проектов НКО в сфере социально-культурной адаптации иностранных граждан и расширять перечень работодателей, включенных в реализацию данных проектов. В-третьих, расширить практику языковой адаптации детей мигрантов. В-четвертых, разработать культурно-просветительские
и образовательные формы работы с учащимися и родительским сообществом
из числа мигрантов в рамках учебного курса «Основы религиозных культур
и светской этики». В-пятых, систематически актуализировать и распространять сборник эффективных практик в сфере социально-культурной адаптации иностранных граждан.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Экспертный опрос позволил детально охарактеризовать особенности
миграционной ситуации и оценить результативность проведения миграционной политики в Свердловской области. Сравнительный анализ мнений
экспертов показал наличие значительных изменений, проявившихся в росте
критического отношения к миграционной ситуации и сформированной
определенности суждений о ней. Разделение экспертов на группы позволило
сформировать комплексный взгляд на проблемы миграционных отношений
и найти согласованные точки зрения для разработки управленческих решений. В результате анализа оценок выявлены положительные и отрицательные
стороны миграции, риски и угрозы, возникающие под действием миграционных процессов; названы причины и пути решения проблемы нелегальной
миграции; предложены рекомендации, направленные на повышение адаптивности трудовых мигрантов и эффективности миграционной политики.
117
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Список источников
Адиев А. З. Влияние внутренней и внешней миграции на демографию,
экономику и межэтнические отношения в Республике Дагестан // Вестник
Института социологии. 2020. Т. 11, № 1. С. 137–152. https://doi.org/10.19181/
vis.2020.11.1.630.
Арбуз А. В. Экспертная оценка миграционных процессов в Омской области // Вестник Омского университета. Серия: Экономика. 2017. № 3. С. 165–
172. https://doi.org/10.25513/1812-3988.2017.3.165-172.
Бадмаева Н. В. Мигранты и принимающее общество: оценка экспертов //
Вестник Калмыцкого института гуманитарных исследований РАН. 2012. № 3.
С. 104–107.
Бедрина Е. Б., Вандышев М. Н., Илинбаева Е. А. и др. Комплексная оценка
влияния трудовой миграции на социально-экономическое развитие принимающей территории в вопросах формирования региональной миграционной
политики. Екатеринбург: Ин-т экономики УрО РАН, 2015. 151 С.
Великая Н. М., Тартыгашева Г. В. Национальный проект «Демография»
и перспективы демографического роста глазами экспертного сообщества
// Социальная политика и социология. 2021. Т. 20, № 3. С. 43–50. https://doi.
org/10.17922/2071-3665-2021-20-3-43-50.
Гончарова Н. П., Тарасова Е. В. Экспертная оценка реализации социально- экономических программ регулирования миграции трудовых ресурсов в Алтайском крае // Социальная политика и социология. 2018. Т. 17, № 4.
С. 85–93. https://doi.org/10.17922/2071-3665-2018-17-4-85-93.
Гросфельд Е. В. Конфликтный и интеграционный потенциал межэтнических и миграционных отношений в Республике Крым (результаты экспертного
опроса) // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Социология. Политология. 2020. Т. 20, № 4. С. 479–483. https://doi.org/10.18500/18189601-2020-20-4-479-483.
Денисова Г. С. Социологическая оценка влияния международной
миграции на социально-экономическое развитие Ростовской области //
Регионология. 2021. Т. 29, № 1. С. 126–150. https://doi.org/10.15507/24131407.114.029.202101.126-150.
Зраева И. М., Лаптев В. И. Проблемы правового регулирования миграционных процессов в Российской Федерации // Вестник Бурятского государственного университета. 2019. № 3. С. 136–141.
Коломиец О. П. Особенности современных миграционных процессов
на Крайнем Северо-Востоке России (Чукотский вариант) // Власть и управление на Востоке России. 2020. № 4. С. 207–214. https://doi.org/10.22394/18184049-2020-93-4-207-214.
Костенко Ю. В. Сравнительный анализ миграционной политики в Краснодарском крае и Крыму (этнополитический аспект) // Проблемы национальной безопасности России: уроки истории и вызовы современности / Отв. ред.
А. А. Зайцев. Краснодар: Традиция, 2021. С. 200–208.
Кузнецов И. М. Особенности интеграции мигрантов из республик Северного Кавказа в локальных принимающих средах // Социологическая наука
118
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
и социальная практика. 2018. Т. 6, № 4. С. 51–63. https://doi.org/10.19181/
snsp.2018.6.4.6083.
Леденева В. Ю. Социологическое измерение социальной адаптации трудовых мигрантов: региональный аспект // Вестник Южно-Российского
государственного технического университета (НПИ). Серия: Социальноэкономические науки. 2022. Т. 15, № 4. С. 106–119. https://doi.org/10.17213/20752067-2022-4-106-119.
Макарова М. Н., Мамаева Ю. В. Механизмы регулирования трудовой миграции на региональном уровне: мнения экспертов // Вестник Удмуртского университета. Серия «Философия. Психология. Педагогика». 2012. № 3. С. 67–74.
Мокин К. С., Барышная Н. А. Миграция и межнациональные отношения в оценках региональных экспертов (на примере Cаратовской области) //
Власть. 2020. Т. 28, № 4. С. 33–41. https://doi.org/10.31171/vlast.v28i4.7423.
Ноянзина О. Е., Гончарова Н. П. Экспертные оценки государственной
миграционной политики и регулирования рынка труда [Электронный ресурс]
// Политика и общество. 2016. № 3. С. 335–344. https://doi.org/10.7256/18128696.2016.3.10971. URL: https://nbpublish.com/library_read_article.php?id=54532
(дата обращения: 04.06.2023).
Рязанцев С. В. Недокументированная трудовая миграция в российской экономике // Вестник Тюменского государственного университета. Социальноэкономические и правовые исследования. 2015. Т. 1, № 1. C. 24–33.
Рязанцев С. В., Леденева В. Ю., Мищук С. Н. Влияние миграции на трансформацию этнического состава населения России: тенденции и подходы
к политике адаптации мигрантов // Журнал Сибирского федерального университета. Гуманитарные науки. 2023. Т. 16, № 4. С. 104–116.
Салганова Е. И., Авдашкин А. А., Гафнер Н. А. Миграция на Южный Урал
и межэтнические отношения // Власть и управление на Востоке России. 2021.
№ 4. С. 154–164. https://doi.org/10.22394/1818-4049-2021-97-4-154-164.
Сергиенко А. М. Трудовая миграция в сельские районы Алтайского края
и политика ее оптимизации: экспертные оценки руководителей сельских
муниципалитетов // Алтайский вестник государственной и муниципальной
службы. 2015. № 12. С. 29–33.
Синанов Б. А. Оценка современного состояния межэтнических отношений
в Республике Северная Осетия – Алания (по материалам экспертного опроса)
[Электронный ресурс] // Современные проблемы науки и образования. 2015.
№ 2–3. С. 175. URL: https://elibrary.ru/download/elibrary_25026755_85700967.
pdf (дата обращения: 06.06.2023).
Суртаева О. В. Экспертные оценки условий жизни мигрантов, живущих
и работающих в России // Society and Security Insights. 2020. Т. 3, № 3. С. 52–72.
https://doi.org/10.14258/ssi(2020)3-04.
Устинова О. В., Пилипенко Л. М. Влияние миграционных процессов
на социально-экономическую ситуацию в Тюменской области // Современные проблемы науки и образования. 2014. № 6. С. 1588. URL: https://elibrary.ru/
download/elibrary_22878916_95238473.pdf (дата обращения: 06.06.2023).
Шахова Е. В. Мнение экспертов Приморского края относительно возвратной миграции в регионе (по материалам социологического исследования) //
119
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Society and Security Insights. 2021. Т. 4, № 3. С. 49–59. https://doi.org/10.14258/
ssi(2021)3-03.
Abashin S. N. Returning home and circular mobility: How crises change
the anthropological view of migration // Anthropology & Archeology of Eurasia.
2019. Vol. 58, № 3. P. 155–168. https://doi.org/10.1080/10611959.2019.1686902.
Astvatsaturova M., Byazrova J. B., Dzakhova L. K. et al. Migration processes
in subject of Russia of North Caucasus Federal District // Social and cultural transformations in the context of modern globalism / Ed. by D. K. Bataev. London: Future
Academy, 2019. P. 428–437. https://doi.org/10.15405/epsbs.2019.03.02.49.
Lukin A., Zakharova L. Russia-North Korea economic ties: Is there more
than meets the eye? // Orbis. 2018. Vol. 62, № 2. P. 244–261. https://doi.org/10.1016/j.
orbis.2018.02.005.
Maksimova S., Suryaeva O., Cherepanova M. Migration policy as a factor
in ensuring social security: Expert opinions in cross-border regions of Russia //
Proceedings of the International scientific conference on sustainable development
of cross-border regions: Economic, social and security challenges (ICSDCBR 2019)
/ Ed. by D. B. Solovev. Dordrecht: Atlantis Press, 2019. P. 737–741. https://doi.
org/10.2991/icsdcbr-19.2019.150.
Novikova I. V. The Russian Far East: Strategic development of the workforce. New
York: Apple Academic Press, 2020. 176 p. https://doi.org/10.1201/9781003132158.
Shkurkin A. M. Chinese in the labour market of the Russian Far East: Past,
present, future // Globalizing Chinese migration / Ed. by P. Nyíri, I. Saveliev.
London: Routledge, 2020. P. 74–99. https://doi.org/10.4324/9781003073673.
Информация об авторах
Е. Б. Бедрина – кандидат экономических наук, доцент, доцент кафедры
международной экономики и менеджмента ФГАОУ ВО «Уральский федеральный университет имени первого президента России Б. Н. Ельцина», 620002,
Россия, г. Екатеринбург, ул. Мира, 19; старший научный сотрудник Центра
исследований социо-экономической динамики ФГБУН Институт экономики
Уральского отделения Российской академии наук, 620014, Россия, г. Екатеринбург, ул. Московская, 29
SPIN-код (РИНЦ): 8726-3180
AuthorID (РИНЦ): 137528
Web of Science ResearcherID: J-7079–2018
Scopus Author ID: 56658693400
Н. П. Неклюдова – кандидат экономических наук, старший научный
сотрудник Центра исследований социо-экономической динамики ФГБУН
Институт экономики Уральского отделения Российской академии наук,
620014, Россия, г. Екатеринбург, ул. Московская, 29
SPIN-код (РИНЦ): 2555-0827
AuthorID (РИНЦ): 623998
Web of Science ResearcherID: Е-5849-2014
Scopus Author ID: 57190430694
120
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
Вклад авторов: все авторы сделали эквивалентный вклад в подготовку
публикации.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
Статья поступила в редакцию 19.06.2023; одобрена после рецензирования
14.11.2023; принята к публикации 14.11.2023.
References
Adiev, A. Z. (2020), “The impact of internal and external migration
on demography, economy and interethnic relations in the Republic of Dagestan”,
Bulletin of the Institute of Sociology (Vestnik instituta sotziologii), vol. 11, no. 1,
pp. 137–152, https://doi.org/10.19181/ vis.2020.11.1.630.
Arbuz, A. V. (2017), “Expert assessment of migration processes in Omsk region”,
Herald of Omsk University. Series “Economics”, no. 3, pp. 165–172, https://doi.
org/10.25513/1812-3988.2017.3.165-172.
Badmaeva, N. V. (2012), “Migrants and the host society: The score given
by experts”, Bulletin of the Kalmyk Institute for Humanities of the RAS, vol. 3, pp. 105–107.
Bedrina, E. B., Vandyishev, M. N., Ilinbaeva, E. A. et. al. (2015), Kompleksnaya
otsenka vliyaniya trudovoi migratsii na sotsial’no-ekonomicheskoe razvitie
prinimayushchei territorii v voprosakh formirovaniya regional’noi migratsionnoi politiki
[Comprehensive assessment of the labor migration impact on the socio-economic
development of the receiving territory in matters of the regional migration policy
formation], Institute of Economics of the Ural Branch of RAS, Yekaterinburg, Russia.
Denisova, G. S. (2021), “Sociological evaluation of the influence of international
migration on the socio-economic development of the Rostov region”, Regionology,
vol. 29, no. 1, pp. 126–150, https://doi.org/10.15507/2413-1407.114.029.202101.126-150.
Goncharova, N. P. and Tarasova, E. V. (2018), “Expert review of the implementation
of socio-economic programs for the management of labor migration in Altai territory”,
Social Policy and Sociology, vol. 17, no. 4, pp. 85–93, https://doi.org/10.17922/20713665-2018-17-4-85-93.
Grosfeld, E. V. (2020), “Conflict and integration potential of interethnic
and migration relations in the Republic of Crimea (results of expert survey)”, Izvestiya
of Saratov University Sociology. Politology, vol. 20, no. 4, pp. 479–483, https://doi.
org/10.18500/1818-9601-2020-20-4-479-483.
Kolomiets, O. P. (2020), “Features of modern migration processes in the Northern
Far-East of Russia (Chukchi version)”, Power and Administration in the East of Russia,
no. 4, pp. 207–214, https://doi.org/10.22394/1818-4049-2020-93-4-207-214.
Kostenko, Yu. V. (2021), “A comparative analysis of migration policies
in the Krasnodar region and the Crimea (ethnopolitical aspect)”, in Zaitsev, A. A.
(ed.), Problemy national’noi bezopasnosti Rossii: uroki istorii i vyzovy sovremennosti
[Problems of national security of Russia: History lessons and the present challenges],
Traditsiya, Krasnodar, Russia, pp. 200–208.
Kuznetsov, I. M. (2018), “Particularities of integration of the migrants of the North
Caucasus Republics in local host environments”, Sociologicheskaja nauka i social’naja
praktika, vol. 6, no. 4, pp. 51–63, https://doi.org/10.19181/snsp.2018.6.4.6083.
121
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Ledeneva, V. Yu. (2022), “Sociological dimension of social adaptation of labor
migrants: Regional aspect”, Bulletin of the South Russian State Technical University
(NPI). Series: Socio-economic Sciences, vol. 15, no. 4, pp. 106–119, https://doi.
org/10.17213/2075-2067-2022-4-106-119.
Makarova, M. N. and Mamaeva, Yu. V. (2012), “Mechanisms of regulation
of labor migration at regional level: Expert opinions”, Bulletin of Udmurt University.
Series Philosophy. Psychology. Pedagogy, vol. 3, pp. 67–74.
Mokin, K. S. and Baryshnaya, N. A. (2020), “Migration and international relations
in the assessment of regional experts (on the example of the Saratov region)”, Vlast’
(The Authority), vol. 28, no. 4, pp. 33–41, https://doi.org/10.31171/vlast.v28i4.7423.
Noyanzina, O. E. and Goncharova, N. P. (2016), “Expert evaluation of state
migration policy and job marker regulation”, Politics and Society, no. 3, pp. 335–344,
https://doi.org/10.7256/1812-8696.2016.3.10971 [Online], available at: https://
en.nbpublish.com/library_read_article.php?id=54532 (Accessed June 4, 2023).
Ryazantsev, S. V. (2015), “Undocumented labor migration in Russian economics”,
Tyumen State University Herald. Social, Economic, and Law Research, vol. 1, no. 1, pp. 24–33.
Ryazantsev, S. V., Ledeneva, V. Yu. and Mishchuk, S. N. (2023), “Impact
of migration on the transformation of the ethnic composition of the population
of Russia: Trends and approaches to the policy of adaptation of migrants”, Journal
of Siberian Federal University. Humanities & Social Sciences, vol. 16, no. 1, pp. 104–116.
Salganova, E. I., Avdashkin, A. A. and Gafner, N. A. (2021), “Migration
to the South Urals and interethnic relations”, Power and Administration in the East
of Russia, no. 4, pp. 162–172, https://doi.org/10.22394/1818-4049-2021-97-4-162-172.
Sergienko, A. M. (2015), “Labor migration in rural areas of Altai Krai
and its optimization policy: Expert assessments of heads of rural municipalities”,
Altai Vestnik of Public and Municipal Service, no. 12, pp. 29–33.
Shakhova, E. V. (2021), “Opinion of experts of Primorsky region on return
migration in the region (on the materials of sociological research)”, Society
and Security Insights, vol. 4, no. 3, pp. 49–59, https://doi.org/10.14258/ssi(2021)3-03.
Sinanov, B. A. (2015), “The assessment of the current state of the interethnic
relations in the Republic of North Ossetia-Alania (based on materials of the expert
poll)”, Modern Problems of Science and Education, no. 2–3, p. 175 [Online], available at:
https://elibrary.ru/download/elibrary_25026755_85700967.pdf (Accessed June 6, 2023).
Surtaeva, O. V. (2020), “Expert evaluations of living conditions of migrants living
and working in Russia”, Society and Security Insights, vol. 3, no. 3, pp. 52–72, https://
doi.org/10.14258/ssi(2020)3-04.
Ustinova, O. V. and Pilipenko, L. M. (2014), “The influence of migration processes
on the socio-economic situation in the Tyumen region”, Modern Problems of Science
and Education, no. 6, p. 1588 [Online], available at: https://elibrary.ru/download/
elibrary_22878916_95238473.pdf (Accessed June 6, 2023).
Velikaya, N. and Tartygasheva, G. V. (2021), “National project “Demography”
and the prospects of demographic growth through the eyes of the expert community”,
Social Policy and Sociology, vol. 20, no. 3, pp. 43–50, https://doi.org/10.17922/20713665-2021-20-3-43-50.
Zraeva, I. M. and Laptev, V. I. (2019), “Problems of legal regulation of migration
processes in the Russian Federation”, The Bryansk State University Herald, no. 3,
pp. 136–141.
122
Бедрина Е. Б., Неклюдова Н. П. Реализация миграционной политики в Свердловской области глазами экспертов...
Abashin, S. N. (2019), “Returning home and circular mobility: How crises change the anthropological view of migration”, Anthropology & Archeology
of Eurasia, vol. 58, no. 3, pp. 155–168, https://doi.org/10.1080/10611959.2019.1686902.
Astvatsaturova, M., Byazrova, J. B., Dzakhova, L. K. et al. (2019), “Migration
processes in subject of Russia of North Caucasus Federal District”, in Bataev, D. K.
(ed.), Social and cultural transformations in the context of modern globalism, Future
Academy, London, UK, pp. 428–437, https://doi.org/10.15405/epsbs.2019.03.02.49.
Lukin, A. and Zakharova, L. (2018), “Russia-North Korea economic ties:
Is there more than meets the eye?”, Orbis, vol. 62, no. 2, pp. 244–261,
https://doi.org/10.1016/j.orbis.2018.02.005.
Maksimova, S., Suryaeva, O. and Cherepanova, M. (2019), “Migration policy
as a factor in ensuring social security: Expert opinions in cross-border regions
of Russia”, in Solovev, D. B. (ed.), Proceedings of the International scientific conference
on sustainable development of cross-border regions: Economic, social and security challenges (ICSDCBR 2019), Atlantis Press, Dordrecht, the Netherlands, pp. 737–741,
https://doi.org/10.2991/icsdcbr-19.2019.150.
Novikova, I. V. (2020), The Russian Far East: Strategic development of the workforce,
Apple Academic Press, New York, NY, US, https://doi.org/10.1201/9781003132158.
Shkurkin, A. M. (2020), “Chinese in the labour market of the Russian Far East:
Past, present, future”, in Nyíri, P. and Saveliev, I. (eds.), Globalizing Chinese migration, Routledge, London, UK, pp. 74–99, https://doi.org/10.4324/9781003073673.
Information about the authors
Е. B. Bedrina – Candidate of Economics, Associate Professor, Associate Professor of the Department of International Economics and Management, Ural
Federal University named after the first President of Russia B. N. Yeltsin, 19 Mira
Str., Yekaterinburg, 620002, Russia; Senior Researcher of the Centre of SocioEconomic Dynamics Research, Institute of Economics of the Ural Branch
of the Russian Academy of Sciences, 29 Moskovskaya Str., Yekaterinburg, 620014, Russia
SPIN-code (RSCI): 8726-3180
AuthorID (RSCI): 137528
Web of Science ResearcherID: J-7079-2018
Scopus Author ID: 56658693400
N. P. Neklyudova – Candidate of Economics, Senior Researcher of the Centre
of Socio-Economic Dynamics Research, Institute of Economics of the Ural Branch
of the Russian Academy of Sciences, 29 Moskovskaya Str., Yekaterinburg, 620014, Russia
SPIN-code (RSCI): 2555-0827
AuthorID (RSCI): 623998
Web of Science ResearcherID: E-5849-2014
Scopus Author ID: 57190430694
Contribution of the authors: the authors contributed equally to this article.
The authors declare no conflicts of interests.
The article was submitted 19.06.2023; approved after reviewing 14.11.2023;
accepted for publication 14.11.2023.
123
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
_G@IGGH7D IEF57A:C>U xxz i w| © w h wxz wz}
xxz 0 w| w wxz wz}
d5IMC5U GH5HRU
jZa yyww~
¤¤ ¤ww}}x¤xxw~w}yxxzwwxzwz}
НОВАЯ РОЛЬ «БИЗНЕС-ПАРТНЕР В ОБЛАСТИ УПРАВЛЕНИЯ
ПЕРСОНАЛОМ» НА РЫНКЕ ТРУДА РОССИИ
Светлана Борисовна Долженко1, Руслан Алексеевич Долженко2,
Дмитрий Юрьевич Галенковский3
wx
jF5ARG@>? 8DGI95FGH7:CCQ? S@DCDB>M:G@>? IC>7:FG>H:H [@5H:F>C6IF8 gDGG>U
y
Ve jF5ASA:@HFDB:9R X:FKCUU fQNB5 gDGG>U
w
· ¤¤ ¤x}|{~{w|2
x
w}· ¤¤ ¤yy{xzy{
y
· ¤¤ ¤zx~|z{
Аннотация. Введение: изменения в современной жизни сказываются на рынке труда,
формируют новые профессии, меняют приоритеты в профессиональной деятельности.
Рынок труда в сегменте управления персоналом испытывает аналогичные изменения,
данная профессиональная сфера последовательно проходит трансформацию от функции
кадрового документооборота через подбор и развитие персонала к обеспечению запросов бизнес-подразделений в области персонала и достижению бизнес-показателей. Цель:
выявить предпосылки, изучить текущую представленность и определить перспективы развития роли бизнес-партнера в области управления персоналом на рынке труда Российской
Федерации. Методы: анализ данных платформы HeadHunter (hh.ru), фокус-группы, анализ
документов. Результаты: в работе изучены данные платформы hh.ru за период с 2019
по 2022 год в части предложения на рынке труда роли HR-бизнес-партнера. Представленность профессии «бизнес-партнер в сфере управления персоналом», согласно нашим оценкам, выросла за указанный период в пять раз, на рынке труда формируются устойчивые
требования к роли. В работе изложены результаты фокус-группы с экспертами о перспективах развития данной профессии, и эти результаты продемонстрировали запрос на новые
образовательные программы, модели компетенций, обмен опытом между компаниями.
Выводы: полученные результаты позволяют сформировать выводы о направлениях развития новой профессии. Рост интереса к роли «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке труда приводит к перестройке спроса и предложения со стороны работодателей и работников в сфере работы с персоналом, что также должно быть отражено
в системе профессионального образования с учетом актуальной модели компетенций
для данной роли.
Ключевые слова: управление персоналом, HR-бизнес-партнер, рынок труда, профессиональные компетенции
Благодарности: авторы благодарят руководство АО «Уралэлектромедь» за предоставленную возможность проанализировать опыт компании в трансформации системы управления персоналом, а также руководство Совета по профессиональным квалификациям
в области управления персоналом и компанию HeadHunter за предоставление доступа
к данным платформы.
aDCH:CH 9DGHIE:C ED A>L:C=>>
.
z # &
z # &
124 © Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю., 2024
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
Для цитирования: Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнеспартнер в области управления персоналом» на рынке труда России // Ars Administrandi
(Искусство управления). 2024. Т. 16, № 1. С. 124–147. https://doi.org/10.17072/22189173-2024-1-124-147.
)
“HR-BUSINESS PARTNER” NEW ROLE
IN THE RUSSIAN LABOR MARKET
Svetlana B. Dolzhenko1, Ruslan A. Dolzhenko2, Dmitry Yu. Galenkovskii3
/ - / 3 ,
y
$- / 0 * ,
w
· ¤¤ ¤x}|{~{w|2
x
w}· ¤¤ ¤yy{xzy{
y
· ¤¤ ¤zx~|z{
w x
Abstract. Introduction: the current changes in social life affect labor market, forming
new professions and changing priorities in professional activity. The labor market
in the personnel management segment is experiencing similar changes; the professional sphere
has consistently undergone a transformation from personnel document management,
through personnel selection and development, to meeting the needs of business units
in the field of personnel. Objectives: to identify the prerequisites, study the current representation
and determine the prospects for the development of a HR-business partner role in the
Russian labor market. Methods: HeadHunter (hh.ru) platform data analysis, focus groups,
document analysis. Results: the article analyzes the data of the hh.ru platform for the period
from 2019 to 2022 in terms of HR-business partner role supply in the labor market. According
to our estimates, the presence of an HR-business partner role has grown 5 times over the past
4 years; the labor market is creating stable requirements for this role. The article presents
the results of an expert focus group on the development prospects for HR-business partner
profession, demonstrating a demand for new educational programs, competency models,
and the exchange of experience between companies. Conclusions: the presented results
provide for formulating ideas on the development of the profession. The growing interest
in HR-business partner role in the HR segment of the labor market brings about restructuring
of supply and demand on the part of employers and employees in the field of HR.
Keywords: personnel management, HR-business partner, labor market, professional
competencies
Acknowledgments: the authors express their gratitude to JSC “Uraelectromed” management
for the opportunity to analyze the company’s experience in the transformation of the personnel
management system, as well as the management of the Council for Professional Qualifications
in the Field of Personnel Management and the HeadHunter company for providing access
to the platform data.
For citation: Dolzhenko, S. B., Dolzhenko, R. A. and Galenkovskii, D. Yu. (2024), “HRbusiness partner” new role in the Russian labor market”, Ars Administrandi, 2024, vol. 16,
no. 1, pp. 124–147, https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-124-147.
125
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
ВВЕДЕНИЕ
В связи с ситуацией во внешней среде, запросами на повышение эффективности со стороны собственников и топ-менеджмента отечественного
бизнеса, накоплением внутренних противоречий и других факторов, растет
понимание, что трансформации становятся неотъемлемой частью жизни
любой компании, вне зависимости от ее размера и отраслевой принадлежности. Однако для быстрого и эффективного осуществления преобразований нужны структуры, механизмы, правила, которые обеспечивают их внедрение, причем на уровне и технологий, и людей. Особенно важна эта тема
на уровне персонала, так как именно он зачастую становится сдерживающей
силой, не позволяющей проявляться позитивным изменениям. В организациях, на рынке труда появляются новые роли, накапливается экспертиза
среди людей, которые приобретают опыт трансформаций и управления
людьми в условиях изменений. Одна из таких ролей – профессия «HR-бизнеспартнер», или «бизнес-партнер в управлении персоналом», которая предполагает содействие бизнес-подразделениям в реализации их запросов по поводу
специалистов. Для понимания возможностей и перспектив развития этого
сегмента профессиональной деятельности в сфере управления персоналом
нами было проведено соответствующее исследование.
Цель работы – выявить предпосылки, изучить текущую представленность
и определить перспективы развития роли HR-бизнес-партнера на рынке
труда Российской Федерации. Для этого рассмотрим теоретические вопросы
управления человеческими ресурсами, опишем результаты анализа кейсов
отечественных компаний, детально разберем данные платформы HeadHunter
(hh.ru) для поиска вакансий и резюме со стороны работодателей и потенциальных работников, представим результаты фокус-группы, которая была проведена в 2022 году с привлечением экспертов сферы управления персоналом.
МЕТОДОЛОГИЯ (ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ) ИССЛЕДОВАНИЯ
Понятие «HR-бизнес-партнер» уже давно используется в зарубежной теории и практике управления человеческими ресурсами. Эта роль начала формироваться в крупных компаниях в 1980-е годы в связи с запросом бизнеса
на увеличение эффективности всех функциональных областей, усилила эти
тенденции передача ряда подфункций на аутсорсинг в 90-е XX века. Параллельно шло осмысление трендов научным сообществом, что привело к активизации исследований в области управления персоналом. Начиная с 2010 года
большая часть работ ученых была связана с оценками эффектов от внедрения новой роли «HR-бизнес-партнера», трансформации функции управления персоналом и ее оцифровке в транснациональных компаниях (Багрий,
2010; Охлопкова, 2013). В последнее десятилетие европейские практики стали
внедряться в организациях разных стран, что привело к попыткам анализа
и сопоставления различных кейсов с учетом национальной специфики,
например: в Индии (Ananthram and Nankervis, 2013), Израиле (Qassoom, 2023),
Индонезии (Hutasoit, 2022), Китае (Braun and Warner, 2002), Ирландии (Roche
126
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
and Teague, 2012). Также начали изучаться практики использования HR-бизнеспартнеров в таких отраслях, как энергетический сектор (Sharma et al., 2022),
горнодобывающая промышленность (De Bruyn and Roodt, 2009) и др. Выводы
зарубежных ученых (Poor et al., 2015; Stříteský and Quigley, 2014; Vasumathi,
2018; Vlakh et al., 2019; Wach et al., 2021) показывают, что в каждом конкретном случае нужно учитывать особенности предприятия, отрасли, но, главное,
национальные особенности (менталитет, ценности), которые влияют на практику управления персоналом.
Обзор зарубежных исследований демонстрирует, что наиболее результативным в части внедрения новой роли HR-бизнес-партнера оказался опыт
европейских стран, во многом за счет большей готовности руководителей
подразделений напрямую работать с выделенными представителями кадровой службы. С точки зрения ряда исследователей, основным условием эффективности новой практики в сфере управления персоналом является наличие
определенных компетенций у HR-бизнес-партнеров (Armstrong and Taylor,
2023, p. 548; Caldwell, 2008). Кроме того, зарубежные ученые и практики заостряют внимание на продолжающуюся эволюцию новой роли – от партнера
в бизнес-подразделении, который решает в нем локальные задачи к стратегическому лидеру, отвечающему за реализацию стратегии в области управления персоналом (Bahuguna et al., 2009), развитие талантов (Boudreau and Ramstad, 2005), достижение бизнес-целей компании (Cascio, 2005), цифровизацию
HR-аналитики (Belizón and Kieran, 2022), внедрение проектного управления
в бизнесе (Piwowar-Sulej, 2017).
Первое упоминание понятия «HR-бизнес-партнер» в отечественных научных работах встречается в статье М. А. Багрий (Багрий, 2010). В дальнейшем
большинство исследователей рассматривали эту роль как современный подход к управлению персоналом в компании, который пришел к нам из зарубежной практики (Долгова, 2015, с. 48–50). Предпосылкой для его появления
стали запросы бизнеса на повышение эффективности работы персонала,
потребность в превращении HR-менеджеров в стратегических партнеров,
обладающих особым набором компетенций (Роздольская и др., 2018) и способных формировать команду в компании. Но уже тогда практики и исследователи начали задавать справедливые вопросы о сути роли, ее наполнении
функционалом, нормативном закреплении нового подхода к организации
работы HR-службы (Охлопкова, 2013, с. 28), и многие из этих вопросов остались неразрешенными до настоящего времени (Шершева, 2018).
Актуальность этой темы для нашей страны определяется еще и тем,
что роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» была закреплена в профессиональном стандарте «Консультант в области управления
персоналом1. Сложность заключается в том, что первичное функциональное
направление данного стандарта – оказание консультационных услуг в сфере
управления персоналом, которое, как правило, затрагивает частные вопросы
1
Об утверждении профессионального стандарта «Консультант в области управления персоналом» [Электронный ресурс]: Приказ М-ва труда и соц. защиты Рос. Федерации
от 04.04.2022 № 197н. URL: https://www.garant.ru/products/ipo/prime/doc/404499409/ (дата обращения: 14.01.2023).
127
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
и связано с деятельностью, осуществляемой для компании извне. Эту работу
могут выполнять коучи, бизнес-тренеры, консультанты по карьерному ориентированию и другие специалисты. Запрос на стандарт был сделан в 2015 году,
а работа по его формированию Советом по профессиональным квалификациям в области управления персоналом (далее – СПК УП) закончена в 2021-м.
Минтруд России утвердил стандарт в 2022 году, что выявляет ключевую проблему в подготовке подобного рода документов – долгий период разработки,
согласования и утверждения, приводящий к тому, что часть содержания
профстандарта теряет свою востребованность, а новые, актуальные направления деятельности не находят в нем отражения.
Анализ профессионального стандарта показал, что большой объем функций в нем связан с психологическими аспектами консультационной деятельности. Это может быть объяснено тем, что ключевым разработчиком его
является Московская школа практической психологии НОЧУ ВО «Московский институт психоанализа». Они исходили из установки, что «консультант – отдельный вид профессиональной деятельности, с присущими ему
компетенциями»2. Авторы статьи принимали участие в разработке стандарта
как представители Уральского государственного экономического университета, отвечая за вопросы эффективности управления персоналом в организации и обеспечения проектов операционной трансформации.
В настоящей статье речь идет о конкретной выделенной роли внутри
организации и HR-подразделении, исполнители которой занимаются вопросами на стыке работы с персоналом и деятельности бизнес-подразделения.
Нахождение этой роли должно быть регламентировано в первую очередь
в профессиональном стандарте «Специалист по управлению персоналом»,
и, по имеющейся информации, СПК УП рассматривает такую возможность.
В преддверии этой работы нами в качестве участников рабочей группы
СПК УП по мониторингу рынка труда в сегменте управления персоналом было
проведено исследование, результаты которого отражены в данной статье.
В нашем понимании HR-бизнес-партнер является специалистом в области управления персоналом, непосредственно участвующим в бизнеспланировании и реализации кадровой стратегии, ответственным за решение
вопросов, которые касаются управления персоналом в закрепленном подразделении; кроме того, он выполняет функцию организатора, помогающего
руководителям подразделений решать различные кадровые вопросы и разрабатывать решения, позволяющие персоналу максимально эффективно реализовывать свой потенциал (Верна и Гасюк, 2020, с. 269).
В основе концепции HR-бизнес-партнерства лежит представление
о формировании партнерских отношений между руководителем бизнесподразделения и представителем HR-службы либо HR-экспертами с рынка
(Алавердов и Алавердова, 2020). Первый выступает в качестве поставщика
задачи, второй обеспечивает ее выполнение с максимально высоким резуль2
Соответствие стандарту консультанта по управлению персоналом: что важно знать?
[Электронный ресурс] // Директор по персоналу: практич. журн. по упр. человеч. ресурсами.
2022. 27 июня. URL: https://www.hr-director.ru/news/74955-sootvetstvie-standartu-konsultanta-poupravleniyu-personalom-chto-vajno-znat (дата обращения: 02.01.2023).
128
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
татом и эффектом, в том числе привлекая коллег из подразделения по работе
с персоналом. Причем HR-бизнес-партнер выступает в качестве не исполнителя, а куратора. Непосредственное выполнение задач, оформление кадровых вопросов, обеспечение подбора, обучения и других функций управления персоналом реализуются еще одним представителем HR-подразделения
– HR-дженералистом (HR-generalist), универсальным исполнителем, который
обладает необходимыми компетенциями в различных предметных областях
HR-функции.
В период с 2012 по 2014 год отечественные компании начали активно внедрять новый подход к управлению персоналом через разграничение функционала HR-бизнес-партнеров и HR-дженералистов. Этот путь прошли, в частности, «Ростелеком», «Сбер», «Росатом», «Сибур». В дальнейшем практика не
получила необходимого распространения, закрепившись только в ряде крупных компаний с рядом локальных особенностей (Ботенева, 2023, с. 180).
Выделим ключевых стейкхолдеров, заинтересованных во внедрении
новой роли HR-бизнес-партнеров в деятельность компаний. По нашему мнению, таковыми являются:
– работодатели из числа крупного бизнеса, так как в структуре их компаний функция управления персоналом максимально детализирована и бизнес
заинтересован, чтобы за каждым подразделением был закреплен конкретный
специалист, понимающий технологические процессы и знающий всех работников;
– профессиональное сообщество специалистов по управлению персоналом, представленное различными объединениями экспертов, которых, по
нашим оценкам, в Российской Федерации более 120. Это сообщество заинтересовано в развитии профессиональной сферы, максимальном повышении
эффективности и значимости HR-службы для бизнеса;
– образовательная среда, ориентированная на подготовку HR-специалистов
на перспективу с опережением в несколько лет, чтобы выпускники соответствующих программ были востребованы на рынке труда;
– HR-специалисты, которые хотят уйти от узкого функционала кадровой
работы и рекрутинга и заинтересованы в профессиональном росте, связанном с удовлетворением запросов бизнеса.
Последние несколько лет в применении и распространении изучаемого
нами подхода наблюдается ренессанс. Многие крупные компании все активнее начинают использовать HR-бизнес-партнерство в своей деятельности
(Пономарева и Сабитова, 2022, с. 6), в том числе в промышленности, которая
всегда отличалась высоким уровнем консерватизма по отношению к новым
технологиям (Полякова и Пушина, 2020). При этом роль HR-дженералистов
не нашла своего закрепления, да и само понятие практически ушло из обихода. Можно утверждать, что современный подход является развитием первичного и реализуется в качестве концепции HR-бизнес-партнерства 2.0,
в которой работают HR-специалисты нового поколения (Рудак, 2017).
Особо отметим, что выделение новой роли приобретает максимальную
ценность для бизнеса только в связке с пересмотром и оптимизацией бизнесподходов к управлению персоналом, централизацией функции с после129
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
дующим выделением в самостоятельное структурное подразделение (центр
обслуживания), максимальной цифровизацией и автоматизацией процессов
(1С: Кадры, SAP SuccessFactors, Directum HR Pro, собственное решение).
Согласно базовым представлениям Дейва Ульриха, которого считают основоположником концепции HR-бизнес-партнерства, специалист в этой области
должен заниматься только стратегическими вопросами управления персоналом,
обеспечивать каскадирование операционных вопросов на центры экспертизы,
специализирующиеся на выполнении отдельных функций (Ulrich, 1996, p. 12–29).
С учетом современных подходов к разделению функций в сфере управления персоналом можно разграничить функционал HR-бизнес-партнера
по отношению к другим коллегам из HR-подразделения следующим образом
(рис. 1).
Рис. 1. Разграничение функционала в сфере управления персоналом на стратегическую
и операционную компоненты / Fig. 1. Separation of personnel management functions
into strategic and operational components
Источник: разработано и составлено авторами.
Необходимость подобного разграничения обусловлена запросами бизнеса:
все то, что отвечает ключевым стратегическим задачам, должно быть в фокусе
внимания руководителя компании и его HR-директора, остальное может быть
в перспективе оптимизировано, автоматизировано либо устранено. Соответ130
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
ственно, для бизнеса важно, чтобы в компании необходимые человеческие
ресурсы были в требуемом для реализации задач объеме, а также чтобы они
использовались максимально эффективно. Именно решение этих двух задач
должно быть в фокусе внимания HR-бизнес-партнера, так как это сближает
позиции бизнеса как заказчика и HR-подразделения как исполнителя.
Как видно из рисунка 1, реализацию стратегической компоненты функции
управления персоналом отражают три показателя: управление стоимостью
персонала, управление производительностью труда, управление вовлеченностью персонала. Именно они позволяют оценивать результативность и эффективность работы по управлению персоналом. Когда показатели измерены,
директор по персоналу может говорить с руководителем на понятном ему
языке цифр и решать актуальные для бизнеса задачи. Если HR-бизнес-партнер
способен управлять этими тремя показателями в бизнес-подразделении,
то он может влиять и на результаты деятельности компании.
Дейв Ульрих, предлагая свою модель, исходит из двух критериев: ориентация внимания и фокус во времени. Каждый из критериев имеет два варианта направления: ориентация на людей или на процессы, операционный
или стратегический фокус (рис. 2).
Рис. 2. Новые роли в системе управления персоналом /
Fig. 2. New roles in the personnel management system
Источник: (Ulrich, 1998)3.
3
Ulrich D. A new mandate for human resources [Online] // Harvard Business Review. 1998. Feb.–
March. URL: https://hbr.org/1998/01/a-new-mandate-for-human-resources (Accessed Jan. 23, 2023).
131
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Исходя из этой модели, можно выделить четыре новые роли, которые
могут реализовываться в HR-службе в новых условиях (рис. 3). По мнению
Дейва Ульриха, именно HR-бизнес-партнер – функция, которая является ключевой и отвечает за организационную архитектуру, обеспечивает реализацию
стратегии компании на местах, связывает цели бизнеса и персонала (рис. 3).
Рис. 3. Модель системы управления персоналом Дейва Ульриха /
Fig. 3. The Dave Ulrich model of personnel management system
Источник: (Ulrich, 1998)4.
В предложенной модели для управления персоналом в современной компании необходимы три роли:
1) HR-бизнес-партнеры, отвечающие за организацию взаимодействия
и налаживания доверия между руководителем подразделения и HR-службой;
2) центр экспертизы, ответственный за методическую проработку
решений в кадровой сфере, использование лучшего опыта с внешнего рынка
и его адаптацию с учетом особенностей компании;
3) операционный офис, реализующий текущие HR-услуги на местах
по стандартам, разработанным центром экспертизы, с учетом запросов
HR-бизнес-партнеров.
Следовательно, в каждой крупной компании новую функцию управления
персоналом можно встроить в один из четырех блоков:
1) корпоративный центр управления человеческими ресурсами, который определяет и развивает стратегии управления человеческими ресурсами
и несет ответственность за обеспечение общей эффективности и устойчивости стратегии, оказываемых услуг и новой операционной модели. Данный центр состоит из директора по управлению человеческими ресурсами – HR-директора и подчиняющихся ему руководителей направлений.
Они учитывают бизнес-потребности бизнес-партнеров и определяют соот4
132
Ibid.
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
ветствующие стратегии по управлению человеческими ресурсами, которые
будут использованы в центре экспертизы для создания необходимых политик
и процедур.
Уровень руководителей включает в себя директора по управлению человеческими ресурсами, руководителей центров экспертизы, руководителя
сервисного центра, руководителя бизнес-партнеров по управлению человеческими ресурсами (при количестве бизнес-партнеров более 5 человек);
2) центры экспертизы, состоящие из специалистов в той или иной предметной области управления персоналом. Подобные центры выступают методологами процессов, формируют политики и предоставляют программу
и консультации в области управления человеческими ресурсами. Их предназначение – в создании методологии, поддерживающей основные процессы
управления персоналом. Каждый центр экспертизы обеспечивает охват всех
процессов и политик управления персоналом. Он не участвует в выполнении
операционных задач, но его сотрудники являются экспертами в предметных
областях, передающими лучшие знания по проектированию и разработке
процессов и методологии;
3) бизнес-партнеры в сфере управления персоналом. Эти представители
службы управления персоналом для бизнеса являются исходными контактными лицами при формировании стратегического и долгосрочного спроса,
оказывают консультационную поддержку. Функциональные бизнес-партнеры
подотчетны главному директору по управлению персоналом. Их количество
зависит от размеров компании, а также наличия ключевых функциональных бизнес-подразделений. Клиентами бизнес-партнеров является функция
(например, продажи) или кластер функций (например, связи с общественностью, ИТ, финансы). Распределение по функциям (кластерам функций) обеспечивает наличие у подразделений интегрированного и согласованного подхода к управлению человеческими ресурсами, выявлению/развитию талантов;
4) сервисный центр. Эта команда специалистов обеспечивает операционную поддержку внутренних клиентов по вопросам управления персоналом
(поиск, оценка, мотивация и т. д.). На них приходится основная часть административных работ и справочных услуг по ежедневным вопросам о политиках
и процедурах в организации. Сервисный центр может быть централизованным или децентрализованным. Децентрализованные подразделения оказывают сервисную поддержку и обеспечивают личное взаимодействие в удаленных местах.
В сервисном центре предусмотрены три роли:
– универсальные специалисты, оказывающие первую линию поддержки
клиентам, такую как ежедневные вопросы или запросы по управлению человеческими ресурсами согласно процессам и политикам, которые установлены
центром экспертиз;
– операционисты, выполняющие обработку операций;
– специалисты, выполняющие комплексные обязанности там, где необходимы знания, мнение и опыт касательно политик и процессов, установленных
центром экспертиз. Соответственно, если специалисты сервисного центра
не могут решить вопрос, он скалируется до уровня центра экспертиз.
133
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
В этом подходе меняется роль руководителя службы по работе с персоналом. Он перестает быть директором по персоналу, обладающим максимальной экспертизой в предметной области; его роль теперь сводится к лидерству
над командой: отбору лучших талантов с рынка, оценке, мотивации и развитию вверенных ему людей. Но при этом он продолжает отвечать за бизнеспоказатели всей компании. Подход, сформулированный Дейвом Ульрихом,
послужил толчком для поиска направлений развития функции управления
персоналом; с учетом местных и отраслевых особенностей он используется
в предложенном виде до сих пор.
Далее рассмотрим представленность роли HR-бизнес-партнера в отечественной практике через анализ данных рынка труда и экспертных мнений
специалистов в предметной области.
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Для оценки востребованности специалистов профиля «HR-бизнеспартнер» на рынке труда Российской Федерации нами был проведен анализ
данных платформы HeadHunter (hh.ru) – агрегатора объявлений о вакансиях,
резюме соискателей. Период, за который анализировались данные, – с 2019го по 2022-й. Из общей выгрузки были отобраны и очищены объявления
о вакансиях в категориях «управление персоналом, тренинги», «административный персонал», «высший менеджмент». Рассматривались объявления
во всех представленных отраслях, вне зависимости от опыта работы, типа
занятости, рабочего графика. Из общего объема были отобраны объявления
о вакансиях, в которых фигурируют названия роли в виде “HR BP”,
“HR business partner”, «HR бизнес партнер», «бизнес-партнер». Для исследования выборка формировалась по следующему принципу: по одной вакансии
от каждой компании (так как описание зачастую одинаковое) и все вакансии
кадровых агентств (так как очень часто HR-бизнес-партнера ищут именно
агентства). После подготовительного этапа было принято решение исключить из выборки дублирующиеся объявления по одной организации, выложенные в промежуток менее одного месяца, так как это позволяет устранить
задвоение.
После очистки данных, их обобщения и классификации нами была получена следующая выборка объявлений (табл. 1).
В таблице 1 представлен топ-10 регионов по количеству объявлений
о вакансиях в роли «Бизнес-партнер в области управления персоналом».
По востребованности данной роли лидируют Москва, Санкт-Петербург
и Свердловская область. В целом можно сделать вывод о восьмикратном росте
количества соответствующих вакансий за последние четыре года. В Москве
рост составил с 232 до 386 человек. Всего за это время по России было выложено 4 366 объявлений о вакансиях бизнес-партнера в области управления
персоналом.
134
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
Таблица 1 / Table 1
Количество вакансий бизнес-партнера в области управления персоналом на рынке труда
России в разрезе регионов за период 2019–2022 гг. / Vacancies for a business partner
in the field of personnel management in the labor market of the Russian Federation by regions,
2019–2022
Регион
Москва
Санкт-Петербург
Свердловская область
Республика Татарстан
Новосибирская область
Нижегородская область
Краснодарский край
Самарская область
Воронежская область
Московская область
Прочие
Всего
2019 г.
2020 г.
2021 г.
2022 г.
Общий итог
232
79
23
31
23
21
19
14
13
3
115
573
325
122
48
36
53
22
18
34
26
5
229
918
752
220
88
54
57
65
32
45
29
37
376
1 755
386
142
51
57
24
26
48
14
25
31
316
1 120
1 695
563
210
178
157
134
117
107
93
76
1 036
4 366
Источник: составлено авторами.
Рассмотрим требования к опыту работы для данной должности, так как
это позволяет оценить уровень профессионализма кандидатов (табл. 2).
Таблица 2 / Table 2
Требования к опыту работы кандидатов на должность HR-бизнес-партнера /
Job experience requirements for candidates for the position of HR business partner
Требования к опыту
Нет
опыта
От 1 года
до 3 лет
От 3
до 6 лет
Более
6 лет
Не
указано
Общий
итог
Количество вакансий
115
1 221
2 456
490
84
4 366
Источник: составлено авторами.
По таблице 2 можно сделать вывод, что у работодателей есть представление о том, что роль бизнес-партнера в области управления персоналом является высокопрофессиональной, требует опыта работы (в основном от 1 года
до 6 лет). Интервью с экспертами в сфере управления персоналом подтвердили гипотезу о большом значении профессионального опыта для кандидата
на рассматриваемую должность, причем как в сфере работы с персоналом,
так и по основной для бизнес-подразделения деятельности. Таким образом,
портрет идеального кандидата на должность предполагает наличие двух
образований: в сфере управления персоналом и профессионального (например, для производственного цеха – технического).
135
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Обзор предложений работодателей показал значительный разброс уровня
заработной платы в должности – от 40 до 300 тыс. рублей, который во многом
обусловлен территориальными различиями (наибольший уровень дохода
в должности представлен в вакансиях г. Москвы), а также размерами компаний. С одной стороны, это говорит об отсутствии сформированных требований со стороны предложения (работодателей), с другой – не позволяет
использовать данные о заработных платах в качестве релевантного источника
информации о должности и ее значении для компаний.
Следующим нашим шагом стал обзор успешных кейсов внедрения роли
HR-бизнес-партнера в деятельность компаний. В число анализируемых предприятий попали Уральская горно-металлургическая компания, «Сбер», «Росатом»,
«Ростелеком», Уральский банк реконструкции и развития. Наиболее успешным
примером внедрения был определен «Росатом», и с точки зрения времени, затраченного на реализацию проекта, и с точки зрения полученных эффектов (количество оптимизированных процессов, назначения на должность бизнес-партнеров,
сокращение ставок). Например, в общей сложности в компании было стандартизировано и унифицировано 72 бизнес-процесса, которые последовательно передавались в отдельную инсорсинговую структуру АО «Гринатом»5. Часть бизнеспроцессов была автоматизирована; создан институт бизнес-партнеров (26 ставок,
на которые в 2019 году назначены 22 человека); в 2021 году реализована образовательная программа по развитию HR-бизнес-партнеров и для обеспечения их деятельности организовано 13 клиентских HR-сервисов; проведено проектирование
и пилотирование сквозных процессов с новой ценностью для бизнес-заказчиков
и другие активности.
Для подбора, оценки и развития сотрудников на должности «HR-бизнеспартнер» в «Росатоме» была разработана модель компетенций бизнес-партнера
в области управления персоналом, которая включала в себя следующие компетенции:
– управление кадровым потенциалом и трудовыми ресурсами;
– управление совокупным вознаграждением и управление эффективностью деятельности;
– управление корпоративной культурой;
– понимание бизнеса и стратегии, организационное развитие;
– управление изменениями и коммуникациями;
– управление проектами.
Все кандидаты на должность прошли первичный отбор, оценку и профессиональное тестирование для определения индивидуальной траектории
обучения. Для развития компетенций в последующем новички в должности
прошли обязательное очное обучение, перекрестные стажировки, обмен опытом и реализацию индивидуальных планов развития.
Типовая структура HR-подразделения ГК «Росатом» в настоящее время
выглядит следующим образом (рис. 4). В ней выделяется четыре ключевые
роли: HR-директор, HR-бизнес-партнеры, подразделение по компенсациям
и льготам (C&B), подразделение по обучению и развитию (T&D).
5
«Гринатом» – ИТ-интегратор госкорпорации «Росатом», обеспечивающий услуги организациям атомной отрасли по направлениям «ИТ», «бухгалтерия», «управление персоналом»,
«документооборот», «экономика и контроллинг».
136
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
Рис. 4. Типовая структура HR-подразделения ГК «Росатом» /
Fig. 4. Typical structure of the HR department of “Rosatom” state corporation
Источник: составлено авторами.
Обзор кейсов других компаний показал, что трансформация HR-функции
занимает в общей сложности два года плюс год на адаптацию, за счет автоматизации и централизации HR-процессов в отдельной структуре обеспечивается оптимизация численности HR-подразделения на 10–15 %, профильные
функции, как правило, сосредоточены в центрах HR-компетенций, находящихся в структуре HR-службы.
Для понимания особенностей развития роли «HR-бизнес-партнер в области управления персоналом» нами была проведена фокус-группа с экспертами
в этой предметной области, которые обладают опытом работы в данной должности не менее трех лет, занимались проектами перестройки подходов к взаимодействию подразделения по работе с персоналом и бизнес-подразделений.
В фокус-группу были включены одиннадцать человек, из которых один представлял промышленную отрасль, пять – банковскую отрасль, четыре – ритейл
и два – сферу цифровых технологий.
Перед участниками фокус-группы были поставлены пять вопросов, которые они обсуждали в рамках мини-групп, меняя состав для обеспечения
однородности ответов:
1. Какие тренды в развитии профессиональной деятельности в сфере
управления персоналом актуальны на ближайшие 5 лет? (Назвать не более
5 трендов.)
2. Какие направления перестройки роли HR-службы в деятельности компании можно выделить в перспективе 5 лет? (Назвать не более 5 направлений.)
3. Какие функции в сфере управления персоналом могут исчезнуть
или появиться в ближайшие 5 лет?
4. Какими компетенциями должен обладать бизнес-партнер в области управления персоналом для обеспечения эффективной деятельности
HR-службы и подразделения, которое он курирует? (Назвать не более 5 компетенций.)
137
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
5. Какие ключевые показатели эффективности (КПЭ) в работе бизнеспартнера в области управления персоналом являются актуальными и в полной мере могут отразить суть и эффективность его работы? (Назвать не более
5 показателей.)
На первый вопрос были сформулированы пять трендов в сфере управления персоналом (всего предложили девять вариантов, но в ходе обсуждения
ограничились пятью).
Экспертам было предложено обсудить возможности и направления трансформации роли HR-бизнес-партнера в ближайшей перспективе. Фокус-группа
пришла к общему представлению, что роль прочно зафиксируется в крупных
и средних предприятиях, начнет распространяться в органах власти, значение бизнес-партнера в сфере управления персоналом усилится. Отдельно
эксперты обсудили возможности получения необходимого образования
в учебных заведениях страны. Обзор рынка образования показал, что лишь
в одном вузе обеспечивается профильное образование уровня магистратуры
«HR-бизнес-партнер» – Уральском государственном экономическом университете6 и в более чем двадцати структурах реализуется дополнительное профессиональное образование по данному направлению. В ходе фокус-группы
подтвердился запрос экспертов на наличие образования и опыта в сфере
анализа данных о людях и управления вовлеченностью персонала (Гиниева
и Долженко, 2016, с. 40–45; Долженко, 2019, с. 66–68).
На третий вопрос была предложена следующая схема трансформации
функции управления персоналом (табл. 3).
Отдельно отметим, что в ходе обсуждения этого вопроса экспертами было
предложено обратить внимание на наименование роли и должности. Во второй волне внедрения практики HR-бизнес-партнерства проявил себя запрос
на отказ от англицизмов (HR BP, HR-бизнес-партнерство, HR-дженералист).
Отечественные компании предпочитают вводить такие должности,
как «партнер в сфере управления персоналом», «главный специалист
по работе с персоналом», «куратор сферы управления персоналом в подразделении» и т. п. Все эти должности воплощают ключевую идею концепции
HR-бизнес-партнерства о том, что при руководителях подразделений находятся специалисты по управлению персоналом, которые помогают им решать
вопросы с подбором, обучением, мотивацией, карьерой и другими HR-темами,
но функционально подчиняются директору по персоналу.
В ходе обсуждения эксперты выделили проблемы, мешающие отечественным компаниям внедрить новую роль бизнес-партнера в области управления
персоналом:
– руководители бизнес-подразделений не понимают сути подхода и предназначение HR-бизнес-партнеров;
– несмотря на значительный рост количества резюме на должность
«HR-бизнес-партнер», многие из кандидатов не обладают необходимыми
компетенциями и зачастую называют должность для привлечения внимания;
6
Экономика человеческих ресурсов: HR-бизнес-партнер. Прикладная магистратура [Электронный ресурс]. URL: http://ehr.usue.ru/ (дата обращения: 14.01.2023).
138
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
Таблица 3 / Table 3
Направления оптимизации функции управления персоналом по мнению экспертов /
Directions for optimizing the function of personnel management according to experts
Функция
Рекрутинг
Кадровый документооборот
Автоматизация
Использование
сторонних платформенных решений
Цифровизация
процедур документооборота
Миграция
Сдерживающие
факторы
Передача на аутсорсинг направления
“executive search”
(подбор топов)
–
–
Онлайн-обучение Спецпрограммы
Обучение и раздля менеджмента
витие (Пономарева для массовых
и Сабитова, 2022) должностей
в сторонних образовательных центрах
Внедрение и ин–
Оплата труда
и КПЭ (Охлопкова, теграция системы
2013)
планирования
ресурсов предприятия (ERP),
кадровых и бухгалтерских модулей
–
Передача функции
Корпоративная
корпоративных мекультура и внуроприятий в аутсортренние коммунисинговую компанию
кации
Сохраняющиеся
различия в статусе
бумажных и электронных документов
–
Нормативное регулирование вопросов персональных
данных, защита
конфиденциальной
информации
Высокий консерватизм персонала, приводящий
к усложнению процесса трансформации корпоративной
культуры
Источник: составлено авторами.
– HR-бизнес-партнер для эффективной реализации своих функций должен глубоко погрузиться в специфику работы компании и подразделения,
что зачастую приводит к тому, что HR-службе проще найти кандидата на должность не на рынке, а в самом подразделении;
– внедрение новой роли возможно только после того, как проведен аудит
действующих функций в области управления персоналом, осуществлена
их оптимизация, внедрены системные программные комплексы, которые обеспечивают сопровождение кадровой работы.
В ходе обсуждения четвертого вопроса экспертами были предложены
следующие компетенции бизнес-партнера в области управления персоналом,
которые также были разнесены по двум категориям – soft (мягкие) и hard
(твердые) навыки:
139
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
− people management (управление персоналом) – hard;
− процесс и инструменты принятия решений – soft;
− навыки переговоров и влияния – soft;
− управление экономической эффективностью деятельности – hard;
− управление конфликтами – soft;
− эффективные коммуникации – soft;
− психология отношений между людьми – soft;
− организационная культура и внутренние коммуникации – hard;
− HR-аудит – hard.
Данный набор компетенций является базовым, то есть включает первоочередные компетенции HR-бизнес-партнеров. В зависимости от особенностей бизнеса, запросов работодателя он может быть скорректирован и сужен
до конкретных направлений. В свою очередь, по каждой из компетенций
должны быть сформированы шкала оценки выраженности компетенции,
рекомендации по ее развитию и составлению индивидуальных планов развития. Эти компетенции должны стать «скелетом» системы управления персоналом, на которую «нанизываются конкретные мышцы» функционала.
Важным вопросом, связанным с организацией работы бизнес-партнеров
в сфере управления персоналом, является перечень ключевых показателей
эффективности (КПЭ), по которым должна оцениваться результативность
их деятельности. В ходе обсуждения был предложен расширенный перечень КПЭ HR-бизнес-партнера, из которого каждым экспертом отобраны
три самых важных показателя. Итоговый выбор КПЭ представлен следующими вариантами:
− EBITDA на одного сотрудника (топ-3 КПЭ);
− укомплектованность штата (топ-3 КПЭ);
− уровень вовлеченности персонала (топ-3 КПЭ);
− средний срок заполнения вакансий (в календарных днях);
− своевременное и четкое исполнение приказов руководства, которые
имеют отношение к деятельности HR-бизнес-партнера;
− удовлетворенность HR-сервисами со стороны руководителя подразделения.
Кроме того, эксперты встречно отметили, что у каждого руководителя
подразделения в портфеле КПЭ будет несколько прямо связанных со сферой
управления персоналом, а у директора по персоналу и HR-бизнес-партнеров
ключевым КПЭ по компании и курируемому подразделению должен стать
показатель производительности труда. Как сообщил один из экспертов, «роль
HR-бизнес-партнера обладает фундаментальной значимостью для руководителя бизнес-подразделения. Он должен стать для менеджера правой рукой,
решающей все возникающие проблемы в сфере управления персоналом,
в том числе отвечающей за развитие личных и профессиональных компетенций руководителя. Для этого уровень доверия между ними должен быть максимальным, и чтобы его достичь, должно пройти время и быть реализовано
множество совместных задач».
140
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Можно сделать однозначный вывод, что несмотря, а во многом и благодаря
изменениям на рынке труда, в обществе, на предприятиях, бизнес пытается
искать новые подходы к работе, способные обеспечить б льшую производительность труда работников, их вовлеченность, клиентоориентированность.
Одним из таких подходов стала концепция HR-бизнес-партнерства, которая
пришла в отечественную практику в 2010 году в виде заимствования зарубежного подхода, почти через десятилетие была пересмотрена и сейчас получает
все большее распространение на отечественных предприятиях. За последние
несколько лет мы видим бум со стороны спроса на рынке труда на людей,
обладающих экспертизой в данной предметной области. Эксперты, которые
приняли участие в фокус-группе в рамках нашего исследования, подтверждают эту динамику, отмечают сохранение интереса в среднесрочной перспективе и дальнейшее развитие системы обеспечивающих задач и функций
(разработка новых образовательных программ, формирование модели компетенций, появление новых КПЭ и др.).
Для того чтобы эти начинания были оперативно и эффективно реализованы,
как минимум, необходимо вовлечение сообщества экспертов в сфере управления персоналом, которые помогут с осмыслением трансформаций данной
предметной сферы, разработкой рекомендаций по их развитию и внедрению
в максимально возможное количество отечественных организаций и структур.
В условиях все большей автоматизации и цифровизации многих
HR-процессов возрастает потребность в высококомпетентных партнерах
с масштабным мышлением и быстрой скоростью реакции на уникальные
события во внешней и внутренней средах организации. Бизнес-партнер
нового поколения по большому счету является партнером всей экосистемы
HR и бизнеса, вверенного ему подразделения.
Список источников
Алавердов А. Р., Алавердова Т. П. Проблемы бизнес-взаимодействия организации работодателя с профессиональными HR-консультантами в процессе
антикризисного управления персоналом // Проблемы теории и практики
управления. 2020. № 12. С. 143–159.
Багрий М. А. HR-бизнес-партнер – эффективная поддержка бизнеса [Электронный ресурс] // Управление человеческим потенциалом. 2010. № 3. С. 174–
178. URL: https://grebennikon.ru/article-zjbr.html (дата обращения: 14.03.2023).
Ботенева М. В. Проблемы трансформации традиционного функционала
специалиста по управлению персоналом к роли HR-партнера // Вестник Томского государственного университета. Экономика. 2023. № 63. С. 170–186.
https://doi.org/10.17223/19988648/63/10.
Верна В. В., Гасюк В. А. Трансформация роли HR-менеджера в организациях: от менеджера по персоналу до бизнес-партнера // Экономика устойчивого развития. 2020. № 2. С. 267–271.
Гиниева С. Б., Долженко Р. А. Внутренний краудсорсинг как инструмент
вовлечения персонала // Управленец. 2016. № 3. С. 36–46.
141
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Долгова С. А. Бизнес-партнер: новое веяние или старая песня на новый лад?
[Электронный ресурс] // Управление развитием персонала. 2015. № 1. С. 48–55.
URL: https://grebennikon.ru/article-8ekq.html (дата обращения: 14.03.2023).
Долженко Р. А. People Data («данные о людях») как новое направление работы с человеческими ресурсами // Вестник Омского университета.
Серия «Экономика». 2019. Т. 17, № 1. С. 63–72. https://doi.org/10.25513/18123988.2019.17(1).63-72.
Охлопкова Н. Е. Возвращение к истокам, или что должен знать «комиссар
бизнеса» // Кадровик. 2013. № 5. С. 26–32.
Полякова Е. В., Пушина Н. Н. HRBP на производстве // Социальноэкономическое управление: теория и практика. 2020. № 1. С. 59–61.
Пономарева О. Я., Сабитова Е. А. Кадровое партнерство как условие развития бизнеса и образования // Управление персоналом и интеллектуальными
ресурсами в России. 2022. Т. 11, № 2. С. 6–14. https://doi.org/10.12737/23057807-2022-11-2-6-14.
Роздольская И. В., Ледовская М. Е., Мозговая Ю. А. Реализация компетенций HR-бизнес-партнеров в формате проактивного сотрудничества при осуществлении стратегических проектов в системе менеджмента предприятия //
Вестник Белгородского университета кооперации, экономики и права. 2018.
№ 3. С. 153–165. https://doi.org/10.21295/2223-5639-2018-153-165.
Рудак И. К. HR-бизнес-партнер – HR нового поколения // Управление
человеческими ресурсами – основа развития инновационной экономики.
2017. № 7. С. 233–237.
Шершева А. С. Модель «HR бизнес-партнер»: подходы, проблемы, решения // Финансовая экономика. 2018. № 4. С. 395–396.
Ananthram S., Nankervis A. Strategic agility and the role of HR as a strategic
business partner: An Indian perspective // Asia Pacific Journal of Human Resources.
2013. Vol. 51, № 4. P. 454–470. https://doi.org/10.1111/1744-7941.12004.
Armstrong M., Taylor S. Armstrong’s handbook of human resource management
practice: A Guide to the theory and practice of people management. 16th ed. London,
New York: Kogan Page, 2023. 800 p.
Bahuguna P. C., Kumari P., Srivastava S. K. Changing face of human resource
management: A strategic partner in business // Management and Labour Studies.
2009. Vol. 34, № 4. P. 563–581. https://doi.org/10.1177/0258042X0903400.
Belizón M. J., Kieran S. Human resources analytics: A legitimacy process //
Human Resource Management Journal. 2022. Vol. 32, № 3. P. 603–630. https://doi.
org/10.1111/1748-8583.12417.
Boudreau J. W., Ramstad P. M. Talentship and the evolution of human resource
management: From professional practices to strategic talent decision science //
Human Resource Planning Journal. 2005. Vol. 28, № 2. P. 17–26.
Braun W. H., Warner M. Strategic human resource management in western multinationals in China: The differentiation of practices across different
ownership forms // Personnel Review. 2002. Vol. 31, № 5. P. 553–579. https://doi.
org/10.1108/00483480210438762.
Caldwell R. HR-business partner competency models: Re-contextualising effectiveness // Human Resource Management Journal. 2008. Vol. 18, № 3. P. 275–294.
https://doi.org/10.1111/j.1748-8583.2008.00071.x.
142
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
Cascio W. F. From business partner to driving business success: The next step
in the evolution of HR management // Human Resource Management. 2005. Vol. 44,
№ 2. P. 159–163. https://doi.org/10.1002/hrm.20058.
De Bruyn L., Roodt G. Applying the criteria of Ulrich and Brockbank
for the assessment of the role of human resources as a strategic business partner
in a mining company // SA Journal of Human Resource Management. 2009. Vol. 7,
№ 1. P. 176–186. https://doi.org/10.4102/sajhrm.v7i1.200.
Hutasoit M. F. Human resource management of PT. Nestle Indonesia Panjang
Factory Lampung, Indonesia // Economic, Management, and Social Sciences Journal (ECOMANS). 2022. Vol. 1, № 2. P. 36–44. https://doi.org/10.56787/ecomans.
v1i2.2.
Piwowar-Sulej K. The concept of HR business partner in a project-oriented organization // Central European Review of Economics and Management. 2017. Vol. 1,
№ 2. P. 77–90.
Poór J., Slavic A., Berber N. The competences of HR managers and their impact
on the organizational success of MNCs’ subsidiaries in the CEE region // Central
European Business Review. 2015. Vol. 4, № 1. P. 5–13. https://doi.org/10.18267/j.
cebr.114.
Qassoom M. The role of the human resources business partner (HRBP) manager
in dealing with economic crises in organizations in the public sector in Israel //
Global Scientific Journal. 2023. Vol. 11, № 3. P. 1222–1251.
Roche W. K., Teague P. Business partners and working the pumps: Human
resource managers in the recession // Human Relations. 2012. Vol. 65, № 10. P. 1333–
1358. https://doi.org/10.1177/0018726712451282.
Sharma A., Tyagi R., Verma A. et al. Review on digitalisation and artificial intelligence in human resource function of energy sector // Water and Energy International. 2022. Vol. 65, № 2. P. 38–46.
Stritesky M., Quigley M. J. D. Designing HR organizational structures in terms
of the HR business partner model principles from the perspective of Czech organizations // Central European Business Review. 2014. Vol. 3, № 1. P. 42–50. https://doi.
org/10.18267/j.cebr.74.
Ulrich D. Human resource champions: The next agenda for adding value
and delivering results. Harvard: Harvard Business Press, 1996. 304 p.
Vasumathi A. The impact of demographic profile on SHRM strategies
of middle-level HR managers in IT firm, India // International Journal of Services
and Operations Management. 2018. Vol. 30, № 3. P. 383–403. https://doi.org/10.1504/
IJSOM.2018.092610.
Vlakh E., Volkova N., Pomyalova V. Cultural sensitivity to HR business partner’s competencies: Insights from job advertisements across six countries // Annual
GSOM emerging markets conference 2019: Conference book / Ed. by Yu. B. Ilina,
A. A. Mityaeva. St. Petersburg: Graduate School of Management, 2019. P. 387–389.
Wach B. A., Wehner M. C., Kabst R. Performance implications of the HR business
partner model and the mediating role of internal efficiency: A comparison between
Germany and the United Kingdom // International Journal of Human Resource
Management. 2021. Vol. 33, № 20. P. 4113–4150. https://doi.org/10.1080/0958519
2.2021.1943490.
143
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Информация об авторах
C. Б. Долженко – кандидат экономических наук, доцент, заведующий
кафедрой экономики труда и управления персоналом ФГБОУ ВО «Уральский
государственный экономический университет», 620144, Россия, г. Екатеринбург, ул. 8 Марта/Народной Воли, 62/45
SPIN-код (РИНЦ): 8557-7373
AuthorID (РИНЦ): 148831
Web of Science ResearcherID: B-5311-2018
Р. А. Долженко – доктор экономических наук, доцент, профессор кафедры
экономики труда и управления персоналом ФГБОУ ВО «Уральский государственный экономический университет», 620144, Россия, г. Екатеринбург, ул. 8
Марта/Народной Воли, 62/45
SPIN-код (РИНЦ): 8576-4140
AuthorID (РИНЦ): 617562
Web of Science ResearcherID: J-2847-2015
Scopus Author ID: 57201478562
Д. Ю. Галенковский – директор по работе с персоналом АО «Уралэлектромедь», 624091, Россия, г. Верхняя Пышма, пр-т Успенский, 1
SPIN-код (РИНЦ): 6892-7623
AuthorID (РИНЦ): 293996
Вклад авторов: все авторы сделали эквивалентный вклад в подготовку
публикации.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
Статья поступила в редакцию 06.02.2023; одобрена после рецензирования
22.08.2023; принята к публикации 22.08.2023.
References
Alaverdov, A. R. and Alaverdova, T. P. (2020), “Problems of business interaction
between an employer organization and professional HR consultants in the process
of anti-crisis personnel management”, Problems of Management Theory and Practice,
no. 12, pp. 143–159.
Bagriy, M. A. (2010), “HR business partner – Effective business support”,
Upravlenie chelovecheskim potentsialom, no. 3, pp. 174–178 [Online], available at:
https://grebennikon.ru/article-zjbr.html (Accessed March 14, 2023).
Boteneva, M. V. (2023), “Problems of transformation of the traditional HR
officer’s functionalities to the role of an HR partner”, Tomsk State University Journal
of Economics, no. 63, pp. 170–186, https://doi.org/10.17223/19988648/63/10.
Verna, V. V. and Gasyuk, V. A. (2020), “Transforming the role of HR manager
in organizations: From HR manager to business partner”, Economics of sustainable
development, no. 2, pp. 267–271.
144
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
Ginieva, S. B. and Dolzhenko, R. A. (2016), “Internal crowdsourcing
as an instrument of personnel involvement”, Upravlenets – The Manager, no. 3,
pp. 36–46.
Dolzhenko, R. A. (2019), “People Data as a new trend in human resource
management”, Herald Of Omsk University. Series “Economics”, vol. 17, no. 1,
pp. 63–72, https://doi.org/10.25513/1812-3988.2019.17(1).63-72.
Dolgova, S. A. (2015), “Business partner: A new trend or an old song in a new
way?”, Upravlenie razvitiem personala, no. 1, pp. 48–55 [Online], available at: https://
grebennikon.ru/article-8ekq.html (Accessed March 14, 2023).
Okhlopkova, N. E. (2013), “Back to basics, or what a “commissioner of business”
needs to know”, Kadrovik, no. 5, pp. 26–32.
Polyakova, E. V. and Pushina, N. N. (2020), “HRBP at the production plants”,
Socio-economic Management: Theory and Practice, no. 1, pp. 59–61.
Ponomareva, O. Ya. and Sabitova, E. A. (2022), “HR partnership as a condition
for business and education development”, Management of the Personnel and Intellectual
Resources in Russia, vol. 11, no. 2, pp. 6–14, https://doi.org/10.12737/2305-78072022-11-2-6-14.
Rozdolskaya, I. V., Ledovskaya, M. E. and Mozgovaya, Yu. A. (2018), “HR
business partners’ competencies realization in the format of proactive cooperation
in the implementation of strategic projects in the management system of enterprises”,
Herald of the Belgorod University of Cooperation. Economics and Law, no. 3, pp. 153–
165, https://doi.org/10.21295/2223-5639-2018-153-165.
Rudak, I. K. (2017), “HR-business-partner – HR of new generation”, Human
Resource Management as a Basis for the Development of Innovative Economics, no. 7,
pp. 233–237.
Shersheva, A. S. (2018), “Model “HR business partner”: Approaches, problems,
solutions”, Financial Economy, no. 4, pp. 395–396.
Ananthram, S. and Nankervis, A. (2013), “Strategic agility and the role of HR
as a strategic business partner: An Indian perspective”, Asia Pacific Journal of Human
Resources, vol. 51, no. 4, pp. 454–470, https://doi.org/10.1111/1744-7941.12004.
Armstrong, M. and Taylor, S. (2023), Armstrong’s handbook of human resource
management practice: A Guide to the theory and practice of people management,
16th ed., Kogan Page, London, UK, New York, NY, US.
Bahuguna, P. C., Kumari, P. and Srivastava, S. K. (2009), “Changing face of human
resource management: A strategic partner in business”, Management and Labour
Studies, vol. 34, no. 4, pp. 563–581, https://doi.org/10.1177/0258042X0903400.
Belizón, M. J. and Kieran, S. (2022), “Human resources analytics: A legitimacy
process”, Human Resource Management Journal, vol. 32, no. 3, pp. 603–630, https://
doi.org/10.1111/1748-8583.12417.
Boudreau, J. W. and Ramstad, P. M. (2005), “Talentship and the evolution
of human resource management: From professional practices to strategic talent decision science”, Human Resource Planning Journal, vol. 28, no. 2, pp. 17–26.
Braun, W. H. and Warner, M. (2002), “Strategic human resource management
in western multinationals in China: The differentiation of practices across different ownership forms”, Personnel Review, vol. 31, no. 5, pp. 553–579, https://doi.
org/10.1108/00483480210438762.
145
IV. УПРАВЛЕНИЕ РАЗВИТИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА
Caldwell, R. (2008), “HR-business partner competency models: Re-contextualising effectiveness”, Human Resource Management Journal, vol. 18, no. 3, pp. 275–294,
https://doi.org/10.1111/j.1748-8583.2008.00071.x.
Cascio, W. F. (2005), “From business partner to driving business success:
The next step in the evolution of HR management”, Human Resource Management,
vol. 44, no. 2, pp. 159–163, https://doi.org/10.1002/hrm.20058.
De Bruyn, L. and Roodt, G. (2009), “Applying the criteria of Ulrich and Brockbank for the assessment of the role of human resources as a strategic business partner in a mining company”, SA Journal of Human Resource Management, vol. 7, no. 1,
pp. 176–186, https://doi.org/10.4102/sajhrm.v7i1.200.
Hutasoit, M. F. (2022), “Human resource management of PT. Nestle Indonesia
Panjang Factory Lampung, Indonesia”, Economic, Management, and Social Sciences
Journal (ECOMANS), vol. 1, no. 2, pp. 36–44, https://doi.org/10.56787/ecomans.v1i2.2.
Piwowar-Sulej, K. (2017), “The concept of HR business partner in a project-oriented organization”, Central European Review of Economics and Management, vol. 1,
no. 2, pp. 77–90.
Poór, J., Slavic, A. and Berber, N. (2015), “The competences of HR managers and their impact on the organizational success of MNCs’ subsidiaries
in the CEE region”, Central European Business Review, vol. 4, no. 1, pp. 5–13, https://
doi.org/10.18267/j.cebr.114.
Qassoom, M. (2023), “The role of the human resources business partner (HRBP)
manager in dealing with economic crises in organizations in the public sector
in Israel”, Global Scientific Journal, vol. 11, no. 3, pp. 1222–1251.
Roche, W. K. and Teague, P. (2012), “Business partners and working the pumps:
Human resource managers in the recession”, Human Relations, vol. 65, no. 10,
pp. 1333–1358, https://doi.org/10.1177/0018726712451282.
Sharma, A., Tyagi, R., Verma, A. et al. (2022), “Review on digitalisation and artificial intelligence in human resource function of energy sector”, Water and Energy
International, vol. 65, no. 2, pp. 38–46.
Stritesky, M. and Quigley, M. J. D. (2014), “Designing HR organizational structures in terms of the HR business partner model principles from the perspective
of Czech organizations”, Central European Business Review, vol. 3, no. 1, pp. 42–50,
https://doi.org/10.18267/j.cebr.74.
Ulrich, D. (1996), Human resource champions: The next agenda for adding value
and delivering results, Harvard Business Press, Harvard, UK.
Vasumathi, A. (2018), “The impact of demographic profile on SHRM strategies of middle-level HR managers in IT firm, India”, International Journal of Services
and Operations Management, vol. 30, no. 3, pp. 383–403, https://doi.org/10.1504/
IJSOM.2018.092610.
Vlakh, E., Volkova, N. and Pomyalova, V. (2019), “Cultural sensitivity to HR
business partner’s competencies: Insights from job advertisements across six countries”, in Ilina, Yu. B. and Mityaeva, A. A. (eds.), Annual GSOM emerging markets
conference 2019: Conference book, Graduate School of Management, St. Petersburg,
Russia, pp. 387–389.
Wach, B. A., Wehner, M. C. and Kabst, R. (2021), “Performance implications
of the HR business partner model and the mediating role of internal efficiency:
146
Долженко С. Б., Долженко Р. А., Галенковский Д. Ю. Новая роль «бизнес-партнер в области управления персоналом» на рынке...
A comparison between Germany and the United Kingdom”, International Journal
of Human Resource Management, vol. 33, no. 20, pp. 4113–4150, https://doi.org/10.
1080/09585192.2021.1943490.
Information about the authors
S. B. Dolzhenko – Candidate of Economics, Associate Professor, Head
of the Department of Labor Economics and Human Resources Management, Ural
State University of Economics, 62/45 8 Marta/Narodnaya Volya Str., Yekaterinburg,
620144, Russia
SPIN-code (RSCI): 8557-7373
AuthorID (RSCI): 148831
Web of Science ResearcherID: B-5311-2018
R. A. Dolzhenko – Doctor of Economics, Associate Professor, Professor
of the Department of Labor Economics and Human Resources Management, Ural
State University of Economics, 62/45 8 Marta/Narodnaya Volya Str., Yekaterinburg,
620144, Russia
SPIN-code (RSCI): 8576-4140
AuthorID (RSCI): 617562
Web of Science ResearcherID: J-2847-2015
D. Yu. Galenkovskii – HR Director of JSC “Uralelectromed”, 1 Uspensky Ave.,
Verkhnyaya Pyshma, 624091, Russia
SPIN-code (RSCI): 6892-7623
AuthorID (RSCI): 293996
Contribution of the authors: the authors contributed equally to this article.
The authors declare no conflicts of interests.
The article was submitted 06.02.2023; approved after reviewing 22.08.2023;
accepted for publication 22.08.2023.
147
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
V
SECTORAL PUBLIC POLICIES
_G@IGGH7D IEF57A:C>U xxz i w| © w h wz~ w}w
xxz 0 w| w wz~ w}w
d5IMC5U GH5HRU
jZa yy|xx
¤¤ ¤ww}}x¤xxw~w}yxxzwwz~w}w
НАЛОГОВАЯ НАГРУЗКА НДФЛ И СТРАХОВЫХ ВЗНОСОВ
В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
Константин Владимирович Векерле1
w
gDGG>?G@5U 5@59:B>U C5FD9CD8D KD=U?GH75 > 8DGI95FGH7:CCD? GAI<6Q
EF> fF:=>9:CH: gDGG>?G@D? k:9:F5L>> cDG@75 gDGG>U ·
¤¤ ¤x|~x~{~x
Аннотация. Введение: период 2000–2020 годов в Российской Федерации отметился
серьезными изменениями в части налогообложения. Последствия этих изменений
как для бюджетной системы, так и для жителей России до сих пор слабо изучены – в частности, как изменения ставок по страховым взносам и введение различных налоговых
льгот способствовали снижению степени неравенства в доходах. Подобные исследования
необходимы и для определения степени искажения различных стимулов мерами налоговой политики, и для понимания эффективности этих мер. Цель: оценить налоговое бремя
на физических лиц для того, чтобы ответить на вопрос о степени соответствия налоговых
реформ изначально заявленным целям, и прежде всего с точки зрения критериев справедливости. Методы: анализ кривых распределений, регрессионный анализ. Результаты: оценка
налогового клина на основе анализа опросных данных показала, что фактический уровень
налоговой нагрузки и формальное налоговое бремя отличаются и уклонение от уплаты
налогов чаще наблюдается среди низкодоходных групп населения. При этом значимых
различий в распределении налогового бремени по индивидам и домашним хозяйствам
не выявлено. Выводы: система налогообложения физических лиц в России имеет регрессивный характер. Полученные результаты оказались устойчивы к выбору спецификаций
оцениваемых уравнений. Важно отметить, что наблюдается относительно высокая степень
регрессивности шкалы налогообложения в части страховых взносов и при этом колоколообразная зависимость налоговой нагрузки от величины фонда оплаты труда.
aDCH:CH 9DGHIE:C ED A>L:C=>>
.
148 © Векерле К.В., 2024
z # &
z # &
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Ключевые слова: налоговое бремя, налоговой клин, НДФЛ, страховые взносы, анализ кривых распределений, РМЭЗ НИУ ВШЭ, оптимальное налогообложение, домашние хозяйства
Для цитирования: Векерле К. В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации // Ars Administrandi (Искусство управления). 2024. Т. 16, № 1. С. 148–171.
https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-148-171.
)
DISTRIBUTION OF INCOME TAX
AND SOCIAL CONTRIBUTION BURDEN IN RUSSIA
Konstantin V. Vekerle1
, * ( * ' ,
· ¤¤ ¤x|~x~{~x
w
Abstract. Introduction: the period between 2000 to 2020 was marked by serious changes
in taxation in the Russian Federation. The consequences of these changes for both
the budget system and residents of Russia are still poorly studied, in particular, with reference
to the impact of changes in social contribution rates and the introduction of various tax benefits
on reducing income inequality. Such studies are necessary for both determining the degree
of distortion in various incentives by tax policy measures and evaluating the effectiveness
of these measures. Objectives: to assess the tax burden on individuals and households in order
to determine the degree to which tax reforms comply with the originally stated goals, primarily,
in terms of fairness criteria. Methods: analysis of distribution curves, regression analysis.
Results: the tax wedge assessments based on the survey data revealed the differences between
the actual level of the tax burden and the formal tax burden as well as tax evasion typical
for low-income groups of the population. At the same time, there were no significant differences
found in the tax burden distribution in individuals and households. Conclusions: the taxation
system for individuals in Russia is regressive. The results obtained turned out to be robust
to the choice of specifications of the estimated equations. It is important to note
that there is a relatively high degree of regressiveness of the taxation scale in terms of insurance
premiums and, at the same time, a bell-shaped dependence of the tax burden on the size
of the payroll.
Keywords: tax burden, tax wedge, income tax, social contributions, distributional analysis,
RLMS-HSE, optimal taxation, households
For citation: Vekerle, K. V. (2024) “Distribution of income tax and social contribution burden
in Russia”, Ars Administrandi, vol. 16, no. 1, pp. 148–171, https://doi.org/10.17072/22189173-2024-1-148-171.
ВВЕДЕНИЕ
При оценке оптимальности налоговой системы используются три основных критерия: эффективность (минимизация экономических потерь, связанных
с эффектами, искажающими стимулы к трудовой деятельности) (Kaldor, 1939;
Hicks, 1939; Diamond and Mirrlees, 1971a, 1971b); справедливость (под этим поня149
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
тием в литературе, как правило, понимают выравнивание выгод и потерь среди
населения, возникающих в результате налогообложения и последующего перераспределения средств, то есть реализации трансфертной политики) (Atkinson
and Stiglitz, 1976; Saez, 2001; Gruber and Saez, 2002); качество администрирования (снижение издержек, связанных с необходимостью содержания аппарата
налоговых служб и неизбежностью возникновения издержек уплаты налогов).
Налоги на сегодняшний день являются важнейшим финансовым ресурсом
современного государства, которое неизменно поддерживает свою эффективность в отношении социально-экономической структуры с помощью таких
финансовых инструментов, как налоги, расходы и регулирование. Эффективность фискального управления имеет тенденцию к повышению, хотя и напоминает циклическое колебание. Одна из важнейших причин такого результата
– непрерывное взятие на себя государством новых функций по мере своего
существования. На самом деле услуги, которые люди ожидают от государства,
устойчиво росли почти во всех странах на протяжении истории, а неспособность рынка предложить некоторые товары и услуги сделала необходимым
государственное вмешательство (Musgrave, 1959).
С каждым днем расчет налоговой нагрузки становится все более важным
для сравнения налоговых систем и определения оптимальности использования
источников налогообложения. В академической литературе можно условно
выделить два направления исследований, посвященных оценкам налоговой нагрузки. В рамках первого из них специалисты пытаются определить,
в какой степени и в каком направлении различные социально-экономические
показатели влияют на налоговую нагрузку (Atkinson, 1980; Beal-Hodges
et al., 2016; Browning and Johnson, 1979; Colm and Wald, 1952; Cural and Cevik,
2015; Dennis et al., 2007; Devarajan et al., 1980; Engen and Skinner, 1992; Kong
and van der Hoek, 2008; Liu and Altshuler, 2013; Simkova, 2015). Таким образом,
при выборе налоговой системы анализируются разные формы компромисса,
поскольку оптимальная система налогообложения доходов физических
лиц не может сочетать в себе одновременно три характеристики: 1) доходы
домашнего хозяйства в качестве налоговой базы; 2) нейтральность ко многим
социально-демографическим характеристикам, таким как возраст, пол, семейное положение, наличие детей; 3) прогрессивность налоговой шкалы (налоговая шкала является возрастающей по налоговой ставке). В рамках второго
направления изучается влияние налогового бремени на макроэкономические
показатели, то есть проверяется причинно-следственная связь между рассматриваемыми показателями и налоговым бременем (Adam and Kammas,
2007; Agell et al., 2006; Apps and Rees, 2011; Arnold, 2008; Brasoveanu et al., 2008;
Çelikay, 2020: Folster and Henrekson, 2001; Karagianni et al., 2013; Tanzi and Zee,
2000; Tiwari and Mutascu, 2014; Vasiliauskaite and Stankevicius, 2009).
МЕТОДОЛОГИЯ (ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ) ИССЛЕДОВАНИЯ
Существуют различные подходы к определению и анализу показателей
налоговой нагрузки. В частности, К. Бенасси и Е. Рэндон в своей статье сделали
акцент на определение эффектов, влияющих на распределение доходов людей.
150
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
На основе микроданных ими оценивалась эластичность выплат различных
налогов (НДФЛ, НДС) по располагаемому доходу и таким образом определялась степень прогрессивности существующей системы налогообложения
(Benassi and Random, 2021). В другом исследовании на основе теоретической
модели было выведено условие, при котором прогрессивная шкала налогообложения становится оптимальной с точки зрения функции общественного
благосостояния. Опираясь на данные по экономике США, его авторы Дж. Хиткоут, К. Стореслеттен, Дж. Л. Виоланте выявили, что эндогенные инвестиции
в профессиональные навыки, эластичное предложение труда и высокий спрос
на производство общественных благ (посредством государственных закупок)
оказывают сопоставимое отрицательное влияние на степень прогрессивности
налогообложения (Heathcote et al., 2017).
В ранее упомянутых работах рассматривались вопросы налогообложения индивидов. При этом в ряде стран единицей налогообложения выступает
домашнее хозяйство. Вопрос о том, какая же система более предпочтительна,
в настоящее время не имеет точного ответа. В частности, некоторые авторы
говорят о том, что повышение эффективности достигается за счет раздельного налогообложения мужчин и женщин в домашнем хозяйстве (Boskin
and Sheshinski, 1983; Fehr et al., 2015; Gottfried and Richter, 1999). Их центральный аргумент основан на следующем факте: когда два партнера в браке одновременно принимают решение о распределении времени, отработанного
на рынке, и распределении ресурсов для индивидуального потребления,
то предложение труда вторичного получателя дохода более эластично, чем
предложение труда первичного получателя дохода. (Такой подход с применением различных спецификаций будет использован и в данной работе.)
Однако это мнение фокусируется только на стимулировании предложения
труда в моделях без рисков, связанных с получением дохода. Когда же трудовые заработки неопределенны, прогрессивное налогообложение дохода может
обеспечить выплаты, компенсирующие возникшие перекосы в предложении
рабочей силы (Piggott and Whalley, 1996; Corneo, 2013). При этом в работах
демонстрируется, насколько могут меняться показатели налоговой нагрузки
в зависимости от того, кого рассматривать в качестве единицы наблюдения.
Еще одним немаловажным аспектом при анализе налогового бремени
является возможность уклонения от налогов. Как было показано в работе
Ю. Городниченко и его коллег, в России имеет место уклонение по уплате
НДФЛ (Gorodnichenko et al., 2009). Поскольку уклонение происходит за счет
занижения налоговой базы, а налоговые базы по НДФЛ и страховым взносам
совпадают, это приводит к тому, что факт уклонения может создавать существенный разрыв между формальной и фактической налоговыми нагрузками. Например, А. Альстадсетер, Н. Йоханнесен и Г. Цукман в своей работе
эмпирически выявили, что в Скандинавии уклонение с помощью офшоров
было распространено именно среди наиболее обеспеченных слоев населения
(Alstadsæter et al., 2019). Этот факт косвенно указывает на одно из объяснений
скандинавского парадокса: высокая собираемость налогов при высоких налоговых ставках в этих странах объясняется скорее особенностями налогового
администрирования, чем высоким уровнем налоговой дисциплины.
151
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Цель данного исследования – оценить, насколько распределение налогового бремени НДФЛ и страховых взносов по располагаемому доходу в России
варьируется в зависимости от того, кто рассматривается в качестве единицы
налогообложения, и с учетом возможности уклонения. В рамках достижения
поставленной цели можно сформулировать следующие гипотезы:
1. Система налогообложения трудовых доходов населения носит регрессивный характер.
2. Наименьшую налоговую нагрузку испытывают самые обеспеченные
с точки зрения располагаемого дохода группы населения.
3. Неформальная занятость значительным образом снижает налоговую
нагрузку на низкодоходные группы населения.
4. Распределение налоговой нагрузки по индивидам и домашним хозяйствам имеет сходный характер.
5. Текущая система трансфертов в существенной степени поддерживает
обеспеченные слои.
При определении налогового бремени будет использоваться подход
Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), согласно
которому налогообложение трудовых доходов включает в себя как подоходный налог с физических лиц, так и различные взносы на социальное обеспечение и налоги на заработную плату, подлежащие уплате с общего уровня
заработка1. Основным индикатором налоговой нагрузки является налоговый
клин (с англ. tax wedge). Этот показатель представляет собой разницу между
затратами работодателя на оплату труда и чистой заработной платой работника, рассчитываемую путем сложения подоходного налога с физических
лиц, взносов работника и работодателя на социальное обеспечение и любых
других налогов на заработную плату за вычетом любых льгот, полученных
работником, в процентах затрат на рабочую силу.
На рисунке 1 отображаются части налогового клина в 2020 году в процентах от затрат на оплату труда среднестатистического работника, не имеющего детей. Процент затрат на оплату труда в виде подоходного налога значительно варьируется в разных странах ОЭСР. Самые низкие показатели были
отмечены в Колумбии (0,0 %) и Чили (0,03 %). В Греции, Израиле, Японии,
Корее, Мексике, Польше и Словакии показатель также был ниже 10 %. Самые
высокие значения наблюдаются в Дании (35,3 %), а также в Австралии (22 %)
и Исландии (25 %). Процент затрат на оплату труда, которые выплачиваются
в виде страховых взносов работников, сильно отличается в зависимости
от страны: если в Австралии, Колумбии, Дании и Новой Зеландии данный
показатель равен нулю, то в Литве и Словении превышает 19 %. Во Франции
работодатели выплачивают более 26 % затрат на оплату труда в виде взносов
на социальное обеспечение. Данный показатель является наиболее высоким
среди всех рассматриваемых стран.
1
OECD. Taxing wages 2022: Impact of COVID-19 on the tax wedge in OECD countries Paris:
OECD Publishing. 2022. https://doi.org/10.1787/f7f1e68a-en [Online] // OECD iLibrary. URL: https://
www.oecd-ilibrary.org/taxation/taxing-wages-2022_f7f1e68a-en (Accessed May, 4, 2023).
152
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Рис. 1. Составляющие компоненты налогового клина в странах ОЭСР в 2020 году,
в процентах от затрат на рабочую силу / Fig. 1. Tax wedge components
of the in OECD countries in 2020, percentage of labor costs
Источник: построено автором на основе данных OECD. Taxing wages
20222.
2
Ibid.
153
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Важно отметить, что в подавляющем большинстве стран уровень налоговой нагрузки зависит от двух составляющих: структуры домашнего хозяйства и уровня трудового дохода (рис. 2). Именно поэтому для анализа налоговой нагрузки и международных сопоставлений налоговый клин оценивается
для различных категорий налогоплательщиков с учетом структуры домашнего хозяйства и уровня дохода. Снижение налоговой нагрузки для домашних
хозяйств с детьми обусловливается наличием соответствующих льгот.
Рис. 2. Подоходный налог плюс взносы работников за вычетом денежных пособий
в среднем по странам ОЭСР в 2020 году для разных типов домохозяйств, в процентах
от затрат на рабочую силу / Fig. 2. Income tax plus employee social contributions
net of transfers, average across OECD countries, for different types of households, 2020,
percentage of labor costs
Источник: построено автором на основе данных OECD. Taxing wages
20223.
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Система обложения страховыми взносами в России имеет нелинейный
характер и претерпела значительные изменения. Реформы затронули предельные ставки, пороги налоговой базы, с превышением которых меняется
предельная ставка, а также категории налогоплательщиков, имеющих право
на льготный режим обложения (например, в сфере информационных технологий и сельского хозяйства).
Для анализа были взяты данные из опросов Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения НИУ ВШЭ (далее по тексту –
РМЭЗ НИУ ВШЭ) за 2007–2020 годы. База данных представляет собой опросы
индивидов и домашних хозяйств. Причем структура этих опросов позволяет
осуществить взаимное дополнение информацией по ключам – уникальным
3
154
Ibid.
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
идентификаторам индивидов и домашних хозяйств. Подобная структура
имеет крайне важное значение, поскольку в дальнейшем налоговая нагрузка
будет рассматриваться не только на уровне индивидов, но и на уровне домашних хозяйств, что позволит определить, насколько она учитывает состав
домашнего хозяйства.
В опросах РМЭЗ НИУ ВШЭ не содержится информации о том, сколько
налогов было уплачено индивидами. По этой причине данные о налоговых
поступлениях придется восстанавливать. Но опросы включают информацию
о заработной плате. Эти данные содержатся в следующих вопросах:
«1. Основное место работы: Сколько денег в течение последних 30 дней
Вы получили по основному месту работы после вычета налогов? Если все
или часть денег Вы получили в иностранной валюте, переведите, пожалуйста,
все в рубли и назовите общую сумму.
2. Вторичная занятость: Сколько денег в течение последних 30 дней
Вы получили на этой работе после вычета налогов? Если все или часть денег
Вы получили не в рублях, а в иностранной валюте, переведите все в рубли
и назовите общую сумму.
3. Дополнительная работа (например, в случае если работа не основной вид деятельности): Сколько всего денег в течение последних 30 дней
Вам заплатили за всю эту работу? Если оплата производилась в неденежной
форме, оцените, сколько это примерно будет в рублях».
Ответы на вопросы были интерпретированы как чистый трудовой доход
индивида (или чистый располагаемый трудовой доход). Согласно трудовому
законодательству базы по начислению НДФЛ и страховых взносов совпадают.
За рассматриваемый нами период система взимания НДФЛ не претерпела
изменений (плоская шкала со ставкой 13 %), а значит, базу для начисления
НДФЛ и страховых можно вычислить следующим образом:
,
где чистый располагаемый трудовой доход – ответы индивидов на представленные ранее вопросы в опроснике РМЭЗ НИУ ВШЭ;
ставка НДФЛ– ставка налога на доходы физических лиц (13 %).
В отличие от НДФЛ система взимания страховых взносов имеет более
сложную, нелинейную структуру. Кроме того, существует весьма значительная дифференциация ставок по отраслям и прочим факторам (например, наличие у индивида инвалидности). Для более точной оценки налогового бремени полностью пренебрегать дифференциацией ставок нельзя,
поскольку мы получим завышенные показатели выплат налогов. В опроснике
РМЭЗ НИУ ВШЭ содержится информация о том, в каких отраслях работает
индивид по основному и второму местам работы. Чтобы определить режим
налогообложения, необходимо соотнести отрасли в разрезе, представленном
в РМЭЗ НИУ ВШЭ, и отрасли, представленные в налоговом законодательстве
в качестве имеющих право на льготное налогообложение. Исходя из такого
155
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
соответствия, можно определить режим налогообложения для каждого
из индивидов.
В качестве показателя налоговой нагрузки будет использоваться налоговый клин, то есть отношение совокупных выплат НДФЛ и страховых взносов
к фонду оплаты труда (ФОТ). Помимо показателя налоговой нагрузки важным фактором в анализе фактического распределения налогового бремени
является официальный статус занятости. При рассмотрении только официально занятого населения существует риск совершения так называемой
ошибки выжившего и, как следствие, получения смещенных оценок. Причем смещение будет в сторону завышения показателей налогового бремени,
поскольку с сокрытой налоговой базы налоги фактически не уплачиваются,
однако эту часть ст ит включать в знаменатель показателей при расчете налоговой нагрузки (даже если некоторая доля от сокрытой налоговой базы становится доходом для индивида).
В базе данных РМЭЗ НИУ ВШЭ содержится информация о статусе
занятости индивида. Сам вопрос звучит следующим образом: «Скажите,
пожалуйста, Вы оформлены на этой работе официально, то есть по трудовой книжке, трудовому соглашению, контракту?» Ответ на данный вопрос
в рамках исследования интерпретируется как официальный статус занятости, причем если человек ответил на этот вопрос отрицательно, мы будем
считать, что его зарплата в полном объеме не облагается налогами на труд.
Безусловно, такой подход отразит предельный случай уклонения от уплаты
налогов, однако таким образом мы получим нижнюю границу для оценки
налоговой нагрузки с учетом максимально возможного ее снижения за счет
уклонения. Важно отметить, что в данном случае для нас неважно распределение выгод от уклонения между работником и работодателем, поскольку
не имеет значения, кто получит эти выгоды. Если доход получен в результате
трудовой деятельности, он должен облагаться НДФЛ и страховыми взносами.
Просто в случае распределения выгод между работником и работодателем они оба должны были бы заплатить с величины своей выгоды налоги.
Чтобы понимать, насколько данная выборка является репрезентативной,
стоит сравнить данные опроса РМЭЗ НИУ ВШЭ с данными Росстата по доле
неофициально занятых (табл. 1).
В данном исследовании будет рассматриваться распределение налогового
клина по совокупному располагаемому доходу, поскольку эта мера наиболее
точно отражает степень финансовой обеспеченности, то есть именно по этой
мере дохода можно судить о том, является индивид бедным или богатым.
Можно заметить (рис. 3 и 4), что фактическая налоговая нагрузка случайно
выбранного индивида из всей выборки в среднем на 15,8 % (или на 4,7 п.п.)
меньше налоговой нагрузки случайно выбранного официально занятого.
При этом фактическая налоговая нагрузка (с учетом занятых в неформальном
секторе) 20 % наименее обеспеченных по чистому трудовому доходу в среднем
за рассматриваемый период составила 23,0 %, но если рассматривать только
работающих, то данный показатель составит 29,7 %.
156
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Таблица 1 / Table 1
Сопоставление выборок Российского мониторинга экономического положения и здоровья
населения НИУ ВШЭ (РМЭЗ НИУ ВШЭ) и данных Росстата по доле неофициально занятых
за 2007–2020 гг. / Comparison of RLMS-HSE sample and Rosstat data on the share
of informally employed, 2007–2020
Год
Все работающие
индивиды,
по данным
РМЭЗ НИУ
ВШЭ, чел.
Только официально
занятые,
по данным
РМЭЗ НИУ
ВШЭ, чел.
Доля индивидов, работающих неофициально, по данным РМЭЗ НИУ
ВШЭ, %
Доля индивидов, работающих неофициально,
по данным
Росстата, %
Отклонение данных РМЭЗ НИУ
ВШЭ от данных
Росстата по доле
неофициально
занятых, %
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
6 506
6 617
6 571
9 851
10 068
10 262
9 892
8 352
8 235
8 305
8 526
8 144
8 085
7 784
Нет данных
5 259
5 421
5 246
7 989
8 010
8 008
7 734
6 516
6 471
6 480
6 573
6 328
6 295
6 079
Нет данных
19,2
18,1
20,2
18,9
20,4
22,0
21,8
22,0
21,4
22,0
22,9
22,3
22,1
21,9
Нет данных
18,3
19,5
19,3
16,4
18,2
19,0
19,7
20,1
20,5
21,2
19,8
20,1
20,6
20,0
20,3
–4,7
7,3
–4,5
–15,3
–12,3
–15,6
–10,7
–9,4
–4,5
–3,7
–15,7
–10,9
–7,5
–9,5
Нет данных
Источник: в таблицах 1, 3–8 представлены расчеты автора на основе
данных РМЭЗ НИУ ВШЭ.
Для официально занятых в среднем за рассматриваемый период доля
выплат налогов в ФОТ составила от 26,9 до 30 %, причем минимальное значение показателя соответствует самой высокодоходной группе (как по чистому
трудовому доходу, так и по совокупному располагаемому доходу). Для остальных децильных групп наблюдается крайне низкая вариация данного показателя. А для полной выборки в среднем за рассматриваемый период доля
выплат налогов в ФОТ составила от 21,3 до 26,3 %, причем минимальные
значения показателей соответствуют самой обеспеченной и наименее богатой группам. Этот факт объясняется тем, что именно низкодоходные группы
более активно вовлекаются в неформальный сектор, а в самых обеспеченных
группах, наоборот, теневая занятость распространена меньше всего, но за счет
того, что налоговая нагрузка на них и без учета теневого сектора небольшая,
итоговый ее показатель остается низким.
157
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Рис. 3. Сравнение распределения налогового клина по совокупному располагаемому
доходу официально занятых индивидов за 2007–2020 гг. / Fig. 3. Comparison
of tax wedge distributions by total disposable income of officially employed individuals,
2007–2020
Источник: в рисунках 3–8 представлены расчеты автора на основе данных РМЭЗ НИУ ВШЭ.
Рис. 4. Сравнение распределения налогового клина по совокупному располагаемому
доходу индивидов из полной выборки за 2007–2020 гг. / Fig. 4. Comparison of tax wedge
distributions by total disposable income of individuals (full sample), 2007–2020
158
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
После рассмотрения распределения налогового бремени НДФЛ и страховых взносов по индивидам следует перейти к анализу данных по домашним
хозяйствам, который позволит понять, насколько существующая система
налогообложения трудовых доходов в России чувствительна к структуре
домашнего хозяйства. В качестве меры налогового бремени также будут
выступать в основном два показателя: 1) доля выплат НДФЛ и страховых
взносов в ФОТ домашнего хозяйства (или, говоря иначе, трудовой доход
до налогообложения); 2) доля выплат НДФЛ и страховых взносов в совокупном доходе домашнего хозяйства. Среди всех домашних хозяйств будут рассматриваться те, в которых есть хотя бы один работающий.
Как и в случае с индивидами, в полной выборке будут присутствовать
домашние хозяйства, в которых с заработных плат работников не платятся
налоги. Поскольку теневая занятость является одним из факторов снижения
налогового бремени, анализ распределения налоговой нагрузки на домашние
хозяйства стоит проводить по аналогии с анализом по индивидам, а именно
разделить выборки на полную и домашние хозяйства, в которых все работающие трудоустроены официально. Для того чтобы получить данные по выплатам НДФЛ и страховых взносов домашних хозяйств, необходимо агрегировать
используемые ранее данные по индивидам. У каждого из индивидов в каждую
волну обследования есть свой уникальный идентификатор и идентификатор
домашнего хозяйства. Поэтому, просуммировав данные по этому идентификатору для каждой из волн наблюдений, можно получить выплаты НДФЛ
и страховых взносов на уровне домашних хозяйств.
Однако в процессе работы с данными выяснилось, что далеко не у всех
домашних хозяйств каждый из его членов проходил индивидуальный опрос,
поэтому сумма всех трудовых доходов по индивидам не всегда равна данным
по совокупному трудовому доходу домашнего хозяйства и, как следствие,
могут не совпадать суммы налоговых выплат. В таком случае отсутствие критически важной информации по одному или нескольким членам домашнего
хозяйства, такой, например, как отрасль работы этих индивидов или официальный статус занятости, не позволяют нам восстановить данные по выплатам
налогов этих индивидов. По этой причине необходимо ограничить выборку
домашних хозяйств теми, для которых сумма трудовых доходов по индивидам
совпадает с совокупным трудовым доходом, указанным в общем опроснике.
Для определения налоговой нагрузки совпадение суммы совокупных доходов всех индивидов с совокупным доходом, указанным в общем опроснике,
не требуется: если у домашнего хозяйства совпадают данные по чистому трудовому доходу на уровне индивидов, но отличаются совокупные располагаемые доходы, то это обстоятельство указывает на наличие неработающего
индивида, который, соответственно, не платит НДФЛ и страховые взносы,
а значит, не влияет на величину налоговых выплат. Таким образом, ключевой переменной для анализа распределения из опросника домашних хозяйств
будет совокупный располагаемый доход. Данная характеристика содержится
в ответах на следующий вопрос: «Каким был денежный доход всей Вашей
семьи в течение последних 30 дней? Включите сюда все денежные поступления всех членов семьи, в том числе и в валюте, но валюту переведите в рубли».
159
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Рис. 5. Сравнение распределения налоговой нагрузки (доли налоговых выплат
в совокупном трудовом доходе до налогообложения) по совокупному располагаемому
доходу на душу домашнего хозяйства, в котором все работают официально, за период
с 2007 по 2020 г. / Fig. 5. Comparison of tax burden distributions
(tax payments share in total labor income before taxation) by total disposable income
per capita of households with total official employment, 2007–2020
Рис. 6. Сравнение распределения налоговой нагрузки (доли налоговых выплат
в совокупном трудовом доходе до налогообложения) по совокупному располагаемому
доходу на душу домашнего хозяйства по полной выборке за 2007–2020 гг. /
Fig. 6. Comparison of tax burden distributions (tax payments share in total labor income
before taxation) by total disposable income per capita (full sample), 2007–2020
160
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Основная задача данного исследования – выявить, насколько отличается
налоговая нагрузка для категорий граждан или домашних хозяйств с разным
уровнем жизни. В случае анализа домашних хозяйств в качестве меры уровня
жизни целесообразно использовать различные показатели дохода в расчете
на душу домашнего хозяйства, поскольку при равном доходе более обеспеченным следует считать домашнее хозяйство с меньшим числом человек.
В рамках данного анализа необходимо разделять понятия семьи и домашнего хозяйства. Опросник РМЭЗ НИУ ВШЭ содержит информацию о том,
является ли индивид членом домашнего хозяйства: каждый индивид домашнего хозяйства (даже не участвующий в опросе индивидов) получает свой идентификатор и по каждому из них задается следующий вопрос: «По-прежнему
является членом Вашей семьи, домохозяйства?» Количество положительных
ответов будет интерпретироваться как число членов домашнего хозяйства.
Как и в случае с индивидами, для домашних хозяйств неформальная занятость позволяет в среднем существенно снизить показатели налоговой нагрузки
(рис. 5 и 6). При этом полная выборка показывает более равномерное распределение налоговой нагрузки по сравнению с домашними хозяйствами,
в которых все работающие устроены официально. Следует также отметить,
что доля выплат НДФЛ и страховых взносов домашних хозяйств, относящихся
к самой высокодоходной группе в терминах совокупного располагаемого
дохода, остается на относительно низком уровне вне зависимости от выборки.
Однако при анализе налогового бремени необходимо учитывать также,
кто становится благополучателем в результате перераспределения средств
после взимания налогов. При анализе распределения трансфертов можно
увидеть, что наименьшая доля трансфертов в совокупном располагаемом
доходе наблюдается у самых богатых людей (рис. 7 и 8). Однако важно понимать, что эта доля существенно превышает весь совокупный доход людей,
относящихся к необеспеченным. Таким образом, можно заключить, что текущая система налогообложения и трансфертов не в полной мере соответствует
принципу ответственности и компенсации, суть которого в том, что государственная политика должна делать как можно больше, чтобы компенсировать
людям последствия того, что они оказались условно заперты в ловушке бедности, и одновременно делать как можно меньше, чтобы компенсировать людям
последствия неудачных усилий и неправильного выбора (Dworkin, 2000).
Помимо анализа распределения налоговой нагрузки можно также оценивать степень регрессивности или прогрессивности шкалы налогообложения.
Для такой оценки примен м регрессионный анализ, где в качестве зависимой
переменной будет выступать показатель налоговой нагрузки, отражающий
отношение выплат по налогу к налоговой базе, а объясняющим фактором станет налоговая база. Таким образом, значимость и знак коэффициента регрессии будут указывать на степень прогрессивности/регрессивности налогообложения. Данные для анализа будут те же, что использовались для анализа
распределения налоговой нагрузки.
Всего в рамках регрессионного анализа мы рассмотрим три типа моделей
для определения степени регрессивности/прогрессивности шкал налогообложения трудовых доходов и НДС (табл. 2).
161
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Рис. 7. Сравнение распределения долей трансфертных выплат в совокупном
располагаемом доходе домашнего хозяйства по совокупному располагаемому доходу
на душу домашнего хозяйства, в котором все работают официально, за период с 2007
по 2020 г. / Fig. 7. Comparison of the distributions of the share of transfer payments
in the total disposable income of a household by the total disposable income per capita
of households in which everyone officially works for the period 2007–2020
Рис. 8. Сравнение распределения долей трансфертных выплат в совокупном
располагаемом доходе домашнего хозяйства по совокупному располагаемому доходу
на душу домашнего хозяйства по полной выборке за 2007–2020 гг. / Fig. 8. Comparison
of the distributions of transfer payments share in the total disposable income of a household
by total disposable income per capita, full sample, 2007–2020
162
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Таблица 2 / Table 2
Спецификации уравнений для регрессионного анализа степени прогрессивности /
Equations specifications for progressivity regression analysis
Спецификации оцениваемых уравнений
Тип регрессии
Линейная
Логарифмическая
Линейно-квадратичная
Примечание: – зависимая переменная (эффективная налоговая ставка),
– объясняющая переменная,
– константа и коэффициенты регрессии.
Источник: разработано автором.
Распределение налоговой нагрузки по полным выборкам индивидов
и домашних хозяйств указывало на неоднозначный характер шкалы налогообложения – ее колоколообразную зависимость. Именно поэтому стоит рассмотреть линейно-квадратичную спецификацию.
Начнем регрессионный анализ с линейной спецификации для налогообложения НДФЛ и страховых взносов по официально занятым индивидам.
Как можно заметить из таблицы 3, коэффициент был значимо отрицательный
в каждый год наблюдений, но при этом в абсолютном выражении он увеличивался. Это говорит о том, что текущая система налогообложения трудовых
доходов регрессивна, однако реформы в части страховых взносов способствовали изменениям в сторону линейности.
Таблица 3 / Table 3
Оценка коэффициента линейного уравнения для НДФЛ и страховых взносов по индивидам
за 2007–2020 гг. / Estimation of linear equation for personal income tax and social
contributions by individuals, 2007–2020
Год
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
Коэффициент регрессии
***
–0,053
–0,093***
–0,092***
–0,030***
–0,058***
–0,035***
–0,031***
–0,026***
–0,015***
–0,015***
–0,012***
–0,007***
Прогрессивность (+) / регрессивность (–)
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
163
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Год
Коэффициент регрессии
Прогрессивность (+) / регрессивность (–)
2019
2020
–0,007***
–0,007***
–
–
Примечание: здесь и далее (в таблицах 4–8) символы *, **, *** обозначают статистическую значимость оценки коэффициентов на уровнях значимости
соответственно 10, 5 и 1 %.
В логарифмической спецификации аномальным оказался 2010 год (табл. 4).
В остальные годы наблюдается регрессивность. Таким образом, можно сделать
вывод о регрессивном характере налогообложения для официально работающих. Данная особенность отличает Россию от других стран, рассмотренных
в рамках анализа международного опыта.
Таблица 4 / Table 4
Оценка коэффициента линейного уравнения (логарифмическая спецификация)
для НДФЛ и страховых взносов по индивидам за 2007–2020 гг. / Estimation
of the linear equation (logarithmic specification) for personal income tax and social
contributions by individuals, 2007–2020
Год
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Коэффициент регрессии
***
–0,009
–0,032***
–0,033***
0,003
–0,019***
–0,018***
–0,019***
–0,013***
–0,007***
–0,007***
–0,006***
–0,004***
–0,004***
–0,004***
Прогрессивность (+) / регрессивность (–)
–
–
–
0
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
Как можно заметить из таблицы 5, в каждый год за рассматриваемый
период коэффициент при линейном члене оказывается значимо положительным, а при квадрате – значимо отрицательным. Это указывает на ∩-образную
зависимость эффективной ставки от базы. С точки зрения дохода наибольшие выгоды от теневой занятости получают малообеспеченные домашние
хозяйства. За счет занятости в неформальном секторе они снижают уровень
своей налоговой нагрузки. И в этом причина нелинейности.
164
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Таблица 5 / Table 5
Оценка коэффициентов линейного уравнения (линейно-квадратичная спецификация)
для НДФЛ и страховых взносов по индивидам за 2007–2020 гг. / Estimation of the linear
equation (linear-quadratic specification) for personal income tax and social contributions
by individuals, 2007–2020
Год
Коэффициент
регрессии при линейной
компоненте
Коэффициент регрессии
при квадратичной
компоненте
Прогрессивность (+) /
регрессивность (–)
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
0,593***
0,218***
0,282***
0,192***
0,250***
0,178***
0,171***
0,211***
0,181***
0,215***
0,199***
0,234***
0,173***
0,174***
–8,893***
–2,135***
–2,223***
–1,214***
–1,459***
–0,681***
–0,649***
–1,059***
–0,513***
–0,697***
–0,607***
–0,788***
–0,346***
–0,337***
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
Начнем регрессионный анализ с домашних хозяйств, в которых все работники трудятся официально. Как можно заметить из таблицы 6, за каждый год
наблюдается регрессивность НДФЛ и страховых взносов.
Таблица 6 / Table 6
Оценка коэффициента линейного уравнения для НДФЛ и страховых взносов по домашним
хозяйствам за 2007–2020 гг. / Estimation of the linear equation for personal income
tax and social contributions by households, 2007–2020
Год
Коэффициент регрессии
Прогрессивность (+) / регрессивность (–)
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
–0,027***
–0,044***
–0,047***
–0,018***
–0,020***
–0,024***
–0,020***
–0,019***
–0,009***
–0,012***
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
165
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Год
Коэффициент регрессии
Прогрессивность (+) / регрессивность (–)
2017
2018
2019
2020
–0,009***
–0,006***
–0,006***
–0,004***
–
–
–
–
Однако прослеживается тенденция в сторону линейности, на что указывает абсолютное изменение коэффициента регрессии по годам. Вероятнее
всего, это связано с тем, что относительно мало людей достигают предельной
базы по налогообложению, после которой снижается ставка. Стоит напомнить, что, начиная с 2010 года пороги неуклонно повышались.
Если рассмотреть другие спецификации (табл. 7 и 8), то и здесь, за исключением 2010 и 2020 годов, наблюдается регрессивность. Линейность в эти
годы объясняется малым числом людей с заработной платой, превышающей
предельную базу.
Таблица 7 / Table 7
Оценка коэффициента линейного уравнения (логарифмическая спецификация)
для НДФЛ и страховых взносов по домашним хозяйствам за 2007–2020 гг. / Estimation
of the linear equation (logarithmic specification) for personal income tax and social
contributions by households, 2007–2020
Год
Коэффициент регрессии
Прогрессивность (+) / регрессивность (–)
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
–0,007***
–0,027***
–0,030***
–0,001***
–0,009***
–0,019***
–0,020***
–0,022***
–0,009***
–0,013***
–0,011***
–0,008***
–0,007***
–0,002***
–
–
–
0
–
–
–
–
–
–
–
–
–
0
Таким образом, можно сделать вывод об общей регрессивности налогообложения трудовых доходов по домашним хозяйствам, в которых все работники устроены официально.
Теперь рассмотрим, насколько меняется ситуация при учете теневой занятости (табл. 8). По полной выборке домашних хозяйств оказалось, что наблюдается нелинейная колоколообразная зависимость.
166
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Таблица 8 / Table 8
Оценка коэффициентов линейного уравнения (линейно-квадратичная)
для НДФЛ и страховых взносов по домашним хозяйствам за 2007–2020 гг. / Estimation
of the linear equation (linear-quadratic specification) for personal income tax and social
contributions by households, 2007–2020
Год
Коэффициент
регрессии при линейной
компоненте
Коэффициент регрессии
при квадратичной
компоненте
Прогрессивность (+) /
регрессивность (–)
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
0,271***
0,094***
0,144***
0,113***
0,160***
0,086***
0,116***
0,110***
0,096***
0,123***
0,107***
0,104***
0,090***
0,097***
–2,700***
–0,618***
–0,960***
–0,634***
–0,749***
–0,296***
–0,449***
–0,401***
–0,247***
–0,355***
–0,306***
–0,277***
–0,156***
–0,209***
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
+/–
Таким образом, теневая занятость способствует снижению налоговой
нагрузки для наименее обеспеченных, но при этом снижение предельных
ставок после пороговых значений по ФОТ создает регрессивность для самой
высокодоходной группы. В результате наблюдаем нелинейность шкалы.
Этот вывод устойчив во времени.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
При анализе налоговой нагрузки НДФЛ и страховых взносов на основе
данных РМЭЗ НИУ ВШЭ о распределении доли налоговых выплат в ФОТ
по совокупному располагаемому доходу индивида было выявлено,
что для официально занятых в среднем за рассматриваемый период доля
выплат налогов в ФОТ составила от 26,9 до 30 %, причем минимальное значение показателя соответствует самой высокодоходной группе. Вместе с тем
для остальных децильных групп наблюдается крайне низкая вариация этого
показателя. А для полной выборки в среднем за рассматриваемый период
доля выплат налогов в ФОТ составила от 21,3 до 26,3 %, причем минимальные значения показателей соответствуют двум группам – самой обеспеченной
и наименее богатой. Этот факт объясняется тем, что именно низкодоходные
группы активнее вовлекаются в неформальный сектор, а у самых обеспеченных групп, наоборот, теневая занятость распространена меньше всего,
167
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
но за счет того, что нагрузка на них и без учета теневого сектора небольшая,
итоговый показатель налоговой нагрузки остается низким.
Аналогичными оказались выводы в отношении домашних хозяйств:
наименьшей налоговой нагрузке подвержены самые обеспеченные группы
населения. Если рассматривать налоговую нагрузку на официально занятых,
то наибольшее налоговое бремя НДФЛ и страховых взносов ложится на самых
необеспеченных. Однако за счет неформального сектора в среднем показатели
налоговой нагрузки для этих групп населения снижаются. Вместе с тем следует отметить, что лишь в предельном случае уклонения налоговая нагрузка
на бедных выравнивается до уровня налоговой нагрузки на самых обеспеченных.
Таким образом, можно сделать вывод, что система налогообложения
физических лиц в России имеет регрессивный характер. Полученные результаты оказались устойчивы к выбору спецификаций оцениваемых уравнений.
Важно отметить, что наблюдается относительно высокая степень регрессивности шкалы налогообложения в части страховых взносов и при этом колоколообразная зависимость налоговой нагрузки от величины ФОТ. Такой результат объясняется большей распространенностью теневой занятости среди
менее обеспеченных слоев населения.
Список источников / References
Adam, A. and Kammas, P. (2007), “Tax policies in a globalized world: Is it politics
after all?”, Public Choice, vol. 133, no. 3–4, pp. 321–341, https://doi.org/10.1007/
s11127-007-9190-9.
Agell, J., Ohlsson, H. and Thoursie, P. S. (2006), “Growth effects of government
expenditure and taxation in rich countries: A comment”, European Economic Review,
vol. 50, no. 1, pp. 211–218, https://doi.org/10.1016/j.euroecorev.2004.11.006.
Alstadsæter, A., Johannesen, N. and Zucman, G. (2019), “Tax evasion
and inequality”, American Economic Review, vol. 109, no. 6, pp. 2073–2103, https://
doi.org/10.1257/aer.20172043.
Apps, P. and Rees, R. (2011), “Optimal taxation and tax reform for two-earner
households”, CESifo Economic Studies, vol. 57, no. 2, pp. 283–304, https://doi.
org/10.1093/cesifo/ifr012.
Arnold, J. (2008), “Do tax structures affect aggregate economic growth: Empirical
evidence from a panel of OECD countries”, OECD Economics Department Working
Papers, no. 643, 28 p., https://doi.org/10.1787/236001777843.
Atkinson, A. B. and Stiglitz, J. E. (1976), “The design of tax structure: Direct
versus indirect taxation”, Journal of Public Economics, vol. 6, no. 1–2, pp. 55–75,
https://doi.org/10.1016/0047-2727(76)90041-4.
Atkinson, A. B. (1980), “Horizontal equity and the distribution of the tax
burden”, in Aaron, H. J. and Boskin, M. J. (eds.), The economics of taxation, Brookings,
Washington, DC, US, pp. 3–18.
Beal-Hodges, M., Borg, M. O. and Stranahan, H. A. (2016), “A re-examination
of the property tax burden”, Journal of Business Economics Research (JBER), vol. 14,
no. 2, pp. 51–60, https://doi.org/10.19030/jber.v14i2.9627.
168
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Benassi, C. and Randon, E. (2021), “The distribution of the tax burden
and the income distribution: Theory and empirical evidence”, Economia Politica,
vol. 38, no. 3, pp. 1087–1108, https://doi.org/10.1007/s40888-020-00207-3.
Boskin, M .J. and Sheshinski, E. (1983), “Optimal tax treatment of the family:
Married couples”, NBER Working Paper, no. w0368, 24 p., https://doi.org/10.3386/
w0368.
Brasoveanu, I., Brasoveanu, L. O. and Paun, C. (2008), “Correlations between
fiscal policy and macroeconomic indicators in Romania”, Theoretical and Applied
Economics, no. 11, pp. 51–59.
Browning, E. K. and Johnson, W. R. (1979), The distribution of the tax burden,
American Enterprise Institute for Public Policy Research, Washington, D.C., US.
Çelikay, F. (2020), “Dimensions of tax burden: A review on OECD countries”,
Journal of Economics, Finance and Administrative Science, vol. 25, no. 49, pp. 27–43,
https://doi.org/10.1108/JEFAS-12-2018-0138.
Colm, G. and Wald, H. P. (1952), “Some comments on tax burden comparisons”,
National Tax Journal, vol. 5, no. 1, pp. 1–14.
Corneo, G. A. (2013), “Note on the taxation of couples under income
uncertainty”, FinanzArchiv (FA), vol. 69, no. 1, pp. 129–213, https://doi.
org/10.1628/001522113X663505.
Cural, M. and Cevik, N. K. (2015), “Ekonomik kalkınmanın vergi yapısı
üzerindeki etkisi: 1924-2013 dönemi Türkiyeörnegi”, Amme Idaresi Dergisi, vol. 48,
no. 3, pp. 127–158.
Dennis, C., Moore, W. S. and Somerville, T. (2007), “The impact of political
parties on the distribution of state and local tax burdens”, The Social Science Journal,
vol. 44, no. 2, pp. 339–347, https://doi.org/10.1016/j.soscij.2007.03.008.
Devarajan, S., Fullerton, D. and Musgrave, R .A. (1980), “Estimating
the distribution of tax burdens: A comparison of different approaches”, Journal of Public
Economics, vol. 13, no. 2, pp. 155–182, https://doi.org/10.1016/0047-2727(80)90011-0.
Diamond, P. A. and Mirrlees, J. A. (1971a), “Optimal taxation and public
production I: Production efficiency”, American Economic Review, vol. 61, no. 1,
pp. 8–27.
Diamond, P. A. and Mirrlees, J. A. (1971b), “Optimal taxation and public
production II: Tax rules”, American Economic Review, vol. 61, no. 3, pp. 261–278.
Dworkin, R. (2000), Sovereign virtue: The theory and practice of equality, Harvard
University Press, Cambridge, MA, US.
Engen, E. M. and Skinner, J. (1992), “Fiscal policy and economic growth”, NBER
Working Paper, no. w4223, 50 p.
Fehr, H., Kallweit, M. and Kindermann, F. (2015), “Reforming family taxation
in Germany – Labor supply versus insurance effects”, FinanzArchiv (FA), vol. 71,
no. 1, pp. 53–81, https://doi.org/10.1628/001522115X14206439673170.
Folster, S. and Henrekson, M. (2001), “Growth effects of government expenditure
and taxation in rich countries”, European Economic Review, vol. 45, no. 8, pp. 1501–1520.
Gorodnichenko, Yu., Martinez-Vazquez, J. and Sabrianova Peter, K. (2009),
“Myth and reality of flat tax reform: Micro estimates of tax evasion response
and welfare effects in Russia”, Journal of Political Economy, vol. 117, no. 3, pp. 504–
554, https://doi.org/10.1086/599760.
169
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Gottfried, P. and Richter, W. F. (1999), “The tax unit and household production:
Comment”, Journal of Political Economy, vol. 107, no. 2, pp. 404–409, https://doi.
org/10.1086/250065.
Gruber, J. and Saez, E. (2002), “The elasticity of taxable income: Evidence
and implications”, Journal of Public Economics, vol. 84, no. 1, pp. 1–32, https://doi.
org/10.1016/S0047-2727(01)00085-8.
Heathcote, J., Storesletten, K. and Violante, G. L. (2017), “Optimal tax
progressivity: An analytical framework”, The Quarterly Journal of Economics, vol. 132,
no. 4, pp. 1693–1754.
Hicks, J. R. (1939), “The foundations of welfare economics”, The Economic
Journal, vol. 49, no. 196, pp. 696–712.
Kaldor, N. (1939), “Welfare propositions in economics and interpersonal
comparisons of utility”, The Economic Journal, vol. 49, no. 195, pp. 549–552, https://
doi.org/10.2307/2224835.
Karagianni, S., Pempetzoglou, M. and Saraidaris, A. (2013), “Average tax rates
and economic growth: A nonlinear causality investigation for the USA”, Frontiers
in Finance and Economics, vol. 12, no. 1, pp. 51–59.
Kong, S. and van der Hoek, M. P. (2008), “Is the growth of Chinese annual
tax revenues unnatural?”, Journal of Public Budgeting, Accounting & Financial
Management, vol. 20, no. 4, pp. 554–570, https://doi.org/10.1108/JPBAFM-20-042008-B007.
Liu, L. and Altshuler, R. (2013), “Measuring the burden of the corporate income
tax under imperfect competition”, National Tax Journal, vol. 66, no. 1, pp. 215–237,
https://doi.org/10.17310/ntj.2013.1.08.
Musgrave, R. A. (1959), The theory of public finance: A study in public economy,
McGraw-Hill, New York, NY, US.
Piggott, J. and Whalley, J. (1996), “The tax unit and household production”, Journal
of Political Economy, vol. 104, no. 2, pp. 398–418, https://doi.org/10.1086/262028.
Saez, E. (2001), “Using elasticities to derive optimal income tax rates”, Review
of Economic Studies, vol. 68, no. 1, pp. 205–229, https://doi.org/10.1111/1467937X.00166.
Simkova, N. (2015), “The hierarchical clustering of the tax burden
in the EU27”, Journal of Competitiveness, vol. 7, no. 3, pp. 95–109, https://doi.
org/10.7441/joc.2015.03.07.
Tanzi, V. and Zee, H. H. (2000), “Tax policy for emerging markets: Developing
countries”, National Tax Journal, vol. 53, no. 2, pp. 299–322, https://doi.org/10.17310/
ntj.2000.2.07.
Tiwari, A. K. and Mutascu, M. (2014), “A revisit on the tax burden distribution
and GDP growth: Fresh evidence using a consistent nonparametric test for causality
for the USA”, Empirical Economics, vol. 46, no. 3, pp. 961–972, https://doi.org/10.1007/
s00181-013-0706-5.
Vasiliauskaite, A. and Stankevicius, E. (2009), “Tax burden management a
nd GDP growth: The case of EU countries”, Economics and Management, no. 14,
pp. 202–209.
170
Векерле К.В. Налоговая нагрузка НДФЛ и страховых взносов в Российской Федерации
Информация об авторе
К. В. Векерле – научный сотрудник лаборатории исследований бюджетной политики Института прикладных экономических исследований ФГБОУ
ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы
при Президенте Российской Федерации», 119571, Россия, г. Москва, пр-т Вернадского, 82, стр. 1
SPIN-код (РИНЦ): 5408-9576
AuthorID (РИНЦ): 1039366
Web of Science ResearcherID: T-7779-2018
Scopus Author ID: 57226080152
Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.
Статья поступила в редакцию 23.05.2023; одобрена после рецензирования
08.11.2023; принята к публикации 08.11.2023.
Information about the author
K. V. Vekerle – Researcher of the Laboratory of Budget Policy Research, Institute
of Applied Economic Research, The Russian Presidential Academy of National
Economy and Public Administration, 82/1 Vernadsky Ave., Moscow, 119571,
Russia
SPIN-code (RSCI): 5408-9576
AuthorID (RSCI): 1039366
Web of Science ResearcherID: T-7779-2018
Scopus Author ID: 57226080152
The author declares no conflicts of interests.
The article was submitted 23.05.2023; approved after reviewing 08.11.2023;
accepted for publication 08.11.2023.
171
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
_G@IGGH7D IEF57A:C>U xxz i w| © w h w}x w}
xxz 0 w| w w}x w}
d5IMC5U GH5HRU
jZa yy|xx
¤¤ ¤ww}}x¤xxw~w}yxxzww}xw}
ИНВЕСТИЦИОННЫЕ НАЛОГОВЫЕ ЛЬГОТЫ В РОССИИ:
ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ
Миляуша Рашитовна Пинская1, Юлия Александровна Стешенко2
w x
d5IMCD>GGA:9D75H:ARG@>? J>C5CGD7Q? >CGH>HIH c>C>GH:FGH75 J>C5CGD7 gDGG>?G@D? k:9:F5L>>
cDG@75 gDGG>U
w
k>C5CGD7Q? IC>7:FG>H:H EF> fF57>H:ARGH7: gDGG>?G@D? k:9:F5L>> cDG@75 gDGG>U
w
· ¤¤ ¤wyx~wxxz
x
· ¤¤ ¤x|{ww|x|
Аннотация. Введение: налоговое стимулирование является важной частью современной
налоговой системы. Несмотря на многолетние обсуждения вопроса о необходимых масштабах применения налоговых стимулов инвестиционной направленности, однозначного
ответа до сих пор дано не было. Важной российской особенностью является многообразие
и сложность дизайна налоговых льгот, что может привести к снижению их прозрачности,
препятствовать четкому пониманию механизма их воздействия и стать угрозой налоговой
безопасности государства. Это подчеркивает важность и актуальность детального анализа
конструкции инвестиционных налоговых льгот. Цель: провести анализ и инвентаризацию
действующих в России инвестиционных налоговых льгот (ИНЛ) и выработать направления
совершенствования правительственного Перечня ИНЛ. Подобный анализ в отечественных
научных исследованиях отсутствует. Методы: сравнительный анализ нормативных правовых актов, сбор и анализ количественных данных, структурный анализ, системный подход.
Результаты: выявлено, что ИНЛ можно классифицировать в зависимости от наличия условия
осуществления определенного объема инвестиций, при этом минимальный требуемый
размер капитальных вложений существенно дифференцирован в зависимости от типа преференциального режима, а также от региона. В то же время ограничение на максимально
допустимую величину недопоступлений в связи с применением ИНЛ редко коррелирует
с объемом осуществленных инвестиций. Хотя налоговые расходы, возникающие в результате использования налоговых льгот инвестиционной направленности, имеют существенный удельный вес в объемах недополученных налоговых доходов бюджетов бюджетной
системы Российской Федерации. Выводы: выявлены следующие особенности ИНЛ: они
приводят к сокращению налоговой нагрузки налогоплательщика; могут быть направлены
не только на стимулирование инвестиционной активности, но и на достижение других целей экономической политики; их применение влечет налоговые расходы государства.
Ключевые слова: преференциальный налоговый режим, налоговая безопасность, налоговая система, отрасли экономики, меры поддержки экономики, инвестиции, налоговые
расходы
Благодарности: исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда
№ 23-78-10160, https://rscf.ru/project/23-78-10160/.
aDCH:CH 9DGHIE:C ED A>L:C=>>
.
172 © Пинская М. Р., Стешенко Ю. А., 2024
z # &
z # &
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
Для цитирования: Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование // Ars Administrandi (Искусство управления). 2024.
Т. 16, № 1. С. 172–197. https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-172-197.
)
INVESTMENT TAX INCENTIVES IN RUSSIA:
LEGISLATIVE REGULATION
Milyausha R. Pinskaya1, Yuliya A. Steshenko2
w x
, # / ! ,
' ,
w
/ ! , ' ,
w
· ¤¤ ¤wyx~wxxz
x
· ¤¤ ¤x|{ww|x|
Abstract. Introduction: tax incentives are an important part of the modern tax system. Despite
many years of discussion on the extent to which investment-oriented tax incentives are needed,
no clear answer has yet been provided. An important feature of the Russian Federation
is the variety and complexity of tax incentives design, which can reduce transparency,
as well as prevent a clear understanding of impact mechanism and become a threat
to the tax security of the state. This emphasizes the importance and relevance of a detailed
analysis into the investment tax incentives design. Objectives: to conduct an analysis
and inventory of investment tax incentives in Russia and to develop guidelines for improving the List
of Investment Tax Incentives. Such analysis is not yet available in domestic research. Methods:
comparative analysis of normative legal documents, collection and analysis of quantitative
data, structural analysis, system approach. Results: it was found that all investment tax
incentives can be classified according to the presence of a certain investment condition.
However, the minimum required capital investment varies considerably from one type
of preferential treatment to another and from region to region. At the same time, the limit
on the maximum permissible amount of underpayments resulting from investment tax incentives
introduction rarely correlates with the volume of investments made, even though the level
of tax expenditures produced by investment-oriented tax benefits accounts for a significant
proportion of the tax revenues in the Russian Federation budget system. Conclusions: the study
revealed the following key features of investment tax incentives: these lead to a reduction
in the tax burden of the taxpayer; can be aimed not only at stimulating investment activity,
but also used for other economic policy objectives; their application creates tax expenditures
for the state.
Keywords: preferential tax regime, tax expenditures, tax security, tax system, branches
of economy, measures to support the economy, investment
Acknowledgements: the study was funded through the Russian Science Foundation grant
no. 23-78-10160, https://rscf.ru/project/23-78-10160/.
For citation: Pinskaya, M. R. and Steshenko, Yu. A. (2024), “Investment tax incentives
in Russia: Legislative regulation”, Ars Administrandi, vol. 16, no. 1, pp. 172–197,
https://doi.org/10.17072/2218-9173-2024-1-172-197.
173
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
ВВЕДЕНИЕ
Анализ и оценка эффективности налоговых расходов, возникающих
в результате применения налоговых льгот, проводятся в России уже более
пяти лет; несмотря на это, диагностика именно инвестиционных налоговых
льгот и преференциальных налоговых режимов ранее не осуществлялась.
В 2022 году в Основных направлениях бюджетной, налоговой и таможеннотарифной политики на 2023 год и на плановый период 2024 и 2025 годов1
были представлены результаты анализа 35 инвестиционных налоговых льгот,
из которых 12 – преференциальные налоговые режимы и 23 – отдельные
инвестиционные налоговые льготы. Перечень всех инвестиционных налоговых льгот не представлен, однако описаны результаты оценки эффективности таких преференциальных налоговых режимов, как особые экономические
зоны (ОЭЗ), территории опережающего социально-экономического развития
(ТОР), региональные инвестиционные проекты (РИП), специальные инвестиционные контракты (СПИК), Свободный порт Владивосток (СПВ), режим
для резидентов Арктической зоны Российской Федерации (АЗРФ) и инвестиционный налоговый вычет (ИНВ), а также выделены налоговые льготы,
которые относятся к инвестиционным и используются в рамках каждого указанного выше преференциального налогового режима. В дальнейшем, когда
речь будет идти об инвестиционных налоговых льготах, описанных в Основных направлениях бюджетной, налоговой и таможенно-тарифной политики
на 2022 год и на плановый период 2023 и 2024 годов2, мы будем использовать
словосочетание «Перечень ИНЛ».
Механизм преференциальных режимов в разных странах мира применяется на протяжении многих лет и считается эффективным инструментом
достижения целей инвестиционной политики. Такие преференциальные
режимы, как специальные (особые) экономические зоны, наиболее распространены в развивающихся странах, например в Таджикистане и Узбекистане, а также в Китае. В России преференциальные режимы современной
конструкции начали использоваться в 2005 году. Это был режим ОЭЗ. В дальнейшем были разработаны и внедрены такие режимы, как ТОР, РИП, СПИК
и др. В качестве основных целей применения преференциальных налоговых режимов и отдельных инвестиционных налоговых льгот (далее – ИНЛ)
можно назвать рост в стране инвестиционной и инновационной активности,
создание новых и высокотехнологичных рабочих мест, поддержку занятости
населения, развитие приоритетных отраслей и регионов России.
1
Основные направления бюджетной, налоговой и таможенно-тарифной политики на 2023
год и на плановый период 2024 и 2025 годов [Электронный ресурс] // М-во финансов Рос. Федерации. 2022. С. 18–19. URL: https://minfin.gov.ru/common/upload/library/2022/10/main/Osn_20232025.pdf (дата обращения: 28.09.2023).
2
Основные направления бюджетной, налоговой и таможенно-тарифной политики
на 2022 год и на плановый период 2023 и 2024 годов [Электронный ресурс] // М-во финансов
Рос. Федерации. 2021. 75 с. URL: https://minfin.gov.ru/common/upload/library/2021/09/main/ONBNiTTP_2022-2024.pdf (дата обращения: 28.09.2023).
174
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
МЕТОДОЛОГИЯ (ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ) ИССЛЕДОВАНИЯ
В литературе вопросам функционирования преференциальных налоговых режимов и инвестиционных налоговых льгот уделяют внимание ученые,
осуществляющие как экономические (Шаталов, 2022; Пансков, 2023; Булатова, 2021; Сердюкова, 2023; Какаулина и Горлов, 2022; Ильина, 2021; Громов,
2023), так и юридические исследования (Пономарева, 2022; Федосимов, 2021;
Микулин, 2023), однако комплексно эти вопросы в российской науке ранее не
рассматривались. С недавних пор изучением методологии инвестиционных
налоговых стимулов занялись международные организации. Основополагающим в данной области можно считать исследование, выполненное Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) в 2022 году.
Его авторы А. Целани, Л. Дресслер и М. Вермелингер определяют налоговые
льготы как целевые налоговые положения, предусматривающие отклонения
от стандартного налогового режима в стране, которые являются благоприятными для налогоплательщика, с целью поощрения определенного поведения
(Celani et al., 2022, p. 14). При этом исследователи указывают, что ИНЛ обладают несколькими ключевыми особенностями:
– являются целевыми, то есть предоставляются конкретной группе налогоплательщиков (например, исходя из вида деятельности, сектора экономики
или местонахождения бенефициара);
– приводят к сокращению налоговой нагрузки налогоплательщика
и,какследствие,квозникновениюнедополученныхналоговыхдоходовгосударства;
– направлены на стимулирование инвестиционной активности,
в том числе в отношении прямых иностранных инвестиций, и способны влиять на качество и результативность инвестиций.
Важно отметить, что ОЭСР к инвестиционным налоговым льготам относит только льготы по корпоративному налогу на доход (Corporate income tax),
и это является четвертой ключевой особенностью.
Авторы вышеуказанного исследования опирались на труды ряда ученых,
изучающих механизмы конкретных ИНЛ в определенных странах, например в Латинской Америке и Африке (Klemm and Van Parys, 2012), в АзиатскоТихоокеанском регионе (Botman et al., 2010; Wiedemann and Finke, 2015).
На базе ОЭСР создана база данных инвестиционных налоговых стимулов.
Согласно документу ОЭСР3:
– ИНЛ являются наиболее широко используемым инструментом стимулирования по корпоративному налогу на доходы в развивающихся странах
и в странах с переходной экономикой;
– дизайн налоговых льгот зависит от уровня доходов страны, в странах
с низким уровнем дохода чаще всего используются пониженные налоговые
ставки;
– большинство стран используют отраслевые или географические условия для предоставления ИНЛ;
3
OECD investment tax incentives database – 2022 update: Tax incentives for sustainable
development [Online] // Official website of OECD. 2022. 22 p. URL: https://www.oecd.org/tax/oecdinvestment-tax-incentives-database-2022-update-brochure.pdf (Accessed Sept., 10, 2023).
175
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
– управление ИНЛ является сложным процессом;
– более трети из рассматриваемых в базе стимулов относятся к целям
устойчивого развития.
В ряде исследований доказано, что изменения в налоговой политике могут
серьезно влиять на уровень инвестиционной активности компаний (Auerbach and Hassett, 1991; Cummins et al., 1994; Desai and Goolsbee, 2004; Cohen
and Cummins, 2006; House and Shapiro, 2008; Edgerton, 2010; Zwick and Mahon,
2017). При этом затраты и выгоды от использования ИНЛ напрямую зависят от их конструкции и контекста. Эмпирические данные о преимуществах
налоговых стимулов ограничены, но в целом считается, что налоговые льготы,
основанные на расходах, например налоговые вычеты, стимулируют инвестиционную активность более эффективно по сравнению с пониженными ставками по налогу на доход (Chai and Goyal, 2008; Klemm and Van Parys, 2012).
Согласно ряду исследований, в развитых странах получены доказательства
большей эффективности налоговых льгот по расходам на НИОКР по сравнению с налоговыми льготами по налогу на доход (Hall, 2019; Guceri and Liu,
2019; Appelt et al., 2016; Gaessler et al., 2018).
В исследовании ОЭСР сообщается, что самая низкая налоговая
нагрузка наблюдается в связи с применением инвестиционных налоговых льгот в рамках специальных (особых) экономических зон: в среднем
налогоплательщики уплачивают 65 % от уровня налоговых платежей
при использовании стандартного налогового режима. Следует также отметить,
что именно в СЭЗ чаще всего в качестве способа стимулирования используются налоговые инструменты. Однако если налоговые льготы доступны
исключительно в СЭЗ, это может привести к существенному росту налогового клина между стандартным налоговым режимом и режимом, используемым в СЭЗ. Поскольку СЭЗ применяются в абсолютном большинстве
стран, ученые довольно часто выбирают их в качестве объекта исследования. Например, в Китае рассмотрению вопросов функционирования
особых (специальных) экономических зон уделяется особое внимание.
Имин Юань и Хэ Лэй в результате изучения влияния прямых иностранных
инвестиций, произведенных в Шэньчжэньской специальной экономической зоне, на занятость населения в различных отраслях сделали вывод
о постепенном ослаблении степени их воздействия (Yuan and Lei, 2020, p. 19).
Ян Лисинь на основании анализа функционирования СЭЗ в Шэньчжэне
были предложены направления совершенствования механизмов ее действия в долгосрочном периоде (Lixun, 2020, p. 57).
В России особые экономические зоны являются преференциальным налоговым режимом, их резиденты имеют право использовать сразу несколько
налоговых льгот по различным налогам. И это находит отражение в трудах ученых, рассматривающих теоретические экономико-правовые основы
и проблемы создания и функционирования ОЭЗ на территориях Российской
Федерации, в том числе в регионах Дальневосточного федерального округа
(Эляков, 2022), а также вопросы эффективности данного преференциального
налогового режима (Салех, 2022; Фролкова и Купрещенко, 2023; Конищева,
2021; Плотникова, 2022).
176
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
Определение «инвестиционная налоговая льгота» в российском налоговом
законодательстве не закреплено. Исходя из этого «инвестиционными» признаются налоговые льготы, предусмотренные законодательством о налогах
и сборах и установленные с целью стимулирования инвестиций на территории
Российской Федерации. Термин «преференциальный налоговый режим» тоже
не отражен в российских нормативных правовых актах, однако активно
используется как учеными, так и органами исполнительной власти. В данном
исследовании под преференциальным налоговым режимом мы будем понимать систему ИНЛ и преференций, которую вправе использовать определенная категория налогоплательщиков. Следует отметить, что преференциальный налоговый режим также является инвестиционной налоговой льготой.
В России за последние десять лет происходило много обновлений в области регулирования налоговых льгот. В частности, в нормативных правовых
актах уже зафиксировано такое определение: «cтимулирующие налоговые
расходы Российской Федерации – это целевая категория налоговых расходов
Российской Федерации, предполагающих стимулирование экономической
активности субъектов предпринимательской деятельности и последующее
увеличение доходов бюджетов бюджетной системы Российской Федерации»4,
оценка эффективности которых должна проводиться кураторами налоговых
расходов. Несмотря на это, комплексно вопросы применения ИНЛ не рассматриваются.
Цель настоящего исследования – провести анализ и инвентаризацию действующих в России инвестиционных налоговых льгот и выработать направления совершенствования правительственного Перечня ИНЛ.
Гипотеза исследования состоит в том, что инвестиционные налоговые
льготы в России обладают теми характеристиками, которые выделены в трудах ОЭСР.
Для достижения поставленной цели в работе были решены следующие
задачи:
– рассмотрены особенности инвестиционных налоговых льгот, входящих
в Перечень ИНЛ;
– проведен анализ ряда преференциальных налоговых режимов на предмет выявления используемых в рамках каждого режима налоговых льгот;
– классифицированы преференциальные налоговые режимы и отдельные
инвестиционные налоговые льготы, указанные в Перечне ИНЛ, по критерию
наличия обязательства об определенном уровне осуществленных инвестиций;
– оценен уровень налоговых расходов, возникших в результате функционирования преференциальных налоговых режимов и отдельных инвестиционных налоговых льгот.
4
Правила формирования перечня налоговых расходов Российской Федерации [Электронный ресурс]: утв. Постановлением Правительства Рос. Федерации от 12.04.2019 № 439. URL: https://
docs.cntd.ru/document/554207390 (дата обращения: 22.02.2023).
177
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
Подробное рассмотрение инвестиционных налоговых льгот позволило
разделить их на две группы.
Первая группа преференциальных налоговых режимов и отдельных ИНЛ
В первую группу вошли режимы, использование которых возможно
только с условием осуществления определенного объема инвестиций. Чаще
всего эта обязанность закрепляется в соглашении между налогоплательщиком и государственными органами, в некоторых случаях в соглашении также
может быть указано количество созданных рабочих мест. Минимальная величина инвестиций закреплена в нормативных правовых актах на федеральном
уровне – например, для резидентов промышленно-производственной ОЭЗ
или для резидентов ТОР. Так, согласно Постановлению Правительства Российской Федерации от 16 марта 2018 года № 263 «О создании территории опережающего социально-экономического развития “Зверево”»5 для резидентов ТОР «Зверево» минимальный объем капитальных вложений составляет
2,5 млн рублей, а количество созданных рабочих мест – не менее 10 единиц.
Подробно минимальные объемы инвестиций, необходимые для использования преференциальных налоговых режимов, представлены на рисунке 1,
анализ которого позволяет заключить, что минимальный объем инвестиций
существенно дифференцирован в зависимости от типа преференциального
режима, а также от региона. Например, для того, чтобы стать резидентом
ОЭЗ Калининградской области, объем капитальных вложений не может быть
менее 150 млн рублей, в то время как для резидентов Магаданской области
данная величина составляет всего 5 млн рублей.
Преференциальный налоговый режим ОЭЗ впервые был установлен
в 2005 году и функционирует в России по настоящее время. Для того чтобы
стать резидентом ОЭЗ, необходимо заключить соглашение о деятельности
с федеральным органом исполнительной власти, уполномоченным Правительством Российской Федерации. В соглашении устанавливается вид экономической деятельности (ВЭД), а также сроки, объемы инвестиций и капитальных вложений, которые обязан осуществить резидент. Минимальный
объем и сроки зависят от типа ОЭЗ6.
В технико-внедренческих ОЭЗ минимальный уровень инвестиций Федеральным законом от 22 июля 2005 года № 116-ФЗ «Об особых экономических
зонах в Российской Федерации» не установлен. Однако существуют ограничения на виды деятельности, которые могут осуществляться резидентами ОЭЗ.
Согласно этому же закону к запрещенным ВЭД относятся добыча полезных
ископаемых и производство и переработка подакцизных товаров. Однако
Правительство Российской Федерации может расширить данный перечень.
5
О создании территории опережающего социально-экономического развития «Зверево»
[Электронный ресурс]: Постановлению Правительства Рос. Федерации от 16.03.2018 № 263.
URL: https://docs.cntd.ru/document/556828319 (дата обращения: 22.02.2023).
6
Об особых экономических зонах в Российской Федерации [Электронный ресурс]: Федер.
закон от 22.07.2005 № 116-ФЗ. URL: https://docs.cntd.ru/document/901941445 (дата обращения:
10.09.2023).
178
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
Рис. 1. Минимальный объем инвестиций, необходимый для использования
преференциальных налоговых режимов / Fig. 1. Minimum investment required
to benefit from preferential tax regimes
Источник: составлено авторами на основе российского законодательства.
179
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Таким образом, законодательством предусмотрено всего два основных
критерия – объем инвестиций и определенный вид экономической деятельности, выполнение которых позволяет стать резидентом ОЭЗ и получить право
использования особенных преимуществ, основные из которых ИНЛ и таможенные преференции. В рамках преференциального режима ОЭЗ резиденты
вправе использовать налоговые льготы по налогу на прибыль организаций,
налогу на имущество организаций, земельному налогу, страховым взносам,
а также по НДС и таможенным платежам.
По данным, представленным на рисунке 2, объем налоговых расходов,
возникших в результате использования резидентами ОЭЗ инвестиционной
налоговой льготы по налогу на прибыль, в 2021 году составил 8 млрд рублей,
из которых 611 млн рублей – это недопоступления в федеральный бюджет,
а 7,4 млрд – в региональные бюджеты. В 2021 году по сравнению с 2019-м
объем налоговых расходов по налогу на прибыль увеличился в два раза. Столь
же существенно увеличился размер недопоступлений по налогу на имущество
организаций: темп роста в 2021 году составил 120 %. По данным Минфина
России, уровень налоговых расходов, возникших в результате использования
ИНЛ резидентами ОЭЗ, будет расти ежегодно. По прогнозу, в 2025 году только
по налогу на прибыль федеральный бюджет и бюджеты субъектов Российской
Федерации недополучат свыше 12 млрд рублей. Пониженные тарифы страховых взносов, установленные подпунктом 2 пункта 1 статьи 427 части второй
Налогового кодекса Российской Федерации, также включены в Перечень ИНЛ,
однако уровень налоговых расходов по данной категории Минфином России
не отражается в официальной статистике (последние опубликованные данные
в размере 712 млн рублей относятся к 2019 году).
Еще одним примером преференциальных налоговых режимов первой
группы является режим РИП. Согласно действующему законодательству, деятельность участников региональных инвестиционных проектов регламентируется Налоговым кодексом Российской Федерации, а также региональными
нормативными правовыми актами. Производство товаров считается производством в результате реализации РИП, и его участники вправе получать
соответствующие преференции от государства, если выполняются установленные в законодательном порядке требования по месторасположению участника РИП, объему капитальных вложений, а также ограничениям по видам
деятельности. Субъекты Российской Федерации могут устанавливать дополнительно иные требования. Особенность данного режима состоит в том,
что сумма предоставляемых налоговых льгот по налогу на прибыль и налогу
на добычу полезных ископаемых (НДПИ) ограничена объемом капитальных
вложений, осуществленных налогоплательщиком – участником РИП.
На рисунке 3 представлены объемы налоговых расходов (факт, оценка,
прогноз), возникших в результате применения налоговых льгот участниками
РИП. В общем объеме налоговых расходов их удельный вес составил в 2020
году 0,5 %, а в абсолютном выражении ‒ 33,24 млрд рублей.
180
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
Рис. 2. Динамика объемов налоговых расходов, возникших в результате применения
ИНЛ резидентами ОЭЗ / Fig. 2. Dynamics of the tax expenditures resulting
from the application of investment tax incentives by the SEZ residents
Источник: здесь и далее (рис. 1–8) составлено авторами по данным
Минфина России7.
7
Информация о нормативных, целевых и фискальных характеристиках налоговых расходов Российской Федерации [Электронный ресурс] // Офиц. сайт М-ва финансов Рос. Федерации.
2022. 1 окт. URL: https://minfin.gov.ru/ru/document?id_4=300479 (дата обращения: 10.08.2023).
181
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Рис. 3. Объем налоговых расходов, возникших в результате использования
преференциального режима РИП / Fig. 3. Volume of tax expenditures resulting
from the preferential tax treatment of regional investment projects
Еще одним весьма распространенным преференциальным режимом
является ТОР. Существует два типа территорий опережающего развития: ТОР
на территории Дальневосточного федерального округа и ТОР моногорода
и ЗАТО. Для резидентов ТОР налоговым законодательством предусмотрены
следующие налоговые льготы:
− освобождение от уплаты налога на имущество организаций и земельного налога;
− пониженная ставка налога на прибыль при зачислении в федеральный
бюджет;
− пониженная ставка налога на прибыль при зачислении в бюджет субъекта Российской Федерации;
− пониженные тарифы страховых взносов;
− пониженная ставка НДПИ.
182
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
В результате применения вышеуказанных налоговых льгот величина налоговых расходов по оценкам Минфина России в 2023 году составила 34,9 млрд
рублей, в том числе 23,9 млрд рублей в результате применения налоговых
льгот резидентами ТОР на территории Дальневосточного федерального округа
и 11 млрд руб. налоговых расходов, возникших в результате применения налоговых льгот резидентами ТОР в моногородах и ЗАТО. В 2025 году объем
налоговых расходов по прогнозам превысит значение в 40 млрд рублей, темп
роста налоговых расходов в 2025 года по сравнению с 2023-м составит 115 %.
Таким образом, общий объем недополученных налоговых доходов бюджетов бюджетной системы РФ в связи с применением ИНЛ, входящих в первую группу, в 2021 году достиг 141 млрд рублей, при этом свыше 30 % налоговых расходов приходилось на преференциальный налоговый режим РИП.
Согласно прогнозу Минфина России, сумма налоговых расходов будет увеличиваться ежегодно и в 2025 году составит около 180 млрд рублей (рис. 4).
Рис. 4. Объем налоговых расходов, возникших в результате применения
инвестиционных налоговых льгот, входящих в первую группу / Fig. 4. Volume of tax
expenditures arising from the application of investment tax credits in the first group
Вторая группа преференциальных налоговых режимов и отдельных ИНЛ
В Основных направлениях бюджетной, налоговой и таможенно-тарифной
политики на 2022 год и на плановый период 2023 и 2024 годов наряду с преференциальными налоговыми режимами также рассматривается инвестиционный налоговый вычет (ИНВ). Таким образом, ко второй группе можно
отнести ИНЛ, при использовании которых налогоплательщик не заключает
определенных соглашений с государственными органами об обязанности осуществления инвестиций и реализации других параметров. Несмотря на это,
для государства целью внедрения таких режимов или ИНЛ может стать: стимулирование производства и добычи полезных ископаемых, повышение рен183
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
табельности и инвестиционной привлекательности разработки конкретных
участков месторождений, увеличение объема инвестиций и др.
Инвестиционный налоговый вычет вводится по решению субъекта Российской Федерации и предполагает уменьшение суммы налога к уплате в региональный бюджет на сумму до 90 % расходов на инвестиции в основные средства
и в федеральный бюджет – на сумму до 10 % расходов. Основная задача введения ИНВ состояла в том, чтобы способствовать достижению цели по увеличению доли инвестиций в ВВП до 25 % к 2024 году. В результате в 2021 году объем
налоговых расходов в связи с предоставлением ИНВ существенно увеличился
по сравнению с уровнем 2020 года (рис. 5). Произошло это в том числе за счет
существенного прироста количества регионов, использующих данный стимул.
Рис. 5. Динамика объемов налоговых расходов, возникших в результате использования
ИНВ в части налога, подлежащего зачислению в федеральный бюджет / Fig. 5. Volume
of tax expenditures resulting from the use of the investment tax deduction in the part
of the tax to be credited to the federal budget
В Основных направлениях бюджетной, налоговой и таможенно-тарифной
политики на 2022 год и на плановый период 2023 и 2024 годов, помимо вышеуказанных преференциальных налоговых режимов и ИНВ, другие инвестиционные налоговые льготы не рассматривались.
Перечень ИНЛ включает все преференциальные налоговые режимы,
действующие в настоящее время в Российской Федерации и направленные
на достижение целей повышения инвестиционного потенциала, наращивания темпов инвестиционной активности организаций, а также способствующие достижению целей государства в области добычи полезных ископаемых
и разработки месторождений.
Несмотря на вполне исчерпывающий Перечень ИНЛ, на основании анализа налогового законодательства следует также выделить иные налоговые
льготы инвестиционной направленности:
184
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
1. Комплексная льгота для налогоплательщиков, осуществляющих деятельность по производству сжиженного природного газа (далее ‒ СПГ), которая включает льготы по НДПИ и налогу на прибыль организаций. В марте
2021 года Правительство Российской Федерации утвердило долгосрочную
программу развития производства СПГ, в соответствии с которой рост объемов производства СПГ до 2035 года в рамках низкого сценария достигнет
значений 80 млн тонн в год, а в рамках высокого сценария – 140 млн тонн
в год8. Для роста конкурентоспособности российского СПГ на мировом рынке
и повышения его доли с 5 до 8 % в газовой отрасли реализуется ряд мер поддержки, среди которых предоставление ИНЛ.
Комплексная ИНЛ для налогоплательщиков, осуществляющих деятельность по производству СПГ, применяется лишь в нескольких субъектах
Российской Федерации, в частности в Ямало-Ненецком автономном округе,
Архангельской области, Красноярском крае, Республике Саха – Якутия, и устанавливает ограничение на добычу газового конденсата до 20 млн тонн и газа
горючего природного до 250 млрд куб. м в течение 12 лет с момента первой
реализации по пониженной налоговой ставке НДПИ. Объемы налоговых расходов, возникших в результате применения комплексной ИНЛ для налогоплательщиков, осуществляющих деятельность по производству СПГ на участках
недр Ямало-Ненецкого автономного округа, отражены на рисунке 6. Основная
доля недопоступлений в 2021 году пришлась на ИНЛ по налогу на прибыль
организаций – объем составил около 8 млрд рублей; налоговые расходы, возникшие в связи с использованием пониженных ставок по НДПИ, составили
8,4 млрд рублей (по двум видам газа).
Налоговые льготы и преференциальные налоговые режимы чаще всего
направлены на стимулирование определенных приоритетных видов деятельности в рамках реального сектора экономики. ИНЛ предоставляются в первую
очередь для повышения инвестиционной привлекательности добычи нефти,
газа, кондиционных руд, олова и других полезных ископаемых, а также с целью
создания благоприятных условий для налогоплательщика при осуществлении инвестиций в воспроизводство минерально-сырьевой базы. В частности,
в Энергетической стратегии Российской Федерации на период до 2035 года обозначено, что обеспечение замещения выбывающих из-за истощения месторождений объемов добычи нефти, а также более высокие темпы прироста добычи
с последующим удержанием достигнутого уровня возможны прежде всего
за счет налоговых мер9. Согласно Стратегии развития минерально-сырьевой базы
Российской Федерации до 2035 года государственная поддержка при помощи
налоговых режимов также должна способствовать формированию минеральносырьевой базы действующих и перспективных минерально-сырьевых центров10.
8
Долгосрочная программа развития производства сжиженного природного газа в Российской Федерации [Электронный ресурс]: утв. Распоряжением Правительства Рос. Федерации
от 16.03.2021 № 640-р. URL: https://docs.cntd.ru/document/573955191 (дата обращения: 10.08.2023).
9
Энергетическая стратегия Российской Федерации на период до 2035 года [Электронный
ресурс]: утв. Распоряжением Правительства Рос. Федерации от 09.06.2020 № 1523-р. URL: https://
docs.cntd.ru/document/565068231 (дата обращения: 10.07.2023).
10
Стратегия развития минерально-сырьевой базы Российской Федерации до 2035 года
[Электронный ресурс]: утв. Распоряжением Правительства Рос. Федерации от 22.12.2018 № 2914р. URL: https://docs.cntd.ru/document/552051127 (дата обращения: 10.07.2023).
185
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Рис. 6. Динамика объемов налоговых расходов, возникших в результате применения
комплексной льготы для налогоплательщиков, осуществляющих деятельность
по производству СПГ на участках недр Ямало-Ненецкого автономного округа /
Fig. 6. Dynamics of the volumes of tax expenditures that resulting from the application
of a comprehensive concession for taxpayers engaged in the production of liquefied natural
gas in the subsoil areas of the Yamal-Nenets Autonomous Okrug
186
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
2. Комплексная ИНЛ для налогоплательщиков, уплачивающих налог
на дополнительный доход от добычи (НДД) углеводородного сырья.
НДД начал действовать в 2019 году, к основным причинам его введения
относят:
– стимулирование разработки новых месторождений и повышение инвестиционной привлекательности разработки истощенных и нетрадиционных
запасов углеводородного сырья;
– повышение рентабельности труднодоступных участков недр;
– увеличение объемов добычи нефти и газа;
– пополнение доходов бюджетов бюджетной системы Российской Федерации;
– необходимость сокращения большого количества налоговых льгот
и послаблений, действующих в сфере добычи полезных ископаемых.
По оценкам Минфина России, в 2021 году объем налоговых расходов, возникших в результате использования ИНЛ по НДД, составил 689 млрд рублей,
а темп роста в 2021 году по сравнению с 2020-м – 178 %. Такой существенный
объем связан в первую очередь со спецификой предоставляемых налоговых
льгот по данном налогу, которые характеризуются комплексным характером.
Налогоплательщик может использовать одновременно несколько налоговых
льгот по разным налогам, а именно: по НДД (в части освобождения от уплаты
минимального налога), НДПИ и налогу на прибыль организаций. Комплексный характер заключается в следующем. Во-первых, согласно налоговому
законодательству величины уплаченных НДД и НДПИ напрямую зависят
от механизма уплаты каждого из налогов. Налогоплательщик, который исчисляет НДД на определенном участке недр, может использовать налоговые
льготы по НДПИ. Во-вторых, перечень и размер налоговых льгот определяются исходя из объекта налогообложения НДД. Кроме того, некоторые категории налогоплательщиков могут не уплачивать даже минимальную сумму НДД,
а сумму уже исчисленного НДПИ уменьшить на величину налогового вычета.
Необходимо также отметить, что суммы НДД и НДПИ уменьшают налоговую
базу по налогу на прибыль организаций. Таким образом, данные налоговые
льготы следует рассматривать в качестве системы льгот в рамках одного преференциального налогового режима исходя из объекта налогообложения НДД.
3. В 2020 году был принят Федеральный закон «О защите и поощрении
капиталовложений в Российской Федерации», который регулирует отношения, возникающие в связи с осуществлением инвестиций на основании
соглашения о защите и поощрении капиталовложений (далее – СЗПК)11.
Данный механизм подразумевает заключение соглашения между организацией и публично-правовым образованием о реализации инвестиционного
проекта. Законом установлен перечень видов деятельности, на которые не
могут распространяться условия соглашения. Это, в частности, игорный бизнес, производство табачных изделий, алкогольной продукции, добыча сырой
нефти и природного газа, финансовая деятельность. В рамках СЗПК действует
стабилизационная оговорка, то есть в отношении организации, реализующей
проект, не могут применяться акты правового регулирования, ухудшающие
11
О защите и поощрении капиталовложений в Российской Федерации [Электронный ресурс]:
Федер. закон от 01.04.2020 № 69-ФЗ. URL: https://docs.cntd.ru/document/564566808 (дата обращения:
10.07.2023).
187
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
условия ведения деятельности. Сроки действия такой оговорки напрямую
зависят от объемов капиталовложений. Так, если объем инвестиций составляет
10–15 млрд рублей, то срок применения составляет 15 лет.
В 2022 году в налоговое законодательство были внесены изменения
в части применения главы 3.6 «Особенности налогообложения при реализации соглашений о защите и поощрении капиталовложений», в рамках которой
вводится новое понятие – «налоговый вычет для СЗПК»12. Налогоплательщик
– участник СЗПК, одна из сторон которого, а именно Российская Федерация,
вправе уменьшать подлежащие уплате в бюджеты бюджетной системы страны
суммы налогов (авансовых платежей по налогам) на налоговые вычеты в размере фактически осуществленных затрат на капитальные вложения. Налогоплательщиком – участником СЗПК может быть уменьшена сумма налога
на прибыль, налога на имущество организаций, земельного налога на величину налогового вычета.
Таким образом, режим СЗПК обладает ключевыми характеристиками
ИНЛ – наличием соглашения и ограничения на определенные виды деятельности, поэтому необходимо рассмотреть возможность его включения в перечень преференциальных налоговых режимов.
4. Следует отметить, что в Перечень ИНЛ не включены налоговые льготы,
предоставляемые в рамках механизма ускоренной амортизации для ряда преференциальных налоговых режимов. Механизм ускоренной амортизации ‒
это один из налоговых инструментов, активно используемых как в России,
так и в других странах. Данная налоговая льгота является разновидностью
инвестиционного налогового стимула, используя который компании могут
списывать капитальные затраты за более короткий период, тем самым снижая
налоговую базу по налогу на прибыль организаций. Налоговым законодательством (ст. 259 Налогового кодекса Российской Федерации13) предусмотрено
применение специальных коэффициентов к норме амортизации резидентами
ОЭЗ промышленно-производственного типа и участниками СПИК.
Все вышеуказанные налоговые льготы являются налоговыми расходами
для бюджетов бюджетной системы Российской Федерации, а кроме того,
их использование снижает общую налоговую нагрузку на налогоплательщика. Исходя из этого, важно учитывать объемы льгот при анализе и оценке
эффективности применения преференциальных режимов. В качестве рекомендации: следует расширить Перечень ИНЛ по налогу на прибыль, используемых в рамках преференциальных налоговых режимов ОЭЗ, СПИК, включив в режим/перечень ускоренную амортизацию.
По данным, представленным на рисунке 7, налоговые расходы, возникающие в связи с применением преференциальных налоговых режимов и отдельных ИНЛ, в 2021 году составили около 13 % в общем объеме налоговых расходов. По прогнозам Минфина России, объем таких расходов до 2025 года
существенно изменится и возрастет до уровня 23–24 %.
12
О внесении изменений в части первую и вторую Налогового кодекса Российской Федерации [Электронный ресурс]: Федер. закон от 28.06.2022 № 225-ФЗ. URL: https://docs.cntd.ru/
document/350921928 (дата обращения: 10.09.2023).
13
Налоговый кодекс Российской Федерации. Часть вторая [Электронный ресурс]: Федер.
закон от 05.08.2000 № 117-ФЗ. URL: https://docs.cntd.ru/document/901765862 (дата обращения:
01.09.2023).
188
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
Рис. 7. Удельный вес суммы налоговых расходов (в связи с предоставлением ИНЛ)
в общем объеме налоговых расходов, % / Fig. 7. Share of the amount of tax expenditures
related to the provision of investment tax incentives in the total amount
of tax expenditures, %
Рис. 8. Распределение сумм налоговых расходов (в связи с предоставлением ИНЛ)
по видам налогов / Fig. 8. Distribution of tax expenditures in connection with the provision
of investment tax benefits, by types of taxes
Примечание: в 2024 и 2025 годах от суммы налоговых расходов, возникших
в результате применения преференциального режима НДД, не вычиталась сумма
ввозных таможенных пошлин ввиду отсутствия данных о величине налоговых
расходов в связи с освобождением от уплаты ввозной таможенной пошлины.
189
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Как видно на рисунке 8, основная доля недопоступлений в связи с применением ИНЛ приходится на налог на дополнительный доход от добычи углеводородного сырья и НДПИ. В 2021 году объем недопоступлений по НДПИ
превысил значение в 1253 млрд рублей. По прогнозам Минфина России,
с 2022 года сумма налоговых расходов начнет снижаться и в 2025 году
составит 917,9 млрд рублей. На втором месте – суммы налоговых расходов по налоговым льготам по НДД: в 2021 году их величина составляла
689 млрд рублей.
Таким образом, объемы налоговых расходов, возникающих в результате
использования ИНЛ, имеют существенный удельный вес в объемах недополученных налоговых доходов бюджетов бюджетной системы Российской Федерации. Свыше 90 % налоговых расходов в 2021 году приходилось на налогоплательщиков, ведущих деятельность в секторе добычи полезных ископаемых.
На преференциальные налоговые режимы, в рамках которых не предусмотрена деятельность по добыче полезных ископаемых, в целом приходилось
менее 3 % инвестиционных налоговых расходов в общем объеме.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Таким образом, анализ инвестиционных налоговых льгот, используемых
в России, позволил выявить следующие ключевые особенности:
1. Б льшая часть ИНЛ предоставляется налогоплательщикам системно,
в рамках преференциального налогового режима, применение которого предполагает использование сразу нескольких ИНЛ по различным налогам, например НДПИ, налог на прибыль организаций, налог на имущество организаций.
В этой связи анализ и оценка эффективности на уровне налогоплательщика
должны проводиться с учетом всех используемых им ИНЛ.
2. Применение большинства преференциальных налоговых режимов
подразумевает обязанность налогоплательщика реализовать определенный
объем инвестиций взамен на возможность использовать ИНЛ, в ряде случаев
величина льготы ограничена объемом капитальных вложений. Между налогоплательщиком и уполномоченным государственным органом заключается
соглашение, в рамках которого могут устанавливаться следующие параметры:
размер капитальных вложений, вид экономической деятельности, количество
новых рабочих мест, средняя заработная плата работников.
3. Существенная доля ИНЛ характеризуется наличием ограничений
по виду экономической деятельности, то есть по своей сути данные льготы
являются вертикальными, направленными на поддержку налогоплательщиков, ведущих деятельность в определенных отраслях реального сектора экономики. При этом в целом можно сказать, что часть льгот нацелена на поддержку
только отрасли добычи, а другая часть этот вид деятельности исключает.
4. ИНЛ чаще всего обладают региональной спецификой, то есть предоставляются на территории конкретного субъекта Российской Федерации.
Важно также отметить, что большинство инвестиционных налоговых льгот обладают характеристиками, которые выделяют в трудах ОЭСР,
а именно:
190
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
1) целевым характером. Большинство рассмотренных выше налоговых
льгот являются вертикальными, то есть предоставляются определенным категориям налогоплательщиков;
2) сокращением налоговой нагрузки налогоплательщика и возникновением в результате их использования налоговых расходов государства. В России с 2018 года ведется активная работа по анализу и оценке величины налоговых расходов, возникающих в связи с предоставлением ИНЛ;
3) стимулированием инвестиционной активности. Большинство рассмотренных инвестиционных налоговых льгот предоставляются в обмен на определенные обязательства по осуществлению инвестиций.
Однако в Перечне ИНЛ присутствует и горизонтальная инвестиционная налоговая льгота – инвестиционный налоговый вычет, которым имеют
право воспользоваться все налогоплательщики при условии соблюдения требований налогового и регионального законодательства. При этом налоговые
льготы могут быть направлены не только на стимулирование инвестиционной активности, но и на достижение других целей экономической политики –
например, на стимулирование добычи полезных ископаемых.
В результате анализа гипотеза исследования частично подтвердилась, так
как, с одной стороны, большинство инвестиционных налоговых льгот, применяемых в России, обладают особенностями, описанными в трудах ОЭСР,
с другой стороны, используемые льготы более многообразны.
Список источников
Булатова Ю. И. Анализ предоставляемых в России налоговых льгот и субсидий для поддержки частных инвестиций // Экономика и предпринимательство. 2021. № 8. С. 1104–1109. https://doi.org/10.34925/EIP.2021.133.8.212.
Громов В. В. Оценка комплементарности льготных налоговых режимов
Сахалинской области // Финансовый журнал. 2023. Т. 15, № 3. С. 41–58. https://
doi.org/10.31107/2075-1990-2023-3-41-58.
Ильина В. В. Особые экономические зоны и действующие налоговые
льготы: перспективы развития [Электронный ресурс] // Экономика. Бизнес. Финансы. 2021. № 2. С. 10–15. URL: https://www.elibrary.ru/download/
elibrary_44835524_98070199.pdf (дата обращения: 25.11.2023).
Какаулина М. О., Горлов Д. Р. Оценка влияния налоговых льгот на инвестиционную активность в особых экономических зонах Российской Федерации
// Journal of Applied Economic Research. 2022. Т. 21, № 2. С. 282–324. https://doi.
org/10.15826/vestnik.2022.21.2.011.
Конищева Т. И. Модернизация механизма управления ОЭЗ в условиях
цифровой экономики // Финансовая экономика. 2021. № 10. С. 51–53. https://
doi.org/10.25997/FIE.2021.93.10.002.
Микулин А. И. Территория деятельности как критерий для применения
налоговых льгот резидентами ОЭЗ [Электронный ресурс] // Налоговед. 2023.
№ 4. С. 43–50. URL: https://e.nalogoved.ru/1022578 (дата обращения: 21.11.2023).
Пансков В. Г. К вопросу о сущности понятия «Налоговая льгота» //
Финансы. 2023. № 1. С. 21–28.
191
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Пономарева К. А. Инвестиционные налоговые льготы в Китае: особенности правового регулирования и сравнительный анализ с российскими практиками // Правоприменение. 2022. Т. 6, № 3. С. 80–93. https://doi.org/10.52468/25421514.2022.6(3).80-93.
Плотникова А. П. Сравнительно-географическая характеристика комплексных ОЭЗ/СЭЗ в России и их влияние на экономику региона // Вестник
Балтийского федерального университета им. И. Канта. Серия: Естественные
и медицинские науки. 2022. № 1. С. 57–72.
Салех К. С. Значение особых экономических зон (ОЭЗ) и их цифровизация // Финансовый бизнес. 2022. № 3. С. 133–135.
Сердюкова Н. В. Оценка бюджетной эффективности налоговых льгот //
Налоговая политика и практика. 2023. № 2. С. 68–71.
Федосимов Б. А. Основные направления разработки правовых средств
повышения эффективности налоговых льгот // Финансовое право. 2021. № 8.
С. 43–48. https://doi.org/10.18572/1813-1220-2021-8-43-48.
Фролкова Ю. С., Купрещенко Н. П. ОЭЗ: от налоговых преференций к решению задач сбалансированного пространственного развития России // Экономика и управление: проблемы, решения. 2023. Т. 2, № 5. С. 244–250. https://doi.
org/10.36871/ek.up.p.r.2023.05.02.036.
Шаталов С. Д. Подходы к оценке эффективности налоговых льгот в зарубежных странах // Наступившее будущее: новые форматы, смыслы и сущности образования: сб. материалов XX Междунар. науч.-практич. конф. /
Под. ред. М. В. Сиговой. СПб: Междунар. банк. ин-т имени Анатолия Собчака,
2022. С. 150–154.
Эляков А. Л. Экономико-правовое обоснование совместного создания
особой экономической зоны (ОЭЗ) на территориях Российской Федерации //
Евразийский юридический журнал. 2022. № 10. С. 266–271.
Appelt S., Bajgar M., Criscuolo Ch. et al. R&D tax incentives: Evidence on design,
incidence and impacts // OECD Science, Technology and Industry Policy Papers.
2016. № 32, 43 p. https://doi.org/10.1787/5jlr8fldqk7j-en.
Auerbach A. J., Hassett K. Recent U.S. investment behavior and the tax reform
act of 1986: A disaggregate view // Carnegie-Rochester Conference Series on Public
Policy. 1991. Vol. 35, № 1. P. 185–216. https://doi.org/10.1016/0167-2231(91)90024-Y.
Botman D., Klemm A., Baqir R. Investment incentives and effective tax
rates in the Philippines: A comparison with neighboring countries // Journal of the Asia Pacific Economy. 2010. Vol. 15, № 2. Р. 166–191. https://doi.
org/10.1080/13547861003700299.
Celani A., Dressler L., Wermelinger M. Building an investment tax incentives
database: Methodology and initial findings for 36 developing countries // OECD
Working Papers on International Investment. 2022. № 2022/01. 65 p. https://doi.
org/10.1787/62e075a9-en.
Chai J., Goyal R. Tax concessions and foreign direct investment in the Eastern
Caribbean Currency Union // IMF Working Papers. 2008. № 2008/257. 33 p.
Cohen D., Cummins J. G. A retrospective evaluation of the effects of temporary partial expensing // Finance and Economics Discussion Series (FEDS). 2006.
Vol. 19. P. 1–25. https://doi.org/10.17016/FEDS.2006.19
192
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
Cummins J. G., Hassett K. A., Hubbard R. G. et al. A reconsideration of investment behavior using tax reforms as natural experiments // Brookings Papers on Economic Activity. 1994. Vol. 1994, № 2. P. 1–74. https://doi.org/10.2307/2534654.
Desai M. A., Goolsbee A. Investment, overhang, and tax policy // Brookings
Papers on Economic Activity. 2004. Vol. 2004, № 2. P. 285–355. https://doi.
org/10.1353/eca.2005.0004.
Edgerton J. Investment incentives and corporate tax asymmetries // Journal
of Public Economics. 2010. Vol. 94, № 11–12. P. 936–952. https://doi.org/10.1016/j.
jpubeco.2010.08.010.
Gaessler F., Hall B. H., Harhoff D. Should there be lower taxes on patent income?
// NBER Working Paper Series. 2018. № w24843. 52 p. https://doi.org/10.3386/
w24843.
Guceri I., Liu L. Effectiveness of fiscal incentives for R&D: Quasi-experimental evidence // American Economic Journal: Economic Policy. 2019. Vol. 11, № 1.
P. 266–291. https://doi.org/10.1257/pol.20170403.
Hall B. Tax policy for innovation, national bureau of economic research // NBER
Working Paper Series. 2019. № w25773. 42 p. https://doi.org/10.3386/w25773.
House Ch. L., Shapiro M. D. Temporary investment tax incentives: Theory
with evidence from bonus depreciation // American Economic Review. 2008. Vol. 98,
№ 3. P. 737–768. https://doi.org/10.1257/aer.98.3.737.
Klemm A., Van Parys S. Empirical evidence on the effects of tax incentives //
International Tax and Public Finance. 2012. Vol. 19, № 3. P. 393–423. https://doi.
org/10.1007/s10797-011-9194-8.
Lixun Y. On the exploration and practice of social construction in Shenzhen
in the last 30 years // Studies on China’s special economic zones 3. Research Series
on the Chinese dream and China’s development path / Ed. by Y. Yuan. Singapore:
Springer, 2020. P. 47–57. https://doi.org/10.1007/978-981-13-9841-4_4.
Wiedemann V., Finke K. Taxing investments in the Asia-Pacific region:
The importance of cross-border taxation and tax incentives // ZEW Discussion
Paper. 2015. № 15-014. 32 p.
Yuan Y., Lei H. The poverty reduction effect of China’s special economic zones –
Case study of Shenzhen // // Studies on China’s special economic zones 3. Research
Series on the Chinese dream and China’s development path / Ed. by Y. Yuan.
Singapore: Springer, 2020. P. 1–20. https://doi.org/10.1007/978-981-13-9841-4_1.
Zwick E., Mahon J. Tax policy and heterogeneous investment behavior // American Economic Review. 2017. Vol. 107, № 1. P. 217–248. https://doi.org/10.1257/
aer.20140855.
Информация об авторах
М. Р. Пинская – доктор экономических наук, доцент, профессор кафедры налогов и налогового администрирования Факультета налогов, аудита
и бизнес-анализа ФГОБУ ВО «Финансовый университет при Правительстве
Российской Федерации», 125167, Россия, Москва, пр-т Ленинградский, 49/2;
руководитель Центра налоговой политики ФГБУ «Научно-исследовательский
финансовый институт Министерства финансов Российской Федерации»,
125375, Россия, г. Москва, Настасьинский пер., 3/2
193
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
SPIN-код (РИНЦ): 6914-8695
AuthorID (РИНЦ): 408746
Web of Science ResearcherID: AAF-9477-2020
Scopus Author ID: 56436461900
Ю. А. Стешенко – кандидат экономических наук, старший научный
сотрудник Центра налоговой политики ФГБУ «Научно-исследовательский
финансовый институт Министерства финансов Российской Федерации»,
125375, Россия, г. Москва, Настасьинский пер., 3/2
SPIN-код (РИНЦ): 5766-0571
AuthorID (РИНЦ): 809352
Web of Science ResearcherID: AAC-2856-2021
Scopus Author ID: 57209745514
Вклад авторов: все авторы сделали эквивалентный вклад в подготовку
публикации.
Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.
Статья поступила в редакцию 04.12.2023; одобрена после рецензирования
12.02.2024; принята к публикации 12.02.2024.
References
Bulatova, Yu. I. (2021), “Analysis of tax benefits and subsidies provided in Russia to support private investment”, Journal of Economy and Entrepreneurship, no. 8,
pp. 1104–1109, https://doi.org/10.34925/EIP.2021.133.8.212
Gromov, V. V. (2023), “Assessing the complementarity of preferential tax regimes
in the Sakhalin region”, Financial Journal, vol. 15, no. 3, pp. 41–58, https://doi.
org/10.31107/2075-1990-2023-3-41-58.Ilina, V. V. (2021), “Special economic zones
and existing tax incentives: Development prospects”, Economy. Business. Finance,
no. 2, pp. 10–15 [Online], available at: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=44835524
(Accessed Nov. 25, 2023).
Kakaulina, M. O. and Gorlov, D. R. (2022), “Assessment of the impact of tax
incentives on investment activity in special economic zones of the Russian Federation”, Journal of Applied Economic Research, vol. 21, no. 2, pp. 282–324, https://doi.
org/10.15826/vestnik.2022.21.2.011.
Konishcheva, T. I. (2021), “Modernization of the SEZ management mechanism
in the conditions of the digital economy”, Financial Economy, no. 10, pp. 51–53,
https://doi.org/10.25997/FIE.2021.93.10.002.
Mikulin, A. I. (2023), “The territory of a business as a criterion for tax benefits to be applied by residents of special economic zones”, Nalogoved, no. 4,
pp. 43–50 [Online], available at: https://e.nalogoved.ru/1022578 (Accessed Nov., 21,
2023).
Panskov, V. G. (2023), “The question of the essence of the concept of “tax benefit”, Finance, no. 1, pp. 21–28.
194
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
Ponomareva, K. A. (2022), “Investment tax benefits in China: Features of legal
regulation and comparative analysis with Russian practices”, Law Enforcement
Review, vol. 6, no. 3, pp. 80–93, https://doi.org/10.52468/2542-1514.2022.6(3).80-93.
Plotnikova, A. P. (2022), “Comparative geographical characteristics of multiactivity SEZ in Russia and their impact on the regional economy”, IKBFU’s Vestnik.
Series: Natural and Medical Sciences, no. 1, pp. 57–72.
Salekh, K. S. (2022), “The significance of special economic zones (SEZ) and their
digitalization”, Financial business, no. 3, pp. 133–135.
Serdyukova, N. V. (2023), “Assessing the budgetary effectiveness of tax benefits”,
Nalogovaya politika i praktika, no. 2, pp. 68–71.
Fedosimov, B. A. (2021), “The main area of the development of legal means
of raising the efficiency of tax benefits”, Financial Law, no. 8, pp. 43–48, https://doi.
org/10.18572/1813-1220-2021-8-43-48.
Frolkova, Yu. S. and Kupreschenko, N. P. (2023), “SEZ: From tax preferences
to addressing the challenges of balanced spatial development in Russia”, Economics and Management: Problems, Solutions, vol. 2, no. 5, pp. 244–250, https://doi.
org/10.36871/ek.up.p.r.2023.05.02.036.
Shatalov, S. D. (2022), “Approaches to assessing the effectiveness of tax incentives in foreign countries”, in Sigova, M. V. (ed.), Nastupivshee budushchee: novye
formaty, smysly i sushchnosti obrazovaniya: sbornik materialov XX Mezhdunarodnoi
nauchno-prakticheskoi konferentsii [The upcoming future: New formats, meanings
and essence of education: Proceedings of XX International scientific and practical conference], International Banking Institute named after Anatoliy Sobchak,
St. Petersburg, Russia, pp. 150–154.
Elyakov, A. L. (2022), “Economic and legal justification for the joint creation
of a special economic zone (SEZ) in the territories of the Russian Federation”,
Eurasian Law Journal, no. 10, pp. 266–271.
Appelt, S., Bajgar M., Criscuolo Ch. et al. (2016), “R&D tax incentives: Evidence
on design, incidence and impacts”, OECD Science, Technology and Industry Policy
Papers, no. 32, 43 p., https://doi.org/10.1787/5jlr8fldqk7j-en.
Auerbach, A. J. and Hassett, K. (1991), “Recent U.S. investment behavior
and the tax reform act of 1986: A disaggregate view”, Carnegie-Rochester Conference Series
on Public Policy, vol. 35, no. 1, pp. 185–216, https://doi.org/10.1016/0167-2231(91)90024-Y.
Botman, D., Klemm, A. and Baqir, R. (2010), “Investment incentives
and effective tax rates in the Philippines: A comparison with neighboring countries”,
Journal of the Asia Pacific Economy, vol. 15, no. 2, pp. 166–191, https://doi.
org/10.1080/13547861003700299.
Celani, A., Dressler, L. and Wermelinger, M. (2022), “Building an investment tax
incentives database: Methodology and initial findings for 36 developing countries”
OECD Working Papers on International Investment, no. 2022/01, 65 p., https://doi.
org/10.1787/62e075a9-en.
Chai, J. and Goyal, R. (2008), “Tax concessions and foreign direct investment
in the Eastern Caribbean Currency Union”, IMF Working Papers, no. 2008/257, 33 p.
Cohen, D. and Cummins, J. G. (2006), “A retrospective evaluation of the effects
of temporary partial expensing”, Finance and Economics Discussion Series, vol. 19,
pp. 1–25, https://doi.org/10.17016/FEDS.2006.19.
195
V. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ОТРАСЛЕВЫЕ ПОЛИТИКИ
Cummins, J. G., Hassett, K. A., Hubbard, R. G. et al. (1994), “A reconsideration
of investment behavior using tax reforms as natural experiments”, Brookings Papers
on Economic Activity, vol. 1994, no. 2, pp. 1–74, https://doi.org/10.2307/2534654.
Desai, M. A. and Goolsbee, A. (2004), “Investment, overhang, and tax policy”,
Brookings Papers on Economic Activity, vol. 2004, no. 2, pp. 285–355, https://doi.
org/10.1353/eca.2005.0004.
Edgerton, J. (2010), “Investment incentives and corporate tax asymmetries”, Journal of Public Economics, vol. 94, no. 11–12, pp. 936–952, https://doi.org/10.1016/j.
jpubeco.2010.08.010.
Gaessler, F., Hall, B. H. and Harhoff, D. (2018), “Should there be lower taxes
on patent income?”, NBER Working Paper Series, no. w24843, 52 p., https://doi.
org/10.3386/w24843.
Guceri, I. and Liu, L. (2019), “Effectiveness of fiscal incentives for R&D: Quasiexperimental evidence”, American Economic Journal: Economic Policy, vol. 11, no. 1,
pp. 266–291, https://doi.org/10.1257/pol.20170403.
Hall, B. (2019), “Tax policy for innovation, national bureau of economic research”,
NBER Working Paper Series, no. w25773, 42 p., https://doi.org/10.3386/w25773.
House, Ch. L. and Shapiro, M. D. (2008), “Temporary investment tax incentives:
Theory with evidence from bonus depreciation”, American Economic Review, vol. 98,
no. 3, pp. 737–768, https://doi.org/10.1257/aer.98.3.737.
Klemm, A. and Van Parys, S. (2012), “Empirical evidence on the effects of tax
incentives”, International Tax and Public Finance, vol. 19, no. 3, pp. 393–423, https://
doi.org/10.1007/s10797-011-9194-8.
Lixun, Y. (2020), “On the exploration and practice of social construction
in Shenzhen in the last 30 years”, in Yuan, Y. (ed.), Studies on China’s special economic
zones 3. Research Series on the Chinese dream and China’s development path, Springer,
Singapore, pp. 47–57, https://doi.org/10.1007/978-981-13-9841-4_4.
Wiedemann, V. and Finke, K. (2015), “Taxing investments in the Asia-Pacific
region: The importance of cross-border taxation and tax incentives”, ZEW Discussion
Paper, no. 15-014, 32 p.
Yuan, Y. and Lei, H. (2020), “The poverty reduction effect of China’s special
economic zones – Case study of Shenzhen”, in Yuan, Y. (ed.), Studies on China’s special
economic zones 3. Research Series on the Chinese dream and China’s development path,
Springer, Singapore, pp. 1–20, https://doi.org/10.1007/978-981-13-9841-4_1.
Zwick, E. and Mahon, J. (2017), “Tax policy and heterogeneous investment
behavior”, American Economic Review, vol. 107, no. 1, pp. 217–248, https://doi.
org/10.1257/aer.20140855.
Information about the authors
M. R. Pinskaya – Doctor of Economics, Associate Professor, Professor
of the Department of Taxes and Tax Administration, Faculty of Taxes, Audit
and Business Analysis, Financial University under the Government of the Russian
Federation, 49/2 Leningradsky Ave., Moscow, 125167, Russia; Head of the Tax
Policy Center, Financial Research Institute of the Ministry of Finance of the Russian
Federation, 3/2 Nastasinsky Lane, Moscow, 125375, Russia
196
Пинская М. Р., Стешенко Ю. А. Инвестиционные налоговые льготы в России: законодательное регулирование
SPIN-code (RSCI): 6914-8695
AuthorID (RSCI): 408746
Web of Science ResearcherID: AAF-9477-2020
Scopus Author ID: 56436461900
Yu. A. Steshenko – Candidate of Economics, Senior Research of the Tax
Policy Center, Financial Research Institute of the Ministry of Finance of the Russian
Federation, 3/2 Nastasinsky Lane, Moscow, 125375, Russia
SPIN-code (RSCI): 5766-0571
AuthorID (RSCI): 809352
Web of Science ResearcherID: AAC-2856-2021
Scopus Author ID: 57209745514
Contribution of the authors: the authors contributed equally to this article.
The authors declare no conflicts of interests.
The article was submitted 04.12.2023; approved after reviewing 12.02.2024;
accepted for publication 12.02.2024.
197
Научное издание
ARS ADMINISTRANDI (Искусство управления)
2024. Т. 16, № 1 (1–197)
Редакторы – Т. И. Ускова, Е. А. Троицкая
Корректоры – И. Р. Саматов, А. А. Костарева
Переводчик – М. Г. Мильман
Компьютерная верстка – И. Р. Смолянин, И. Р. Саматов
Дата выхода в свет 29.03.2023. Формат 70х100 1/16
Усл. печ. л. 16,7. Тираж 500 экз. Заказ № 291 702
Редакция научного журнала “Ars Adminisrandi” («Искусство управления»)
614068, Пермский край, г. Пермь, ул. Букирева, 15,
кафедра государственного и муниципального управления
тел. (342) 239-66-89
ars-administrandi.com
е-mail: arsadmag@yandex.ru
Издательский центр
Пермского государственного национального исследовательского университета
614068, Пермский край, г. Пермь, ул. Букирева, 15
Отпечатано в ООО «АСТЕР ДИДЖИТАЛ»
614000, Пермский край, г. Пермь, ул. Пермская, 46
тел. (342) 206-06-86
Распространяется бесплатно