ОБЩЕЕ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Хрестоматия
Составители
В. И. Косовский, Н. А. Павленко
Под редакцией А. Е. Супруна
Издание второе, переработанное
и дополненное
Допущено Министерством высшего
и среднего специального образования БССР
в качестве учебного пособия для студентов
филологических факультетов высших
учебных заведений
МИНСК
«ВЫШЭЙШЛЯ ШКОЛА»
1987
ББК 81-9
0-28
Рецензент — Е. М. Верещагин, д-р филол. наук, проф.,
зав. сектором лингвострановедения Института русского языка
им. А. С. Пушкина.
Общее языкознание: Хрестоматия: Для филол. фак.
0-28 вузов/Сост. Б. И. Косовский, Н. А. Павленко; Под ред.
А. Е. Супруна.— 2-е изд., перераб. и доп.— Ми.: Быт.
шк., 1987.— 415 с.
Приведены важнейшие лингвистические труды или извлечения
из них по курсу «Общее языкознание». Трудам (или извлечениям из
них) каждого языковеда предшествует краткая биобиблиографичес-
кая справка об их авторе. По сравнению с первым изданием состав
текстов существенно изменен. Книга снабжена предметным и имен-
ным указателями.
Первое издание (сост. Б. И. Косовский) вышло в 197G г.
0 4602000000—00899_87	ББК 81-9
М304(05)—87
© Издательство «Вышэйшая школа», 1987.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Углубленное изучение вопросов общего языкознания на за-
вершающем этапе обучения в вузе невозможно без ознакомления
(* соответствующими первоисточниками, которые по ряду причин
не всегда доступны студентам. Отсюда возникает настоятельная
необходимость составления хрестоматии — учебного пособия, вклю-
чающего наиболее ценные в научном и методическом отношении
статьи и отрывки из монографических работ отечественных и за-
рубежных лингвистов, которые можно было бы использовать не
только при изучении курса «Общее языкознание», но и при других
видах работы (подготовка студенческих научных докладов в линг-
вистических кружках, спецсеминарах, углубленное самостоятель-
ное изучение курса и т. п.).
Вышедшая в 1976 г. хрестоматия по общему языкознанию (со-
ставитель ныне покойный Б. И. Косовский) полностью отвечала
указанным требованиям. Она завоевала популярность среди уча-
щейся молодежи и получила положительные отклики в печати.
Хрестоматия быстро разошлась. Возникла необходимость в ее пе-
реиздании.
Второе издание хрестоматии строится на основе тех же прин-
ципов, что и первое. Оно подготовлено в соответствии с существу-
ющей учебной программой по общему языкознанию и является
своего рода дополнением к учебному пособию «Общее языкозна-
ние» (Минск, 1983), написанному коллективом преподавателей ка-
федры общего и славянского языкознания Белорусского государст-
венного университета им. В. И. Ленина, а также к ранее вышед-
шим пособиям «Общее языкознание» (М., 1974) В. И. Кодухова,
«Основы общего языкознания» (1-е изд.— М., 1966; 2-е изд.— М.,
1975) Ю. С. Степанова, «Общее языкознание» (М., 1979) Ф. М. Бе-
резина и Б. И. Головина.
При подборе текстов учитывались уже существующие пособия
подобного рода, цели и назначение которых несколько иные. Это —
«История языкознания XIX—XX вв. в очерках и извлечениях» (3-е
изд., ч. 1—2. М., 1964—1965) В. А. Звегинцева, «Хрестоматия по
истории грамматических учений в России» (М., 1965) В. В. Щеули-
на и В. И. Медведевой, «Хрестоматия по истории грамматических
учений в Советском Союзе» (Ростов-н/Д., 1972) В. В. Щеулина,
«Хрестоматия по истории русского языкознания» (М., 1973) и
«История советского языкознания. Хрестоматия» (М.,	1981)
Ф. М. Березина.
Данная хрестоматия заметно отличается от названных выше
пособий. Опа носит общелингвистический характер. Хрестоматия
была задумана как единое целое с вышедшей в издательстве «Вы-
шэйшая школа» хрестоматией по введению в языкознание (Ввсде-
3
нт* и языкознание. Хрестоматия /Гост. H. К). Норман, 11. А. Пав-
ленко.-- Мписк, 1977; 2-е над.- - Минск’, 1984).
Тексты, приводимые в хрестоматии, распределены по восьми
разделам. В ряде случаев распределение их несколько условно,
поскольку нередко один и тот же текст может быть отнесен но
своему содержанию к разным разделам.
Каждому разделу учебного пособия предпосланы отрывки из
работ основоположников марксизма-ленинизма, обычно тематиче-
ски предваряющие фрагменты текстов данного раздела.
Тексты в пределах той или иной рубрики располагаются, как
правило, от более общих по содержанию к более специальным
(при этом учитывается и степень сложности текста). Формально-
хронологическая последовательность в этих случаям нередко нару-
шается.
Каждому тексту, приводимому в хрестоматии, предшествует
краткая биобиблиографическая справка о его авторе.
По сравнению с первым изданием хрестоматии состав текстов
существенно изменен: некоторые тексты исключены, введен ряд
текстов новых авторов. Так, включены новые тексты (и написаны
биобиблиографические справки) следующих авторов: В. А. Авро-
рина, Ж. Адамара, 10. Д. Апресяна, Б. Н. Головина, Н.. И. Жипкипа,
А. А. Зализняка, В. Л. Звегипцева, Е. Куриловича, А. Р. Лурия,
А. G. Мельничука, И. И. Мещанинова, Р. Г. Пиотровского, О. Се-
мереньи, Б. А. Серебренникова, Н. И. Толстого, В. Н. Топорова,
И. М. Тронского, О. Н. Трубачева, Б. А. Успенского.
При сохранении старых текстов написаны заново биобиблио-
графические справки о В. В. Виноградове, Вл. Георгиеве, В. Доро-
шевском, Вяч. Вс. Иванове, а справки к текстам П. А. Бузука,
В. М. Жирмунского, Т. Милевского, Е. Д. Поливанова, А. А. Потеб-
ни, А. А. Реформатского, Я. М. Розвадовского, В. Н. Сидорова,
А. И. Смирницкого, Ф. Ф. Фортунатова, Ч. Хоккета, Л. В. Щербы
частично дополнены.
Внесены изменения в биобиблиографические справки об авто-
рах и введены новые тексты В. Матезиуса и Р. О. Якобсопа.
Указанная выше работа проделана Н. А. Павленко. Ему же
принадлежит сверка (а в ряде случаев и адаптация) текстов, под-
готовленных покойным Б. И. Косовским, исправление неточностей,
опечаток и т. п.
Хочется надеяться, что переиздаваемая хрестоматия окажется
нужным и полезным учебным пособием, существенно облегча-
ющим усвоение весьма сложного и трудоемкого курса «Общее язы-
кознание».
Н. А. Павленко
1. ПРЕДМЕТ И ЗАДАЧИ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
1 вот те облас-
Ergo *
ти знания,
из коих дол-
жна сложить-
И с т о р и я ф и л о с о ф и и
греческая философия наметила все сии моменты	» отдельных наук » умственного развития ребенка »	»	» животных » языка NB; + психология -|- физиология
	органов чувств
ся теория по-
знания и ди-
алектика
kurz **, ис-
тория позна-
ния вообще
вся область
знания
*	— Следовательно. Ред.
*	* — кратко. Ред.
(Ленин В. И. Философские тетра-
ди IIПоли. собр. соч. — Т. 29. — С. 314)
* * *
РОЗВАДОВСКИЙ ЯН МИХАЛ (1867—1935)
Польский языковед, профессор Ягеллонского университета.
Совместно с К. Нитшем основал журнал «Польский язык».
В числе наиболее значительных работ Я. Розвадовского —
статья «Словообразование и значение слова» (1904), в которой он
уточнил и продолжил (после В. Вундта) разработку вопроса о так
называемой двучленности языковых единиц, и исследование «Се-
масиология, или Наука о развитии значений слов» (1907). Я. Роз-
вадовский — автор ряда статей по общему языкознанию, из кото-
рых часть вошла в сборник «О явлениях и развитии языка» (пер-
вое издание — 1921, второе, дополненное — 1950). Перу Я. Розва-
довского принадлежит также несколько известных работ в области
иолонистики, в том числе «Польская историческая фонетика»
(первое издание —1914, второе — 1923), «Польский язык и его
история» (1915). Посмертно были изданы его работы «Исследова-
ния названий славянских вод» (1948) и «Избранные труды» (I. По-
лонистические исследования —1959; П. Индоевропейское языко-
знание — 1960; III. Общее языкознание — 1961).
5
В хрестоматии приводится с небольшими сокращениями рабо-
та Я. Розвадовского «Значение науки о языке» (1923), содержащая
интересные рассуждения о значении языкознания для человече-
ства. Особого внимания заслуживает мысль автора о роли теории
языка для практики школьного преподавания. Идеи, изложенные
Я. Розвадовским, представляют несомненный интерес для будуще-
го учителя-словесника.
Значение науки о языке *
Каждый ученый хвалит свою пауку. И не только в
шутливых беседах с коллегами филологами, астрономами
пли философами, но и в самых ответственных выступле-
ниях и заявлениях. Физик, например, утверждает, что все
научное знание должно быть сведено к физике, причем
учение о мертвой природе уже теперь, а биология — в бу-
дущем. Биолог стремится, напротив, все гуманитарные
науки свести к учению о жизни; с еще большим основа-
нием расширяет границы своей пауки в этом же направ-
лении антрополог; филология определяет сама себя как
науку о культуре, стараясь вовлечь в свою орбиту все дру-
гие гуманитарные науки; подобные же устремления обна-
руживаются и у историков; и, наконец, за всеми следует
философия, именующая себя королевой наук. Но ведь еще
существует и математика! Ну право же!
Любопытное и в то же время очень неясное положение.
В хоре самовосхваления слышится и голос языкозна-
ния, еще довольно слабый, как и всякого юного создания,
но уже отчетливо доносящийся до нас. Иногда этот голос
звучит очень приятно, как это было, например, у львовско-
го профессора Блатта, о котором его бывший ученик
проф. Гавроньский рассказывал, что тот нередко во время
лекции, охваченный чувством любви к своей науке, оста-
навливался и произносил с тем же энтузиазмом, с каким
священнослужитель говорит о божестве: не знаю, есть ли
другая подобная наука на свете.
То, что язык имеет очень большое значение, а для че-
ловека прямо-таки первоочередное, уже давно известно,
и это положение не нуждается в особых доказательствах.
Можно даже предположить, что значительная часть лю-
дей согласилась бы лучше расстаться с жизнью, нежели
* Rozwadowskt J. М. Wybor pism//J^zykoznawstwo ogolne.—
Warszawa, I960.— T. 3.
6
лишиться дара речи; к этим людям относится, наверное,
подавляющее большинство политических деятелей, жур-
налистов и т. д.,— более того, если бы подобным людям
по дать возможности свободно высказываться, у них, ве-
роятно, наступило бы отравление... языком.
Но если наука о языке действительно очень важна,
го в чем же ее значение? Говоря о важности языкознания,
не действуем ли мы согласно известной поговорке: куда
копь с копытом, туда и рак с клешней.
Давайте посмотрим.
1
Сугубо практическое значение языкознания невелико,
оно состоит в возможности улучшить методику обучения
н изучения языков, в особенности иностранных. Можно,
впрочем, изучить неродной язык и со слуха, в процессе
общения, как это делают дети в родной семье. Но подоб-
ный путь изучения доступен только для малышей. В ко-
нечном счете только учитель, владеющий наряду с прак-
тическим знанием языка основами языкознания, фонети-
ки и т. д., может научить языку легче и лучше по
сравнению с чистым эмпириком. В школьной практике
научный подход необходим, и для этого нужны хорошие,
понятные учебники, а также знакомство с элементами
языкознания. В этом направлении еще очень многое пред-
стоит сделать.
Приведем один небольшой пример. Значительная
часть поляков, изучавшая английский язык с помощью
традиционных, неудовлетворительных методов, произно-
сит английское th или как s, z, или как t, d, или, наконец,
еще хуже, хотя правильное произношение не представля-
ет в данном случае особых трудностей и ему можно на-
учить, при том условии, естественно, что учитель сам
хорошо представляет себе нужные артикуляции. Если
он, например, скажет ученикам: немного приоткройте
рот, коснитесь краем языка верхних зубов,— да еще под-
крепит объяснение рисунками, показом положения собст-
венного языка, то ученики легко усвоят правильное про-
изношение английского th, являющегося разновидностью
свистящего [s] сперва глухого, затем звонкого.
Общее улучшение качества современных учебников
определяется использованием фонетики, разработкой не-
обходимых правил и подбором примеров. Значительную
роль играет также приближение школьного преподава-
ния к естественным условиям изучения языка, в частно-
7
сти овладение живой разговорной речью, а не только
оборотами и правилами произношения книжного языка,
пригодными лишь для парадных случаев.
2
На втором месте следует поставить общее воспита-
тельное значение языкознания как предмета школьного
преподавания.
Если мы спросим себя, чем отличается психика совре-
менного человека, в особенности его интеллект, от при-
митивной психики людей прошлого, эпохи средневековья,
то ответ должен гласить: стремлением вскрыть законо-
мерности окружающей нас действительности путем уста-
новления между ними причинных связей; объективностью
подхода как к фактам и явлениям действительности, так
и к поступкам людей; ясным представлением об измен-
чивости бытия, т. е. наличием понятия об эволюции, не
исключающим, однако, представления об относительной
устойчивости тех реалий, из которых образуются те или
иные эволюционные ряды, потребностью понять общую
направленность этой эволюции, ее главные тенденции;
наконец, ростом самосознания людей, что в свою очередь
является непосредственным и общим следствием посто-
янно продолжающегося и интенсивного процесса позна-
ния человеком мира и самого себя.
Фактом первостепенного значения следует считать,
чтобы юноша, оканчивающий среднюю школу, уже обла-
дал в главных чертах современным мышлением, чтобы
он вместе с большей частью общества, а по возможности
и со всем своим окружением поднялся на ту ступень
развития, которая до сих пор была уделом небольшой,
передовой части человеческих объединений.
Вместе с тем это не такое простое дело. Во-первых,
часть молодежи приходит в школу из среды со старым,
иногда даже примитивным типом мышления. Эти моло-
дые люди должны оставить многие прежние привычки
и многому научиться или же школа должна провести с
ними большую подготовительную работу, затратить па
это много усилий. Во-вторых, ребенок пли молодой че-
ловек, независимо от степени культурности той среды,
из которой они пришли в школу, должны прежде всего
ознакомиться со множеством фактов, усвоить основы
различных наук, причем в такой степени, чтобы ими
свободно овладеть. Это требует затраты большого коли-
8
чества времени и энергии, в результате чего в процессе
школьного обучения иногда опускаются другие важные
моменты и признаки; нам приходится видеть немало
молодых людей, голова которых заполнена обрывками
современных наук, по которые тем не менее мыслят со-
вершенно примитивно.
Все это особенно ярко проявляется в области гума-
нитарного образования. Изучение естественных наук по
самому своему характеру заставляет относиться с уваже-
нием к фактам, побуждает к объективности исследования
н поискам причинных связей между явлениями действи-
тельности; впрочем и здесь иногда могут выпасть из поля
зрения некоторые важные моменты. Но изучение гума-
нитарных предметов дает, можно сказать, совершенно
противоположные результаты. В соответствии с распро-
страненным мнением эти предметы должны воспитывать
mi только способность к мышлению, но также сердце и
характер. Поскольку, однако, о современном состоянии
н истории человеческой культуры школа дает лишь не
связанные между собой и толкуемые по отдельности об-
рывки знаний, претендующие к тому же на нереальную
вневременность и сводящиеся в сущности к борьбе еди-
ничных, индивидуальных мотивов с одновременной утра-
той исторической перспективы и представления о подлин-
ных тенденциях развития, постольку результатом образо-
вания вместо желаемого и реального знания является
скорее всего полная дезориентация. На это имеется мно-
го причин, но мы не имеем возможности теперь о них
подробнее говорить.
Тем самым разумно организованное обучение науке
о родном языке могло бы ко всем перечисленным мину-
сам гуманитарного образования прибавить важные плюсы,
в особенности в части тех недостатков и потребно-
стей, о которых уже говорилось. Необходимо прежде
всего иметь в виду, что материал родного языка образует
сложное единство, состоящее из множества отдельных
деталей, которые, однако, объединяются в определенные
группы и ряды; кроме того, этот материал уже заранее
известен учащимся, так как школьное обучение начина-
ется тогда, когда ребенок уже владеет родным языком.
Так как факты языка представляются, с одной стороны,
психическими и субъективными, с другой — объективны-
ми, не зависящими от личности, они очень удобны для
наблюдения, для беспристрастного и объективного изуче-
ния взаимной связи психических и культурных явлений
9
с физическими и в особенности с физиологическими, а
также для объективного самонаблюдения. Материал род-
ного языка, которым располагает каждый ученик, об-
ладая единством и целостностью, обнаруживает вместе
с тем самые разнообразные связи и опосредования, этот
материал может в то же время беспредельно расширять-
ся, создавая непосредственную связь с окружением ре-
бенка, превращая его тем самым в малую частичку вели-
кой общности; и это происходит не на основе пустых
фраз, а па основе реальных фактов, неисчислимых и мел-
ких, но образующих вместе с тем одну большую систему.
Далее, ни один из гуманитарных предметов, кроме
языка, не представляет такой удобной возможности для
наблюдения, с одной стороны, ярко выраженной устойчи-
вости отдельных элементов и типов, с другой — их по-
стоянного преображения, процесса их непрерывного раз-
вития; каждая языковая единица и категория отличается
большой определенностью и обладает ценностью, не за-
висящей от воли человека, она имеет также внешнюю
форму и значение; в то же время, как это явствует из
сравнения языков разных людей, профессий, местностей
и эпох, элементы языка подвержены постоянной эволю-
ции, причем эта эволюция подчинена строгим закономер-
ностям, так как каждый факт изменения включается в
ряд ему подобных, как это можно без труда показать.
Тут нужно сделать только одну оговорку. Создание
«науки» о родном языке, работа над ним в этом направ-
лении возможны только при обучении детей старшего
возраста, быть может, только в двух последних классах
средней школы; «науке» о языке должен предшествовать
подготовительный период, в свою очередь состоящий из
двух фаз: на первой из них дети должны научиться хоро-
шо говорить, читать и писать, на второй «строить грам-
матику», иначе говоря, на основе объективного наблюде-
ния легкодоступных явлений пытаться уяснить себе
строение и роль языка.
3
Отсюда возникает, вернее, может возникнуть наше
представление о том, какое воздействие может оказать
наука о языке в общем процессе воспитания молодого
человека. Хотя это воздействие и является опосредован-
ным, тем не менее оно весьма значительно. В конечном
счете важно, чтобы молодой человек получил ясное пред-
10
етавление об основных фактах жизненной эволюции, со-
вершающейся с помощью индивидуальных новообразова-
ний, в равной мере и устойчивых и обнаруживающих
тенденцию к развитию. Это одинаково относится ко все-
му миру как физических, так и психических явлений,
как явлений природы, так и фактов духовного развития.
Глубокое понимание этих особенностей бытия, проявля-
ющихся во всех его сферах, даст юноше также столь не-
обходимое для него умение ориентироваться во всех под-
робностях, течениях и связях человеческой жизни,
обеспечит его в каждом отдельном случае надежной точ-
кой опоры.
4
Из области школьного преподавания мы переходим в
область научного познания, к пониманию того, в чем за-
ключается значение языкознания для других гуманитар-
ных наук.
Наука о языке очень важна для изучения процесса
культурного развития человека, в особенности для так
называемого периода предыстории, также для социоло-
гии, наконец, для логики и психологии. Предыстория
каждой человеческой общности, племенной, народной,
родовой, расовой и т. д., уже закончившаяся для всего
человечества, или наука о культурно-историческом раз-
витии людей, о том, как каждая культура развивалась
н укреплялась, располагает различными средствами, од-
нако, чем больше мы углубляемся в прошлое, тем эти
средства становятся все более скудными и малозначи-
тельными, результаты же исследования содержат все
больше и больше пробелов. Для очень давних эпох име-
ются только остатки материальной культуры, обнаружи-
ваемые при археологических раскопках древних поселе-
ний и захоронений. Можно, по правде говоря, утверж-
дать, что человек в силу постоянно сохраняющейся связи
поколений воплощает в себе весь процесс своего историче-
ского развития, наследником и результатом которого
он является, а также весь процесс развития своей культу-
ры. По-видимому, так же, как сменяют друг друга от-
дельные поколения, чередуются между собой и отдель-
ные этапы в развитии культуры, пересекаясь и перепле-
таясь друг с другом самым причудливым образом. Но
как нельзя в каком-либо современном человеке или груп-
11
пе людей увидеть конкретные и индивидуальные черты
их предков, отделенных от них временем в тысячи, де-
сятки и сотни тысяч лет, так нельзя и в их современной
культуре обнаружить ясный облик их культуры в дале-
ком прошлом. Что, например, осталось у нас от не столь
отдаленной от пас предхристианской веры и от всего
языческого культа? В сущности лишь отдельные и мел-
кие пережитки; то же самое мы наблюдаем и в других
различных областях.
Таким образом, наиболее удобным объектом для ис-
следования становится язык, единственный продукт че-
ловеческой культуры, который в такой высокой степени
представляет нам непосредственность и целостность про-
цесса своего развития. Достаточно вспомнить здесь ин-
доевропейское языкознание и те факты отдаленного про-
шлого, которые оно сумело добыть и о которых другие
исторические науки до тех пор ничего не знали.
Поскольку язык является знаковой системой, охваты-
вающей всю полноту психической жизни человека, а
также внешним выражением этой внутренней жизни, он
имеет и должен иметь важное значение для изучения
психологии, как индивидуальной, так и коллективной; он
важен и для логики, которая также пользуется средст-
вами языка. Можно указать здесь на взаимосвязь логи-
ческого суждения и грамматического предложения; в об-
ласти психологии хорошо известно то, как трудно под-
дается непосредственному наблюдению сложнейший
механизм психической жизни. И тут изучение языка мо-
жет сыграть важнейшую роль.
5
Расширяя наши наблюдения, мы можем и здесь, и да-
лее утверждать, что изучение языка имеет фундаменталь-
ное и важное значение для всех наук, так как с языком
связаны элементы человеческого познания в самом широ-
ком смысле слова. Это, вероятно, и является самым важ-
ным в данном случае.
Следует также иметь в виду, что задолго до появле-
ния каких бы то пи было «паук», а также «религии» и
«искусств» у человека в его собственной повседневной
жизни уже были элементы и предпосылки всего этого,
воплощенные в фактах языка в качестве образующих их
знаков.
12
До религий, вероисповеданий, костелов и теологов
существовали понятия и слова, обозначающие таинствен-
ные, загадочные для человека явления и силы, различ-
ные чары, добрых и злых духов, бога или богов, загроб-
ную жизнь, разнообразные небеса и пекла... Как много
дает изучение таких слов, как дух, душа, animus, anima,
Seele, deus и так далее без конца!
Задолго до появления какой бы то ни было «психоло-
гии» возникли и существовали слова, обозначающие дух,
душу, мысль, смысл, ощущение, желания, понятия и под.
Прежде чем возникла какая-либо «теория познания»,
в головах людей и в языке были уже слова, называющие
ощущения, представления, суждения, понятия и воспоми-
нания, правду и уверенность.
До появления кодексов, законодательства и филосо-
фии, права и этики существовали обозначения для поня-
тия права и правонарушений, зла и добра, преступления,
добродетели, обязанности, вины и т. д. и т. п. Разве го-
воря о луне, месяце, полном и новом, солнце, его заходе
и восходе, о небе и звездах, мы думаем и помним о том,
что существуют вечные, старые как мир элементы «аст-
рономии»?
Иначе говоря, вместе с теми проявлениями человече-
ской жизни, о которых уже говорилось, развивалось все,
что называется наукой и философией, религией и поэзи-
ей. Все они берут начало из того, что уже существовало
раньше, это значит, что еще до того, как все они еще не
оформились, уже существовали и существуют рядом с
ними п поныне соответствующие понятия языка.
Все счастье п несчастье человеческое, весь долгий,
полный страданий, слез, тоски, радости и восторгов путь
человечества запечатлелся и отложился в языке, весь
тяжкий путь к познанию, морали, идеалам красоты, к
высоким абстракциям и общим понятиям; все эти дея-
ния нищих, нагих, темных существ, стремящихся преодо-
леть притяжение своей среды силой рук, зрения, мысли...;
вся эта борьба всебытия с небытием ничтожных, крохот-
ных частиц, называемых живыми существами.
И только теперь, после долгого пройденного пути, по-
степенно возникает «наука», вновь возвращающаяся к
языку п скрытым в нем объективным фактам знания...
Необходимо изучать па фактах языка историю и сущ-
ность собственного познания, но при этом нужно помнить
и о языковых условностях, тирании уже сложившейся
13
формы, о большей или меньшей достоверности процес-
сов объективизации, характерных для языка, иначе, изу-
чая факты языка и пользуясь им, следует в то же время
все более освобождаться от его оков. Естествоведы, смот-
рящие свысока на другие науки и гордящиеся «точ-
ностью» своих, слишком часто забывают о неизбежности
той языковой формы, в которую облекается не только
человеческое познание в целом, но и их познание, о тяж-
ком грузе языковых традиций с их устоявшимися сред-
ствами и категориями.
Все эти рассуждения помогают нам понять то, сколь-
ко полезного может дать язык для изучения науки и
философии, для понимания связи между наукой, религи-
ей и искусством, а еще более для уяснения вопроса о
взаимоотношении между повседневной жизнью человека
с присущим ей «практическим сознанием» и «познанием
научным». А отсюда вновь вытекает мысль об общем
воспитательном значении всего этого для человека! Не-
обходимо только это хорошо понять, и во всех классах
средней школы, а в дальнейшем во всей полноте в уни-
верситете ввести курс науки о культуре в качестве пред-
мета обязательного для всех, причем должен учитывать-
ся и язык как часть культуры и вместе с тем ее важней-
шее орудие и общее выражение.
6
Таким образом, мы понимаем и определяем значение
языка и науки о нем как связующего звена между на-
уками естественными и гуманитарными, поскольку весь
путь человеческого познания, все знание человека в раз-
личных сферах обычно разделяется на два мира, как бы
не связанные между собой. Этому способствует и чисто
теоретическое разделение наук на две группы. <...>
В области явлений естественнонаучного характера ин-
дивидуальные факты не являются чем-то совершенно
посторонним, так как и единичные образцы воплощают в
себе черты действительности и без них не было бы, по
крайней мере, в сфере органической жизни развития или
эволюции.
В области же явлений культуры индивидуальный
факт сам по себе имеет второстепенное значение, так как
речь идет прежде всего о типе и общем законе. И языко-
знание, стоящее как бы на рубеже двух разделов науки,
начинает выходить на ту же дорогу, то есть стремится
14
сформулировать большие обобщения: о подчиненном же
положении единичных фактов по отношению к понятиям
типовым и квалификативным свидетельствует сам язык
наиболее выразительным образом. Поэтому наука о язы-
ке может оказаться очень полезной своим односторон-
ним сестрам с левой и правой стороны.
7
Как и все остальное, так и сознание, в частности наи-
высшая из известных пам его форм — самосознание чело-
века, подлежит развитию. Очевидно, что в области
самосознания наиболее высокой и трудной степенью
является, как показывают философские исследования,
самосознание в процессе интеллектуальной, религиозной
и артистической деятельности. И тут снова на помощь
приходит мысль языковеда, самосознание которого фор-
мируется на основе такого источника, продукта и вместе
с тем орудия мысли, каким является язык. А так как мы
в данном случае располагаем фактами ясно очерченны-
ми, объединенными в одну компактную и богатую систе-
му и, невзирая на субъективность их употребления, име-
ющими вполне объективный характер, мы рассчитываем
тут на успех — очевидно относительный, но тем не менее
более основательный, чем в других областях. Во всяком
случае стремление языкознания подняться до уровня ис-
тинной науки и перейти от приготовительной хроникаль-
но-анекдотической фазы к фазе философско-обобщающей
имеет существенное значение для других гуманитарных
наук и наук о культуре.
Поэтому существует все более ощущающаяся потреб-
ность наиболее быстро, полно и точно зарегистрировать
весь современный еще доступный материал человеческой
речи в его бесконечном разнообразии, иными словами,
организовать общечеловеческую работу в области языко-
знания и подготовить для этой работы и ее выводов воз-
можно более полный и конкретный материал. Задание —
гигантское, но имеющее границы и выполнимое для лю-
дей... <...>
ИВАНОВ ВЯЧЕСЛАВ ВСЕВОЛОДОВИЧ (род. 1929)
Советский филолог, доктор филологических наук. Заведующий
сектором структурной типологии Института славяноведения и
балканистики АН СССР.
15
Круг научных интересов Вяч. Вс. Иванова весьма обширен.
Его в одинаковой степени привлекают сравнительно-историческая
грамматика индоевропейских языков и клинописный хеттский
язык, енисейские и африканские языки и общая семиотика, мате-
матическая лингвистика и искусствоведение, математическая по-
этика и проблемы общего языкознания, первобытная культура и
история письменности, славянская мифология п кибернетика.
Перу Вяч. Вс. Иванова принадлежит ряд монографий и боль-
шое количество статей. В числе монографий: «Хеттский язык»
(1963), «Общеиндосвронейская, праславяпская и анатолийская
языковые системы» (1965), «Исследования в области славянских
древностей» (1974), «Очерки по истории семиотики в СССР» (1976),
«Чет и печет. Асимметрия мозга и знаковых систем» (1978), «Сла-
вянский, балтийский и ранпебалканский глагол. Индоевропейские
истоки» (1981), «История славянских и балканских названий ме-
таллов» (1983). Ему принадлежит перевод и комментарий текстов
в антологии поэзии и прозы древних народов Малой Азии «Луна,
упавшая с неба» (1977), а также переводы ряда произведений,
опубликованных в Библиотеке всемирной литературы.
Ниже приводится в сокращенном варианте статья Вяч. Вс.
Иванова, посвященная некоторым проблемам современного язы-
кознания.
Некоторые проблемы современной лингвистики *
<...> Первая проблема. Формальное описание языко-
вой интуиции человека. Каждый человек, владеющий хотя
бы одним родным языком, интуитивно знаком с общими
особенностями, присущими любому языку. Поэтому он
часто может попять неточные и неясные формулировки
обычных описаний языков; эти описания строятся в рас-
чете на интуицию (чутье) человека. Но такой интуи-
ции нет у технических средств связи, передающих
речевые сообщения, и у машин, которые должны, напри-
мер, переводить с одного языка на другой или распо-
знавать звуки речи. Отсюда возникает задача исследова-
ния основных исходных предпосылок и общих правил
операций над языком, обычно остающихся неосознанны-
ми у человека (в том числе и у лингвиста). Ни один че-
ловек не помнит времени, когда он обучался родному
языку, т. е. когда в нем начала формироваться основная
программа, которая автоматически определила его пове-
дение по отношению к языку на протяжении всей его
жизни. И перед лингвистикой стоит задача — исследо-
вать элементарные составные части и общее устройство
бессознательных программ поведения.
В качестве примера точного исследования языковой
интуиции человека можно указать на предложенные
* Народы Азии и Африки.— 1963.— № 4.— С. 156—178.
16
If. Шенноном 1 н А. Н. Колмогоровым 1 2 методы оценки эн-
тропии речи * при помощи опытов по угадыванию текста.
Эти методы основаны па том, что всякий человек, вла-
деющий языком, тем самым обладает бессознательными
сведениями об устройстве языка. Поскольку эти сведе-
ния являются бессознательными, их нельзя выявить пря-
мыми вопросами. Но человеку можно задавать косвенные
вопросы, предлагая ему угадать N-ю букву текста, со-
общив предварительно N — 1 предшествующих букв.
В результате обработки достаточного числа этих естест-
веннонаучных экспериментов можно получить такие объ-
ективные оценки статистических особенностей языка и
языковых текстов, которые не связаны с психологически-
ми характеристиками испытуемых.
Аналогичным образом данные, полученные с помощью
языковой интуиции, можно использовать для граммати-
ческой классификации форм слов языка. Исследователь,
изучающий родной язык, может обычно интуитивно опре-
делить, какие предложения родного языка являются
грамматически правильными, какие — неправильными 3.
При этом грамматически правильные предложения могут
быть осмысленными (напр., Гора родила мышь) или
бессмысленными, заумными (напр., Гора читала слона).
По деление на бессмысленные и осмысленные предложе-
ния для грамматической классификации не имеет значе-
ния. Поэтому такие заумные тексты встречаются в дет-
ской литературе (например, стихи из «Алисы в стране
чудес»). В речи взрослых такие грамматически правиль-
ные бессмысленные предложения регулярно встречаются
в патологических случаях — при некоторых поражениях
лобной доли мозга, но такие предложения достаточно
распространены и у нормальных людей, в том числе в
наукообразной литературе. <...>
1 См.: И. М. Яглом, Р. Л. Добрушин, А. М. Яглом. Теория
информации и лингвистика.— «Вопросы языкознания», 1960, № 1,
стр. 105.
2 См.: И. И. Ревзин. Совещание в г. Горьком, посвященное при-
менению математических методов к изучению языка художествен-
ной литературы.— В сб.: Структурно-типологические исследования.
М., 1962, стр. 288.
* Энтропия — мера неопределенности, в лингвистике обу-
словлена количеством возможных продолжений данного текста
(прим. сост.).
3 Ср. об экспериментах этого типа: Н. Хомский, Несколько ме-
тодологических замечаний о порождающей грамматике.— «Вопро-
сы языкознания», 1962,	4, стр. 110—122.
17
Опираясь па языковую интуицию человека, исследую-
щего родной язык, можно производить следующие экспе-
рименты: возьмем грамматически правильное предложе-
ние, например, Гора читает слона и заменим слово слона
на другое слово, скажем кота\ получим опять граммати-
чески правильное предложение Гора читает кота. Если
же слова кота или слона в этих предложениях заменить
на слово земля, то получится грамматически неправиль-
ное предложение Гора читает земля. На основании до-
статочно большого количества подобных экспериментов
можно подразделить все исследуемые формы слов языка
на классы эквивалентных форм. При этом выяснится, что
некоторые замены можно производить только в одном
направлении: так, форму слона или кота можно заменить
на форму окно (предложение Гора читает окно будет
правильным), но форму окно нельзя заменить на форму
слона или кота (предложение Окно занимается гимнасти-
кой является грамматически правильным, тогда как
предложение Слона занимается гимнастикой или Кота
занимается гимнастикой является грамматически непра-
вильным). О форме, которая может заменить другие
формы, но не может быть заменена ими, условимся го-
ворить, что данная форма подчиняет формы слона и кота.
Точно так же форма метро подчиняет формы окно и окна-,
из грамматически правильных предложений Окно зани-
мается гимнастикой и Верблюд стоял у окна можно
получить грамматически правильные предложения Мет-
ро занимается гимнастикой и Верблюд стоял у метро.
Но форма метро не может быть заменена на формы окно
или окна в таком предложении, как Полюбуйтесь нашим
метро (предложения Полюбуйтесь нашим окно и Полю-
буйтесь нашим окна являются грамматически неправиль-
ными)...
В работах О. С. Кулагиной 4 и Р. Л. Добрушина 5 по-
казано, что на основании таких операций можно посред-
ством определенной процедуры строго описать граммати-
ческие понятия, которые интуитивно хорошо, но тем не
менее в грамматических сочинениях описываются часто
очень нечетко. Применительно к строгому определению
4 О. С. Кулагина. Об одном способе определения грамматиче-
ских понятий на базе теории множеств.— В сб.: Проблемы кибер-
нетики, вып. 1. М., 1958.
5 Р. Л. Добрушин. Математические методы в лингвистике.—
В сб.: Математическое просвещение, вып. 6. М., 1961, стр. 52—59.
18
падежа, идентичный подход был предложен А. Н. Кол-
могоровым 6.
Конечный результат, получаемый в итоге такого ис-
следования, зависит не от интуиции человека, а от грам-
матики языка, хотя для получения исходного материала
вначале привлекались данные интуиции. После того как
грамматические понятия точно определены, они могут
быть использованы, например, для построения правил
автоматического анализа текста машиной, что может
служить критерием для проверки полученного описания
языка. Но хотелось бы подчеркнуть, что, помимо возмож-
ного прикладного использования результатов формаль-
ного описания языковой интуиции человека, методика
таких работ представляет теоретический интерес для тех
паук, где человек является одновременно и исследовате-
лем, и прибором, показания которого исследуются, или,
как определял эту ситуацию Нильс Бор, где актер и зри-
тель объединяются в одном лице.
Вторая проблема. Выбор описания языка е зависи-
мости от устройства, которое производит операции над
языком. <...> Связь между моделью языка и устройст-
вом, па которое эта модель рассчитана, можно пояснить
примером, который относится к области популярных
научно-фантастических домыслов о возможностях встре-
чи в космосе с высокоорганизованными системами (типа
«черного облака» в романе английского астрофизика
Хойла). Если предположить, что у такой высокоорганизо-
ванной системы объем оперативной и постоянной памяти
существенно выше человеческого, а время выборки из
памяти существенно меньше, то для описания человече-
ского языка этой системы может потребоваться только
словарь (но не набор фонем или набор морфем). Но если
память этой системы не является бесконечной, то ей
нужны будут грамматические правила для того, чтобы
из словаря с конечным числом слов строить бесконечное
число грамматически правильных последовательностей
слов. Таким образом, у обезьян (и, возможно, у дельфи-
нов), по-видимому, нет необходимости в делении слов
потому, что объем словаря и памяти достаточно мал.
Человек же делит слово на более элементарные единицы
из-за необходимости примирить относительно большой
размер словаря и относительно малый объем памяти.
6 В. А. Успенский. К определению падежа по А. Н. Колмогоро-
ву.— «Бюллетень объединения по проблемам машинного перевода»,
1957, № 5, стр. 11-18.
19
Согласно изложенной точке зрения, описание дискрет-
ных (раздельных) элементов речи, которое составляет
предмет фонологии, имеет дело с результатом фонемной
классификации звуков речи человеком, отражающей осо-
бенности физиологической организации нервной системы
человека. Для операций над языком, которые должны
совершать автоматы, наряду с такой лингвистикой для
дискретного случая оказывается нужным создать линг-
вистику непрерывного речевого потока (звукового или
письменного, так как письмо, например, в скорописи или
в письменности типа арабской является непрерывным).
Предположение об универсальном (общечеловеческом)
характере тех ограничений, которые отражаются на
числе фонологических единиц, подтверждается также и
тем, что во всех развитых системах письма (за исклю-
чением ранней иероглифики, сохраняющей еще следы
своего рисуночного происхождения, как в древнейших
китайских, шумерских и египетских надписях, иерогли-
фическом хеттском, майя и других центральноамерикан-
ских, андском и рапануйском письме) выделяется очень
ограниченный набор основных элементов («черт»), из ко-
торых строятся все письменные знаки (ср. «черты», на
которые обычно разлагаются китайские иероглифы,
основные графические элементы числом 21, выделяемые в
китайских иероглифах для целей синотайпа — машины,
используемой для автоматического набора иероглифов,
а также 5 основных элементов, из которых строятся все
знаки поздней породнеазпатской клинописи, и т. д.).
Весьма существенно, что количество информации, прихо-
дящейся па один элемент в иероглифике, оказывается
величиной того же порядка, что и количество информа-
ции, приходящейся на одну букву в алфавитном письме
(эта последняя величина оказывается сходной в различ-
ных языках с разным числом букв в алфавите, как рус-
ский, английский и самоанский7). <...>
По отношению к грамматическим правилам, так же
как и к распознаванию звуковой речи, объему словаря и
теоретико-информационным характеристикам языка, все-
гда встает вопрос о зависимости модели языка от па-
раметров устройства. Это можно показать па примере
7 См. данные об этих языках: N. В. Neumann and N. С. Waugh.
The Redundancy of Texts in Three Languages.— «Information and
Control», vol. 3, 1960, № 2, p. 141—153. Особенно показательны дан-
ные о самоанском языке, где алфавит существенно меньше, чем в
двух других.
20
грамматической модели «непосредственно составляющих»,
которая соответствует интуитивному представлению о
строении предложения, сказавшемуся, например, на
школьных способах анализа предложений.
Грамматическая модель «непосредственно составляю-
щих» может быть представлена как такое лингвистиче-
ское исчисление 8, в котором каждое правило имеет вид
«перепиши ф посредством г|п> (записывается ф—мр).
(При такой грамматике а' следует из ощ если о = ...ф и
о' = гр... т. е. если а' получено благодаря подстановке гр
вместо некоторого вхождения ф в о.) Последовательность
цепочек символов а' .....ап является ф-выводом, если
Ф = а' и для каждого i + Gi +1 следует из ш. Вывод яв-
ляется законченным, когда его последняя цепочка не со-
держит ни одной такой подцепочки х, в которой х—но
является грамматическим правилом. Пусть каждое син-
таксическое правило ф—^Ч7 удовлетворяет дополнитель-
ному условию, по которому имеется единственный сим-
вол А и непустая цепочка со, причем ф = и Ч7 = ацсоя^.
Тогда А может быть переписано посредством со (т. е.
со принадлежит к типу Л), если А находится в контекс-
те х\ — х2 (где х\ или х2 могут быть пустыми). Множество
правил, удовлетворяющих этому условию, называется
грамматикой «непосредственно составляющих» (иначе,
грамматикой фразовой структуры). Если в каждом пра-
виле ф—^Ч7 символ ф является единичным, грамматика
(и каждое ее правило) свободна от контекстных ограни-
чений: в противном случае грамматика является «кон-
текстно ограниченной». Если Ч7 является шагом в ф-выво-
де (т. с. если имеется вывод cti...сг?г, в котором <Т1 = ф
и сгл== Ч7), то ф доминирует над Ч7 (записывается ф=>ф).
Если имеются такие непустые ф, Ч7, при которых А—>
фЛЧ7, то А называется «исключающим себя самого» (см.
рис. 2, где правила порождения предложения в грамма-
тике «непосредственно составляющих» изображены в ви-
де дерева).
Можно показать, что верхняя граница числа возмож-
ных вхождений включающего себя самого символа А
8 О лингвистических исчислениях см.: С. Я. Фитиалов. О моде-
лировании синтаксиса в структурной лингвистике.— В сб.: Проб-
лемы структурной лингвистики. М., 1962, стр. 103; IL Л. Ревзин.
Модели языка. М., 1962; Н. Хомский. Три модели описания язы-
ка.— В со.: Кибернетический сборник, 2. М., 1961; его же. О неко-
торых формальных свойствах грамматикВ сб.: Кибернетический
сборник, 5. М., 1962.
21
Рис. 2
в некотором поддереве такого дерева, которое представ-
ляет грамматику «непосредственно составляющих», опре-
деляется объемом памяти конечного автомата, с по-
мощью которого по правилам грамматики порождаются
предложения. Поэтому допустимая форма деревьев цели-
ком зависит от объема вре-
менной памяти: если времен-
ная память ограничена, то
в пей нельзя хранить одно-
временно большое количест-
во символов (ср. выше о ро-
ли ограниченной оперативной
памяти для распознавания
устной речи). Если пытаться
применить эту модель к опи-
санию реального человече-
ского языка, то нужно исхо-
дить из очень ограниченной
временной памяти: экспе-
риментальная психология показывает, что человек одно-
временно может хранить в кратковременной памяти не
более 7±2 отдельных дискретных единиц (например,
слов). Это можно показать на таком примере: в романе
Киплинга «Ким» описываются способы тренировки памя-
ти, когда человеку показывают на мгновение несколько
камешков и предлагают запомнить, сколько их было; как
пи тренироваться таким образом, нельзя превзойти ука-
занного числа. Как показали В. Ингве и II. Хомский, в
грамматике некоторых естественных языков (в частности,
английского) наблюдаются те ограничения, которые мож-
но было бы предсказать, исходя из этой модели 9.
Третья проблема. Лингвистика как наука о дешиф-
ровке. Языки можно исследовать, отвлекаясь в извест-
ной мере от человека или устройства, которое пользуется
языком. В таком положении находится, например, ис-
следователь, который занимается дешифровкой текста
на древнем мертвом языке. Такой подход к языку можно
назвать собственно лингвистическим (в отличие от рас-
9 V. Н. Yngve. A. Model and a Hypothesis for Language Struc-
ture.---“Proceedings of American Philosophical Society”, vol. 104,
1960, № 5; И. И. Ревзин. Модели языка, стр. 140—145. Существен-
ные уточнения к модели В. Ингве даются в статье: IV. Chomsky.
On the Notion “Rule of Grammar”.— Structure of Language and its
Mathematical Aspects (Proceedings in Applied Mathematics, vol. XII.
Providence, p. 9—12).
22
смотренных памп ранее задан, смежных с психологией,
физиологией и инженерной кибернетикой). Все собствен-
но лингвистические задачи можно свести к криптографи-
ческим, т. е. к дешифровке. <...>
Четвертая проблема. Анализ языка как восстановле-
ние синтеза. Когда человек или машина анализируют
(распознают или разбирают) буквы, слова или предло-
жения устного и письменного языка, задача состоит в
том, чтобы восстановить процесс, посредством которого
было построено анализируемое сообщение. Простым при-
мером является распознавание человеком китайских ие-
роглифов; для того, чтобы распознать иероглиф и найти
его в словаре, нужно уметь его писать: например, знак | =
«ограда» пишется тремя чертами, но человек, не умею-
щий его писать, и не найдет этот четырехугольный знак
из трех начертаний в словаре, где иероглифы расположе-
ны по числу черт. Поэтому, вероятно, что эффектив-
ные читающие устройства с обратной связью должны
иметь возможность сами воспроизводить знаки, сравни-
вая их с воспринимаемыми. По отношению к распозна-
нию речи человеком сходная точка зрения была проведе-
на в работах Л. А. Чистович 10 11. Экспериментально уста-
новлено, что классификация звуков речи производится
па основании их артикуляции. Поэтому нарушения в ар-
тикуляции ведут к нарушениям классификации звуков
(например, при таких поражениях мозга, когда наруша-
ется произносительная работа речевого аппарата, а ра-
бота слухового аппарата сама по себе сохранена, но за-
тем расстраивается из-за отсутствия обратной связи).
Ребенок, обучающийся звукам речи, не пассивно вос-
принимает и заучивает акустические образы слов, а сам
учится воспроизводить звуки (это можно сравнить, на-
пример, с ходом обучения математике). Принципиально
такой же подход к грамматике языка был предложен
Г. С. Цейтиным и М. Халле и. По мнению Л. А. Чистович,
акустические сигналы несут информацию не непосредст-
венно о последовательностях фонем, а об артикуляцион-
ных командах, которые управляют движениями органов
10 Л. А. Чистович. Текущее распознавание речи человеком.—
В сб.: Машинный перевод и прикладная лингвистика, вып. 7. М.,
1962, стр. 11-33.
11 Ср. В. В. Иванов. Некоторые вопросы машинного перевода в
СССР. М., 1961, стр. 12 (Доклады на конференции по обработке ин-
формации, машинному переводу и автоматическому чтению текста,
вып. 10).
23
речи; точно так же слова в их сочетаниях в анализируемом
предложении несут информацию о правилах порождения
данного предложения. Следовательно, для того чтобы на-
учиться анализировать предложение, нужно понять, как
оно строилось. <...>
Для каждой из синтезирующих моделей языка, по-
рождающих правильно построенные предложения, можно
построить соответствующую анализирующую модель.
В качестве примера можно привести простейшую синтези-
рующую модель-грамматику с конечным числом состоя-
ний. Эта грамматика может быть представлена как ма-
шина, которая, находясь в некотором состоянии so, ..., sn,
печатает на ленте слово wo, ..., Wm, после чего переходит
в некоторое другое состояние 12. Каждая грамматика с ко-
нечным числом состояний может быть представлена диа-
граммой состояний или деревьев, причем каждая цепоч-
ка символов (грамматически правильное предложение)
связана с одним естественным путем на диаграмме. Так,
грамматика, порождающая русские предложения: Се-
годня я читал очень длинную статью, Сегодня мы читали
очень длинную статью, Сегодня я читал очень длинные
статьи, может быть представлена диаграммой состояний
(рис. 3).
В диаграмму состояний введена петля, благодаря ко-
торой грамматика может производить бесконечное мно-
жество предложений: Сегодня мы читали очень длин-
ную статью. Сегодня мы читали очень очень длинную
статью. <...>
Большинство анализирующих моделей, используемых
в практике машинного перевода, основано на грамматике
«непосредственно составляющих» и на грамматике зави-
симостей. Алгоритм анализа реконструирует правила
развертывания предложений в грамматике «непосредст-
венно составляющих» (которым соответствуют правила
12 Н. Хомский. Языки с конечным числом состояний.— В сб.:
«Кибернетический сборник», 4. М., 1962.
24
свертывания в модели анализа) или правила расста-
новки стрелок, связывающих слово с главным в грам-
матике зависимостей, где для каждого слова в предло-
жении (кроме одного абсолютно главного) указывается
одно и только слово, от которого зависит данное слово
(см. рис. 4, где стрелки идут к зависимому слову от глав-
ного). Дерево предложения в грамматике «непосредст-
венно составляющих» (см. рис. 4) может быть получено
ТопантпиВый
художник пишет неоёыиную картину
Рис. 4
из скобочной: ((Талантливый (художник)) (пишет (не-
обычную (картину)))), которая соответствует дереву,
изображенному на рис. 5. Для грамматики зависимостей
может быть построен такой алгоритм анализа текста,
Талантливый художник пишет необычную картину
Рис. 5
который позволяет частично автоматизировать составле-
ние алгоритма синтаксического анализа. Для этого каж-
дому слову достаточно приписать категорию или класс
(например, указание на способность быть главным или
зависимым: так, для английского языка при артикле ука-
зывается способность зависеть от главного слова справа
от данного и т. п.) и построить таблицу сочетаемости слов
разных категорий. Метод анализа, обратный по отно-
шению к порождающей грамматике, возможен и по
отношению к трансформационной грамматике: в этом
случае обнаружение определенной конструкции (напри-
мер, пассивной) служит для восстановления той транс-
формации, при которой получена эта конструкция. <...>
25
Пятая проблема. Описание смысла. <...> В отличие
от формализованных языков, для которых характерно
наличие взаимно-однозначных соответствий между име-
нем, денотатом (предметом, который обозначается име-
нем) и концептом (смыслом имени), естественные языки
характеризуются неоднозначным употреблением слов, в
частности возможностью косвенного употребления имени,
при котором денотатом становится то, что было концеп-
том при прямом употреблении имени 13. Неоднозначность
слов в естественных языках вызывает существенные труд-
ности при автоматическом анализе текста, так как для
определения денотата (референта) и концепта слова
в естественном языке часто требуется знание обширного
контекста (иногда всего данного текста и всей внеязыко-
вой ситуации).
Для некоторых специальных целей (в частности, для
задач связи и для информационных машин) требуется
построить систему однозначного описания ограниченного
числа ситуаций, изображаемых в языке. Но для языка
в целом такое описание невозможно, так как с помощью
конечного числа слов язык описывает бесконечное число
ситуаций. Это оказывается возможным потому, что обыч-
ный разговорный язык устроен относительно свободным
образом: каждое слово может, вообще говоря, значить все
что угодно при одном единственном условии, что оно
не должно смешиваться со словами, наиболее близкими
ему по значению 14; так, слово «соль» может обозначать
не только вещество, по и остроту, и избранных людей
и т. п., но оно пе должно смешиваться со словами «перец»
и «горчица», т. е. со словами, входящими в тот же ло-
кальный словарь (пли то же «семантическое поле»; сме-
шение таких слов может наблюдаться только при афа-
зии). Это совершенно аналогично тому, что имеет место
при произнесении слов, когда каждая фонема может зву-
чать как угодно при том условии, что она пе смешивает-
ся с остальными (наир., украинское звонкое [у] может
13 А. Чёрч. Введение в математическую логику, т. 1. М., 1960,
стр. 19.
14 Автору представляется, что здесь можно видеть лингвисти-
ческую аналогию тому закону, который И. М. Гельфанд и
М. Л. Цетлин применительно к минимизации взаимодействия
нервных центров называют «принципом наименьшего взаимодей-
ствия»; см.: И. М. Гельфанд, В. С. Гурфинкелъ, М. Л. Цетлин.
О тактиках управления сложными системами в связи с физиоло-
гией.— В сб.: Биологические аспекты кибернетики. М., 1962, стр. 71.
26
норазовываться в гортани, зеве или задней части полости
рта, так как не смешивается ни при одном положении
органов речи ни с одной другой фонемой). Поэтому было
бы безнадежным занятием пытаться точно определить
все различные возможные звучания фонемы или все раз-
личные возможные случаи употребления слова. Как толь-
ко мы фиксируем все известные употребления, окажется
возможным употребить то же слово в новой ситуации, не
предусмотренной нашими инструкциями 15.
Эта особенность человеческого языка делает возмож-
ным свободное общение между всеми членами коллекти-
ва независимо от возраста, уровня интеллектуальных
способностей, профессии и т. и. Каждый из собеседников
употребляет слова в значении, которое он им придает
(и в специфическом для него звучании), но если эти ко-
лебания не превышают установленных норм, т. е. если
не смешиваются близкие по значению слова пли разные
фонемы, то общение оказывается пезатрудпительным.
Эта особенность значений человеческого языка реши-
тельно отличает его от способов сигнализации у живот-
ных, что особенно рельефно было показано Ю. В. Кноро-
зовым. Так, например, пчелы, сообщающие посредством
танца о расстоянии до найденного источника пищи, об-
ладают точным однозначным способом выражения, ко-
торый не может быть понят двусмысленно (так как число
оборотов пчелы во время танца является функцией от
расстояния до источника пищи). Точно так же каждый из
звуковых сигналов человекообразных обезьян соответст-
вует одной определенной ситуации, например кормлению,
опасности и т. п. В этом смысле каждый из нескольких
десятков сигналов, используемых обезьянами, аналогичен
таким сигналам в человеческом обществе, как удар гонга,
созывающий к обеду, набат, извещающий о пожаре, или
сигнал воздушной тревоги.
Человеческие языки, начиная с языков жестов (кото-
рый имеет аналог в символах, вырабатываемых у обезьян
при коллективном решении задач в экспериментальных
условиях), обладают прямо противоположной особен-
ностью, наиболее ярко выражающейся в языках так на-
зываемых первобытных племен и в младенческом лепете.
15 Данная формулировка этой мысли, ранее высказывавшейся
автором в расплывчатой форме аналогии с теоремой Гёделя, была
выработана в результате обсуждения вопроса с Г. С. Цейтиным во
время конференции по прикладной лингвистике в Черновцах
осенью 1960 г.
27
Так, в австралийском языке аранта одно и то же слово
ngu обозначает корни водяной лилии, скрытые под водой;
спящих людей и сон; кости человека (невидимые, как и
подводные корни); вопросительное местоимение (относя-
щееся к невидимому человеку) п т. п. Таким же фамиль-
ным именем для целого комплекса предметов, объединен-
ных случайными признаками, является инспираторное
звукосочетание хъ [х’], которым ребенок, еще не научив-
шись говорить на обычном языке, называет горячую каст-
рюлю, горячую лампу, грелку (хотя бы и пустую) и бата-
рею летом, когда батарея не топится 16.
Такие комплексные значения слов сохраняются во всех
современных языках, хотя развитие логики и современно-
го научного мышления было бы невозможным без четкого
ограничения значений используемых терминов. В то время
как научный язык стремится к минимальной гибкости, т. е.
к полной однозначности, поэтический язык стремится к
максимальному увеличению гибкости 17, что достигается
путем употребления слов языка в тех переносных значени-
ях (так называемых образных), которые не запрещены
языком (т. е. допускается смешение значений всех тех
слов, которые не входят в одно семантическое поле, ср.
употребление слова «гора» в значении названия комплекса
переживаний и части биографии поэта в «Поэме горы»
М. Цветаевой). Благодаря этому оказывается возможным
в одном слове, метафорически употребленном, высказать
одновременно несколько мыслей, т. е. соединить последова-
тельный принцип высказывания мыслей с параллельным
(ср. двойную экспозицию в языке кино, описанную
С. М. Эйзенштейном). Таким образом, в естественном язы-
ке современных взрослых людей комплексные значения
слов сосуществуют с логически определенными обозначе-
ниями понятий и иногда (в частности, в словесном худо-
жественном творчестве) используются как особое средство
описания действительности. Для всякого научного языка
естественный язык (хотя бы через ряд промежуточных эта-
пов) остается основной интерпретацией. Как показал
10. В. Кнорозов, относительно примитивная организация
такой системы, как язык, делает возможным дальнейшее
16 Пример указан М. К. Поливановым.
17 См.: В. В. Иванов. О языках с максимальной гибкостью и
языках с минимальной гибкостью.— Тезисы докладов на V Меж-
дународном методическом семинаре преподавателей русского язы-
ка высших учебных заведений социалистических стран. М., 1962,
стр. 21—22.
28
его развитие, которое способствует и развитию надстро-
енных над ним научных языков.
Разрабатывая информационные языки для храпения
информации и языки для машин, современные исследова-
тели по существу отходят от основных принципов устрой-
ства обычного языка и приближаются к принципам языка
пчел, в котором отсутствует сочетание терминологической
однозначности с комплексной многозначностью. Предстоит
исследовать, является ли этот путь единственно возмож-
ным или можно попытаться построить программы такого
обучения машин языку, в котором сохранились бы прин-
ципиальные особенности человеческого языка.
Шестая проблема. Язык лингвистики. Проблема языка
науки, особенно остро стоящая в XX веке, становится чре-
звычайно жгучей по отношению к пауке о языке, где ис-
пользование обычного языка для описания этого же языка
может привести к двусмысленности и неудобствам. На это
было обращено внимание еще в древнеиндийской науке,
где впервые был разработан язык для описания некоторых
звуковых и грамматических явлений языка. Следующим
важнейшим шагом в лингвистике явилось изобретение язы-
ка сравнительного языкознания в XIX в. В наше время
увлечение возможностями точных методов изучения языка
сопровождается заимствованием математического языка
или, еще чаще, математической терминологии. Изложение
уже известных в лингвистике истин на математическом
л зыке не является единственно возможным способом объ-
единения усилий лингвистики и математики. Гораздо бо-
лее интересную задачу представляет разработка нового
языка для лингвистики, которая фактически уже начата:
именно такая совместная работа и ведется лингвистами и
математиками при построении систем записи смысла еди-
ниц обычных языков, при построении систем стандартно-
го описания алгоритмов перевода и т. п. Лингвистику не-
обходимо избавить от словесного сора, большого числа тех
самых абстрактных слов, ничего не обозначающих, о кото-
рых речь шла выше. В этом смысле очень много дает опыт
машинного перевода, где термины, используемые в грам-
матическом описании, могут быть определены весьма точ-
ным образом — посредством перевода на язык операций
машины.
При этом для сопоставления машинного перевода с
человеческим представляет интерес как описание машин-
ных операций над языком в терминах более крупных опе-
раций (стандартных операторов), так и более дробное опи-
29
санпе человеческих операций над языком, построенное по
типу алгоритмов машинного перевода.
При исследовании языка лингвистики выясняется, что
многие особенности, рассматриваемые обычно как харак-
теристики языка-объекта (естественного языка), в дей-
ствительности зависят от организации метаязыка (искус-
ственного языка самой лингвистики). В частности, введе-
ние уровня фонем нисколько не является обязательным
для лингвистического описания, хотя по изложенным выше
причинам оно и соответствует человеческой языковой
интуиции. Можно подвергнуть обсуждению и обязатель-
ность уровня морфем, который требуется в основном из
соображений экономии памяти. Особенно существенно то,
что оба эти уровня могут описываться не в привычных тер-
минах «фонема», «морфема», а в равноценных (и в неко-
торых отношениях более удобных) терминах «быть фо-
немным», «быть морфемным» 18. Весьма важной задачей
является построение нескольких различных описаний
одного и того же языка-объекта, что позволило бы ввести
более точные критерии выбора наиболее удобного языка
лингвистического описания применительно к данному есте-
ственному языку.
Седьмая проблема. Количественное исследование язы-
ка. Некоторые основные количественные характеристики
языка, особенно существенные для лингвистики, носят
очень простой характер. Таково, в частности, различие
между числом слов (от 104 до 105), числом морфем (не-
сколько тысяч), числом слогов (от нескольких сотен до
нескольких тысяч) и числом фонем (от 10 до 80). Согласно
высказанному выше предположению, эти соотношения
связаны с устройством человеческой памяти. Эти простые
соотношения могут быть положены в основу определения
характера письменности, как это, например, сделал
Ю. В. Кнорозов в своей дешифровке письменности майя.
Дешифровка Ю. В. Кнорозова является практическим при-
ложением теории языка (и теории сигнализации в целом),
в частности, опирающейся на наличие языковых констант.
Простые количественные отношения между словами, сло-
гами и фонемами позволяют дать классификацию языков,
которую можно использовать и при изучении их истории.
Так, в случае если слова в языке односложны, средняя
18 Ср. В. В. Иванов. О построении информационного языка для
текстов по дескриптивной лингвистике. М., 1961 (Доклады па кон-
ференции по обработке информации, машинному переводу и авто-
матическому чтению текста, вып. 7).
30
длина слова слишком мала для того, чтобы возможно было
членение слова на части; поэтому в языках с односложны-
ми словами слово не делится на морфемы. Вместе с тем не-
обходимость различения нескольких тысяч морфем (слов)
при ограниченном инвентаре слогов делает необходимым
различение слогов посредством музыкального ударения.
Поэтому языки с односложными словами-морфемами всегда
являются языками с музыкальным ударением (вьетнам-
ский, классический китайский, некоторые центральноафри-
канские языки и т. п.). Если в истории языка слова в ре-
зультате обычного сокращения длины слова становятся
односложными, то они перестают члениться на морфемы,
и в языке развивается музыкальное ударение (так объяс-
няется музыкальное ударение в тибетском и классическом
китайском языках). Другой существенной закономерностью
является связь между числом фонем и средней длиной мор-
фемы: так, в абхазском языке, бзибский говор которого
имеет рекордное число фонем (81), корневая морфема
обычно бывает однофонемной. В гавайском и других поли-
незийских языках морфема в среднем состоит из двух сло-
гов (4 фонем), односложные морфемы составляют ничтож-
ный процент общего числа морфем; вместе с тем имеются
неразложимые морфемы из 20 фонем (11 слогов), напри-
мер название рыбы homohomonukunukuapua 19. Знание
этих зависимостей можно использовать в сравнительно-
историческом языкознании: так, если для какого-либо язы-
ка (например, пракартвельского) предполагается однофо-
немпость корня, то это с необходимостью требует предпо-
ложения о развитой системе фонем, превосходящей
среднюю норму (40 фопем) 20. Необходимость количествен-
ного исследования явно или неосознанно на практике при-
знается всеми лингвистами, хотя они иногда и заявляют
обратное. Отсутствие количественного подхода к истории
языка сказывается особенно отрицательно, так как изме-
нение величины выборки по мере приближения к совре-
менному состоянию языка должно учитываться для под-
держания хронологической перспективы.
19 Chao Yuen-Ren. Meaning in Language and How it is Acqui-
red.— Cybernetics. Transactions of Tenth Conference. New York,
1955, p. 49-69.
20 В последнее время выдвигается другая гипотеза, по кото-
рой в пракартвельском корень был трехфонемным; с такой гипо-
тезой лучше можно было бы согласовать относительно менее бога-
тую систему фонем, реконструируемую для пракартвельского.
31
Другие языковые константы не в такой степени «ле-
жат на поверхности»: для их выявления требуется опре-
деление теоретико-информационных параметров языка.
Вычисление теоретико-информационных параметров языка
представляет интерес не только для лингвистики, но и для
практических задач связи. Для определения избыточности
некоторых «экзотических языков» можно использовать
такие естественные видоизменения языка для передачи
его на расстояние, как языки свиста, языки барабанов (в
Африке и Южной Америке) и т. п., которые применительно
к устному языку играют такую же роль, как стенография
по отношению к письменному языку. Сходное с этими ви-
доизменениями обычного языка частичное устранение из-
быточности осуществляется также и на протяжении исто-
рии языка: в письменном языке это обнаруживается в
распространении сокращенных написаний (примеры этому
имеются уже в клинописных текстах, ср. широкое распро-
странение сокращенных написаний китайских и японских
иероглифов), в устном — в фонетическом изнашивании,
т. е. сокращении длины слова типа русского [чэк] вместо
человек. Поэтому история языка может дать некоторые
косвенные указания на величину избыточности.
Для кибернетики (а возможно, и для соответствующих
чисто математических дисциплин) язык может представ-
лять интерес как массовая совокупность объектов. Эти
объекты часто бывает бессмысленно исследовать изолиро-
ванно, так как поведение отдельной единицы можно знать
только, если известны законы, управляющие всей совокуп-
ностью в целом. Так, по Чжао Юапьжэню 21, в китайском
языке на рубеже VI и VII вв. н. э. засвидетельствовано
3877 различавшихся между собой слогов, каждый из кото-
рых был морфемой и словом. В современном китайском
языке фонетическое изнашивание привело к тому, что чис-
ло слогов сократилось до 1279, согласно тому же автору;
в связи с этим (для восстановления утраченных различий)
стала преобладать статистическая норма двусложного сло-
ва. Поэтому многие древние односложные слова замени-
лись двусложными — чаще всего сочетанием двух морфем
с одинаковыми или близкими значениями; было бы нелепо
исследовать только индивидуальные причины каждой за-
мены односложного слова двусложным (с большей смыс-
ловой избыточностью), так как существенна прежде всего
общая закономерность.
21 Chao Yuen-Ren. Указ. сич.
32
Статистическая лингвистика могла бы стать содержа-
тельной научной дисциплиной еще и потому, что язык —
это такая специфическая массовая совокупность, где име-
ются существенные вероятностные ограничения, необходи-
мые для использования языка в качестве средств передачи
информации. Но большинство существующих статистиче-
ских исследований языка не очень содержательны, потому
что в них дается статистика отдельных групп явлений, то-
гда как интерес представило бы изучение соотношений
между разными группами явлений, так как в языке раз-
личные группы его элементов влияют на поведение всех
остальных элементов. Поэтому особенно существенно уста-
новление статистических соотношений между характери-
стиками разных уровней языка (уровнями слов, морфем,
слогов, фонем); ср. уже выявленные статистические зако-
номерности распределения слогов в слове, совпадающие
в различных языках мира, и т. п.
Из числа немногих статистических выводов, получен-
ных относительно истории языков, заслуживает внимания
лексико-статистический метод установления времени раз-
деления родственных языков. Однако у этого метода есть
серьезные недостатки 22. В частности, он дает очень нена-
дежные результаты при продвижении вглубь более чем на
4—5 тысячелетий, поэтому сделанные в последнее время
на его основании выводы о том, что все существующие
языки мира могли разделиться 25 тысяч лет тому назад,
являются совершенно недостоверными (хотя все же при
объяснении указывавшихся выше общих свойств всех
языков мира следует иметь в виду, что все они могут быть
родственными).
Для лексико-статистического определения времени
разделения языков и меры их родства требуется проведение
очень трудоемких исследований: сравнения десятков тысяч
слов. О возможности автоматизации этой работы свиде-
тельствует проведенный в США опыт, который потребовал
десятков часов машинного времени для классификации
индонезийских языков 23. Представляло бы интерес прове-
дение такой же работы, например, по отношению к даге-
станским языкам. Результаты таких исследований пред-
ставляют интерес не только для лингвистики, но и для
22 См. резкую критику в статье: К. Bergsland and Н. Vogt. On
the Validity of Glottochronology.— “Current Anthropology”, vol. 3,
1962, № 2.
23 Л B. Carrol, I. Dyen. High-speed Computation of Lexicostatis-
tical Indices.— “Language”, vol. 38, 1962, № 3, p. 274—278.
2 Зак. 2555
33
истории, потому что разделение непрерывно переходящих
друг в друга диалектов на отдельные языки обычно связа-
но с историческими событиями, даты которых могут быть
выведены на основе лингвистических данных. <...>
ГЕОРГИЕВ ВЛАДИМИР (род. 1908)
Болгарский языковед, известный специалист в области индо-
европейского и общего языкознания, профессор Софийского уни-
верситета, академик Болгарской Академии паук (1952), член-кор-
респондент Финляндской (1967), Бельгийской (1971), Афинской
(1977) академий паук. Почетный доктор Венского и Берлинского
университетов. Народный деятель пауки (1971), Герой Социалисти-
ческого Труда НРБ (1977). Директор Единого центра по языку и
литературе (с 1972 г.). С 1958 по 1963 г.—председатель, с 1963 г.-
заместитель председателя, а с 1985 г.— снова председатель Меж-
дународного комитета славистов. Главный редактор журнала
«Балканское языкознание» и член редакций многих других науч-
ных журналов.
В. Георгиев окончил Софийский университет (1930) по специ-
альности «классическая филология». Затем специализировался в
Вене, Флоренции, Берлине, Париже. Лингвистические интересы
В. Георгиева чрезвычайно разнообразны. Его занимают вопросы
«доэллипского» языкознания, т. е. исследование языков, которые
предшествовали греческому в бассейне Эгейского моря. Оп внес
вклад в прочтение слогового микепского письма, установил
хеттское происхождение этрусского языка, известен работами в обла-
сти фракийского языка. Среди многочисленных паучных публика-
ций В. Георгиева видное место занимают монографии: «Догрече-
ское языкознание» (1 — 1941, II — 1945), «Исследования по срав-
нительно-историческому языкознанию (родственные отношения
индоевропейских языков)» (1958), «Введение в историю индоевро-
пейских языков» (1966), «Основные проблемы славянской диахро-
нической морфологии» (1969), «Фракийцы и их язык» (1977) и др.
В хрестоматию включено выступление В. Георгиева па 10-м
Международном конгрессе лингвистов, в котором содержится ряд
важных замечаний о целесообразности использования в языкозна-
нии структурных методов изучения языка и становлении в связи
с этим новых отраслей лингвистики.
Методологические проблемы лингвистики *
I.	1. Лингвистика должна искать новые методы: от-
крытие и введение в практику в процессе лингвистическо-
го исследования новых методов или модернизация методов
уже известных — одна из принципиальных проблем со-
временной лингвистики, путь ее дальнейшего развития.
Мы, лингвисты, как это довольно часто встречается в
пауке, работаем обычно в эмпирической манере. Для лин-
* Georgiev V. I. Problemes methodologiques de ]a linguist]еще.
Ac les du Xe congres international des linguistes, I.— Bucarest, 1969.
34
гвпстов, впрочем, эмпирический подход является особенно
привычным: собираются факты, классифицируются, а за-
тем. делаются соответствующие выводы, в результате воз-
никают гипотезы и теории. Между тем в данном случае
возникают очень сложные проблемы. Никогда нельзя быть
.уверенным, что собраны все факты; с другой стороны,
часто не все найденные факты используются, так как не
известно, какие именно факты или целые категории их дол-
жны быть учтены при составлении конечных выводов. Эм-
пирический подход может дать надежные результаты
только тогда, когда мы имеем дело с ограниченным кругом
вопросов.
Гипотеза может считаться хорошей в том случае, если
она объясняет по крайней мере 51 % фактов, однако
остальные факты, которые оказались вне поля зрения ис-
следователя, могут иногда не только изменить, но и опро-
вергнуть гипотезу. Наиболее удачного решения проблемы
можно ожидать в тех случаях, когда выводы опираются
на объяснение всех фактов или хотя бы на возможно боль-
шее их количество. Прогресс научного знания заключает-
ся, впрочем, в появлении ряда гипотез, каждая из которых
представляется более мощной и более обобщенной по сра-
внению с предшествующими.
Вот, например, традиционное (точнее, младограммати-
ческое) положение о трех типах гуттуральных * в индо-
европейском языке. Ошибочность этого положения выте-
кает из того, что вне поля зрения оказались пе только
отсутствующие факты, но даже и многие из фактов, до-
ступных для наблюдения. Так, примеры велярных ** на
месте сибилянтов *** в языках satom**** (типа слав, slu-
sati и лит. klausyti), которые встречаются в 18 % всех ин-
доевропейских корней, содержащих велярные, были со-
вершенно неизвестны в традиционной лингвистике. Эти
случаи пытались объяснить иначе, выходя за рамки тради-
ционном теории, с другой стороны, положение традицион-
* Гуттуральными обобщенно называют согласные
глубокого заднего образования, включая заднеязычные, увуляр-
ные (ооразуемые с помощью маленького язычка), фарингальные
(глоточные) и ларингальные (гортанные) (прим. сост.).
** Велярный — то же, что и заднеязычный (прим. сост.).
*** Сибилянтами называют свистящие согласные (прим,
сост.).
**** Языками сатэм в отличие от языков кентум называются
индоевропейские языки восточной группы, в которых древнее
смягченное [к] отразилось в виде свистящего [s]; авестийское слово
со значением «сто» — satam (прим. сост.).
2*
35
ноп теории о том, что велярные в языках, называемых
centum, являются результатом депалатализации палаталь-
ных, кажутся неправдоподобными.
Стало уже классической традицией то, что основной
базой нашего исследования являются методы историко-
сравнительные и структурные. Они себя еще не исчерпа-
ли. Это доказывается актуальностью «ларингальной» и
«пеласгической» * гипотез, которые используются в ряде
новых областей лингвистического исследования. Совер-
шенствование этих методов, в том числе методов экспери-
ментальных, индуктивных и дедуктивных, методов ареаль-
ной лингвистики и лингвогеографических, составляет важ-
нейшую задачу современной лингвистики.
Бурное развитие в течение последних 20 лет нашего
века математических методов заставляет говорить о воз-
никновении новой дисциплины — «математической лин-
гвистики». Семиология (семиотика) уже оформилась в
автономную дисциплину.
2.	Наиболее крупным открытием в области лингвисти-
ки во второй половине XIX века были фонетические зако-
ны, свободные от исключений («die Ausnahmslosigkeit der
Lautgesetze»). Руководствуясь принципом безысключитель-
ности фонетических законов, младограмматики сумели до-
* Ларингальная гипотеза была впервые изложена Ф. де
Соссюром в 1879 г. в «Трактате о первоначальной системе гласных
в индоевропейских языках». Согласно этой гипотезе, индоевропей-
ская звуковая система, кроме известных нам звуков, содержала
еще один (или несколько) исчезнувший позднее ларингальный
звук, который Соссюр обозначил ларингальным как * А. После
исчезновения этого ларингального звука часто удлинялись сосед-
ние краткие гласные или появились новые гласные. Ларингальная
гипотеза была подтверждена исследованиями ученых более позд-
него времени и имела большое значение для дальнейшего разви-
тия сравнительно-исторического языкознания.
В соответствии с пеласгической гипотезой путем уста-
новления последовательной системы звуковых соответствий исчез-
нувшего неизвестного языка можно определить его лексику и
таким образом реконструировать в общих чертах сам язык. Подоб-
ным образом были исследованы так называемые доиндоевропей-
ские слова и имена собственные греческого языка. Была установ-
лена система звуковых соответствий, которая позволила объяснить
как индоевропейское (но не греческое) значительное количество
слов (а также собственных имен) из лексики греческого языка.
В результате удалось доказать, что в греческом языке скрывается
другой язык, пока еще неизвестный. Поскольку неизвестно и на-
звание этого языка, его называют «догреческим индоевропейским»
или «пеласгским» (отсюда название гипотезы). По сведениям древ-
них писателей, пеласги занимали большую часть Греции и Крита
и были носителями высокой культуры (прим. сост.).
36
(-.тпгнуть значительных успехов в области сравнительного
языкознания и этимологии. В сущности говоря, именно это
открытие и позволило лингвистам считать свою науку по-
длинным знанием. Ведь научная дисциплина только тогда
может присвоить себе почетное наименование точной нау-
м|, когда опа в состоянии установить определенные зако-
номерности в объекте своего изучения.
Тем не менее известно, что Г. Шухардт, Ж. Жильерон
и вслед за ними неолингвисты идеалистического направ-
ления без колебаний говорили о несостоятельности поня-
тия фонетического закона п непригодности фонетической
> гимологии.
Между тем в полемике, которая за этим последовала,
младограмматики пе сумели успешно защитить открытия,
которые они сделали в эмпирической манере. Их понима-
ние природы языка совпадало с психологическим индиви-
дуализмом Г. Штейнталя; с точки зрения их положения
о психологии индивидуального носителя языка, нельзя
было удовлетворительно объяснить безысключительность
фонетических законов. Вот почему многие лингвисты, в
особенности из числа тех, которые разделяли взгляды нео-
лингвистов, стали утверждать, что положение о безысклю-
чительности фонетических законов уже устарело и понятие
фонетического закона следует заменить понятием тенден-
ции. «Догма о неограниченности действия фонетических
законов и об их Ausnahmslosigkeit,— писал М. Леруа в
своей хвалебной статье о принципах пеолингвистической
школы,— не представляется более цепной: мы говорим
теперь о тенденции, а не о законе...» 1
Однако структурализм подтвердил эмпирические от-
крытия младограмматиков. В своем докладе с примечатель-
ным названием «Почему фонетические законы не знают
исключений» на IX Международном конгрессе лингви-
стов французский языковед Жан Фурке публично доказы-
вал, основываясь на положениях структурализма, что
фонетические законы не имеют исключений. Принцип ре-
гулярности фонетических изменений — это основа, а не
только констатация факта. Если нет закона, нет системы,
«в которой все взаимообусловлено», нет структуры. В про-
цессе эволюции структурной лингвистики предполагается
наличие закона. 1
1 М. Leroy dans le recueil Problemes du langage. Paris, 1966,
]). 186. Gfr. aussi B. Malmberg, Les nouvelles tendances de la lingui-
slique. Paris, 1966, p. 22.
37
Иначе говоря, исходя из принципов математических,
мы в состоянии утверждать, что пет существенного разли-
чия между законами лингвистическими и законами тех
явлений, которыми занимаются так называемые точные
науки. Все эти законы принадлежат к одной категории.
Природа всех законов, в том числе законов, называемых
естественными, и таковых же в лингвистике, но существу
одна и та же.
Ф. де Соссюр определил язык «как систему, в которой
все взаимообусловлено». Теперь мы должны уточнить
это определение следующим образом: язык — это структу-
ра лингвистическая. Структура -- это совокупность, в ко-
торой «все взаимообусловлено». Система же не более чем
одна из категорий, подчиненных структуре языка. Струк-
тура — основополагающий термин современной лингвисти-
ки, один из тех, которые имеют программное значение,—
подчеркивал Э. Бенвенист2.
Закон характеризуется двумя существенными призна-
ками: отношением и категориальностыо. Связи, т. е. соот-
ветствия между системами и целой структурой, а также
отношения между монемами (единицами) в различных
системах следует рассматривать как отношения. Регуляр-
ность же, определяемая статистически,— это принцип ма-
тематической частотности. Сам же закон как совокупность
правил является отношением категориального характера 3.
Регулярность — имманентное свойство самого языка,
так как структура языка, как и всякая другая структура,
например атом, человеческий организм, экономическая
формация и т. д., представляет собой относительную устой-
чивость взаимных (внутренних) отношений между частя-
ми сложного комплекса. Нет никакого качественного раз-
личия между законами фонетическими и естественными.
Здесь наблюдаются только количественные различия, свя-
занные с математической частотностью.
Структура языка может быть сравнена с поликристал-
лом в физической химии. Каждый элемент химической
субстанции обладает собственной кристалличностью, кото-
рая является результатом действия специфического зако-
на кристаллизации. По этому закону химические элементы
изменяются в монокристаллы и поликристаллы. Но они
обычно в природе существуют не изолированно. Законы их
2 Э. Бенвенист. Общая лингвистика. М., 1974, стр. 60.
3 Мое понимание закона в природе и языке очень сходно со
взглядами польского лингвиста Адама Хейница.— «Бюллетень
польского лингвистического общества», 23, 1965, стр. 51 и след.
38
кристаллизации обычно пересекаются с другими закона-
ми в том сложном окружении, в котором эти элементы
находятся в периоде своей кристаллизации. Так возникают
ел ожные поликристаллические комплексы. Структура
языка, таким образом, сходна со структурой поликристал-
лической, и законы образования поликристаллов относятся
к той же категории, что и законы, направляющие эволю-
цию языка. Изменения языка происходят без исключений,
<‘сли отсутствуют какие-либо нарушающие факторы.
Лингвистика, имеющая в качестве объекта изучения
общественное явление и представляющая собой тем самым
общественную науку,— это в то же время такая же точная
наука, как науки естественные и как все остальные пауки
общественные.
Разделение паук па пауки точные, т. е. естественно-ма-
тематические, и общественные, в которых отсутствуют
строгие правила, а наблюдается лишь случайное стечение
обстоятельств, уже не кажется убедительным. Это концеп-
ция метафизическая и идеалистическая. Самая большая за-
слуга К. Маркса состоит в доказательстве того, что эволю-
ция общества регулируется определенными правилами.
Это и привело к трансформации «духовных наук», т. е наук
общественных и гуманитарных, в точные науки. <...>
Придя эмпирическим путем к открытию некоторых
существенных особенностей логической структуры языка,
младограмматики в области своей философской концеп-
ции оставались на позициях психологического индивидуа-
лизма и субъективизма. Одним из следствий указанной
концепции было понятие аналогии. Аналогия была очевид-
ной противоположностью понятию о безысключительпости
фонетических законов. Но младограмматики пе были в со-
стоянии преодолеть тот дуализм, который они допускали.
С позиций же структурализма большинство случаев,
относимых к явлениям аналогии, является результатом
действия морфонологических, морфологических и синтак-
сических законов. Если, например, младограмматики ви-
дят в случаях типа pacami, pacasi, pacati и т. д. аналогию,
мы говорим теперь о законе нейтрализации алломорфов в
системе.
Другим существенным для младограмматиков и их по-
следователей было мнение о бесплодности поисков тех при-
чин, которые определяют фонетическую эволюцию4. От-
4 См.: М. Леруа, Указ, соч., стр. 186.
39
крытие же структурных методов разъяснило, что основные
причины, обусловливающие изменения языка, неразрывно
связаны с самой структурой языка.
3.	Решение какой-либо проблемы во многом зависит от
ее предварительной формулировки. Формулирование боль-
ших проблем нашей науки тесно связано с теоретическими
концепциями исследователей: это база научного исследова-
ния. Так, следуя предвзятому мнению, некоторые лингви-
сты (например, Дж. Бертони) исключили проблему проис-
хождения языка из области лингвистики.
С другой стороны, есть лингвисты, которые предпочи-
тают работать в области теории, психологии и социологии
языка, а не его истории, занимающейся анкетированием
фактов, связанных с появлением и предысторией языка,
«ибо промежуток времени, охватываемый историей языка,
открывает лишь малую часть истории говорящих людей»
(см.: В. Malmberg. Les nouvelles tendances de la linguisti-
que. Paris, p. 34 et suiv.). Таким образом, из нашей пауки
исключаются некоторые очень важные проблемы.
В понимании этой проблемы младограмматиками отра-
зились концепции текстологов, неолингвистов и синхрони-
стов. Действительно, история языка в том виде, в каком
она представлена у младограмматиков, не вносит ничего
нового в изучение наиболее древних стадий его истории.
Проблема происхождения языка, без сомнения, проб-
лема сложная, в решении которой объединяются усилия
различных дисциплин. В то же время приоритет в разра-
ботке этих вопросов всегда принадлежит лингвистике, что
позволило проникнуть в значительно более удаленные
эпохи в истории языка, па что даже не могли рассчитывать
младограмматики.
В течение двух или трех последних десятилетий сра-
внительный метод (по крайней мере в области индоевро-
пейских языков) был существенно модернизирован. Это
обновление метода связано главным образом с углублен-
ным изучением хетто-лувийского и древних языков Бал-
канского полуострова, использованием ларингальной и
пеласгической гипотез, новыми концепциями словообразо-
вания в протоиндоевропейском и т. д.
Сейчас наступил период структурного неокомпаратп-
визма, метода отдаленной реконструкции. В результате
исследований в области отдаленной эволюции на древней-
ших стадиях, которые ведут Э. Бенвепист, В. П. Лемап,
П. Хартман, Н. Д. Андреев и другие, мы можем убедиться
в том, что историческая лингвистика способна дать точные
40
(ведения о происхождении п отдаленной эволюции языков,
что именно ей принадлежит главная роль, когда речь идет
о проблеме происхождения языка и о наиболее древних ста-
диях его эволюции. Обновленный в настоящее время сра-
внительный метод может привести к новым успехам.
Наиболее важные принципы исторического структура-
лизма состоят в следующем:
1.	Язык — это общественное явление, которое представ-
ляет собой сложную логическую структуру, непрерывно
изменяющуюся. Это диахронический план языка. Струк-
тура языка — относительно устойчивая совокупность вза-
имных связей между частями одного сложного целого.
2.	Как всякая другая структура, она основывается на
строгих законах: это законы эволюции языка. Законы
языка принадлежат к той же категории, что и законы точ-
ных наук: различия здесь только количественные.
3.	Синхронический план языка — это его использова-
ние в качестве орудия коммуникации (или выражения
мысли) по нормам функционирования речи. Речь пред-
ставляет собой совокупность навыков, служащих для пере-
дачи сообщений в обществе. <...>
4.	Делом большой важности является открытие мето-
да, который способен обосновать реальность лингвистиче-
ских гипотез. Примечательно, что мы часто встречаемся с
двумя или даже большим количеством предположений по
одному и тому же вопросу. Исходя из того, что язык явля-
ется сложной логической структурой, мы можем рассчиты-
вать на помощь математической логики, если мы окажемся
в состоянии использовать ее для своих нужд. <...>
ЗВЕГИНЦЕВ ВЛАДИМИР АНДРЕЕВИЧ (род. 1910)
Советский лингвист, доктор филологических наук, профессор
кафедры общего, сравнительно-исторического и прикладного язы-
кознания Московского университета, почетный член лингвистиче-
ского общества Чехословацкой академии наук, член Американ-
ского общества лингвистов, член Ассоциации вычислительной тех-
ники.
После окончания Ташкентского пединститута работал заве-
дующим кафедрой Среднеазиатского (ныне Ташкентского) уни-
верситета. В 1941 г. защитил кандидатскую диссертацию «Лингви-
стические учения арабского Востока». С 1950 г. возглавлял
кафедру романо-германской филологии, а затем кафедру общего
языкознания Московского университета. В 1962—1982 гг. заведовал
кафедрой структурной и прикладной лингвистики МГУ им.
М. В. Ломоносова. В середине 50-х гг. защитил докторскую диссер-
тацию «О принципах семасиологических исследований».
В. А. Звегинцев известен как специалист в области общего и
прикладного языкознания. Ему принадлежит свыше 150 работ,
41
среди которых 10 книг. Основные из них: «Семасиология» (1957),
«История арабского языкознания» (1958), «История языкознания
XIX и XX вв.» (1956; 2-е изд.— 1960; 3-е изд., ч. 1 и 2 —1964—
1965), «Очерки по общему языкознанию» (1962), «Теоретическая
и прикладная лингвистика» (1968), «Язык и лингвистическая тео-
рия» (1973), «Предложение и его отношение к языку и речи»
(1976). Некоторые работы В. А. Звсгипцева опубликованы за ру-
бежом — па японском, китайском, уйгурском языках. В течение
ряда лет был редактором журнала «Иностранные языки в школе»
и заведовал редакцией Издательства иностранной литературы.
Под его редакцией и с его вводными статьями выпущен ряд ра-
бот зарубежных лингвистов (в переводах).
Ниже помещена статья В. А. Звегинцева «О предмете и мето-
дах социолингвистики», в которой рассматривается становление
социолингвистики как науки.
О предмете и методах социолингвистики *
Возникновение социолингвистики, видимо, можно было
бы датировать тем давним временем, когда были написаны
знаменитые слова Я. Гримма: «Наш язык — это также па-
ша история» — или было сделано менее известное, но столь
же знаменательное высказывание Р. Раска: «Ни одно сред-
ство познания происхождения народов и их родственных
связей в седой древности, когда история покидает нас, не
является столь важным, как язык» !, так как история
состоит по преимуществу из социальных событий. Однако
последующее развитие языкознания на протяжении всего
XIX в., хотя оно и было по преимуществу историческим,
никак не назовешь социолингвистическим. Это утвержде-
ние, в частности, полностью применимо к младограмматиз-
му, который, пожалуй, наиболее полным образом выражал
тенденции, свойственные языкознанию XIX в. Можно ска-
зать, что младограмматизму в значительной степени был
свойственен абстрактно-исторический подход в том смысле,
что исторический знаменатель выступал лишь в качестве
методического постулата, но, как правило, не связывался
с конкретно-историческими или общественными фактора-
ми. Собственно социальный подход к изучению языка
фактически начал формироваться в тех направлениях лин-
гвистических исследований, которые противопоставляли
себя младограмматизму,— в неолингвистике с ее стремле-
нием учитывать конкретные хронологические, ареальные
* Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз.— 1976.— Т. 35, № 4.— С. 308—
320.
1 Раск Р. Исследования в области древнесеверного языка. Цит.
по кн.: Звегинцев В. А. История языкознания XIX и XX веков, ч. I.
М., 1964, с. 40.
42
и исторические условия жизни и взаимоотношений языков,
в школе «слов и вещей» (Worter und Sachen) с ее положе-
нием о том, что в истории языков «вещь» всегда стоит
впереди слова; у К. Фосслера с его прямолинейным соот-
ношением факторов культуры и языка; в социологической
лингвистике с ее доктриной, что язык есть социальный
институт и поэтому лингвистика должна быть социальной
наукой, и т. д.
XX век образовал точку пересечения дорог, ведущих в
разные направления. Как ... писал американский языковед
В. Лабов в сборнике, специально посвященном рассмотре-
нию путей развития лингвистики в 70-е годы нашего сто-
летия (в статье со знаменательным заголовком «Положе-
ние лингвистических исследований в американском
обществе»), «в первые две трети нашего столетия лингви-
стические исследования следовали двум отчетливым тра-
дициям в их отношении к обществу: социальному и анти-
социальному. В начале столетия некоторые из наиболее
выдающихся лингвистов исторической ориентации были
убеждены, что паука выиграет от тесной связи с социоло-
гией и что объяснение исторических изменений следует
искать в подверженном постоянным изменениям процессе
социального развития, в которое включается язык... Но
фактически лингвистика пе последовала по этому пути.
Частично вследствие реакции на грубую социологизацию
того времени, а частично из-за теоретических и стратеги-
ческих соображений, которые стимулировали создание ав-
топомпой и самодовлеющей дисциплины, черпающей свои
аргументы из собственного внутреннего источника» 2. Так
вопрос о становлении социолингвистики переплелся с во-
просом об автономии лингвистики.
Но В. Лабов безусловно прав в своем утверждении,
что общее направление развития лингвистики в указанное
нм время носило преимущественно антисоциальный харак-
тер, и если понимание возможности и необходимости дру-
гого пути и доходило до сознания некоторых лингвистов, то
они ограничивались только констатациями самого общего
порядка, вроде замечания Дж. Фёрса, что «социальная
.лингвистика представляет собой широкое поле для буду-
щих исследований» 3.
2 Labor FT. The Place of Linguistic Research in American Socie-
ty. Linguistics in the 1970’ s Washington, p. 41.
3 Firth J. On Sociological Linguistics. Language in Culture and
Society. Ed. by Dell Hymes, New York, 1964, p. 66.
43
Следует, однако, отметить то существенное обстоятель-
ство, что эти констатации не приложимы к советской
лингвистике. Опа не увлекалась построением «антисоци-
альной лингвистики», не стала относить исследование со-
циолингвистической проблематики на неопределенно буду-
щее время, но занялась ею сразу же со времени своего
возникновения, справедливо оценив ее чрезвычайную важ-
ность для (выражаясь языком того времени) «языкового
строительства» молодого государства, и добилась при этом
замечательных успехов. В работах Б. А. Ларина, В. М.
Жирмунского, Л. П. Якубинского, Н. М. Каринского,
М. В. Сергиевского и других советских языковедов в 20-е
и 30-е годы были поставлены и во многих случаях полу-
чили убедительное разрешение вопросы, которые только в
наше время возникают в зарубежной, и главным образом
в американской, лингвистике. Но дальнейшее развитие
этого плодотворного направления исследований в совет-
ской лингвистике испытало влияние «грубой социологи-
зации».
Роковую роль в изучении вопросов социальной лингви-
стики в советском языкознании сыграло «новое учение»
о языке. Говоря словами В. М. Жирмунского, «трактовка
этих вопросов в школе Н. Я. Марра носила обычно пе
столько материалистический, сколько романтически-ми-
стифицированный характер» 4, и представляла прекрасный
пример подмены лингвистических категорий социологиче-
скими и объединения в нечто единое разнородных явлений
без надлежащего учета их природы и действительных форм
взаимоотношений. Крушение доктрины «нового учения» о
языке, где социологизирование языка носило явно вульга-
ризаторские формы, не могло не отразиться на изучении
социолингвистической проблематики в советском языко-
знании. Она отошла несколько на задний план и снова
заняла подобающее ей место в советском языкознании на
более поздних этапах его развития... К этому времени ме-
тодические и методологические просчеты, связанные с со-
циальной отчужденностью лингвистики, стали очевидны
и для многих зарубежных языковедов5. Этим и следует
объяснять обостренный интерес, проявляемый ими к со-
циолингвистической проблематике.
4 Жирмунский В. М. Марксизм и социальная лингвистика.—
Сб. «Вопросы социальной лингвистики». Л., 1969, с. 6.
5 Достаточно подробное изложение истории становления зару-
бежной социолингвистики можно найти в работе: Grimshaw
Allen D. Sociolinguistics.— В kil: Advances in the Sociology of Lan-
guage. Ed. by J. Fiscliman. The Hague — Paris, 1971.
44
Но признание необходимости изучения языка в тесной
связи с многообразными социальными факторами, однако,
вовсе не означает абсолютного единства взглядов па задачи
п методы такого изучения. Совершенно наоборот, здесь
можно наблюдать значительные разногласия, в основе ко-
торых лежат далеко не однозначные исходные положения.
Советская социолингвистика опирается на марксистское
понимание общественной природы языка и руководству-
ется теми потребностями, которые диктуются многонацио-
нальным социалистическим государством. Американская
социолингвистика опирается па теоретические положения,
разработанные главным образом Ф. Боасом, Э. Сепиром
и Б. Уорфом, и во многом ориентируется па изучение
бытующих в США индейских языков и па национально и
культурно многообразный характер американского обще-
ства. Молодые развивающиеся государства озабочены лин-
гвистическими проблемами, связанными с самим возникно-
вением этих государств и иногда чрезвычайно пестрым их
этническим и языковым составом и т. д. Это различие
в исходных положениях и конкретных задачах находит и
свое терминологическое выражение. Ныне говорят об этно-
лингвистике, антропологической лингвистике, социологии
языка, социальной лингвистике и социолингвистике. Час-
тично это различие в обозначении социально ориентиро-
ванного изучения языка определяется национальными тра-
дициями. Частично с ними связано и различие в самом
содержании лингвистических исследований. Так, напри-
мер, В. М. Жирмунский предпочитает говорить о социаль-
ной лингвистике и устанавливает, что «социальная линг-
вистика в узком смысле рассматривает два взаимосвязан-
ных круга проблем: 1) социальную дифференциацию языка
классового общества на определенной ступени его истори-
ческого развития (у данного общественного коллектива в
данную историческую эпоху); 2) процесс социального раз-
вития языка, его историю как явления социального (со-
циально-дифференцированного» 6. Другие советские авто-
ры в основном повторяют это определение, употребляя,
однако, термины «социолингвистика» и «социальная лин-
гвистика» недифференцированно. Как пишет Ф. М. Бе-
резин, «проблема особенностей функционирования языка в
социально-исторических условиях изучается в советском
языкознании социолингвистикой»7 и тут же при-
6 Жирмунский В. М. Указ, соч., с. 14.
7 Березин Ф. М. История лингвистических учений. М., 1975,
с. 297.
45
водит высказывание В. М. Жирмунского о социальной
лингвистике. В. И. Кодухов устанавливает: «С о ц и-
о л о ги я языка, или социолингвистика,— один из ос-
новных разделов теоретического языкознания, влияющих
на языковую политику и имеющих непосредственный вы-
ход в практику — языковое строительство» 8. В зарубеж-
ной пауке о языке можно отметить здесь значительно
большую разноголосицу. Как уже указывалось, в одном
ряду с социологией языка и социолингвистикой оказывает-
ся, например, и антропологическая лингвистика, о которой
Г. Хойер пишет: «Антропологическую лингвистику можно
кратко охарактеризовать как область лингвистического
исследования, посвященную в основном синхронному или
диахронному изучению языков, на которых говорят паро-
ды, не имеющие письменности. Теория и методы современ-
ных лингвистов-антропологов не отличаются сколько-ни-
будь значительно от теории и методов других лингвистов» 9.
Это определение подтверждается всем содержанием книги
Дж. Гринберга «Антропологическая лингвистика» 10 11, кото-
рая представляет стандартное введение в языкознание, в
своей иллюстративной части, делающее, однако, упор на
языки американских индейцев. Более «культуроведче-
ский» уклон придает антропологической лингвистике Делл
Хаймс, что свидетельствуется уже самим названием состав-
ленной им хрестоматии — «Язык в культуре и в общест-
ве» п. Этнолингвистику обычно ориентируют па проблемы,
связанные с гипотезой Сепира — Уорфа. Д. Ольмстед
отождествляет этнолингвистику с социолингвистикой и
ставит перед пей задачи: 1) использование в этнологии
данных лингвистики; 2) использование лингвистами дан-
ных этнологии; 3) сравнение методологии; 4) изучение
проблем, требующих «техники» как лингвистики, так и
этнологии; 5) обращение к этнолингвистике с целью уста-
новления интегрированного подхода к социальным нау-
кам 12.
Дж. Фишман оперирует противопоставлением «социо-
лингвистика — социология языка» и хотя считает, что «раз-
личия между этими двумя областями или выделениями
8 Кодухов В. И. Общее языкознание. М., 1974, с. 167.
9 Хойер Г. Антропологическая лингвистика. Новое в лингвисти-
ке. Вып. IV. М., 1965, с. 284.
10 Greenberg J. Anthropological Linguistics. New York, 1968.
11 Language in Culture and Society. A Reader in Linguistics and
Anthropology. Ed. by Dell Hymes, New York — London, 1964.
12 Olmsted D. L. Ethnolinguistics so Far.— “Studies in Linguis-
tics”. Norman, Oklahoma, 1950.
46
специализации гораздо менее значительны, чем их тожде-
ственность» 13, предпочтение отдает все же социологии язы-
ка. Он считает, что социолингвистика занимается по пре-
имуществу «социально обусловленным варьированием
языкового употребления», в чем надо видеть выражение
стремления расширить традиционные подходы к изучению
языка, которые делают упор на его регулярность. «Социо-
лингвистика обычно рассматривается как средство расши-
рения контекстуальных горизонтов лингвистики за преде-
лы словосочетания, за пределы предложения, за пределы
высказывания — к речевому акту, речевому событию, к ре-
чевому действию» 14. Но при этом все остается в пределах
лингвистики как таковой.
Социология же языка, по мнению Дж. Фишмана, хотя
она и не стремится к замене лингвистического содержания
и лингвистических структур социальными категориями и
социальными структурами, занимает главным образом
социальную позицию и с этой позиции, осуществляет свои
исследования. <...> Как видно из приведенных опреде-
лений интересующих нас направлений лингвистических
исследований (которые легко можно было бы умножить),
они отличаются большим многообразием, хотя, казалось
бы, трактуют единую тему — язык в социальном контек-
сте (где контекст трактуется в самом широком смысле)...
Эта тема, однако, подвергается различным модификациям,
и к ней ведут далеко не единообразные подступы. Так что
многое здесь остается еще неясным.
Бесспорным, однако, можно считать, что социолингви-
стика представляет собой типичный пример так называе-
мых «пограничных» дисциплин, стоящих на пересечении
двух наук. Пограничных дисциплин, каких в последние
десятилетия возникло много и плодотворность которых
была доказана всей их научной практикой. В нашем слу-
чае имеет место ситуация, когда в научное сотрудничество
вступают две науки одного классификационного статуса,
т. е. относящиеся к числу общественных наук. <...>
Пограничные науки строятся не по принципу механи-
ческого объединения в разных пропорциях категорий и
методов, принадлежащих разным, но вступившим в науч-
ное сотрудничество наукам. Как правило, в пограничных
науках или дисциплинах исследование осуществляется на
основе концепций и теорий одной — базовой — науки,
13 Fishman J. Advances in the Sociology of Language (Preface).
The Hague — Paris, 1971, p. 8.
14 Там же.
47
распространяющей свое исследование на область, принад-
лежащую другой — «союзной» — науке. Применительно к
социолингвистике это значит, что, хотя в ее пределах язы-
ковые факты сталкиваются с социальными факторами,
она остается лингвистикой и предметом ее изучения или
основной ее «темой» остается язык. Язык— в его взаимо-
влияниях, взаимосвязях и взаимодействии с социальным
контекстом в самом широком толковании этого понятия.
Поскольку же предметом изучения в социолингвистике
является язык, постольку, по-видимому, опа должна поль-
зоваться всем широким ассортиментом методов, применяе-
мых в лингвистических исследованиях.
Таковы в самой общей форме ответы на вопросы отно-
сительно предмета и методов социолингвистики... Эти отве-
ты носят слишком общий характер и нуждаются в кон-
кретизации. <...>
Начнем с рассмотрения того, чем фактически занима-
ются авторы работ, относимых к области социолингвисти-
ки. Ознакомление с огромным количеством публикаций,
появившихся в последние годы и связанных тем или иным
образом с социолингвистикой, показывает их необыкно-
венную пестроту в отношении как тематики, так и исполь-
зования методов исследования и аналитических процедур.
Так, главными темами советского сборника «Вопросы со-
циальной лингвистики» (Л., 1969) являются взаимодей-
ствие языков, образование языковых единств, территори-
альные и социальные варианты языка. Другой советский
сборник «Язык и общество» (М., 1968) трактует те же
проблемы, но вместе с тем характеризуется постановкой и
более общих проблем — о развитии языков и задачах социо-
лингвистики, языковой политике, общественных функциях
языка, связи языка и общества и т. д. Весьма объемистая
хрестоматия, составленная Дж. Фишманом («Хрестоматия
по социологии языка», Гаага, 1968 15), включает разделы:
перспективы в социологии языка, язык во взаимоотноше-
ниях малых групп, язык в социальных сферах и подразде-
лениях, многоязычие, сохранение языков и смена языков,
социальные контексты и последствия языкового планиро-
вания. Как видно, тематика почти необозримая. Делались
попытки и упорядочения подобного многообразия социо-
лингвистических проблем. Применительно к решению при-
кладных задач социолингвистики Дж. Фишман (в своем
15 Fishman J, Readings in the Sociology of Language. The Ha-
gue, 1968.
48
докладе на VII Международном конгрессе социологов) вы-
делил пять «ключевых проблем»: 1) языковую политику;
2) обучение языку; 3) создание или видоизменение пись-
менности и ликвидацию неграмотности; 4) многоязы-
чие и 5) проблемы перевода 16. Но от теории социолингви-
стики в этой классификации прикладных задач сохраняет-
ся лишь возможность рассмотрения их на макро- или
микроуровне, и они, конечно, далеко не заполняют собой
всего лингвистического пространства, которое выделил
Дж. Фишман для своего понимания социологии языка...
Значительно шире и, видимо, адекватней рисуется класси-
фикация проблем социолингвистики Ю. Д. Дешериевым.
В ней приводится «исследование природы языка как со-
циального явления, его места и роли в общественном раз-
витии; методология и методы социолингвистических иссле-
дований; выяснение роли разных социальных факторов в
функционировании и развитии языка; социальная диффе-
ренциация языка; проблема развития общественных функ-
ций языка; изучение взаимоотношений между функцио-
нальным и внутриструктурным развитием языка; язык и
наука, язык и культура и др.» 17. Нельзя, однако, не отме-
тить, что «и др.», которым замыкается это само по себе
весьма емкое перечисление проблематики социолингвисти-
ки, может завести очень далеко. Касаясь необыкновенного
многообразия социолингвистической тематики, составители
одного из последних сборников, посвященных социолингви-
стике («Направления в социолингвистике», Нью-Йорк и
пр., 1972), Дж. Гамперц и Делл Хаймс пишут: «Ходячее
употребление термина социолингвистика не отражает фун-
даментального и общего согласия относительно проблем,
источников и методов анализа. Совершенно наоборот, не-
давние публикации обнаруживают почти столько же рабо-
чих методов, сколько существует исследователей в этой
области. Многие ученые — по-видимому, большинство тех,
кто причисляет себя к социолингвистике,— интересуются
лингвистическими данными, поскольку они содействуют
разрешению проблем, традиционно рассматриваемых в их
дисциплинах. Некоторые ограничиваются изложением от-
ношений к языку или речевых употреблений, построенных
на самонаблюдении. Другие анализируют языковое упо-
16 Transactions of 7-th World Congress of Sociology, vol. 4, So-
fia, 1973, p. 41—61.
17 Дешериев Ю. Д. Проблемы функционального развития язы-
ков и задачи социолингвистики.— В кн.: «Язык и общество». М.,
1968, с. 81.
49
треблеште посредством подсчета индивидуальных Слов, син-
таксических конструкций и тому подобного, используя та-
кого рода подсчеты в качестве индексов примерно таким
же образом, каким это делается в отношении доходов, об-
разования или моделей поведения в других социальных
науках. Третьи, стремясь к лучшей утилизации всего по-
тенциала лингвистического описания, устанавливают па-
раллели между признаками лингвистических структур и
конкретных локальных или речевых стилей или же изме-
ряют социальные характеристики их носителей. Четвертая
группа, ориентирующаяся на политические проблемы, ис-
пользует данные дескриптивной и исторической лингви-
стики для создания новых орфографических систем, науч-
ной терминологии и в других аспектах языкового развития
и планирования» 18.
Этот краткий обзор некоторых сборников и работ, по-
священных социолингвистической тематике, создает впе-
чатление двоякого рода. Во-первых, огромной значимости
лингвистических данных для решения чрезвычайно широ-
кого круга важнейших социальных проблем. И, во-вторых,
отсутствия достаточно четких границ у социолингвистики.
Если социолингвистика не будет ограничена определен-
ными пределами, опа просто растворится в лингвистике
или будет представлять лишь некоторую совокупность раз-
розненных проблем, единственной объединяющей силой
которых будет их отношение к социальному фактору. По-
скольку же язык в своем целом является социальным обра-
зованием, постольку вся лингвистика превращается в со-
циолингвистику. Или наоборот: социолингвистика — в
лингвистику. <...>
Стремясь к уточнению границ социолингвистики, мож-
но было бы, правда, сказать, что в социолингвистике изу-
чается социальная интерпретация и социальная обуслов-
ленность факторов и структур языка, социальные нормы
или правила функционирования языка и модели его ис-
пользования, а также все виды общественных служб язы-
ка. Но это определение, пожалуй, также чересчур и столь
же неоднозначно. Очевидно, что поиски более четкого
определения границ социолингвистики должны опираться
на совокупность принципиальных и строго целенаправлен-
ных оснований, релевантных для исследования языка. Это
18 Gumperz J., Hymes Dell. Directions in Sociolinguistics. New
York, 1972.
50
определение является первоочередной задачей молодой и
бурно развивающейся дисциплины, без решения которой
она останется лишенной ориентира и рискует потонуть в
океане многообразных лингвистических исследований.
Решение данной задачи — дело будущего. Но и теперь
уже ясно, что при этом нельзя ограничиваться всего лишь
констатацией корреляции между социальными и языко-
выми фактами (к чему иногда сводят всю социолингвисти-
ку) или инвентаризацией языковых факторов по социаль-
ному признаку. Социолингвистика на современном этапе
своего развития уже переступила этот этап своего станов-
ления и ныне оказывается способной на значительно бо-
лее ответственные и действенные свершения. По меньшей
мере она в состоянии указывать тот путь, которым можно
достичь более полного и многостороннего понимания лин-
гвистического поведения человека как члена общества и,
следовательно, в известной мере природы человека вооб-
ще... Думается, именно этому ориентиру надо следовать
при определении границ социолингвистики.
ПИОТРОВСКИЙ РАЙМОНД ГЕНРИХОВИЧ (род. 1922)
Советский лингвист, доктор филологических паук, профессор
кафедры романской филологии и заведующий лабораторией инже-
нерной лингвистики Ленинградского пединститута им. А. И. Гер-
цена. Специалист в области инженерной и математической линг-
вистики.
Окончил филологический факультет Ленинградского универ-
ситета (1944), кандидатскую диссертацию «Язык и стиль
Ж. Ж. Руссо в его «Исповеди»» защитил в 1947 г., докторскую дис-
сертацию «Формирование артикля в романских языках» —
в 1957 г.
Известен прежде всего работами в области инженерной и ма-
тематической лингвистики; его интересуют лингвистические
аспекты искусственного интеллекта. Занимается также вопросами
диалектной фонетики и фонологии (на материале молдавских го-
воров). Результаты исследований отражены в многочисленных на-
учных публикациях (свыше 300), среди которых 16 книг. Из мо-
нографий можно указать: «Формирование артикля в романских
языках. Выбор формы» (1960), «Очерки по стилистике французско-
го языка. Морфология и синтаксис» (1956; 2-е изд.— 1960), «Моде-
лирование фонологических систем и методы их сравнения» (1966),
«Информационные измерения языка» (1968), «Текст, машина, че-
ловек» (1975) — переведена в 1984 г. на немецкий язык, «Матема-
тическая лингвистика» (1977 — в соавторстве), «Beitrage zur Spra-
chstatistik, Linguistische Studien» (1979— в соавторстве), «Введе-
ние в математическую лингвистику. Лингвистическое приложение
основ математики» (1982 — в соавторство) и др.
51
В хрестоматии представлены извлечения из книги Р. Г. Пио-
тровского «Инженерная лингвистика и теория языка», содержащие
основополагающие сведения по теории и методам инженерной
лингвистики.
Глава 1. Теория и методы инженерной лингвистики *
1.	Введение
Те новые разделы языкознания, которые в последнее
время называют то математической, то структурно-при-
кладной, то инженерной, то, наконец, кибернетической
лингвистикой, возникли в результате взаимодействия раз-
ных научных стимулов и социальных потребностей. Среди
них наиболее активными оказались пять факторов.
Первым фактором, стимулировавшим появление мате-
матических, а затем и инженерных методов, оказались
потребности самого языкознания. Дело в том, что расшире-
ние и углубление лингвистических исследований в середи-
не века настоятельно потребовало создания падежной
экспериментальной методики, которая давала бы возмож-
ность не только собирать и трактовать непосредственно
наблюдаемые лингвистические факты, по также исследо-
вать глубинные, скрытые от прямого наблюдения лингви-
стические объекты и связи. Эти потребности должны быть
удовлетворены с помощью методов лингвистического моде-
лирования, опирающегося па некоторые приемы количе-
ственной и пеколичествеппой математики...
Вторым фактором явилось стремление математиков
использовать речевой материал для приложения и экспли-
кации новых идей. Достаточно вспомнить начальный «лин-
гвистический» этап разработки марковских цепей 1 и мате-
матические исследования информационной структуры
речи * 1 2. <...>
Третьим фактором, поддерживающим развитие кибер-
нетической лингвистики, является ее контакт с семиотиче-
* Пиотровский Р. Г, Инженерная лингвистика и теория язы-
ка.— Л., 1979.— С. 5—15.
1 Марков А. А. Пример статистического исследования над тек-
стом «Евгения Онегина», иллюстрирующий связь испытаний в
цепь.— Известия Академии паук, серия 6, № 3. Спб., 1913.
2 Shannon С. Prediction and Entropy of Printed English.— Bell
System Technical Journal, vol. 30. № 1, 1951 (цит. по pyc. nep.:
Шеннон К. Предсказание и энтропия печатного английского тек-
ста.— В кн.: Работы по теории информации и кибернетике. М.,
1963); <...> Яглом А. М., Яглом И. М. Вероятность и информация.
Изд. 3-е, перераб. и доп. М., 1973, с. 236—280.
52
сними и системными исследованиями, направленными на
создание искусственного интеллекта, имитирующего рече-
мыслительпую деятельность человека3, а также на эври-
стическое моделирование сложных и сверхсложных си-
стем 4.
В качестве четвертого фактора выступают запросы ин-
формационно-вычислительной индустрии и потребности
автоматизации управления промышленностью, транспор-
том, войсками. Среди этих запросов особо важное место за-
нимает необходимость оперативно перерабатывать научно-
технические и деловые документы, написанные на рус-
ском и западноевропейских языках, а также на японском,
китайском, хинди и арабском языках. <...>
Пятым фактором, ускоряющим развитие новой ветви
лингвистики, является необходимость инженерно-статисти-
ческой оптимизации преподавания родного и иностранного
языков...
Применение математических и инженерных методов,
определяемое социальными потребностями и логикой раз-
вития языкознания, является неодолимым объективным
фактом, не зависящим от воли отдельных ученых или
научных школ.
Однако, несмотря на всю важность социального заказа
и серьезность теоретических проблем, стоящих перед «но-
вой» лингвистикой, ее формирование и начальное развитие
пе пошло по гармоническому «греческому» пути, на кото-
ром основное внимание обращается на выделение фунда-
ментальных понятий и установление связей между ними
(по такому пути уже идет математика, па этот путь всту-
пают такие развитые науки, как физика, химия, биология).
«Новая» лингвистика с момента своего зарождения
вступила на так называемый «вавилонский» путь, на кото-
ром основное внимание обращается на выявление частных
закономерностей, конкретных фактов и единичных связей
3 Поспелов Д. А., Пушкин В. Н. Мышление и автоматы. М.,
1972; Wino grad Т. Understanding Natural Language. New York —
Edinburgh, 1972 (цит. по рус. пер.: Виноград T. Программа, пони-
мающая естественный язык. М., 1976); Пиотровский Р. Г. Текст,
машина, человек. Л., 1975; Schank В. С. Conceptual Information
Processing. Amsterdam — Now York, 1975.
4 Садовский В. H. Основания общей теории систем. М., 1974;
Бусленко В. П. Автоматизация имитационного моделирования
сложных систем. М., 1977; Г ладу н В. П., Рабинович 3. JL Формиро-
вание модели мира в системах искусственного интеллекта. (Пред-
варительная публикация.) Научный совет по комплексной проб-
леме «Кибернетика». АН СССР. М., 1977.
53
между ними, па «виртуозное» обращение с простыми ин-
туитивными понятиями и приемами при решении кон-
кретных задач. В результате «новая» лингвистика образует
плохо организованную совокупность многих, иногда кон-
фликтующих между собой частных построений, которые
опираются па различную аксиоматику и несогласованные
методики.
Однако настает момент, когда количество переходит в
качество: «вавилонское» накопление фактов и частных ин-
терпретаций требует «греческого» теоретического упоря-
дочения. При этом следует иметь в виду, что если перво-
начально математика и кибернетика использовались в
языкознании на правах метода, то постепенно им стано-
вится тесно в этой роли: в результате возникают матема-
тико-лингвистические и ипженерпо-липгвистические про-
блемы. Таким образом, «новая лингвистика» постепенно
вырабатывает свою фундаментальную проблематику, осо-
бым образом связанную с теоретическим языкознанием 5.
2.	Инженерная лингвистика и лингвистические автоматы
В чем же состоит проблематика новой лингвистики?
Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо хотя
бы в общих чертах определить задачи, предмет и исследо-
вательские приемы рассматриваемой ветви лингвистики, а
затем соотнести их с задачами, предметом и методами тра-
диционного языкознания.
В ходе теоретико-математических исследований текста
и построений алгоритмов для машинной его переработки
выяснилось, что «новая» лингвистика может решать по-
ставленные перед ней задачи только в том случае, если си-
стема языка и механизм текстообразования будут изучать-
ся на уровне предельной детализации. При таком подходе
исследователю приходится работать с труднонаблюдае-
мыми, а иногда вообще ненаблюдаемыми лингвистически-
ми объектами типа семантических множителей, вероятно-
стно-информационных характеристик слова и особенно
системных связей плана содержания. Но именно эти связи
особенно тщательно скрыты от прямого наблюдения. По-
этому даже в тех случаях, когда в результате больших
исследовательских усилий лингвистические микрообъекты
5 Бертель В. А., Бертель Е. В. Проблемы инженерной лингви-
стики.— НТИ, серия 2, 1977, № 8; Спивак Д. Д. Язык как нечеткая
система.— НТИ, серия 2, 1978, № 10.
54
оказываются распознанными, они предстают перед линг-
вистом в виде аморфных и разомкнутых фактов.
Этих трудностей не знают «классические» лингвисти-
ческие исследования, задачи которых состоят в том, чтобы
изучать и описывать функционирование языка па уровне
прямого наблюдения, т. е. па макроуровне воспроизведе-
ния и восприятия речи самим человеком.
Такое размежевание хорошо известно в естественных
пауках. Например, классическая биология изучает внеш-
ние проявления жизнедеятельности организмов, популя-
ций, биоценозов, биосферы, в то время как физико-хими-
ческая биология изучает жизнь па ненаблюдаемом микро-
уровне.
Таким образом, фундаментальной задачей новой линг-
вистики является изучение непосредственно не наблюдае-
мых лингвистических объектов и связей. Такие задачи
решаются в современной науке с помощью моделирования,
т. е. метода, при котором исследуется не сам натурный
объект, а его аналог — модель. Поскольку термины «мо-
дель» и «моделирование» имеют в науке десятки толкова-
ний... необходимо разъяснить, что будет пониматься под
этими терминами в настоящей книге. Еще десять — пят-
надцать лет тому назад многие языковеды и математики
ограничивали задачи моделирования построением идеаль-
ных аналогов лингвистических объектов. При этом к лин-
гвистическим моделям предъявлялось два требования, одно
из которых постулировало последовательность и непроти-
воречивость выделения существенных свойств лингвисти-
ческого объекта, а второе предписывало объяснять наблю-
даемые факты и по возможности предсказывать дотоле не-
известные свойства языка...
Ценность такого подхода состояла, во-первых, в том, что
в лингвистический обиход был введен разнообразный ма-
тематический аппарат (без такого аппарата невозможно
построить непротиворечивую формальную лингвистическую
модель), а во-вторых,— в том, что впервые в явном виде
был сформулирован критерий экспланаторности (объясни-
тельной силы) лингвистической модели. Однако по мере
того как повое языкознание вовлекалось в разработку од-
ной из ключевых научных проблем века — проблемы
искусственного интеллекта, а также в связи с тем, что к
новой лингвистике начали предъявлять свои требования
информационная промышленность и лингводидактика,
стало необходимым, чтобы лингвистические модели удовле-
творяли еще одному условию. Его существо состоит в том,
55
что лингвистическая модель должна не только объяснять
и предсказывать лингвистические явления, но и воспроиз-
водить языковые и речевые объекты.
В связи с этим на смену идеальным моделям в лингви-
стике приходят воспроизводящие инженер-
но-лингвистические модели (ВИЛМ). Мо-
дель этого типа представляет собой искусственно создан-
ную формальную систему, построение или поведение
которой, с одной стороны, имитирует микроструктуру или
функционирование некоторого лингвистического объекта,
а с другой — позволяет хотя бы частично воспроизвести
этот объект... Реализация ВИЛМ на ЭВМ лежит за преде-
лами самой лингвистической модели, которую следует рас-
сматривать как реалистическое и грамотное задание для
программиста.
Таким образом, воспроизводящая модель строится по
принципиально иной схеме, чем та, которая используется
в идеальных лингвоматематических моделях и нематемати-
зированных структуральных построениях. И те и другие
используют обычно схему:
лингвистический объект
Ф
гипотеза
Ф
аналог лингвистического объекта
В этой схеме обратная связь между гипотезой и искус-
ственным аналогом, с одной стороны, и натурным объек-
том — с другой, либо вовсе отсутствует, либо осуществля-
ется путем слабой проверки соответствия объекта и модели
(объекта и гипотезы).
Воспроизводящие модели строятся согласно четырех-
членной схеме:
------^лингвистический объект
Ф
гипотеза
4,
аналог лингвистического объекта
4,
—инженерное воспроизведение объекта
Эта схема включает сильную обратную связь, функцию
которой выполняет соответствие между инженерным вос-
произведением и самим лингвистическим объектом. Сте-
пень этого соответствия является эффективным средством
56
проверки самостоятельности лингвистической гипотезы и
ценности всей построенной на ее основе ВИЛМ.
В качестве наиболее типичных ВИЛМ можно указать
ira алгоритмы автоматического распознавания смысла тек-
ста, использующиеся в экспериментальных или промыш-
ленных системах машинного аннотирования, реферирова-
ния-перевода и в человеко-машинных диалоговых систе-
мах искусственного интеллекта...
Воспроизводящие инженерно-лингвистические модели,
гак же как и идеальные лингвистические модели, широко
используют математический аппарат. Однако ВИЛМ ис-
пользуют этот аппарат не только как средство построения
аналога и проверки его логической изящности и завершен-
ности, как это имело место в идеальных моделях. Исполь-
зование в ВИЛМ математического языка обусловлено
технологической стороной дела: лингвистическая задача
может быть воспринята компьютером и решена с воспро-
изведением лингвистических объектов лишь в том случае,
если она сформулирована на понятном автомату математи-
ческом языке.
Воспроизводящее инженерно-лингвистическое модели-
рование является наиболее развитой и завершенной формой
«микромоделирования» языка и механизмов текстообразо-
вапия. Тот раздел языкознания, который занимается тео-
рией, а также практикой воспроизводящего лингвистиче-
ского моделирования, мы будем называть инженерной
лингвистикой (ИЛ). Некоторые языковеды трактуют
термин «инженерная лингвистика» более широко, понимая
иод инжеперно-лингвистическим подходом «созидательный
подход» к изучению и пользованию языком6 — подход, ко-
торый восходит к работам Л. В. Щербы.
В настоящей работе мы пока не пользуемся этой второй
трактовкой рассматриваемого термина, а видим фундамен-
тальную задачу ИЛ в разработке теории воспроизводящего
(именно воспроизводящего, а не идеального) моделирова-
ния языка, речи, текстообразования, а также речемысли-
тельной деятельности человека. Что же касается прагмати-
ческой задачи ИЛ, то она заключается в том, чтобы осу-
ществить массовую реализацию создаваемых ею речевых
и языковых моделей с помощью соответствующих техни-
ческих устройств, например ЭВМ или автомата, распознаю-
щего устную речь. Для этого лингвистическая модель-зада-
6 Супрун А. Е. Лекции по языковедению. Минск, 1978, с. 117—
118.
57
ча должна быть представлена в виде машинного алгоритма,
т. е. последовательного описания тех операций, которые
должен осуществить автомат для ее решения. Этот
алгоритм должен быть задан в виде программы, представ-
ляющей его изложение на языке, понятном данному техни-
ческому устройству.
Совокупность ВИЛМ, алгоритмов и программ, описы-
вающих построение и функционирование этой модели, вме-
сте с реализующим модель техническим устройством мы
будем называть л и п г в и с т и ч е с к им автомате м
(ЛА). <...>
3.	Инженерная лингвистика и другие разделы «нового»
языкознания
Рассмотрев содержание понятия «инженерная лингви-
стика», мы во избежание неясностей и экивоков постара-
емся дать истолкование другим терминам, которые обозна-
чают связанные с ИЛ разделы и направления современно-
го языкознания.
Начнем с понятия «математическая лингвистика». К ра-
ботам по математической лингвистике обычно относят те
лингвистические сочинения, в которых для описания и
моделирования лингвистических объектов используется
математический аппарат. В качестве такого аппарата мо-
гут выступать методы количественной математики. В этом
случае мы будем говорить о квантитативной лингвистике,
которая в зависимости от того, какие конкретные матема-
тические методы применяются в рассматриваемых работах,
распадается на лингвостатистику... и вероятностную лин-
гвистику... Языковедческие сочинения, в которых для по-
строения моделей используется аппарат пеколичествепной
математики (теории множеств, теории алгоритмов, теории
графов, теории конечных автоматов), будут относиться к
области комбинаторной (или алгебраической) лингвисти-
ки... <...>
Математическую и инженерную лингвистику не следует
отождествлять со структурным языкознанием. Образую-
щие это направление сочинения, в том числе и заложившие
системный фундамент современного языкознания класси-
ческие работы Ф. де Соссюра, Н. С. Трубецкого, Л. Блум-
филда п Л. Ельмслева, не смогли использовать для систем-
ного описания естественного языка (ЕЯ) универсальный
язык науки — математику. Вместо этого в структурной
лингвистике применялись н продолжают применяться либо
58
элементарные приемы группировки и анализа лингвисти-
ческих объектов, либо приводящая в восторг представи-
телей других гуманитарных дисциплин доморощенная
«лингвистическая алгебра».
Использование математического аппарата является,
как уже говорилось, обязательным условием для построе-
ния воспроизводящей лингвистической модели. Ведь реали-
зация модели в ЛА возможна лишь при условии, что вся
необходимая информация записывается на понятном авто-
мату математическом языке. Поэтому, с точки зрения ИЛ,
структурное языкознание при всех его теоретических за-
слугах... является более низкой формой группировки и си-
стематизации материала, чем математическая лингвисти-
ка. Что же касается конкретных построений структурной
лингвистики, то прежде чем воплотиться в ВИЛМ, они
должны быть грамотно описаны в терминах количествен-
ной или неколичественпой математики.
Инженерную и математическую лингвистику не следует
смешивать также с прикладным языкознанием, которое
ие является самостоятельным разделом языкознания, име-
ющим фундаментальную теоретическую проблематику.
Прикладная лингвистика охватывает широкий круг работ
(в том числе и инженерно-лингвистических), которые не-
зависимо от применяемого в них исследовательского аппа-
рата могут быть использованы в таких смежных с языко-
знанием областях, как акустика, информатика, методика
преподавания языков, психиатрия и психология.
В зависимости от конкретных задач или используемой
техники внутри ИЛ выделяют иногда такие разделы, как
лингвистическое обеспечение АСНТИ... вычислительная
лингвистика... К таким ветвям ИЛ можно отнести также
и экспериментальную фонетику...
4,	Инженерная лингвистика и теория языка
Инженерная лингвистика выполняет по отношению к
теоретическому языкознанию несколько методологических
функций.
Первая ее функция состоит в выработке критериев
истинности в ходе познания объективной лингвистической
действительности, которая, подобно познанию любой дру-
гой действительности, идет от живого созерцания к аб-
страктному мышлению и от него к практике. Рассматри-
вая с точки зрения этой гносеологической схемы современ-
ное здание науки о языке, легко заметить, что такие
59
эмпирические разделы лингвистики, как диалектология,
история языка, описательная фонетика, лексикология и
грамматика, осуществляющие накопление и первичную
группировку языковых и речевых фактов, представляют
первый этап языковедческого познания. Теоретическое
языкознание, обобщая и гипотетически осмысливая эти
факты, а также создавая теоретические концепции языка
и текстообразования, осуществляет второй этап лингвисти-
ческого познания. На долю инженерной лингвистики вы-
падает задача реализовать третий этап лингвистического
познания, т. е. проверить на практике состоятельность тех
гипотез теоретического языкознания, которые были зало-
жены в воспроизводящие модели ИЛ.
Иногда говорят, что истинность лингвистических тео-
рий может быть успешно проверена в ходе преподавания
родного и иностранных языков. Однако результаты обуче-
ния языку являются, как правило, очень неясным и опо-
средованным критерием истинности той или иной языко-
ведческой теории. Дело в том, что эти результаты зависят
от большого числа неконтролируемых переменных, в том
числе от таких нелингвистических переменных, как уро-
вень культурной и исходной лингвистической подготовки
учащихся и преподавателя, психологического контакта
учащихся и преподавателя, а также методических приемов,
используемых в ходе обучения. Только в последнее время
делаются попытки раздельно проанализировать действие
каждой из этих переменных и таким образом оценить эф-
фективность чисто лингвистических основ, закладываемых
в ту или иную методическую концепцию...
Среди всех приложений теоретического языкознания
только инженерная лингвистика, оперирующая воспроиз-
водящими языковые и речевые объекты моделями, способ-
на дать однозначную оценку эффективности той или иной
лингвистической теории.
С одной стороны, с помощью инженерно-лингвистиче-
ских моделей на кибернетических машинах синтезируются
такие искусственные лингвистические объекты, как звуко-
сочетания, отдельные слова и краткие устные реплики, а
также письменные тексты (пооборотный или связный пе-
ревод, аннотация, квазиреферат и т. п.). Исходя из каче-
ства выдаваемых машиной результатов, можно в целом
оценить объяснительную силу той лингвистической тео-
рии, на основе которой построена данная инженерно-линг-
вистическая модель.
С другой стороны, каждая микромодель ИЛ устроена
60
таким образом, что можно во всех подробностях наблюдать
< е структуру и функционирование. Такая прозрачность
микромодели дает возможность эксплицировать некоторые
неясные стороны заложенной в ней языковедческой тео-
рии, а иногда вскрывать внутренние противоречия этих
теорий. Примером могут служить результаты эксперимен-
тально-фонетических исследований русских сочетаний со-
гласный-^ гласный. Эти исследования показали, что фоно-
логическое различение указанных групп (ср. минимальную
пару ну : ню) осуществляется вовсе не по противопостав-
лению качества согласного, как это утверждает фонологи-
ческая традиция... по исходя из отсутствия или наличия
//-образного участка в начале следующего за этим соглас-
ным гласного...
Таким образом, инженерно-лингвистическое моделиро-
вание служит падежным способом реализации лингвисти-
ческих теорий и одновременно средством проверки их стро-
гости и жизнеспособности, замыкая тем самым обратную
связь между лингвистической теорией и практикой. С рож-
дением ИЛ у языкознания появилась возможность реали-
зовать ленинскую формулу достижения объективной науч-
ной идеи, которая состоит в том, что от субъективной
научной гипотезы человек идет к объективной научной
истине через практику и технику.
Вторая методологическая функция, выполняемая ИЛ,
состоит в том, что инженерно-лингвистическое моделиро-
вание, перенося язык па непривычный для пего машинный
субстрат, обнажает скрытые от прямого наблюдения тео-
ретические парадоксы и намечает иногда пути их разре-
шения. <...>
И наконец, еще одна методологическая функция ИЛ
заключается в том, что ИЛ служит тем каналом, через ко-
торый осуществляется обмен идеями и методами между
языкознанием и естественно-техническими науками. Этот
обмен имеет двусторонний характер.
С одной стороны, хорошо известно, что к языкознанию,
как и к другим общественным наукам, идет «могуществен-
ный ток» от естествознания. При этом новые математиче-
ские и кибернетические идеи закладываются в лингвома-
тематические и инженерпо-липгвистические модели, а от-
туда переносятся в теоретическое языкознание. Типичным
примером в этом смысле может служить применение в
языкознании теоретико-множественной методики7 или
7 Ревзин И. И. Современная структурная лингвистика. Проб-
лемы и методы. М., 1977.
61
использование теории информации и математической ста-
тистики для решения чисто лингвистических задач...
С другой стороны, современным естественным наукам
присущ повышенный интерес к методам и идеям гумани-
тарных отраслей знаний. Если говорить о языкознании, то
его приемы и идеи проникают через инженерную лингви-
стику в кибернетику, вычислительную технику и матема-
тику.
Интерес к лингвистике и к ее воспроизводящим моде-
лям со стороны кибернетиков не случаен. Дело в том, что
если на начальном этапе своего развития кибернетика и
вычислительная техника довольствовались исследователь-
ским аппаратом и идеями непрерывной и дискретной мате-
матики, то в настоящее время при решении таких сложных
кибернетических задач, как управление большими систе-
мами, создание автоматов-роботов, управляемых речевыми
сигналами, и вообще моделирование искусственного интел-
лекта, определенно наметился идейный вакуум. Так на-
зываемые лабиринтные алгоритмы с их слабонаправлен-
ным перебором, алгоритмы, опирающиеся на классические
методы теории множеств, двузначной (и даже многознач-
ной) математической логики, теории алгоритмов и матема-
тической статистики не дают эффективного решения этих
управленческих, игровых и эвристических задач... Выясня-
ется, что при решении этих эвристических задач должны
использоваться те речемыслительные механизмы, которыми
пользуется человек, решая творческие проблемы и задачи
своей повседневной жизни...
Внимание к инженерно-лингвистическим вопросам со
стороны специалистов по вычислительной технике дикту-
ется нуждами разработки языков программирования для
ЭВМ третьего и четвертого поколений, в том числе ассоциа-
тивного программирования, организации удобных форм
общения человека и машины, а также создания лингвисти-
ческого обеспечения автоматизированных систем научно-
технической информации. Современная информационно-
компьютерная промышленность не может успешно разви-
ваться без инженерной лингвистики. <...>
62
2. СПЕЦИФИКА ЯЗЫКА И ЕГО РОЛЬ
В ОБЩЕСТВЕ
Лишь теперь, после того как мы уже рассмотрели че-
тыре момента, четыре стороны первоначальных, истори-
ческих отношений, мы находим, что человек обладает так-
же и «сознанием» *. Но и им человек обладает в виде
«чистого» сознания не с самого начала. На «духе» с само-
го начала лежит проклятие — быть «отягощённым» мате-
рией, которая выступает здесь в виде движущихся слоёв
воздуха, звуков — словом, в виде языка. Язык так же дре-
вен, как и сознание; язык есть практическое, существую-
щее и для других людей и лишь тем самым существующее
также и для меня самого, действительное сознание, и, по-
добно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из
настоятельной необходимости общения с другими людь-
ми **. Там, где существует какое-нибудь отношение, оно
существует для меня; животное не «относится» ни к чему
и вообще не «относится»; для животного его отношение к
другим не существует как отношение. Сознание, следова-
тельно, с самого начала есть общественный продукт и оста-
ется им, пока вообще существуют люди. Сознание, конеч-
но, есть вначале осознание ближайшей чувственно воспри-
нимаемой среды и осознание ограниченной связи с другими
лицами и вещами, находящимися вне начинающего созна-
вать себя индивида; в то же время оно — осознание приро-
ды, которая первоначально противостоит людям как совер-
шенно чуждая, всемогущая и неприступная сила, к которой
люди относятся совершенно по-животному и власти кото-
рой они подчиняются, как скот; следовательно, это — чис-
то животное осознание природы (обожествление природы).
* Пометка Маркса на полях: «Люди имеют историю потому,
что они должны производить свою жизнь, и притом определенным
образом. Это обусловлено их физической организацией, так же как
и их сознание». Ред.
** Далее в рукописи перечеркнуто: «Мое отношение к моей
среде есть мое сознание». Ред.
63
Здесь сразу видно, что это обожествление природы или
это определенное отношение к природе обусловливается
формой общества, и наоборот. Здесь, как и повсюду, тож-
дество природы и человека обнаруживается также и в
том, что ограниченное отношение людей к природе обу-
словливает их ограниченное отношение друг к другу, а их
ограниченное отношение друг к другу — их ограниченное
отношение к природе, и именно потому, что природа еще
почти не видоизменена ходом истории; но с другой сторо-
ны, сознание необходимости вступить в сношения с окру-
жающими индивидами является началом осознания того,
что человек вообще живет в обществе. Начало это носит
столь же животный характер, как и сама общественная
жизнь на этой ступени; это — чисто стадное сознание, и
человек отличается здесь от барана лишь тем, что сознание
заменяет ему инстинкт, или же,— что его инстинкт осознан.
Это баранье, или племенное, сознание получает свое даль-
нейшее развитие благодаря росту производительности, рос-
ту потребностей и лежащему в основе того и другого росту
населения. Вместе с этим развивается и разделение труда,
которое вначале было лишь разделением труда в половом
акте, а потом — разделением труда, совершавшимся само
собой или «естественно возникшим» благодаря природным
задаткам (например, физической силе), потребностям, слу-
чайностям и т. д. и т. д. Разделение труда становится дей-
ствительным разделением лишь с того момента, когда по-
является разделение материального и духовного труда *.
С этого момента сознание может действительно вообразить
себе, что оно нечто иное, чем осознание существующей
практики, что оно может действительно представлять себе
что-нибудь, не представляя себе чего-нибудь действитель-
ного,^— с этого момента сознание в состоянии эмансипиро-
ваться от мира и перейти к образованию «чистой» теории,
теологии, философии, морали и т. д.
(Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая
идеология! IС оч.— 2-е	изд.— Т.	3.—
С. 29—30)
Мы воздерживаемся от того, чтобы приводить образчи-
ки той окрошки из плоской болтовни и оракульских изре-
чений, словом, того чистейшего вздора, который г-н Дю-
ринг преподносит своим читателям на протяжении целых
* Пометка Маркса на полях: «С этим совпадает первая форма
идеологов, попы». Ред.
64
NB
в языке
есть толь-
ко
о бщее
пятидесяти страниц под видом проникающей до корней
пауки об элементах сознания. Процитируем лишь следую-
щее:
«Кто способен мыслить только при посредстве языка, тот еще
пе испытал, что значит отвлеченное и подлинное мышление».
Если так, то животные оказываются самыми отвлечен-
ными и подлинными мыслителями, так как их мышление
никогда пе затемняется назойливым вмешательством
языка.
(Энгельс Ф. Анти-ДюрингЦМаркс К.,
Энгельс Ф. Соч.— Т. 20.— С. 85)
По поводу софизмов ,,куча“ и ,,лысый“ Гегель повто-
ряет переход количества в качество и обратно: диалек-
тика (стр. 139—140) [101—102].
143—144 [104]: Подробно о том, что «во-
обще язык выражает в сущности лишь
общее; но то, что мыслится, есть особен-
ное, отдельное. Поэтому нельзя выразить
в языке то, что мыслится».
(„Это“? Самое общее слово)
(Ленин В. И. Философские тетра-
ди//Полн. собр. соч. — Т. 29.—С. 249)
<...>Во всем мире эпоха окончательной победы капи-
тализма над феодализмом была связана с национальными
движениями. Экономическая основа этих движений состо-
ит в том, что для полной победы товарного производства
необходимо завоевание внутреннего рынка буржуазией,
необходимо государственное сплочение территорий с насе-
лением, говорящим на одном языке, при устранении всяких
препятствий развитию этого языка и закреплению его в
литературе. Язык есть важнейшее средство человеческого
общения; единство языка и беспрепятственное развитие
есть одно из важнейших условий действительно свободного
и широкого, соответствующего современному капитализму,
торгового оборота, свободной и широкой группировки на-
селения по всем отдельным классам, наконец — условие
тесной связи рынка со всяким и каждым хозяином или хо-
зяйчиком, продавцом и покупателем.
Образование национальных государств, наиболее удо-
влетворяющих этим требованиям современного капитализ-
ма, является поэтому тенденцией (стремлением) всякого
3 Зак. 2555
65
национального движения. Самые глубокие экономические
факторы толкают к этому, и для всей Западной Европы —
более того: для всего цивилизованного мира — типичным,
нормальным для капиталистического периода является по-
этому национальное государство.
(Ленин В. И. О праве наций на са-
моопределение//Полн. собр. соч.—
Т. 25.— С. 258—259)
* * *
МИЛЕВСКИЙ ТАДЕУШ (1906-1966)
Польский языковед, с 1964 г. профессор общего языкознания
Ягеллонского университета в Кракове. Занимался исследованием
славянских языков, индейских языков Америки, хеттским и старо-
прусским, в области общего языкознания — главным образом во-
просами типологии языков. Важнейшие работы: «Индо-хеттский и
индоевропейский» (1936). «Очерк общего языкознания» (ч. I. Тео-
рия языкознания — 1947, ч. II. Размещение языков — 1948). «Пред-
посылки типологического языкознания» (1963), «Языкознание»
(1965).
В хрестоматию включен небольшой фрагмент из книги Т. Ми-
левского «Языкознание», в котором дается общее определение язы-
ка. Польский ученый излагает свои мысли очень четко, доступно.
Рассуждения Т. Милевского об отдельных фазах речевого процес-
са во многом сближаются с идеями, высказанными в работах Ф. де
Соссюра, Л. В. Щербы, А. И. Смирницкого, А. А. Леонтьева. Это
свидетельствует о том, что в решении данного вопроса в мировой
лингвистике уже сложились известные традиции, существует неко-
торая общность мнений.
Глава I. Определение языка *
Языкознание — это наука о языке, но чтобы уяснить
себе сущность этой дисциплины, необходимо определить,
что такое язык. Речь людей, живущих в разных странах,
мы иногда понимаем, а иногда — нет. Это приводит нас к
мысли, что люди, которых мы не понимаем, воспитыва-
лись в другой общественной среде и говорят на унаследо-
ванном ими от предков, отличном от нашего языке. Без
общего языка не может быть попятной речи. Язык входит
в состав речи и реализуется в ней. Исходя из этого, языком
следует называть наиболее общие, устойчивые и абстракт-
ные элементы речи. Кроме языка, однако, на речь влияют
и некоторые другие факторы.
* Milewski Т. J^zykoznawstwo.— Warszawa, 1965.— S. 5—8.
66
Человеческая речь в своем наиболее важном и опреде-
ленном выражении представляет собой процесс звукового
общения двух людей, из которых один что-то сообщает
другому. Процесс общения с этой точки зрения состоит из
нескольких фаз. Обязательным является прежде всего акт
речи, осуществляемый одной из общающихся сторон. Речь
поэтому можно определить как процесс индивидуальный.
Он включает в себя психические процессы, происходящие
в сознании отправителя речи и состоящие в возникновении
в сознании известных понятий, сочетающихся с определен-
ными звуковыми представлениями. Кроме того, в процесс
речи входят и движения, выполняемые органами речи че-
ловека, в том числе легкими, голосовыми связками, языком,
мягким нёбом и губами.
Акт речи является первой, основной фазой процес-
са речи. Вторая ее необходимая фаза — это восприя-
тие слов отправителя получателем речи, слушателем.
Воздушная волна, возбуждаемая говорящим, достигает уха
слушателя, и здесь с помощью барабанной перепонки и
других органов создает впечатление звука в его психике.
Звуковые волны в свою очередь возбуждают в психике
получателя связь с понятийным содержанием, аналогич-
ным тому, которое было в психике отправителя в момент
его речи. Понимание поэтому следует определить как про-
цесс коллективный. Если акт речи может быть осуществ-
лен при наличии только одного лица как его монолог, то
понимание обязательно подразумевает наличие по крайней
мере двух разговаривающих лиц.
Третьей фазой речевого процесса, наступающей вслед
за актом речи и ее восприятием, является текст. То, что
воспринимает слушающий, откладывается в его сознании
в виде некоторой целостности, и именно этот продукт
произношения и понимания и есть текст. Особенность за-
ключается в том, что он может существовать до известной
степени независимо от тех процессов, которые его породи-
ли, уже после их окончания. Этой особенностью текст обла-
дает потому, что он является произведением, продуктом.
Тексты сохраняются в памяти как ряды слов вместе с их
понятийным содержанием и всеми связанными с ним по-
дробностями. Некоторые тексты (например, древнеиндий-
ские гимны Ригведы) жили в памяти людей в неизменном
виде на протяжении сотен лет. Лучшей формой сохранения
текстов является их запись. Самые древние из текстов, ко-
торые сохранила нам письменность, древнеегипетские
иероглифы района Нила и так называемое клинописное
з*
67
письмо долины Евфрата, насчитывают уже по 5000 лет.
В XX веке появились новые способы сохранения текстов —
воспроизведение их с помощью патефонных пластинок и
магнитофонной записи.
Вслед за актом речи, ее восприятием и образованием
текста следующей фазой речи становится язык — обоб-
ществленный и абстрагированный продукт речевого процес-
са. Тексты могут репродуцироваться, по они пе могут стать
непосредственной основой образования новых текстов в
определенной языковой среде. Возможность повторения
заученных текстов еще нельзя считать овладением языком.
Об овладении языком можно говорить только тогда, когда
из большого количества знакомых предложений нам удает-
ся абстрагировать отдельные слова и грамматические пра-
вила, т. е. именно то, что является языком. Свидетельством
успешного выполнения этой задачи является возможность
образования из выделенных элементов новых предложений,
понятных и не противоречивых по форме. К языку мы при-
ходим, таким образом, путем отвлечения его элементов из
известных текстов и приведения этих элементов в гармо-
ническую систему. Очень сходная, если не идентичная
языковая система, существует в психике других предста-
вителей народа, к которому мы принадлежим; она суще-
ствовала также в психике представителей предшествующих
поколений, прежде всего наших родителей и воспитателей.
Кроме того, язык сохраняется в качестве компонента в
открытых и записанных текстах. Примером может служить
хеттский язык, существовавший в Малой Азии во втором
тысячелетии до нашей эры, и никому уже неизвестный по
прошествии трех тысяч лет. Однако в первой половине
XX века хеттский язык был выделен учеными из ранее
открытых клинописных текстов. Следовательно, хеттский
язык должен был каким-то образом существовать в этих
текстах, коль скоро его оттуда удалось выделить.
Благодаря тому, что язык существует в очень сходном
виде в психике многих людей, а кроме того, сохраняется
в текстах, он является созданием надындивидуальным, кол-
лективным, общей системой правил, которым должны под-
чиняться все, чтобы сохранить возможность взаимопонима-
ния. Язык является также компонентом речи и харак-
теризуется тремя признаками, а именно тем, что он
коллективен (в отличие от индивидуального акта речи),
что он является созданием и может длительно существо-
вать во времени (в отличие от индивидуального акта ре-
чи) и, наконец, тем, что он представляет собой абстракцию
68
(в противоположность конкретности тех произведений, ка-
кими являются тексты). Общественный характер языка
проявляется в том, что он представляет собой систему слов
и грамматических правил, нормирующих процесс речи, и
тем самым обеспечивает возможность взаимопонимания
между всеми членами данного коллектива. Язык является
созданием, так как он не претерпевает серьезных измене-
ний на протяжении веков и не зависит от переворотов в
общественной жизни. Отвлеченным (абстрактным) по ха-
рактеру язык является потому, что грамматические прави-
ла и слова не связаны с отдельными конкретными явлени-
ями, а относятся к целым классам их (например, конь во-
обще, идти вообще) или к общим отношениям между ними
(например, отношение подлежащего к сказуемому).
Взаимное отношение выделенных нами четырех фаз
речевого процесса можно представить схематично следую-
щим образом:
Четыре фазы процесса речи возникают одна из другой
и сами на себя опираются. Абстрактная система общих
норм, какую представляет собой язык, является основой
речевого процесса, в ходе которого выражаются индиви-
дуальные и конкретные мысли и чувства. Поскольку, одна-
ко, понятийное содержание в индивидуальной речи выра-
жается в соответствии с нормами общего языка, индивиду-
альная речь становится базой для взаимопонимания членов
коллектива. Четыре фазы речевого процесса, следующие
одна за другой, образуют замкнутый круг и взаимопрони-
кают, так что точное определение положения языка во всей
совокупности речи возможно только путем установления
различий между знаками разного рода.
69
АВРОРИН ВАЛЕНТИН АЛЕКСАНДРОВИЧ (1907-1977)
Известный советский ученый, доктор филологических наук,
профессор, член-корреспондент Академии наук СССР.
После окончания этнографического отделения Ленинградского
университета работал в Институте народов Севера, а затем в
Институте языка и мышления АН СССР. Будучи сотрудником, а
с 1931 г. аспирантом Института народов Севера, принимал актив-
ное участие в создании письменности и разработке правил орфо-
графии нанайского языка. Неоднократно совершал длительные
поездки в Дальневосточный край, проводя большую работу по лик-
видации неграмотности среди взрослых и налаживая преподава-
ние в национальных школах на языках пародов Севера и Дальне-
го Востока. С 1947 г. был заместителем директора Института языка
и мышления АН СССР, а затем заместителем директора Институ-
та языкознания АН СССР, возглавляя одновременно кафедру на-
родов Севера в Ленинградском пединституте им. А. И. Герцена
(1949—1952). С 1961 по 1968 г. работал в Сибирском отделении АН
СССР и Новосибирском университете, отдавая много сил и энергии
подготовке квалифицированных североведов. С 1968 г. В. А. Авро-
рин — старший научный сотрудник в Ленинградском отделении
Института языкознания АН СССР. Кандидатская и докторская дис-
сертации В. А. Аврорина посвящены грамматическим проблемам
нанайского языка.
Научно-исследовательская деятельность В. А. Аврорина была
связана в основном с изучением тунгусо-маньчжурских языков. Им
опубликовано около 60 работ, посвященных различным проблемам
тунгусо-маньчжуроведения и алтаистики. Наиболее полное осве-
щение эти вопросы получили в монографиях: «Очерки по синтак-
сису нанайского языка» (1948), «Грамматика нанайского языка. I.
Фонетическое введение и морфология именных частей речи»
(1959), «Грамматика нанайского языка. II. Морфология глагольных
и наречных частей речи, междометий, служебных слов и частиц»
(1961). «Орочские тексты и словарь» (1977 —в соавторстве).
Много внимания В. А. Аврорин уделял разработке теоретиче-
ских проблем социальной лингвистики, изучая процессы становле-
ния и развития национальных литературных языков малых наро-
дов, функциональное взаимодействие русского и национальных
языков на территории Сибири и Дальнего Востока. Результаты
этого изучения отражены в ряде статей и его монографии «Проб-
лемы изучения функциональной стороны языка» (1975). В хре-
стоматии помещены извлечения из вводной части этой моногра-
фии, содержащие интересные рассуждения автора о языке как
знаковой системе и его месте среди других знаковых систем.
Введение *
Человеческий язык неизмеримо сложнее, универсаль-
нее и динамичнее любой иной системы условных знаков.
Сам Ф. де Соссюр, положивший начало рассмотрению
* Аврорин В. А. Проблемы изучения функциональной стороны
языка.— Л., 1975.— С. 7—13.
70
языка в одном ряду с военными сигналами, символически-
ми обрядами и формами учтивости, признавал, что из всех
систем знаков язык является важнейшей Пойти на боль-
шее, допустить наличие здесь принципиальной разницы
он не мог, ибо для него характерно было, по словам
Л. Ельмслева, «понимание языка как чистой структуры
соотношений, как схемы, как чего-то такого, что противо-
положно той случайной (фонетической, семантической и
т. д.) реализации, в которой выступает эта схема» 1 2. Та-
кая трактовка языка полностью элиминирует спецификум
языка как совершенно особой, принципиально отличной
от прочих знаковой системы. В этом слабость позиции
Соссюра и его адептов, а вовсе пе рациональное зерно, как
это представлялось Л. Ельмслеву. Впрочем, и последний
понимал, что язык занимает несколько особое место среди
семиотических систем. Только язык, писал он, «является
семиотикой, в которую могут быть переведены все другие
семиотики», и именно это делает его «способным удовле-
творить требованиям общения в любой ситуации» 3. Прав-
да, это пе мешало ему считать язык не более как «спе-
циальным случаем» семиотики и призывать лингвистов
не ограничивать объект своего исследования языком как
таковым, а изучать все семиотики 4.
Любая система знаков представляет собой относитель-
но замкнутое единство, все элементы которого имеют за-
кономерные связи как внутреннего, так и внешнего по-
рядка. Внутри системы они связаны между собой взаим-
ной обусловленностью. В то же время каждый из них
связан с чем-то находящимся вне этой системы, с тем или
иным элементом реальной действительности как его си-
гнал, образ или символ. Иными словами, каждый из них
есть единство означающего и означаемого. Любая система
знаков предназначена для передачи закодированных со-
общений, т. е. служит — во всяком случае в первую оче-
редь — целям коммуникации. В этом смысле все семиоти-
ческие системы в принципе одинаковы, что и послужило
1 Де Соссюр Ф. Курс общей лингвистики.— Цит. по кп.: Зве-
гинцев В. А. История языкознания XIX и XX веков в очерках и
извлечениях, ч. I. М., 1960, с. 327.
2 Елъмслев Л. Метод структурного анализа в лингвистике.—
Там же, ч. II, изд. 3. М., 1965, с. 106.
3 Елъмслев Л. Пролегомены к теории языка.— В кн.: Новое в
лингвистике, вып. I. М., I960.
4 Елъмслев Л. Пролегомены к теории языка.— В кн.: Новое в
лингвистике, вып. I. М., 1960, с. 364.
71
основанием для рождения семиотики как сравнительно
новой и несомненно перспективной научной дисциплины.
Однако дело не ограничивается этой самой общей ха-
рактеристикой семиотических систем. За ее пределами
начинаются весьма существенные различия. В плане ге-
нетическом эти системы можно разбить на возникшие
преимущественно естественным путем и на созданные
искусственно. К первым можно отнести «языки», точнее —
системы звуковых и двигательных сигналов, у животных
и естественные человеческие языки; ко вторым — искусст-
венные вспомогательные языки (типа воляпюка, эсперан-
то, идо, интерлингвы), системы символов для различных
наук, информационные языки, языки-посредники, различ-
ные наборы команд для домашних животных и механиз-
мов. По источнику информации семиотические системы
можно разбить на созданные человеком и исходящие от
человека (человек ►человек, человек ►животное, чело-
век ^механизм) и на исходящие от животного (живот-
ное ►животное, животное ►человек). Возможны, конеч-
но, и другие классификации, но для наших целей
достаточно и этих двух. <...> Одновременное использо-
вание оснований двух приведенных выше классификаций
позволяет свести их к одной, по необходимости несколь-
ко упрощенной ... Можно говорить ... о трех классах се-
миотических систем: А — естественные человеческие
языки, Б — «языки» животных и В — искусственные
языки.
Класс А объединяет все существующие и существовав-
шие ранее «национальные» языки. Национальные не в
смысле принадлежности только такой этнической общно-
сти людей, которая достигла уровня сформировавшейся
нации, а в смысле принадлежности любой по уровню раз-
вития этнической общности: племени, народности, нации.
«Национальный» здесь соотносится не с «нацией», а с
«национальностью» в широком понимании этого слова
(Ср.: национальная принадлежность, национальные осо-
бенности, национальный состав, национальное искусство
и т. п.). Вместе с тем «национальный» не равняется «го-
сударственному», как это понимают многие зарубежные
лингвисты. К этому классу относятся как живые, так
и мертвые языки. Но нас... будут интересовать преиму-
щественно живые языки...
Отличие классов А и В от класса Б состоит прежде
всего в том, что они создаются внутри человеческого об-
щества, служат продуктами его развития, его же и обслу-
72
живают. Класс Б действует в мире животных и не имеет
отношения к человеческому обществу. Он является про-
дуктом чисто биологической эволюции животных организ-
мов в их борьбе за существование, продуктом естественно-
го отбора с выживанием наиболее приспособленных. Все
«языки» животных естественны в прямом и полном смыс-
ле слова. Ни малейшего элемента искусственности, инди-
видуального творчества, ни малейшего вмешательства
сознательной воли они не знают. Это служит одной из
важнейших причин того, что в своем развитии они не
могут опережать биологический процесс эволюции видов.
В отличие от них человеческие языки или естествен-
ны, или искусственны, но не в полном смысле слова, а
лишь относительно, по преобладанию того или иного мо-
ментов в их образовании. В любом естественном человече-
ском языке на протяжении всей истории его существова-
ния элементы искусственности, элементы сознательного
творчества обязательно присутствуют и по мере развития
языка все более возрастают. Ведь известно, что многие,
если не все, изменения в структуре языка имеют своим
истоком осознанные или неосознанные отклонения от уста-
новившихся норм, допущенные в индивидуальной речи.
<...> Искусственные человеческие языки тоже не абсо-
лютно искусственны. Все они строятся в большей или
меньшей мере на базе, по образцу или с учетом достоин-
ства и слабостей естественных языков. В наибольшей
степени это касается искусственных вспомогательных
языков, особенно так называемых «апостериорных», в
отношении которых не всегда легко решить, чего в них
больше — изобретений или заимствований из естественных
языков.
Имеются серьезные различия в самом внутреннем
устройстве этих систем. Они несоизмеримы по богатству
и разносторонности знаков, по возможностям их сочетае-
мости и по самой их природе. Ж. Вандриес писал по этому
поводу: «Человеческий язык не менее естественен, чем
язык животных, но человеческий язык принадлежит к
более высокому порядку явлений в том смысле, что че-
ловек, придав знакам объективную значимость, может ее
изменять до бесконечности благодаря ее условности. Раз-
личие между языком человека и языком животного лежит
в оценке природы знака». Далее говорится, что крики жи-
вотных наделены смыслом, причем иногда их можно пе-
ревести на человеческий язык целыми фразами. «И все
же,— продолжает Вандриес,— животные фраз не произно-
73
сят. Они по могут изменять элементов своего крика, как бы
последний ни был сложен, как мы меняем наши слова,
являющиеся в фразе элементами, способными замещать
друг друга. Для животных фраза не отличается от слова».
Крик животного не имеет условного значения, и потому
он не может ни меняться, ни прогрессировать. Он предпо-
лагает «неразрывное соединение знака и обозначаемой им
вещи» 5.
Эту же мысль можно выразить несколько иначе. В со-
ответствии с учением И. П. Павлова человеческий язык по
необходимости предполагает понятийное мышление, кото-
рое в свою очередь без языка неосуществимо. Язык, свя-
занный с реальной действительностью через посредство
понятийного мышления, представляет собой «вторую си-
гнальную систему» 6. В отличие от этого «язык» живот-
ных как некоторая сумма импульсивных знаков-сигналов
не поднимается выше «первой сигнальной системы», по-
скольку между ним и реальной действительностью отсут-
ствует посредствующее звено в виде мышления поня-
тиями.
Таким образом, основными отличительными признака-
ми человеческого языка м ^жпо считать, во-первых, то, что
он имеет социальный характер, и, во-вторых, то, что он
представляет собой «вторую сигнальную систему». По-
этому нельзя не согласиться с Я. Гриммом, который писал
более ста лет тому назад, что «язык не есть прирожденное
человеку свойство, и во всех своих проявлениях и дости-
жениях и успехах он не может быть приравнен к крикам
животных» 7.
Установив тем самым, что между человеческими язы-
ками и «языками» животных имеются глубокие, принци-
пиальные различия, мы вправе сделать следующий вы-
вод: изучение «языка» животных не входит в круг обяза-
тельных задач языкознания (лингвистики), хотя
сопоставления между этими типами языков иногда могут
оказаться полезными.
Разного рода искусственные языки и прочие системы
условных знаков (класс В) также имеют много общего в
своем семиотическом фундаменте с естественными чело-
5 Вандриес Ж. Язык. М., 1937, с. 25.
6 «Слово составило вторую, специально нашу сигнальную си-
стему действительности, будучи сигналами первых сигналов»
{Павлов И. П. Собр. соч., т. III, кн. 2. М.— Л., 1951, с. 336).
7 Гримм Я. О происхождении языка.— Цит. по кн.: Звегии-
цев В. Л. История языкознания, ... ч. I, с. 57.
74
вепсскими языками (класс А) и во многом на тех же
основаниях противостоят «языкам» животных (класс Б).
За пределами же семиотического фундамента бросаются
в глаза весьма серьезные различия. Первое из них отметил
сам Сосстор. Развивая весьма спорную мысль о принци-
пиальной невозможности проявления личной инициативы
в развитии языка и связанном с этим отсутствии в нем
революционных скачков, Соссюр сравнивает в этом отно-
шении язык с прочими общественными институтами, в том
числе со специализированными системами условных зна-
ков, и говорит, что последние «касаются - одновременно
.лишь ограниченного количества лиц и то в продолжение
определенного срока; напротив, в языке каждый прини-
мает участие ежеминутно, почему язык и испытывает
постоянное влияние всех... Его не оторвать от жизни об-
щественной массы...» 8.
Действительно, язык связан со всем говорящим на нем
обществом. Он — его общее достояние, продукт творчест-
ва многих поколений этого общества, не исключая и по-
следнего из них, общее для всех членов конкретного об-
щества средство коммуникации. В отличие от этого прочие
системы условных знаков, все искусственные языки и
«языки» в кавычках не касаются всего общества, всего
народа в целом, а затрагивают только какую-то его часть,
например: эсперанто — только эсперантистов, символиче-
ские «языки» науки — только научных работников, спе-
циализирующихся в соответствующих областях знания,
код семафорных флажков — только моряков, дорожные
знаки — преимущественно водителей транспорта и т. д.
Правда, кодовые системы значительно легче, чем язык,
переступают национальные и государственные границы.
Все они в той или иной мере могут приобрести межнацио-
нальный или даже глобальный характер, но каждая из них
и в этом случае действует в строго ограниченных слоях
населения, никогда не охватывая, во всяком случае до сих
пор, пи один народ в целом. Все системы условных зна-
ков действуют не постоянно, как это свойственно языку, а
ситуативно: эсперанто — когда эсперантист встречает дру-
гого или других эсперантистов, «языки» науки — когда
научный работник занят своим специальным делом, да и
то не всегда и не все время, дорожные знаки висят на
своих местах постоянно, по свою функцию выполняют по
отношению к водителю транспорта только тогда, когда в
8 Де Соссюр Ф. Курс общей лингвистики. М., 1933, с. 82—83.
75
этом возникает надобность и когда он их видит. В прочих
случаях эти системы не действуют и, как правило, дейст-
вовать не могут.
Второе отличие состоит в том, что неязыковые услов-
ные знаки лишены качества универсальности, свойствен-
ного языку, они неспособны обслужить все коммуникатив-
ные потребности человеческого общества. Каждая отдель-
ная их система употребительна в одной ограниченной
сфере человеческой деятельности. Язык же способен об-
служивать все такие сферы без исключения. <...>
В этом отношении искусственные вспомогательные языки
примыкают вплотную к естественным.
Третье отличие — в том, что каждому искусственному
знаку смысл, т. е. его соотнесенность с понятием, припи-
сывается не непосредственно, а через посредство слов
естественного языка. Бесспорно прав Ю. С. Маслов, кото-
рый говорит, что все искусственные знаковые системы по
отношению к языку являются вторичными и «созданы в
большей или меньшей мере по его образу и подобию как
его очень видоизмененные и упрощенные модели» 9. Мож-
но даже считать, видимо, что они представляют собой
третью сигнальную систему, создаваемую для специаль-
ных целей сознательной волей людей над языком и на
его базе. По отношению к ним «естественный язык явля-
ется генетически и функционально первичным базовым» 10.
Четвертое отличие состоит в том, что искусственные
системы знаков ... не участвует в процессе формирования
мыслей и их экспликации, тогда как языку эти функции
столь же органически присущи, как и функция коммуни-
кации. <...>
Пятое отличие — способность естественного языка, хо-
тя бы в ограниченных пределах, к «самопроизвольному»
развитию, не зависящему от сознательной воли людей.
В специальной литературе перечислялись и некоторые
другие, более частные отличия естественного человеческо-
го языка от искусственных кодовых систем (эмоциональ-
но-волевая окраска, полисемичность, наличие диакритиче-
ских элементов, стилистическая дифференцированность,
неполная заменяемость искусственными знаками при аб-
солютной обратной заменяемости и др. <...>). Но, ду-
мается, достаточно и сказанного, чтобы заключить, что
9 Маслов IO. С. Какие языковые единицы целесообразно счи-
тать знаками? — В кп.: Язык и мышление. М., 1967, с. 284.
10 Баженов Л. Б., Бирюков Б. В. Семиотика и некоторые аспек-
ты проблемы языка и мышления.— Там же, с. 253.
76
различия между семиотическими системами классов А и
В имеют принципиальный характер и что поэтому обще-
лингвистические исследования, вопреки мнению Л. Ель-
мслева и его последователей, далеко не обязательно
должны включать в круг своих объектов системы класса
В. Исключение, по-видимому, следует допустить лишь в
отношении искусственных вспомогательных языков, кото-
рые стоят на грани между двумя сопоставляемыми клас-
сами и претендуют на ту же роль в обществе, которую
играет естественный человеческий язык.
ЯКОБСОН РОМАН ОСИПОВИЧ (1896-1982)
Крупнейший специалист в области общего, славянского и рус-
ского языкознания, литературовед. Выпускник Лазаревского инсти-
тута восточных языков в Москве (1914), активный член Общества
изучения теории поэтического языка, один из создателей Праж-
ского лингвистического кружка, на протяжении ряда лет профес-
сор славянских языков и литератур в Гарвардском университете и
Массачусетском технологическом институте (США).
Будучи лингвистом чрезвычайно широкого профиля, особенно
много сделал для развития современной фонологии. Вместе с
М. Халле (при участии Г. М. Фанта и К. Черри) разработал би-
нарную теорию в фонологии, согласно которой фонологические си-
стемы всех языков мира должны описываться с помощью набора
бинарных (двоичных) признаков. Основные свойства этой теории
описаны в статьях указанных авторов «Введение и анализ речи.
Различительные признаки и их корреляты», «Фонология в ее от-
ношении к фонетике», «К вопросу о логическом описании языков
в их фонологическом аспекте» и др. (См. русский перевод этих
статей в кн.: Новое в лингвистике.— М., 1962.— Вып. 2.— С. 173
и след.) Важнейшие идеи современной фонологии были впервые
использованы Р. О. Якобсоном и для изучения грамматических
явлений. Они нашли отражение в работах «О структуре русского
глагола» (1932) и «Общая теория падежа» (1928), где изложено
якобсоновское понимание системы грамматических оппозиций в
применении к анализу некоторых грамматических категорий рус-
ского имени и глагола.
На русском языке в СССР изданы также такие работы Р. О. Якоб-
сона, как «Изучение «Слова о полку Игореве» в США» (1958),
«Морфологические наблюдения над славянским склонением»
(1958—1960), «Типологические исследования и их вклад в срав-
нительно-историческое языкознание» (1963), «О латинизации
международных телеграмм на русском языке» (1965), «Да и пет
в мимике» (1970), «Круговорот лингвистических терминов» (1971),
«Шифтеры*, глагольные категории и русский глагол» (1972),
«Звуковые законы детского языка и их место в общей фонологии»
(1972) и др. С 1962 г. издаются на английском языке Избранные
труды Р. О. Якобсопа в семи томах. Уже вышло пять томов
* Англ, shifters — переключатели, подвижные определители.
77
Ниже помещен сокращенный вариант статьи Р. О. Якобсона,
содержащей интересные наблюдения и обобщения относительно
взаимоотношений и взаимосвязей между лингвистикой и поэтикой.
Лингвистика и поэтика... *
<...> Основной вопрос поэтики таков: «Благодаря че-
му речевое сообщение становится произведением искусст-
ва?» Поскольку содержанием поэтики является differentia
specifica словесного искусства по отношению к прочим
типам речевого поведения, поэтика должна занимать ве-
дущее место в литературоведческих исследованиях.
Поэтика занимается проблемами речевых структур
точно так же, как искусствоведение занимается структура-
ми живописи. Так как общей наукой о речевых структу-
рах является лингвистика, поэтику можно рассматривать
как составную часть лингвистики.
Следует подробно рассмотреть аргументы, выдвигае-
мые против такой точки зрения.
Очевидно, многие явления, изучаемые поэтикой, не
ограничиваются рамками словесного искусства. Так, из-
вестно, что «Wuthering Heights» («Гремящие высоты»)
можно превратить в кинофильм, средневековые легенды—
в фрески и миниатюры, a «L’apres-midi d’un faune» («По-
слеполуденный отдых фавна») — в балет или графику.
Сколь нелепой ни кажется мысль изложить «Илиаду» и
«Одиссею» в виде комиксов, некоторые структурные осо-
бенности их сюжета сохраняются и в комиксах, несмотря
на полное исчезновение словесной формы. Сам вопрос о
том, являются ли иллюстрации Блейка к «Божественной
комедии» адекватными или нет, доказывает, что различ-
ные искусства сравнимы. Проблемы барокко или любого
другого исторического стиля выходят за рамки отдельных
видов искусства. <...> Короче говоря, многие поэтические
особенности должны изучаться не только лингвистикой,
но и теорией знаков в целом, то есть общей семиотикой.
Это утверждение справедливо пе только по отношению к
словесному искусству, но и по отношению ко всем разно-
видностям языка, поскольку язык имеет много общих
свойств с некоторыми другими знаковыми системами или
даже со всеми (пансемиотические свойства).
Аналогично этому второе возражение также пе содер-
жит ничего такого, что относилось бы исключительно к
литературе: вопрос о связях между словом и миром ка-
* Структурализм; «за» и «против».— М., 1975.— С. 193—230.
78
састся не только словесного искусства, по и вообще всех
видов речевой деятельности. Ведению лингвистики под-
лежат все возможные проблемы отношения между речью
и «универсумом» (миром) речи»; лингвистика должна
отвечать на вопрос, какие элементы этого универсума
словесно оформляются в данном речевом акте и как имен-
но это оформление происходит. Однако значения истин-
ности для тех или иных высказываний, поскольку они, как
говорят логики, являются «внеязыковыми сущностями»,
явно лежат за пределами поэтики и лингвистики вообще.
Иногда говорят, что поэтика в отличие от лингвистики
занимается оценками. Такое противопоставление указан-
ных областей основывается на распространенном, но оши-
бочном толковании контраста между структурой поэзии и
других типов речевых структур: утверждают, что эти по-
следние противопоставляются своим «случайным», не-
преднамеренным характером «неслучайному», целенаправ-
ленному поэтическому языку. Однако любое речевое по-
ведение является целенаправленным, хотя цели могут
быть весьма различными; соответствие между используе-
мыми средствами и желаемым эффектом, то есть постав-
ленной целью,— это проблема, которая все больше и
больше занимает ученых, исследующих различные типы
речевой коммуникации. Между распространением языко-
вых явлений в пространстве и времени, с одной стороны,
и пространственно-временным распространением литера-
турных моделей — с другой, имеется точное соответствие,
гораздо более точное, чем полагает критика. Даже такие
дискретные скачки, как возрождение малоизвестных или
вовсе забытых поэтов, например посмертное открытие и
последующая канонизация творчества Джерарда Мэнли
Гопкинса, поздняя слава Лотреамона среди сюрреалистов
и значительное влияние до недавнего времени не признан-
ного Циприана Норвида па современную польскую поэ-
зию, находят параллель в истории литературных языков,
в которых иногда оживают архаичные, давно забытые мо-
дели, как, например, в литературном чешском языке, где
в начале XIX века стали распространяться модели
XVI века.
К сожалению, терминологическое смешение «литерату-
роведения» и «критики» нередко ведет к тому, что иссле-
дователь литературы заменяет описание внутренних значи-
мостей (intrinsic values) литературного произведения субъ-
ективным, оценочным приговором. Название «литератур-
ный критик» столь же мало подходит исследователю
79
литературы, как название «грамматический» (или «лек-
сический») критик» —лингвисту. Синтаксические и мор-
фологические исследования нельзя заменить нормативной
грамматикой; точно так же никакой манифест, навязы-
вающий литературе вкусы и мнения того или иного крити-
ка, не заменит объективного научного анализа словесного
искусства. Не следует, однако, полагать, будто это утвер-
ждение означает проповедь принципа laissez faire; в любых
сферах речевой культуры необходима организация, плани-
рующая, нормативная деятельность. Однако почему же мы
проводим четкое различие между теоретической и при-
кладной лингвистикой или между фонетикой и орфоэпией,
но не проводим его между литературоведением и крити-
кой?
Литературоведение, центральной частью которого яв-
ляется поэтика, рассматривает, как и лингвистика, два
ряда проблем: синхронические и диахронические. Синхро-
ническое описание касается не только литературной про-
дукции данной эпохи, но и той части литературной тра-
диции, которая в данную эпоху сохраняет жизненность.
Так, например, Шекспир, с одной стороны, и
Дойн, Марвелл, Китс и Эмили Дикинсон — с другой,
являются для поэтического мира Англии наших дней жи-
вой поэзией; в то же время творчество Джеймса Томпсона
или Лонгфелло сегодня не принадлежит к живым худо-
жественным ценностям. Отбор классиков и их реинтер-
претация современными течениями — это важнейшая
проблема синхронического литературоведения. Синхрони-
ческую поэтику, как и синхроническую лингвистику,
нельзя смешивать со статикой; в любом состоянии следует
различать более архаичные формы и инновации (неоло-
гизмы). Любое современное состояние переживается в его
временной динамике; с другой стороны, как в поэтике, так
и в лингвистике при историческом подходе нужно рас-
сматривать не только изменения, но и постоянные, стати-
ческие элементы. Полная, всеобъемлющая историческая
поэтика или история языка — это надстройка, возводимая
на базе ряда последовательных синхронических описаний.
Отрыв поэтики от лингвистики представляется оправ-
данным лишь в том случае, если сфера лингвистики не-
законно ограничивается — например, если считать, как это
делают некоторые лингвисты, что предложение есть
максимальная подлежащая анализу конструкция, или если
сводить лингвистику либо к одной грамматике, либо ис-
ключительно к вопросам внешней формы без связи с се-
80
мантикой, либо к инвентарю значащих средств без учета
их свободного варьирования. Вегелин четко сформулиро-
вал две важнейшие связанные между собой проблемы,
стоящие перед структурной лингвистикой: пересмотр ги-
потезы о языке как о монолитном целом п исследование
взаимозависимости различных структур внутри одного
языка. Несомненно, что для любого языкового коллектива,
для любого говорящего единство языка существует; од-
нако этот всеобщий код (over-all code) представляет собой
систему взаимосвязанных субкодов. В каждом языке су-
ществуют конкурирующие модели, наделенные разными
функциями.
Мы, безусловно, должны согласиться с Сепиром в том,
что, вообще говоря, «выражение мыслей полностью господ-
ствует в языке...» \ по это не означает, что лингвистика
должна пренебрегать «вторичными факторами». <...>
Язык следует изучать во всем разнообразии его функ-
ций. Прежде чем перейти к рассмотрению поэтической
функции языка, мы должны определить ее место среди
других его функций. Чтобы описать эти функции, следует
указать, из каких основных компонентов состоит любое
речевое событие, любой акт речевого общения. Адресант
(addresser) посылает сообщение адресату (addressee).
Чтобы сообщение могло выполнять свои функции, необхо-
димы: контекст (context), о котором идет речь (в другой
не вполне однозначной терминологии, «референт» = refe-
rent) ; контекст должен восприниматься адресатом и либо
быть вербальным, либо допускать вербализацию;
код (code), полностью или хотя бы частично общий
для адресанта и адресата (или, другими словами, для ко-
дирующего и декодирующего);
и, наконец, контакт (contact) — физический канал и
психологическая связь между адресантом и адресатом,
обусловливающие возможность установить и поддерживать
коммуникацию. Все эти факторы, которые являются не-
обходимыми элементами речевой коммуникации, могут
быть представлены в виде следующей схемы:
Контекст
Сообщение
Адресант Контакт Адресат
Код
1 Sapir Е. Language. New York, 1921.
81
Каждому из этих шести факторов соответствует особая
функция языка. Однако вряд ли можно найти речевые
сообщения, выполняющие только одну из этих функций.
Различия между сообщениями заключаются не в моно-
польном проявлении какой-либо одной функции, а в их
различной иерархии. Словесная структура сообщения за-
висит прежде всего от преобладающей функции. Тем не
менее, хотя установка на референт, ориентация на кон-
текст — короче, так называемая референтивная (денота-
тивная, или когнитивная) функция — является централь-
ной задачей многих сообщений, лингвист-исследователь
должен учитывать и побочные проявления прочих функ-
ций.
Так называемая эмотивная, или экспрессивная, функ-
ция, сосредоточенная на адресанте, имеет своей целью
прямое выражение отношения говорящего к тому, о чем он
говорит. Она связана со стремлением произвести впечат-
ление наличия определенных эмоций, подлинных или
притворных; поэтому термин «эмотивная» (функция), ко-
торый ввел и отстаивал А. Марти 2, представляется более
удачным, чем «эмоциональная». Чисто эмотивный слой
языка представлен междометиями. Они отличаются от
средств реферептивного языка как своим звуковым обли-
ком (особые звукосочетания или даже звуки, не встречаю-
щиеся в других словах), так и синтаксической ролью
(они являются не членами, а эквивалентами предложе-
ний). «„Тц-тц-тц!”— сказал Мак-Гинти»; полное выска-
зывание конандойлевского героя состоит из повторений
щелкающего звука. Эмотивная функция, проявляющаяся
в междометиях в чистом виде, окрашивает в известной
степени все наши высказывания — на звуковом, грамма-
тическом и лексическом уровнях. Анализируя язык с точ-
ки зрения передаваемой им информации, мы не должны
ограничивать понятие информации когнитивным (позна-
вательно-логическим) аспектом языка. Когда человек
пользуется экспрессивными элементами, чтобы выразить
гнев или иронию, он, безусловно, передает информацию.
Очевидно, что подобное речевое поведение нельзя сопо-
ставлять с такой несемиотической деятельностью, как,
например, процесс поглощения пищи... Различие между
[big] (англ, «большой») и [bi : g] с эмфатически растяну-
тым гласным является условным кодовым языковым при-
2 Marty A. Untersuchungen zur Grundlegung der allgemeinen
Grammatik und Sprachphilosophie, vol. I. Halle, 1908.
82
знаком, точно так же как различие между кратким и дол-
гим гласными в чешском языке: [vi] «вы» и [vi:] «знает»;
однако различие между [vi] и [vi :] является фонемным,
а между [big] и [bi : g] — эмотивным. Если нас интере-
суют фонемные инварианты, то английские [i] и [i:] ока-
зываются просто вариантами одной и той же фонемы,
однако, если мы переходим к эмотивным единицам, инва-
риант и варианты меняются местами: долгота и краткость
становятся инвариантами и реализуются переменными
фонемами. <...>
Один актер Московского Художественного театра рас-
сказывал мпе, как па прослушивании Станиславский пред-
ложил ему сделать из слов «сегодня вечером», меняя их
экспрессивную окраску, сорок разных сообщений. Этот
артист перечислил около сорока эмоциональных ситуаций,
а затем произнес указанные слова в соответствии с каж-
дой из этих ситуаций, причем аудитория должна была
узнать, о какой ситуации идет речь, только по звуковому
облику этих двух слов. Для пашей работы по описанию
и анализу современного русского литературного языка мы
попросили актера повторить опыт Станиславского. Он со-
ставил список приблизительно пятидесяти ситуаций, соот-
носящихся с указанным эллиптическим предложением, и
прочитал для записи на магнитофонную пленку пятьдесят
соответствующих сообщений. Большинство из них было
правильно и достаточно полно понято носителями мос-
ковского говора.
Таким образом, ясно, что все эмотивпые признаки,
безусловно, подлежат лингвистическому анализу.
Ориентация на адресата — конативная функция — на-
ходит свое чисто грамматическое выражение в звательной
форме и повелительном наклонении, которые синтаксиче-
ски, морфологически, а часто и фонологически отклоняют-
ся от прочих именных и глагольных категорий. Повели-
тельные предложения коренным образом отличаются от
повествовательных: эти последние могут быть истинными
или ложными, а первые — нет. Когда в пьесе О’Нила
«Фонтан» Нано резким, повелительным топом говорит
«Пей!», мы пе можем задать вопрос: «Это истинно или
нет?», хотя такой вопрос вполне возможен по поводу
предложений «Он пил», «Он будет пить», «Он пил бы»,
В отличие от повелительных предложений повествователь-
ные предложения можно превращать в вопросительные:
«Пил ли он?», «Будет ли он пить?», «Пил ли бы он?».
83
В традиционной модели языка, особенно четко описан-
ной К. Бюлером3, различались только эти три функции —
эмотивная, конативная и референтивная. Соответственно
в модели выделялись три «вершины»: первое лицо — го-
ворящий, второе лицо — слушающий и «третье лицо» —
собственно некто или нечто, о чем идет речь. Из этой три-
ады функций можно легко вывести некоторые добавоч-
ные функции. Так, магическая, заклинательная функ-
ция — это, по сути дела, как бы превращение отсутствую-
щего или неодушевленного «третьего лица» в адресата
конативного сообщения. «Пусть скорее сойдет этот яч-
мень, тъфу, тьфу, тьфу, тьфу!» (литовское заклинание4).
«Вода-водица, река-царица, заря-зорица! Унесите тоску-
кручину за сине море в морскую пучину... Как в морской
пучине сер камень не вставает, так бы у раба божия
имярека тоска-кручина к ретивому сердцу не приступала
и не приваливалась, отшатилась бы и отвалилась» (север-
норусские заговоры5). «Стой, солнце, над Гаваоном, и лу-
на, над долиною Айал опекою! И остановилось солнце, и
луна стояла...» («Книга Иисуса Навина», 10.12—13). Мы,
однако, выделяем в акте речевой коммуникации еще три
конститутивных элемента и различаем еще три соответ-
ствующие функции языка.
Существуют сообщения, основное назначение кото-
рых — установить, продолжить или прервать коммуника-
цию, проверить, работает ли канал связи («Алло, вы меня
слышите?»), привлечь внимание собеседника или убедить-
ся, что он слушает внимательно («Ты слушаешь?» или,
говоря словами Шекспира, «Предоставь мне свои уши!»,
а на другом конце провода: «Да-да!»). Эта направленность
на контакт, или, в терминах Малиновского6, фатическая
функция, осуществляется посредством обмена ритуальны-
ми формулами или даже целыми диалогами, единственная
цель которых — поддержание коммуникации. У Дороти
Паркер можно найти замечательные примеры:
«— Ладно! — сказал юноша.
— Ладно! — сказала она.
3 Biihler К. Die Axiomatik der Sprachwissenschaft, “Kant-Studi-
en”. 38, 1933, s. 19-90.
4 Mansikka V. T. Litauische Zauberspriiche, “Folklore Fellows
communications”, 87, 1929, s. 69.
5 Рыбников П. H. Песни, т. 3. M., 1910, стр. 217—218.
6 Malinowski В. “The problem of meaning in primitive langua-
ges”: в С. K. Ogden and J. A. Richards. “The meaning of meaning”.
New York — London, 9-th edition, 1953, p. 296—336.
84
— Ладно, стало быть так,— сказал он.
— Стало быть, так — сказала она — почему же пет?
— Я думаю, стало быть, так,— сказал он,— то-то! Так,
стало быть.
— Ладно,— сказала она.
— Ладно,— сказал он,— ладно».
Стремление начать и поддерживать коммуникацию
характерно для говорящих птиц; именно фатическая функ-
ция языка является единственной функцией, общей для
них и для людей. Эту функцию первой усваивают дети;
стремление вступать в коммуникацию появляется у них
гораздо раньше способности передавать или принимать
информативные сообщения.
В современной логике проводится различие между дву-
мя уровнями языка: «объектным языком», на котором гово-
рят о внешнем мире, и «метаязыком», на котором говорят
о языке. Однако метаязык — это не только необходимый
инструмент исследования, применяемый логиками и лин-
гвистами; он играет важную роль и в нашем повседневном
языке. Наподобие мольеровского Журдена, который гово-
рил прозой, не зная этого, мы пользуемся метаязыком, не
осознавая метаязыкового характера наших операций. Если
говорящему или слушающему необходимо проверить, поль-
зуются ли они одним и тем же кодом, то предметом речи
становится сам код: речь выполняет здесь метаязыковую
функцию (то есть функцию толкования). «Я вас не совсем
понимаю, что вы имеете в виду?» — спрашивает слушаю-
щий, или, словами Шекспира: «What is’t thou say’st?»
(«Что ты такое говоришь?»). А говорящий, предвосхищая
подобные вопросы, спрашивает сам: «Вы понимаете, что
я имею в виду?» Вообразим такой восхитительный диалог:
«— Софомора завалили.
— А что такое завалили?
— Завалили — это то же самое, что засыпали.
— А засыпали?
— Засыпаться — это значит не сдать экзамен».
— And what is sophomore? («А что такое софомор?»)—
настаивает собеседник, не знакомый со студенческим жар-
гоном.
— A sophomore is (or means) a second-year student
(«Софомор — значит второкурсник»).
Все эти предложения, устанавливающие тождество вы-
сказываний, несут информацию лишь о лексическом коде
английского языка; их функция является строго метаязы-
85
ковой. В процессе изучения языка, в особенности при
усвоении родного языка ребенком, широко используются
подобные метаязыковые операции; афазия часто заклю-
чается в утрате способности к метаязыковым операциям.
Мы рассмотрели все шесть факторов, участвующих в
речевой коммуникации, за исключением самого сообщения.
Направленность (Einstellung) на сообщение, как таковое,
сосредоточение внимания на сообщении ради него само-
го — это поэтическая функция языка. Эту функцию
нельзя успешно изучать в отрыве от общих проблем язы-
ка, и, с другой стороны, анализ языка требует тщательного
рассмотрения его поэтической функции. Любая попытка
ограничить сферу поэтической функции только поэзией
или свести поэзию только к поэтической функции пред-
ставляет собой опасное упрощенчество. Поэтическая функ-
ция является не единственной функцией словесного ис-
кусства, а лишь его центральной определяющей функцией,
тогда как во всех прочих видах речевой деятельности она
выступает как вторичный, дополнительный компонент. Эта
функция, усиливая осязаемость знаков, углубляет фунда-
ментальную дихотомию между знаками и предметами.
Поэтому, занимаясь поэтической функцией, лингвисты не
могут ограничиться областью поэзии.
— Почему ты всегда говоришь Джоан и Марджори,
а не Марджори и Джоан? Ты что, больше любишь Джоан?
— Вовсе нет, просто так звучит лучше.
Если два собственных имени связаны сочинительной
связью, то адресант, хотя и бессознательно, ставит более
короткое имя первым (разумеется, если не вмешиваются
соображения иерархии): это обеспечивает сообщению луч-
шую форму.
<...> Как мы говорили выше, с одной стороны, линг-
вистическое изучение поэтической функции должно вы-
ходить за пределы поэзии, а с другой стороны, лингвисти-
ческий анализ поэзии не может ограничиваться только
поэтической функцией. Наряду с поэтической функцией,
которая является доминирующей, в поэзии используются
и другие речевые функции, причем особенности различных
жанров поэзии обусловливают различную степень исполь-
зования этих других функций. Эпическая поэзия, сосредо-
точенная на третьем лице, в большой степени опирается
на коммуникативную функцию языка; лирическая поэзия,
направленная на первое лицо, тесно связана с экспрес-
сивной функцией; «поэзия второго лица» пропитана апел-
лятивной функцией: опа либо умоляет, либо поучает,—
86
в зависимости от того, кто кому подчинен — первое лицо
второму или наоборот.
После того как беглое описание шести основных функ-
ций речевой коммуникации более или менее закончено, мы
можем дополнить нашу схему основных компонентов акта
коммуникации соответствующей схемой этих функций:
Коммуникативная (референтивная)
Апеллятивная
Поэтическая
Экспрессивная
Фатическая
Метаязыковая
Каков же эмпирический лингвистический критерий по-
этической функции? Точнее, каков необходимый признак,
внутренне присущий любому поэтическому произведению?
Чтобы ответить на этот вопрос, мы напомним о двух
основных операциях, используемых в речевом поведении:
это селекция и комбинация. Если тема (topic) сообще-
ния — «ребенок», то говорящий выбирает одно из имею-
щихся в его распоряжении более или менее сходных су-
ществительных, таких, как ребенок, дитя, подросток, ма-
лыш и т. д., которые все в определенном отношении
эквивалентны друг другу. Затем, чтобы высказаться об
этой теме, говорящий может выбрать один из семантиче-
ски родственных глаголов, например спать, дремать, кле-
вать носом и т. д. Оба выбранных слова комбинируются
в речевой цепи. Селекция (выбор) производится на основе
эквивалентности, подобия и различия, синонимии и анто-
нимии; комбинация — построение предложения — основы-
вается на смежности. Поэтическая функция проецирует
принцип эквивалентности с оси селекции на ось комбина-
ции. Эквивалентность становится конституирующим мо-
ментом в последовательности. В поэзии одип слог прирав-
нивается к любому слогу той же самой последовательно-
сти; словесное ударение приравнивается к словесному
ударению, а отсутствие ударения — к отсутствию ударе-
ния; просодическая долгота сопоставляется с долготой,
а краткость — с краткостью; словесные границы прирав-
ниваются к словесным границам, а отсутствие границ — к
отсутствию границ; синтаксическая пауза приравнивается
к синтаксической паузе, а отсутствие паузы — к отсутст-
вию паузы. Слоги превращаются в единицы меры, точно
так же как моры и ударения.
Могут возразить, что метаязык тоже использует
эквивалентные единицы при образовании последователь-
87
яостей, когда синонимичные выражения комбинируются в
предложения, утверждающие равенство: А = А («Кобы-
ла— это самка лошади»). Однако поэзия и метаязык
диаметрально противоположны друг другу: в метаязыке
последовательность используется для построения равенств,
тогда как в поэзии равепство используется для построения
последовательностей.
Подведем итог. Анализ стиха находится полностью в
компетенции поэтики, и эту последнюю можно определить
как ту часть лингвистики, которая рассматривает поэти-
ческую функцию в ее соотношении с другими функциями
языка. Поэтика в более широком смысле слова занимается
поэтической функцией не только в поэзии, где поэтиче-
ская функция выдвигается на первый план по сравнению
с другими языковыми функциями, по и вне поэзии, где
на первый план могут выдвигаться какие-либо другие
функции. <...>
КУРИЛОВИЧ ЕЖИ (1895-1978)
Крупнейший польский языковед, специалист в области индо-
европейского, семитского и общего языкознания. Закончил Львов-
ский университет по специальности «романская и германская
филология», получил степень доктора философии (1923),, затем
изучал индоевропейское языкознание в Париже под руководством
А. Мейе, Ж. Вандриеса, Ж. Р. Блока (1923-1925). В 1926 г. защи-
тил магистерскую диссертацию во Львовском университете, где
работал на кафедре сравнительного языкознания. Профессор уни-
верситетов Львовского (1939—1941, 1944—1946), Вроцлавского
(1946—1948) и Ягеллонского в Кракове (1948—1978). С 1931 г.
член-корреспондент Польской академии наук и искусств, затем ее
действительный член (1938). В 1952 г. избран академиком Поль-
ской академии наук. Почетный член ряда иностранных академий,
доктор филологических наук honoris causa Сорбонны (1957), Дуб-
линского (1959), Ягеллонского (1975) и других университетов.
С именем Е. Куриловича связана целая эпоха в развитии индо-
европейского сравнительно-исторического языкознания. Он явля-
ется одним из основоположников современной структурной линг-
вистики. Е. Курилович был в числе тех, кто впервые применил
системный подход в диахронических исследованиях индоевропей-
ских языков. Ему принадлежит приоритет включения в русло
сравнительно-исторических исследований фактов хеттского языка,
что дало возможность по-новому взглянуть на ряд фонологических
и морфологических явлений сравниваемых индоевропейских
языков. Е. Курилович — автор большого количества работ, в ко-
торых нашли отражение его многие оригинальные идеи, теорети-
ческие изыскания и обобщения. Среди, этих работ монографии:
“Etudes indoeuropeennes”. I (Krakow, 1935); “L‘accentuation des
languaes indoeuropeennes” (Krakow, 1952); “L‘apophonie en indoe-
uropeen” (Wroclaw, 1956); “Esquisses linguistigues” (Wroclaw —
88
Krakow, 1960; в русском переводе «Очерки по лингвистике». М..
1962); “L’apophonie en semitique” (Wroclaw — Warszawa — Krakow,
1961) ; “The Inflectional categories of Indo-European”. (Hdlb., 1964).
E. Курилович был непременным участником многих междуна-
родных лингвистических конгрессов и съездов, выступая всегда с
программными докладами. (О жизни и научной деятельности
Е. Куриловича см.: К). Курилович (1895—1978).— Мовознавство.—
1978.— № 4.— С. 94; Иванов Вяч., Ю. Курилович (1895—1978).—
Вопр. языкознания.— 1978.— № 5.— С. 169—172.) В хрестоматии
представлены извлечения из работы, посвященной изоморфизму.
Понятие изоморфизма...*
(1949)
Цель настоящей статьи — популяризация некоторых
идей глоссематики с помощью обычной традиционной
терминологии. Опыт обучения показывает, что новые по-
нятия усваиваются более эффективно, если они не отяго-
щены новой терминологией (хотя при этом несколько
страдает научная строгость). Так, прежде чем слово
фонема закрепилось в качестве рабочего термина, Бо-
дуэн де Куртенэ, Есперсен, Сепир, Джоунз и другие под-
готовили для этого почву, говоря о звуковых представле-
ниях, звуках-типах, звуковых моделях... и т. д. Термин
глоссематика и плеяда вызванных им к жизни
дополнительных терминов-неологизмов (катализ, к е-
немы, пл ерем ы и пр.) оправданы, поскольку они
являются необходимыми орудиями повой лингвистической
теории, и их существование может оспариваться только с
точки зрения их удобств. Однако мы полагаем, что смо-
жем успешнее пропагандировать идеи, если, оставив в
стороне термины, сосредоточим наше внимание на самих
идеях, стоящих за ними.
О чем пойдет речь? Звуковые комплексы (например,
слоги) и семантические комплексы (например, предложе-
ния) независимо от функциональных отношений, которые
их объединяют, обладают глубоким структурным парал-
лелизмом. Между ними существует весьма примечатель-
ное сходство, которое можно назвать изоморфизмом.
Главная идея глоссематики состоит в том, чтобы выделять
структурные особенности, общие для обоих планов языка,
звукового и семантического (выражения п содержания).
Ниже мы постараемся провести параллель между
структурой слога и структурой предложения. Можно бы-
ло бы сравнить слог со словом или словосочетанием, но
мы выбрали предложение, поскольку его богатая и разно-
* Курилович Е. Очерки по лингвистике.— М., 1962.— С. 21—36.
89
образная форма позволяет нам продолжить сравнение
сколь угодно далеко.
Возможность существования общих правил, вытекаю-
щая из природы комплексов (звуковых или семантиче-
ских), очевидна, когда речь идет о порядке элементов.
Поскольку комплекс может быть сведен к одному консти-
туирующему члену, по отношению к нему и определяется
место второстепенных членов. С этой точки зрения не
всегда правильно, считая конституирующим членом лич-
ный глагол... определять его место внутри предложения
как «начальное», «второе», «конечное». Неверные фор-
мулировки типа «обычный порядок слов = подлежащее+
+ глагол + прямое дополнение + обстоятельства» весьма
распространены и даже нормальны в описательных грам-
матиках. Природа же предложения категорически требует
определять место подлежащего (группы подлежащего)
по отношению к сказуемому (группе сказуемого) и —
внутри каждой группы — место определяющего по отно-
шению к определяемому. Приведем несколько примеров.
В арабском предложении Katala zaidun ’asadan kabi-
ran «Саид убил большого льва» (глагол + подлежащее +
+ прямое дополнение + определение к дополнению) аде-
кватное определение порядка слов таково: подлежащее
(группа подлежащего) расположено между конституирую-
щими и второстепенными членами группы сказуемого, в
обеих группах (подлежащего и сказуемого) второстепен-
ные члены следуют за конституирующими. В немецком
языке высказыванию типа Die Donau mundet ins Schwarze
Meer «Дунай впадает в Черное море» (стилистический
вариант: ins Schwarze Meer mundet die Donau) соответ-
ствует следующая формулировка: подлежащее (группа
подлежащего) предшествует группе сказуемого; внутри
последней второстепенные члены следуют за конституи-
рующим (личным глаголом). В примере типа Ins
Schwarze Meer mundet in mehreren Armen die Donau, der
grosste Fluss der ungarischen Tiefebene «В Черное море
многочисленными рукавами впадает Дунай, самая боль-
шая река Венгерской низменности» происходят изменения
во взаиморасположении группы подлежащего и одного
второстепенного члена группы сказуемого. Это изменение
следует рассматривать как постановку в начале предло-
жения оборота ins Schwarze Meer, что со своей стороны
влечет за собой изменение места подлежащего. Наряду с
относительными определениями позиции (подлежащее по
отношению к сказуемому, дополнение по отношению к
90
глаголу п т. д.) существует также абсолютное определение
позиции: начальная или конечная позиция. Например,
позиция преверба, отделенного от личного глагола, обычно
определяется абсолютно. Что же касается вопросительного
предложения (Mundet die Donau ins Schwarze Meer?
«Впадает ли Дунай в Черное море?»), то здесь возможны
две формулировки: первая — личный глагол ставится в
начале предложения, в остальном сохраняется порядок
слов повествовательного предложения; вторая — подлежа-
щее помещается между глаголом и дополнениями. Мы
предпочитаем первую формулировку, поскольку порядок
слов вопросительного предложения основывается
на порядке слов соответствующего повествовательного
предложения и любое изменение порядка долж-
но рассматриваться прежде всего как перемещение кон-
ституирующего члена (то есть группы сказуемого,
и в частности личного глагола). В придаточном предло-
жении, присоединенном с помощью союза типа (Ich
weiss), dass die Donau ins Schwarze Meer mundet
«(Я знаю), что Дунай впадает в Черное море», речь идет,
следовательно, не о помещении дополнения между подле-
жащим и личным глаголом, а о конечной позиции личного
глагола.
Таким образом, можно сказать, что в немецком порядок
слов вопросительных и придаточных предложений опреде-
ляется в зависимости от порядка слов повествовательного
главного предложения, причем учитывается только пере-
мещение глагола (соответственно к началу или концу), в
то время как порядок других элементов остается неизмен-
ным. С другой стороны, так как в главном повествователь-
ном предложении порядок слов не мотивирован, он может
быть определен только через позицию конституирующих
и второстепенных элементов по отношению друг к другу.
Правильной является не формулировка типа «глагол стоит
на втором месте», а формулировка типа «подлежащее
(группа подлежащего) предшествует сказуемому (группе
сказуемого); внутри группы сказуемого дополнения сле-
дуют за глаголом». В качестве стилистического варианта
допустима перестановка любого дополнения и подлежаще-
го (группы подлежащего).
В области звуков полный слог ... состоящий из началь-
ной группы согласных + слоговой центр + конечная группа
согласных, построен, как и предложение, по принципу
дихотомии. Гласный + конечная группа образуют единство,
противопоставленное начальной группе. Это единство
91
вытекает из того факта, что некоторые свойства слога,
например его количество или его интонируемость, тесно
связаны с гласным + конечная группа и никак не зависят
от начальной группы. Если через i, v, f обозна-
чить начальную группу, гласный н конечную группу,
можно утверждать, что дихотомия i+(v + f) является
оправданной и уместной. У+/—это конституирующая
часть слова, конституирующим членом которой является
v (слоговой центр, без которого слог не мог бы существо-
вать) , а второстепенным — / (который не необходим для
наличия слога). Таким образом, можно говорить об изо-
морфизме между слогом i + v + f и предложением
подлежащее (группа подлежащего)+
+ гл аго л + допо лнения.
Слог конституирующая часть (1 дихотомия) v+f конституирующий член	Предложение группа сказуемого (глагол + до- полнение) глагол
(2 дихотомия) V второстепенный член (2 дихотомия) / второстепенная часть (1 дихотомия) i	пополнения подлежащее (группа подлежа- щего)
Анализ можно продолжить, производя последующие
деления до тех пор, пока мы не придем к отдельным эле-
ментам (фонемам, словам). Дихотомия в обоих случаях
влечет за собой одинаковые трудности. Так же, как име-
ются более тесно и менее тесно связанные с глаголом до-
полнения (например, hostem occidit gladio «врага убивает
мечом» = hostem occidit — gladio), имеются и более цен-
тральные и более периферийные консонантные элементы,
например, лит. verk- из verkti- «плакать» разлагается на
ver+k, поскольку только -ег- способен нести интонацию.
Однако между двумя этими областями существует глу-
бокое различие. В плане семантическом можно отличать
внешний порядок элементов от внутреннего порядка эле-
ментов. Так, хотя внешний порядок слов в приведенном
латинском предложении и может быть различным
(hostem occidit gladio*=g. о. h. = h. g. o. = g. h. о.), тем не
менее всюду в силу внутреннего порядка элементов допол-
нение hostem связано с глаголом более тесно, чем допол-
нение gladio. В плане звуковом мы не находим ничего по-
хожего; по крайней мере до сих пор в фонетике не отме-
чено ни одного подобного факта (факультативных метатез
стилистического порядка). Здесь всегда относительные
92
«синтаксические» единства образуются смежными
элементами. Отсюда не следует заключать, что дихотомии
можно производить механически — это далеко не так. Для
них нужно найти обоснования функционального характе-
ра, что сделать так же нелегко, как и найти обоснования
для членения «он прыгнул на стол — в комнате» (а не
«он прыгнул в комнате — на стол»...). <...>
Самой важной чертой, общей для обоих планов языка,
является, несомненно, двойная обоснованность: частного
общим, и наоборот...
В области семантики производные основываются на
исходных формах (непроизводные слова>производные
слова, словосочетания > сложные слова). Производные
hort-ul-us «сад-ик», lup-ul-us «волч-онок» отличаются от
исходных слов hort-us «сад», lup-us «волк» с точки зрения
формальной (наличием суффикса -ul-) и семантической
(наличием значения уменьшительности). В области звуков
соответствующее явление представлено корреляцией, на-
пример р : b, t: d в польском или русском. Фонетическое
различие между двумя членами пары сопровождается
функциональным (состоящим в различии сфер употребле-
ния). Точно так же, как производные слова мотивированы
соответствующими исходными формами, маркированные
фонемы обоснованы соответствующими архифонемами.
Кроме того, имеется еще другого рода обоснованность.
Существуют комплексы, которые представляют собой фор-
му неполную, редуцированную по отношению к другим
структурам этого же класса. Так, высказывание pluit
«идет дождь» является, конечно, предложением (как с
формальной, так и с функциональной точек зрения), хотя
это предложение и не допускает дихотомии на подлежащее
и сказуемое. Но это высказывание является предложением,
поскольку оно эквивалентно по своей грамматической
функции полным предложениям типа La terre tourne
autour du soleil «Земля вращается вокруг солнца». В пред-
ложении pluit нет синтаксического противопоставления
подлежащего сказуемому; оно существует в полных пред-
ложениях, которые служат основанием для предложений,
сведенных только к одному конституирующему члену (гла-
голу). Здесь можно было бы говорить о принципе макси-
мального различия, в соответствии с которым недифферен-
цированные формы интерпретируются как упрощение
изофункциональных дифференцированных форм. Этот же
принцип заставляет нас анализировать пару t и d с по-
мощью противопоставления, а не синкретизма, или совпа-
93
дения (например, в конце слова). Заметим, что в отличие
от первого случая (производное слово: исходное слово)
здесь имеет место обоснование чисто формальное, а не фор-
мальное + функциональное. Обе рассматриваемые струк-
туры, полные предложения и редуцированные предложе-
ния, являются предложениями, то есть являются изофунк-
циональными комплексами, принадлежащими к одному
и тому же классу структур. Корневые существительные
опираются на суффиксальные существительные, непроиз-
водные глаголы основаны на префиксальных глаголах и
так далее. Такого рода обоснование встречается также у
форм, принадлежащих к одной и той же парадигме. Так,
форма генитива мн. ч. типа 6ixcov «обычаев», Tipicov «по-
честей» основана на форме номинатива мн. ч. типа 6ixai
«обычаи», Tipiai «почести», так как противопоставление
между ударением на последнем и ударением на предпо-
следнем слоге не имеет места в генитиве. Номинатив дает
возможность предсказать генитив, но не наоборот. <...>
Теперь же нас интересует следующий вопрос: сущест-
вует ли обоснованность «полный комплекс: сокращенный
(до своего конституирующего члена) комплекс»
в области фонологии. В языках с долгими гласными, на-
пример в санскрите, греческом, латинском, персидском или
классическом арабском, слоги на -ek, -es, -er, -еп и т. д.
служат обоснованием для слогов на -е (е обозначает любой
гласный) ... Во всех этих языках -ek и т. д. и -е изофунк-
циональны с точки зрения количества (слог является
всегда долгим); с другой стороны, в случае -ek слог яв-
ляется дифференцированным, поскольку отрезок длитель-
ности представлен конституирующим членом (то
есть вокалическим центром) плюс второстепенный
член (согласный), а -е является редуцированной формой,
поскольку отрезок длительности представлен только вока-
лическим центром. Обоснованность -ek, -es, -er, -en: -e
реальна, что доказывается прежде всего распространени-
ем акутовой интонации в балтославянском; эта ин-
тонация была фонетически обусловлена только для долгих
гласных с рецессивным ударением... а распространение ее
«по аналогии» оказалось возможным именно благодаря
тому, что в балтославянском долгота гласных была о б-
основанным фонологическим признаком...
Разнообразные и сложные вопросы связаны с клас-
сами элементов. Части речи в узком смысле слова...
94
(глагол, существительное, прилагательное, наречие) явля-
ются классами слов. Следовательно, союзы и предлоги,
которые являются только синсемантическими
морфемами, не входят в эту классификацию самостоя-
тельных слов. Вообще синсемантические элементы
находят параллель в просодемах (количество, ударе-
ние, интонация) — признаках, прибавляемых к готовым
фонологическим комплексам... Фонемы тоже образуют
классы (гласные, согласные со своими подклассами), как
и самостоятельные слова.
В обеих областях значимость класса вытекает из его
первичной «синтаксической» функции. Термин синтак-
сический употребляется здесь в широком смысле, со-
ответствующем его этимологии, аналогией может служить
употребление греческими грамматистами термина
применительно как к фонологической структуре (слога,
слова), так и к структуре предложения. В плане семанти-
ческом мы уже имели случай отметить внутреннюю связь
между общим значением ( = значению класса) самостоя-
тельных слов и их первичной синтаксической функцией...
Поскольку существительное выступает как определяемое,
оно служит знаком для объектов (вещей); поскольку при-
лагательное выступает как определение, оно обозначает
качества и т. д., и наоборот. Мы склонны заключить из
этого, что определенные свойства фонем вытекают из
функции, выполняемой ими внутри слога: так, конституи-
рующая роль гласного влияет на степень его открыто-
сти и т. д.
Классы связаны между собой процессами деривации.
Эти процессы бывают двух типов: исходное и производное
слова могут относиться к одному и тому же классу или к
различным классам, например chateau: chatelet «замок :
маленький замок» и Ыапс : blanchir «белый : белить».
В первом случае можно говорить о семантическом разли-
чии (уменьшительность), во втором имеет место двойное
различие: синтаксическое и семантическое. С одной сторо-
ны, Ыапс отличается от etre Ыапс «быть белым» первичной
синтаксической функцией (определение: именная часть
сказуемого), с другой стороны, etre Ыапс, хотя и идентич-
но с blanchir по синтаксической функции, отличается от
blanchir по семантическому содержанию. Чтобы от Ыапс
прийти к blanchir, надо пройти два этапа:
blanc->etrc Ыапс
Ф
blanchir
95
Здесь имеет место горизонтальный — синтаксический —
сдвиг и вертикальный — семантический. То же самое вер-
но для отношения существительное: производное прилага-
тельное, например printemps «весна» и printanier «весен-
ний»:
printemps->de printemps „весенний (происходящий весной) “
'Г
printanier
Семантическое различие между de printemps и printanier
налагается на различие синтаксического плана между
printemps и de printemps.
Однако отношения между исходным и производным
словами не всегда столь просты. Для Ыапс и blancheur
существуют две промежуточные стадии, так как сдвиг
разлагается следующим образом:
blanc->etre Ыапс->1е fait d’etre Ыапс „бытие белым"
Ф
blancheur
Иначе говоря, чтобы образовать абстрактное существи-
тельное от соответствующего прилагательного, необходимо
пройти через именную часть сказуемого и имя действия,
что, впрочем, не оказывает никакого влияния на форму
производного...
Из этих примеров видно, что горизонтальный сдвиг
выражается с помощью флексии исходного слова, а процесс
собственно деривации состоит в вертикальном изменении.
Это становится еще яснее на примере языков «синтетиче-
ских», скажем русского:
белый->бел или весна->весны
Ф	Ф
белеть	весенний
Изменение класса (части речи), проиллюстрированное
последними примерами, объясняется изменяемостью син-
таксической функции. Каждый класс имеет свою синтак-
сическую функцию, но слова могут выступать и во вто-
ричных функциях, выраженных или не выраженных спе-
циальными флективными формами. В omnia praeclara гага
«все знаменитое редко» сказуемое гага не содержит ника-
кого синтаксического показателя, в то время как, напри-
мер, вторичная функция прилагательного в русском снег
бел воплощается в особой форме. Ясно, что принадлеж-
96
ность формы к определенному классу (категории) опреде-
ляется первичной функцией. Французские глаголы avoir
и etre являются глаголами, хотя и употребляются при
определенных условиях как синсемантические элементы
(il a dormi «он спал», il est venu «он пришел», il est jeune
«он молодой»). В крайнем случае можно выделить спе-
циальный класс вспомогательных слов с двойной функ-
цией, причем вторичная функция — это функция синсе-
мантем. Исходя из аналогичной идеи, мы выделили осо-
бый класс конкретных падежей, занимающих промежу-
точное положение между наречиями (первичная функция)
и грамматическими падежами (вторичная функция)...
Таковы структурные аналоги, выявить которые с по-
мощью новой терминологии и призвана глоссематика.
Очевидно, что параллелизм существует не только меж-
ду слогом и предложением, по и между слогом и словом
(как семантической структурой). Семантема, как корень
слова, представляет собой его конституирующую часть, а
второстепенными элементами являются различные синсе-
мантические морфемы или аффиксы (суффиксы, префик-
сы, инфиксы). Здесь возникают те же проблемы, и прежде
всего проблема правильной дихотомии. Известно, напри-
мер, что неверный анализ сложных глаголов долго мешал
правильному анализу морфологии славянского глагола.
Форма типа prinositi разлагается не на pri + nositi; она
образована от prinesti и должна разлагаться на prinos + iti.
Комплекс pri + nos + i- разлагается на (pri + nos) +i-, где
приставка pri- является более близкой морфемой (или бо-
лее центральной), чем суффикс -i-. Именно поэтому сла-
вянские итеративы с приставками не становятся формами
совершенного вида: они являются не сложными словами,
а производными, образованными от сложных слов. Важ-
ной особенностью, сближающей слово с предложением и
противопоставляющей его слогу, является тот факт, что
внутренний порядок морфологических элементов слова не
всегда совпадает с внешним. Так, морфологический при-
знак среднего залога в индоевропейских языках стоит, как
правило, в конце глагольной формы (abharat-a... fert-ur),
хотя с функциональной точки зрения изменение залога,
которое затрагивает лексическое значение слова (tuer:
mourir «убивать : умирать», perdre : perir «губить : поги-
бать» и т. д.), является более центральным, чем, например,
изменение вида или времени.
Отметим, что, с другой стороны, слово имеет другую
4 Зак. 2555	97
общую со слогом структурную особенность: фиксирован-
ный внешний порядок элементов (морфем).
Глоссематика еще только начинает свой путь. Всякая
теория оправдывает свое существование, если она пред-
лагает метод, который позволяет специалисту разрешать
существующие проблемы, а также ставить и разрешать
новые. Метод, выдвигаемый глоссематикой,— это метод
внутреннего сравнения двух планов языка; мы
нисколько не сомневаемся в том, что он позволит нам
глубже изучить внутренние свойства, присущие языковым
структурам. <...>
МЕЛЬНИЧУК АЛЕКСАНДР САВВИЧ (род. 1921)
Советский языковед, доктор филологических паук, профессор,
член-корреспондент АН СССР и АН УССР, зав. отделом общего и
славянского языкознания Института языковедения им. А. А. По-
тебни АН УССР.
В 1948 г. окончил филологический факультет Киевского госу-
дарственного университета им. Т. Г. Шевченко, а затем аспиран-
туру при Институте языковедения им. А. А. Потебни АН УССР по
специальности «общее языкознание» (1950), защитил кандидат-
скую диссертацию па тему «Понятие предложения в советском
языкознании» (1952); докторская диссертация «Развитие структу-
ры славянского предложения» защищена в 1964 г.
Специалист в области общего и славянского языкознания. Его
интересуют многие вопросы современного и сравнительно-истори-
ческого языкознания: соотношение материального и идеального
в языке, историческая типология славянских языков, сравнитель-
но-историческая фонетика и этимология. Опубликовал свыше 160
научных работ, в их числе монографию «Развитие структуры сла-
вянского предложения» (1966), и такие статьи общелингвистиче-
ской направленности, как «Понятие системы и структуры языка
в диалектико-материалистическом освещении» (в кн.: Ленинизм
и теоретические вопросы языкознания.— М., 1971), «О генезисе
индоевропейского вокализма» (Вопр. языкознания.— 1979.— № 5—
6), «Значение и содержание лингвистических единиц различных
уровней» (в кп.: Теоретические проблемы семантики и ее отраже-
ния в одноязычных словарях.— Кишинев, 1982), которая помеще-
на в хрестоматии, и др. В соавторстве и под общей редакцией
А, С. Мельничука написаны монографии «Введение в сравнитель-
но-историческое изучение славянских языков» (1966), «Современ-
ный украинский литературный язык. Синтаксис» (1972), «Совре-
менное зарубежное языкознание. Вопросы теории и методологии»
(1983). Кроме того, под руководством А. С. Мельничука и при его
непосредственном участии осуществляется работа над «Этимоло-
гическим словарем украинского языка» в семи томах (опубликова-
ны т. 1 — 1982, т. 2 — 1985).
98
Значение и содержание лингвистических единиц
различных уровней *
Существующие разногласия ио вопросу о природе се-
мантической сферы могут быть сведены к двум основным
точкам зрения, проявляющимся в различных вариантах.
В основе одной из этих точек зрения лежит утверждение
о том, что семантика лингвистической единицы (обычно
речь идет о слове), называемая безразлично терминами
значение, содержание и т. д., представляет собой отраже-
ние объективных реальностей в сознании, включающееся
в слово в качестве его внутренней, содержательной сто-
роны. Согласно другой точке зрения, значение лингви-
стической единицы рассматривается как ее отношение к
обозначаемым ею предметам или явлениям действитель-
ности и к их психическим отражениям. Следует отметить,
что элементы такого понимания обнаруживаются и у не-
которых авторов, придерживающихся в общем первой
точки зрения. Это объясняется, несомненно, серьезными
теоретическими трудностями, возникающими при попытке
последовательного проведения восходящей к де Соссюру
мысли о том, будто психические отражения действитель-
ности включаются в состав слова. <...>
Возможность обозначения психических отражений од-
них и тех же предметов действительности различными
знаками одного и того же языка, а также разных языков
является одним из свидетельств того, что психические от-
ражения действительности существуют независимо от
конкретных отдельно взятых лингвистических знаков.
Лингвистические знаки играют важную роль в выделении,
разграничении, конкретизации, классификации и обобще-
нии отражений действительности, но при этом психичес-
кие отражения остаются чисто идеальными образованиями,
существующими только в сознании мыслящих существ, а
лингвистические знаки — материальными в основе своей
объектами, поддающимися отражению в сознании наряду
с объектами незнакового характера, но не способными
вмещать в себе как в материальном сосуде идеальные от-
ражения других объектов.
Ввиду рассмотренных различий в природе лингвисти-
ческого знака и обозначаемого им психического отражения
* Теоретические проблемы семантики и ее отражения в одно-
язычных словарях.— Кишинев, 1982.— С. 67—74.
4*	99
реальности в сознании, оказывается возможным и методо-
логически обоснованным понимать под семантическим
свойством знака, называемым чаще всего значением, со-
циально осознаваемое, закрепленное общественной рече-
вой практикой, устойчивое отношение знака к психическо-
му отражению определенных предметов или явлений дейст-
вительности и их классов — представлению, понятию и
т. д. При таком понимании значение представляет собой
не какую-то дополнительную сущность, якобы присоеди-
няющуюся к знаку в качестве его внутренней стороны, а
просто семантическую функцию знака, его свойство соот-
носиться с определенными идеальными образованиями.
Против понимания значения как отношения знака к
обозначаемому нередко выдвигается возражение, основы-
вающееся на предположении, будто знаковое отношение
должно было иметь принципиально одинаковый характер
во всех случаях, между тем как значения различных зна-
ков во всех случаях разные. Но такое возражение исходит
из абстрактного понимания отношения (именно как типа
отношения), между тем как в каждом конкретном случае,
говоря о различных значениях знаков, нужно иметь в ви-
ду конкретный характер отношения, определяемый осо-
бенностями соотносящихся единиц. Таким образом, нужно
говорить не о том, как данный знак соотносится с обозна-
чаемой сущностью, а о том, с какой именно конкретной
сущностью он соотносится. Можно говорить и о знаковом
отношении вообще, именно как о типе отношений, но в
таком случае это абстрактно понимаемое знаковое отноше-
ние будет представлять собой и значение вообще, т. е. са-
мую общую категорию семантики, охватывающую все
конкретные значения.
С психологической точки зрения знаковое отношение
представляет собой тесную ассоциативную связь между
психическим представлением данного лингвистического
знака и психическим отражением соответствующего пред-
мета или явления действительности. Систематическое
многократное использование лингвистических знаков для
обозначения психических отражений соответствующих
предметов или явлений действительности приводит к то-
му, что в сознании носителей языка момент самого отно-
шения знака к обозначаемому психическому образованию
практически элиминируется и представление о данном
лингвистическом знаке непосредственно накладывается на
обозначаемое им отражение реальности, образуя с ним
как бы две стороны единого сложного комплекса. По-
100
скольку в этом комплексе физически воспроизводимым и
чувственно воспринимаемым является только лингвисти-
ческий знак, ассоциируемое с ним психическое отражение
реального объекта осмысляется носителями языка упро-
щенно, всего лишь как идеальное свойство знака, прони-
кающее его физическую субстанцию. Такое практическое
восприятие носителями языка связи лингвистического
знака с обозначаемым им психическим отражением объек-
тивных явлений, не совпадающее с теоретически обосно-
ванным пониманием этой связи, не мешает им (носите-
лям языка) успешно пользоваться лингвистическими зна-
ками для выражения своих мыслей, подобно тому как
практическое, обиходное представление о восходе и закате
солнца, отличающееся от научно обоснованного представ-
ления о вращении Земли вокруг своей оси, не мешает лю-
дям правильно определять время наступления дня и ночи
и согласовывать с этими явлениями свои действия. Прак-
тическое восприятие носителями языка связи между зна-
ком и обозначаемым как слияние знака и обозначаемого
в один комплекс переносится в языкознание. Именно та-
ким перенесением в науку о языке ходячего представле-
ния о характере этой связи и является упомянутая уже
точка зрения, согласно которой значение представляет со-
бой отражение объективного предмета или явления в со-
знании, становящееся внутренней стороной лингвистиче-
ского знака. В ряде случаев эта точка зрения оказывается
вполне пригодной для рассмотрения отдельных частных
вопросов структуры и функционирования языка. Но для
решения более сложных теоретических проблем семанти-
ки, требующих увязки с общим марксистским пониманием
природы и сущности языка, эта точка зрения становится
неприменимой.
Понимание значения как знаковой функции не огра-
ничивается отношением знака к психическим отражениям
предметов и явлений действительности, а распространя-
ется и на отражаемые реальности. Речь идет не только о
том, что, соотносясь непосредственно с психическими от-
ражениями предметов, знаки уже тем самым опосредство-
ванно соотносятся с самими отражаемыми предметами...
Во многих случаях знаки соотносятся с соответствующи-
ми предметами или явлениями действительности также и
непосредственно, минуя их отражение в сознании. Более
того, следует признать, что именно непосредственная со-
отнесенность знаков с обозначаемыми при их помощи
конкретными предметами и явлениями или их классами
101
составляет основную, первичную функцию знака, между
тем как обозначение психических отражений реальности
является логически и исторически вторичной функцией
знака, хотя она и приобрела такую важную роль в разви-
тии человечества. Первичный характер непосредственной
связи знака с обозначаемыми предметами действительности
четко обнаруживается в процессе усвоения языка ребен-
ком, фиксирующим прежде всего связи между окружаю-
щими его предметами и их названиями, в дейктическом
употреблении различных собственных имен, а также общих
названий предметов, уникальных для данных условий, и в
некоторых других ситуациях. В большинстве же случаев
употребления языка непосредственное соотношение линг-
вистических знаков с обозначаемыми конкретными пред-
метами или явлениями действительности дополняется или
даже вытесняется отношением знаков к психическим отра-
жениям соответствующих предметов. Таким образом, зна-
чение, или знаковая функция, представляет собой отноше-
ние, отличающееся двусторонней направленностью: с од-
ной стороны, знаки связаны с обозначаемыми предметами
или явлениями действительности и их классами, с дру-
гой — с различными психическими преобразованиями
этих реальностей в сознании носителей языка. Признание
непосредственного социально осознаваемого отношения
лингвистических знаков к обозначаемым реальным объек-
там наряду с отношением к психическим отражениям этих
объектов имеет важное значение для выработки правиль-
ного понимания взаимоотношения языка, сознания и
действительности. И в этом плане между подходом к зна-
чению как отношению и утверждением о тождестве зна-
чения психическому отражению реального предмета име-
ется существенное различие: если первая точка зрения
позволяет говорить о параллельном отношении знака и к
психическим отражениям реальных объектов и к самим
этим объектам, то по второй точке зрения в состав знака
включается под именем «значение» только психическое
отражение объекта, между тем как сам отражаемый объ-
ект в непосредственной связи со знаком не рассматри-
вается.
Значение, в изложенном здесь понимании, является
основным свойством лингвистического знака, оно играет
решающую роль в теоретическом выделении и определе-
нии знака. Всякая лингвистическая единица, обладающая
значением, является знаком. В структурном отношении
выделяются различные категории лингвистических знаков,
102
главным образом в зависимости от того, к какому уровню
языковой структуры данный знак принадлежит. В языках
флективного строя лингвистические знаки выделяются на
пяти структурных уровнях: морфологическом (аффиксы,
словоизменения), словообразовательном (корни и слово-
образовательные аффиксы), лексическом (слова) и двух
синтаксических (словосочетания и предложения). По дру-
гим признакам лингвистические знаки подразделяются на
простые и сложные, свободные (слова, словосочетания,
предложения) и связанные (аффиксы и корни).
Как уже упоминалось, значение каждого данного линг-
вистического знака определяется конкретным характером
обоих членов знакового отношения — самого знака и обо-
значаемой им внеязыковой сущности. <...> Со времени
опубликования «Курса общей лингвистики» де Соссюра
место лингвистического знака в общей системе знаков дан-
ного языка, его соотношение с другими имеющимися в
языке знаками, в частности его участие в системе синони-
мических отношений, образующих синонимические ряды
и лексико-семантические группы или поля, как и участие
в системе антонимических отношений данного языка, при-
нято называть значимостью...
Значимость устанавливается в обоих планах языковой
структуры — парадигматическом, непосредственно принад-
лежащем к языковой системе (например, соотношение
данного падежа с другими падежами в падежной системе
данного языка или отношение данного слова к его синони-
мам и антонимам), и синтагматическом, касающемся как
языковой системы, так и актов речи (например, соотноше-
ние окончания множественного числа -и- с основами имен
существительных типа желуд-, герой-, люд- или соотноше-
ние омонимического ему окончания повелительного накло-
нения -и- с основами глаголов типа ид-, ход-, нес- и соотно-
шение словоформы бежит с именем существительным заяц
или время). У различных категорий лингвистических зна-
ков значимость проявляется в неодинаковой степени.
В синтагматическом плане большинство конкретных пред-
ложений и многие словосочетания как знаки высшего по-
рядка почти пе обнаруживают какого-либо влияния их зна-
чимости на свойственное им значение. Большинство рас-
сматриваемых в том же плане слов и аффиксов, а также
многие словосочетания и корпи, наоборот, получают воз-
можность однозначного функционирования только благо-
даря устанавливающейся в момент употребления их син-
тагматической значимости. В парадигматическом плане
103
значение лингвистических знаков первых трех уровней,
принадлежащих к системе языка, испытывает на себе
влияние значимости более равномерно. Таким образом,
значимость лингвистического знака, играя важную роль в
определении объема и конкретной направленности зна-
чения знака, составляет одно из существенных сторон об-
щей семантической сферы знака. Однако решающая роль
в определении значения каждого данного знака принадле-
жит не значимости, как считали Соссюр и структуралисты,
а природе того объективного предмета или явления, с ко-
торым соотносится данный знак.
В отличие от значения, представляющего собой отно-
шение языкового знака к обозначаемым внеязыковым
сущностям, значимость образуется совокупностью отно-
шений данного языка к другим знакам языка в парадиг-
матическом и в синтагматическом планах. В этих струк-
турных отношениях знак участвует вместе со своим зна-
чением. Рассматриваемое в плане структуры языка или
структуры данного речевого отрезка значение данного
знака как элемента структуры в его отношении к значе-
ниям других знаков составляет внутреннее, структурно
ограничиваемое свойство данного знака, которое может
быть названо содержанием знака. Но под термин содержа-
ние может быть подведен еще один, близкий к указанному
аспекту семантической сферы знака, не связанный так не-
посредственно с его значимостью. В каждом сложном зна-
ке, состоящем из двух или нескольких более простых
знаков, совокупность значений знаков низшего порядка
составляет семантическое содержание знака высшего по-
рядка. Так, в предложении совокупность значений входя-
щих в него слов образует содержание предложения, в
производном или флективно оформленном слове совокуп-
ность значений корня и аффиксов образует содержание
слова.
Хотя и содержание, основывающееся на значимости
знака, и содержание, возникающее из совокупности значе-
ний знаков низшего порядка, входящих в состав сложного
знака, являются продуктами межзнаковых отношений в
структуре языка, между ними имеются и существенные
отличия. Главное из них заключается в том, что содержа-
ние, основывающееся на значимости, лишь в какой-то
степени уточняет немотивированное значение знака, су-
ществующее благодаря закрепленной в обществе традиции,
между тем как содержание сложного знака, возникающее
из совокупности значений знаков низшего порядка, пол-
104
иостью формирует значение сложного знака, определяя
знаковое отношение к соответствующим участкам действи-
тельности и к их отражениям в сознании. Таким образом,
значение сложного знака, основываясь на содержании
сложного знака, создаваемом совокупностью значений зна-
ков низшего порядка, в отличие от немотивированного
значения простого знака, всегда мотивируется значениями
знаков низшего порядка.
Необходимость различения значения и содержания в
пределах общей семантической сферы знака вытекает не
только из теоретического анализа сущности семантической
сферы, но и из практики исследования семантической стру-
ктуры конкретных знаков отдельных уровней. Так, напри-
мер, рассматривая функции таких грамматических значе-
ний в составе предложения, как время и модальность,
обычно говорят, что при их помощи основное содержание
предложения соотносится с действительностью, и это впол-
не правильно. В свете сказанного выше это положение
следует понимать в том смысле, что значения времени и
наклонения (а в односоставных глагольных предложениях
также значение лица), принадлежа к общему содержанию
предложения, конкретизируют знаковое отношение пред-
ложения к обозначаемому им явлению действительности
или классу таких явлений. Если бы термин содержание в
рассматриваемом положении не отличался по смыслу от
термина значение, то это правильное положение потеряло
бы всякий смысл, так как в зависимости от понимания са-
мого термина значение оно стало бы означать, что катего-
рии времени и модальности соотносят с действительностью
знакового отношения или же психическое отражение дей-
ствительности, которое, как известно, непосредственно со-
относится с действительностью само, без всякой граммати-
ческой помощи.
Итак, семантика каждого языкового знака образуется
пересечением отношений, лежащих в двух плоскостях:
между знаком и обозначаемой им внеязыковой сущностью
и между различными знаками в системе языка и в тексте.
Соответственно этому в общей семантической сфере каж-
дого лингвистического знака представляется целесообраз-
ным различать два семантических аспекта: значение и
содержание. Значение, как отношение знака обозначаемой
сущности, составляет ведущую функцию и основное свой-
ство всякого знака. Содержание знака, основывающееся на
семантических отношениях между знаками в системе язы-
ка и в тексте, является вторичным по отношению к значе-
105
ниям. Конкретный характер и соотношение значения и со-
держания зависят от степени сложности знака и от его
принадлежности тому или иному структурному уровню.
Чем сложнее по своему составу лингвистический знак, тем
в большей степени его значение определяется через его
содержание и лишь таким опосредствованным путем вос-
ходит к первичным значениям простых компонентов слож-
ного знака.
3. ЯЗЫК И МЫШЛЕНИЕ
Связь мышления с языком (китайский
язык между прочим и его неразвитость: 11),
образование существительных и глаголов
(И) 17]. В немецком языке иногда слова
имеют «противоположное значение» (12) [7]
(не только „различные44, но и противопо-
ложные) — „радость для мысли44...
история
мысли=
история
языка??
(Ленин Б. И. Философские тетра-
ди!/Поли. собр. соч.— Т. 29. — С. 81)
... Сознание человека не только отражает объек-
тивный мир, но и творит его.
(Ленин В. И. Философские тетра-
ди//Поли. собр. соч.—Т. 29. — С. 194)
Всякое слово (речь)		Чувства показывают реаль-
уже обобщает...		ность; мысль и слово — общее.
(Ленин В. И. Философские тетра-
ди//Поли. собр. соч.—Т. 29.—С. 246)
Понятие не есть нечто непосредственное (хотя по-
нятие есть „простая4* вещь, но это простота „духовная44,
простота идеи) — непосредственно только ощущение
„красного44 („это — красное44) и т.п. Понятие не есть
„только вещь сознания44, но понятие есть сущность
предмета (gegenstandliches Wesen), есть нечто ап
sicb, „само по себе44.
... «Эту мысль о природе понятия Платон не выска'
зал столь определенно»... (245).
(Ленин В. И. Философские mempa-
диППолн. собр. соч. — Т. 29. — С. 253)
107
* * *
ЛУРИЯ АЛЕКСАНДР РОМАНОВИЧ (1902- 1977)
Крупнейший советский психолог, доктор психологических и
медицинских наук, профессор Московского университета, действи-
тельный член Академии педагогических паук СССР, член ряда за-
рубежных академий, почетный член французского, британского,
швейцарского, испанского и других психологических обществ, по-
четный доктор наук многих зарубежных университетов, вице-пре-
зидент Международного союза научной психологии (1969—1972).
Окончил факультет общественных наук Казанского универси-
тета (1921) и 1-й Московский медицинский институт (1937). Вме-
сте с Л. С. Выготским интенсивно разрабатывал проблемы разви-
тия психологии. Особенно много внимания уделял психофизиоло-
гическим методам изучения аффективных процессов. Занимался
также исследованием нарушений высших психических функций
нервной системы при локальных поражениях мозга.
А. Р. Лурия является основоположником нового направления
в советской психологии — нейропсихологии. В центре его научных
интересов была и проблема речи и ее мозговых механизмов. Ана-
лиз процессов кодирования и декодирования речевых сообщений
им проводился всегда с учетом новейших достижений современ-
ного языкознания. Его занимали многие вопросы языкознания.
Перу А. Р. Лурия принадлежит более 300 статей и 30 монографий,
среди которых такие, как «Речь и интеллект в развитии ребенка»
(1927), «Травматическая афазия» (1947), «Восстановление функ-
ций мозга после военной травмы» (1948), «Высшие корковые функ-
ции человека и их нарушения при локальных поражениях мозга»
(1964; 2-е изд.— 1969), «Потерянный и возвращенный мир» (1971),
«Основы нейропсихологии» (1973), «Об историческом развитии
познавательных процессов» (1974), «Основные проблемы нейро-
лингвистики» (1975), посмертно изданные монографии «Язык и со-
знание» (1979), «Этапы пройденного пути. Научная автобиогра-
фия» (1982) и др. Многие работы А. Р. Лурия переведены на ино-
странные языки.
В хрестоматии приводятся выдержки из монографии А. Р. Лу-
рия «Язык и сознание».
Проблема языка и сознания *
Проблема психологического строения языка, его роли
в общении и формировании сознания является едва ли не
самым важным разделом психологии.
Анализ того, как строится наглядное отражение дейст-
вительности, как человек отражает реальный мир, в ко-
тором он живет, как он получает субъективный образ
объективного мира, составляет значительную часть всего
содержания психологии. Самое существенное заключается
в том, что человек не ограничивается непосредственными
* Лурия А. Р, Язык и сознание,— М., 1979.— С. 11—30.
108
впечатлениями об окружающем; он оказывается в состоя-
нии выходить за пределы чувственного опыта, проникать
глубже в сущность вещей, чем это дается в непосредствен-
ном восприятии. Он оказывается в состоянии абстрагиро-
вать отдельные признаки вещей, воспринимать глубокие
связи и отношения, в которые вступают вещи. Каким об-
разом это становится возможным, и составляет важнейший
раздел психологической науки.
Человек может не только воспринимать вещи, но может
рассуждать, делать выводы из своих непосредственных
впечатлений; иногда он способен делать выводы, даже ес-
ли не имеет непосредственного личного опыта. Если дать
человеку две посылки силлогизма: «Во всех районных
центрах есть почтовые отделения. X — районный центр»,
он легко сможет сделать вывод, что в месте X есть почто-
вое отделение, хотя он никогда в этом районном центре не
был и никогда о нем ничего не слышал. Следовательно, че-
ловек может не только воспринимать вещи глубже, чем
это делает непосредственное ощущение восприятия, он
имеет возможность делать заключение даже не на основе
наглядного опыта, а на основе рассуждения. Все это по-
зволяет считать, что у человека есть гораздо более слож-
ные формы получения и переработки информации, чем те,
которые даются непосредственным восприятием.
Сказанное можно сформулировать иначе: для человека
характерно то, что у него имеет место не только чувствен-
ное, но и рациональное познание, что человек обладает
способностью глубже проникать в сущность вещей, чем
позволяют ему его органы чувств, иначе говоря, что с пере-
ходом от животного мира к человеческой истории возни-
кает огромный скачок в процессе познания от чувственного
к рациональному. Поэтому классики марксизма с пол-
ным основанием говорили о том, что переход от чувствен-
ного к рациональному не менее важен, чем переход от не-
живой материи к живой.
Все это можно иллюстрировать на одном примере из
фактов эволюционной психологии. <...>
Наблюдения проводились над рядом животных, при-
надлежащих к различным видам: над птицами, собаками,
обезьянами. Перед животным ставился ряд баночек... На
глазах животного в первую банку помещалась приманка,
затем эта приманка закрывалась. Естественно, что живот-
ное бежало к этой банке, перевертывало ее и брало при-
манку. В следующий раз приманка помещалась под вто-
109
рой баночкой, и если только животное не видело эту при-
манку, помещенную под повой баночкой, оно бежало к
прежней банке, и лишь затем, не найдя приманки, бежало
ко второй, где и получало приманку. Так повторялось не-
сколько раз, причем каждый раз приманка помещалась
под следующую баночку. Оказалось, что ни одно животное
не может разрешить правильно эту задачу и сразу бежать
к следующей баночке, т. е. оно не может «схватить» прин-
цип, что приманка перемещается в каждую следующую
баночку ряда. В поведении животного доминируют следы
прежнего наглядного опыта и отвлеченный принцип «сле-
дующий» не формируется.
В отличие от этого маленький ребенок, примерно около
3,5—4 лет, легко «схватывает» принцип «следующий» и
уже через несколько опытов тянется к той баночке, кото-
рая раньше никогда не подкреплялась, но которая соответ-
ствует принципу перемещения приманки на следующее
место.
Это значит, что животное в своем поведении не может
выйти за пределы непосредственного чувственного опыта
и реагировать на абстрактный принцип, в то время как
человек легко усваивает этот абстрактный принцип и реа-
гирует не соответственно своему наглядному прошлому
опыту, а соответственно данному отвлеченному принципу.
Человек живет не только в мире непосредственных впеча-
тлений, но и в мире отвлеченных понятий, он не только
накапливает свой наглядный опыт, сформулированный в
системе отвлеченных понятий. Следовательно, человек, в
отличие от животных, может оперировать не только в на-
глядном, но и в отвлеченном плане, глубже проникая в
сущность вещей и их отношений.
Таким образом, в отличие от животных, человек обла-
дает новыми формами отражения действительности — не
наглядным чувственным, а отвлеченным рациональным
опытом. Такая особенность и характеризует сознание че-
ловека, отличая его от психики животных. Эта черта —
способность человека переходить за пределы наглядного,
непосредственного опыта — и есть фундаментальная осо-
бенность его сознания.
<...> Человек отличается от животного тем, что с
переходом к общественно-историческому существованию, к
труду и к связанным с ним формам общественной жизни
радикально меняются все основные категории его поведе-
ния.
110
Жизнедеятельность человека характеризуется общест-
венным трудом, и этот общественный труд с разделением
его функций вызывает к жизни новые формы поведения,
независимые от элементарных биологических мотивов.
Поведение уже не определяется прямыми инстинктивны-
ми целями; ведь с точки зрения биологии бессмысленным
является бросать в землю зерна вместо того, чтобы их
есть; отгонять дичь вместо того, чтобы ловить ее; или
обтачивать камень, если только не иметь в виду, что эти
акты будут включены в сложную общественную деятель-
ность. Общественный труд и разделение труда вызывают
появление общественных мотивов поведения. Именно
в связи со всеми этими факторами у человека создаются
новые сложные мотивы для действий и формируются те
специфически человеческие формы психической деятель-
ности, при которых исходные мотивы и цели вызывают
определенные действия, а действия осуществляются спе-
циальными, соответствующими им операциями.
В процессе общественно разделенного труда у людей и
появилась необходимость тесного общения, обозначения
той трудовой ситуации, в которой они участвуют, что и
привело к возникновению языка. На первых порах этот
язык был тесно связан с жестами и нечленораздельный
звук мог означать и «осторожнее», и «напрягись» и т. п.—
значение этого звука зависело от практической ситуации,
от действия, жеста и тона.
Рождение языка привело к тому, что постепенно воз-
никла целая система кодов, которые обозначали предметы
и действия; позже эта система кодов стала выделять при-
знаки предметов и действий и их отношения и, наконец,
образовались сложные синтаксические коды целых пред-
ложений, которые могли формулировать сложные формы
высказывания.
Эта система кодов и получила решающее значение для
дальнейшего развития сознательной деятельности челове-
ка. Язык, который сначала был глубоко связан с практи-
кой, вплетен в практику... постепенно стал отделяться от
практики и сам стал заключать в себе систему кодов, до-
статочных для передачи любой информации... В резуль-
тате общественной истории язык стал решающим орудием
человеческого познания, благодаря которому человек смог
выйти за пределы чувственного опыта, выделить призна-
ки, сформулировать известные обобщения или категории.
Можно сказать, что если бы у человека не было труда и
Ш
языка, у него не было бы и отвлеченного «категориаль-
ного» мышления.
Источники абстрактного мышления и «категориально-
го» поведения, вызывающие скачок от чувственного к ра-
циональному, надо, следовательно, искать не внутри че-
ловеческого сознания, не внутри мозга, а вовне, в обще-
ственных формах исторического существования человека.
Только таким путем... можно объяснить возникновение
сложных специфически человеческих форм сознательного
поведения. Только на этом пути мы можем найти объяс-
нение специфических для человека форм «категориаль-
ного» поведения. <...>
<...> Действительно ли язык (и связанные с ним
формы сознательной деятельности) является для человека
специфическим продуктом общественной истории?
Не существует ли язык и у животных, и если какие-то
аналоги «языка» можно наблюдать в животном мире, чем
эти аналоги отличаются от подлинного языка челове-
ка? <...>
<...> Под языком человека мы подразумеваем слож-
ную систему кодов, обозначающих предметы, признаки,
действия или отношения, которые несут функцию кодиро-
вания, передачи информации и введения ее в различные
системы... Все эти признаки характерны только для язы-
ка человека. «Язык» животных, не имеющий этих призна-
ков,— это квазиязык. Если человек говорит «портфель»,
то он не только обозначает определенную вещь, но и вво-
дит ее в известную систему связей и отношений. Если
человек говорит «коричневый портфель», то он абстра-
гируется от этого портфеля, выделяя лишь его цвет. Если
он говорит «лежит», он абстрагирует от самого предмета
и его цвета, указывая на его положение. Если человек
говорит «этот портфель лежит на столе» или «этот порт-
фель стоит около стола», он выделяет отношение объектов,
выражая целое сообщение. Следовательно, развитой язык
человека является системой кодов, достаточной для того,
чтобы передать, обозначить любую информацию даже вне
всякого практического действия.
Характерно ли такое определение для языка живот-
ных? На этот вопрос можно ответить только отрицательно.
Если язык человека обозначает вещи или действия, свой-
ства, отношения и передает таким образом объективную
информацию, перерабатывая ее, то естественный «язык»
животных не обозначает постоянной вещи, признака,
свойства, отношения, а лишь выражает состояние или пе-
112
реживания животного. Поэтому он не передает объектив-
ную информацию, а лишь насыщает ее теми же пережи-
ваниями, которые наблюдаются у животного в то время,
когда оно испускает звук (как это наблюдается у вожака
стаи журавлей или стада оленей) и производит известное
обусловленное аффектом движение. Журавль переживает
тревогу, эта тревога в его крике, а этот крик возбуждает
целую стаю. Олень, реагирующий на опасность подняти-
ем ушей, поворотом головы, напряжением мышц тела и
бегом, криком, выражает этим свое состояние, а осталь-
ные животные «заражаются» этим состоянием, вовлека-
ясь в его переживание. <...> «Язык» животных, следо-
вательно, не является средством обозначения предметов
и абстрагирования свойств и поэтому ни в какой мере не
может рассматриваться как средство, формирующее от-
влеченное мышление. Он является лишь путем к созда-
нию очень сложных форм аффективного общения.
Таким образом, человек отличается от животных на-
личием языка как системы кодов, обозначающих предме-
ты и их отношения, с помощью которых предметы вво-
дятся в известные системы или категории. Эта система ко-
дов ведет к формированию отвлеченного мышления, к фор-
мированию «категориального» сознания. <...>
СЕРЕБРЕННИКОВ БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ (род. 1915)
Советский лингвист, доктор филологических наук, профессор,
действительный член АН СССР, заслуженный деятель науки Ма-
рийской и Чувашской АССР, почетный профессор университета
г. Турку (Финляндия), почетный член Венгерской и Финской ака-
демий наук.
Филологическое образование получил в МИФ Л И (1940) по спе-
циальности «классические языки и литература». После окончания
аспирантуры (1945—1948) по кафедре сравнительной грамматики
индоевропейских языков МГУ им. М. В. Ломоносова — старший
преподаватель той же кафедры, затем зам. директора (1950—1955),
директор (1960—1964), зав. сектором общего языкознания Инсти-
тута языкознания АН СССР. В настоящее время заведует сектором
общего языкознания и сектором финно-угорских языков этого ин-
ститута. За диссертацию «Общие вопросы теории артикля и проб-
лема семантики употребления артикля в древнегреческом языке»
получил ученую степень кандидата наук (1949). Докторскую дис-
сертацию на тему «Категории времени и вида в финно-угорских
языках пермской и волжской групп» защитил в 1956 г.
Специалист в области общего и сравнительного языкознания,
финно-угроведения, тюркологии, индоевропеистики. Успешно раз-
рабатывает многие проблемы современного языкознания, такие,
как исторические процессы языкового развития, функционирова-
ние языка в обществе, язык и мышление, внутренние закономер-
ности структуры языка, типология и теоретические основы класси-
113
фикации языков. Его интересуют также актуальные проблемы
развития марксистской методологии языкознания, конкретное изу-
чение многообразных и разносистемных языков народов СССР.
Методологические принципы и теоретические положения, разраба-
тываемые Б. А. Серебренниковым, нашли свое отражение в трех-
томном труде «Общее языкознание» (1970—1973), соавтором и на-
учным редактором которого он является. (Трехтомник дважды пе-
реиздан в ГДР, переведен в Венгрии и Болгарии.)
Б. А. Серебренников опубликовал свыше 350 работ, среди ко-
торых такие, например, монографии, как «Грамматика финского
языка. Фонетика и морфология» (1958), «Категории времени и ви-
да в финно-угорских языках пермской и волжской групп» (1960),
«Историческая морфология пермских языков» (1963), «Историче-
ская морфология мордовских языков» (1967), «Об относительной
самостоятельности развития системы языка» (1968), «Вероятност-
ные обоснования в компаративистике» (1974), «О материалистиче-
ском подходе к явлениям языка» (1983) и др.
В хрестоматии помещена в сокращенном виде статья Б. А. Се-
ребренникова, в которой рассматривается проблема соотношения
языка и мышления.
К проблеме «язык и мышление»
(всегда ли мышление вербально?) *
Проблема взаимоотношения языка и мышления, не-
смотря на довольно значительное количество работ, по-
священных этой теме, до сих пор остается дискуссион-
ной. В языкознании и психологии существуют три
основные точки зрения, сущность которых сводится к сле-
дующему.
Одна группа лингвистов и психологов, к которой при-
мыкают также некоторые наши философы, утверждает,
что мышление совершается только на базе языка. В даль-
нейшем сторонников этой точки зрения мы будем для
краткости называть вербалистами.
Другая группа лингвистов и психологов допускает воз-
можность мышления без языка, признавая одновременно
и словесное мышление.
В основе этих взглядов лежит, очевидно, более широ-
кое понимание мышления как процесса отражения, вы-
ступающего в разных формах.
В 50-е годы в нашей стране получили распростране-
ние такие противоречивые утверждения, как, с одной сто-
* Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз.— 1977.— Т. 36, № 1.— С. 9—
17.
114
роны, тезис о том, что оголенных мыслей, свободных от
языковой природной материи, не существует и что только
идеалисты могут говорить о мышлении, не связанном
с природной материей языка, а с другой стороны, утвер-
ждение о том, что коль скоро глухонемые лишены язы-
ка, их мысли не могут возникать на базе языкового ма-
териала. Во втором утверждении по существу признает-
ся возможность внеязыкового мышления.
Существует еще одна точка зрения, по своему содер-
жанию близкая ко второй. Согласно этой точке зрения,
язык представляет собой только основной элемент мыш-
ления, но не единственный. Мышление имеет в качестве
своей чувственной основы не только язык, но и ощуще-
ния, восприятия, представления, которые возникают в про-
цессе воздействия природы на органы чувств человека, в
процессе практической деятельности людей. Первая сиг-
нальная система всегда в той или иной степени исполь-
зуется. У художников, например, первая сигнальная си-
стема преобладает над второй, у глухонемых мысли воз-
никают и существуют в основном на базе чувственных
ощущений Г
Группа вербалистов считает, что ее взгляды находят-
ся в полном соответствии с марксистским пониманием
взаимоотношения языка и мышления. Для подтверждения
правильности этого тезиса приводятся следующие аргу-
менты: 1) тезис «мышление совершается только на базе
языка» находит поддержку в трудах классиков марксиз-
ма; 2) он подтверждается новейшими исследованиями
внутренней речи, которая якобы всегда сопровождается
внутренним проговариванием слов, что находит выраже-
ние в движении произносительных органов, регистрируе-
мом специальной аппаратурой; 3) уровень чувственного
сознания есть лишь благоприятная предпосылка образо-
вания логической мысли. Обобщенные ощущения невоз-
можны; 4) утверждение о возможности мышления без
языка есть чистый идеализм.
Рассмотрим последовательно все эти четыре аргумента.
Действительно ли высказывания классиков марксизма
о соотношении языка и мышления подтверждают утвер-
ждение вербалистов о невозможности мышления без
языка?
Обратимся сначала к известной работе Ф. Энгельса
1 Руднев А. Г. Проблема формы и содержания в языке. Л.,
1959, с. 6, 7.
115
«Роль труда в процессе превращения обезьяны в чело-
века».
<...> «Сначала труд, а затем и вместе с ним члено-
раздельная речь явились двумя самыми главными стиму-
лами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно
превратился в человеческий мозг, который при всем его
сходстве с обезьяньим далеко превосходит его по величи-
не и совершенству» 2. «Труд,— говорит далее Энгельс,—
начинается с изготовления орудий» 3. Энгельс совершен-
но определенно говорит о том, что труд возник раньше
того момента, когда люди стали говорить.
Современная психология ясно показывает, что приго-
товление даже самого примитивного орудия невозможно
без наличия мышления, совершенно сознательного, а не
инстинктивного использования жизненного опыта, уста-
новления целого ряда причинных связей, обобщений и
умозаключений.
«Умозаключение,— справедливо замечает И. В. Коп-
нин,— возникает из потребности трудовой деятельности
человека, специфическая особенность которой заключает-
ся в том, что в сознании человека еще до начала труда
имеется предварительный готовый результат его. Прежде
чем произвести вещь, он идеально воспроизводит весь
производственный процесс от начала до конца. Этот про-
цесс невозможен без умозаключения» 4. Стало быть, люди
стали говорить друг с другом, обладая уже сравнительно
развитым мышлением.
<...> Выражение Маркса «Язык так же древен, как
и сознание» необходимо понимать в том смысле, что язык
и сознание представляют два необходимых условия су-
ществования общества. Язык есть средство, орудие, при
помощи которого люди обмениваются мыслями и добива-
ются взаимного понимания, без которого общественное
сознание немыслимо. Общественное сознание не могло бы
возникнуть без языка, поскольку опыт познания мира
отдельными индивидами может превратиться в коллек-
тивный опыт только при посредстве языка.
Не случайно Маркс особо подчеркивает эту мысль —
2 Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в
человека.— Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1950, с. 135.
3 Там же, с. 137.
4 Копнин И. В. Формы мышления и их роль в познании (авто-
реф. докт. дис.). М., 1955, с. 22.
116
«язык есть практически существующее и для других лю-
дей...» и т. д.
Обмен мыслями является постоянной жизненной не-
обходимостью, так как без него невозможно наладить сов-
местные действия людей, невозможно само существова-
ние общественного производства. Без языка общество
перестает существовать как общество. Язык и сознание —
два необходимых условия существования общества. Имен-
но в этом смысле следует понимать выражение Маркса
«язык так же древен, как и сознание», поскольку язык и
сознание — два неотъемлемых атрибута общества, без
наличия которых оно перестает существовать.
Маркс вовсе не исключает возможности примитивного
животного сознания до возникновения языка и человече-
ского общества. У Маркса есть выражение «чисто живот-
ное сознание природы».
Говоря о начале возникновения сознания, Маркс за-
мечает: «Начало это носит столь же животный характер,
как и общественная жизнь на этой ступени; это — чисто
стадное сознание, и человек отличается здесь от барана
лишь тем, что сознание заменяет ему инстинкт, или же,—
что его инстинкт осознан» 5.
Следовательно, человеческое сознание, по Марксу,
развивается из животного сознания, и когда Маркс го-
ворит: «язык так же древен, как и сознание», он имеет
в виду общественное сознание вполне развитого и сло-
жившегося человеческого общества, поскольку стадо жи-
вотных лишено общественного сознания и не может быть
сравнимо с человеческим обществом.
Может быть, мнение вербалистов о том, что мышле-
нии может осуществляться только на базе языка, подтвер-
ждается выражением Маркса «На «духе» с самого начала
лежит проклятие — быть «отягощенным» материей, кото-
рая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха,
звуков,— словом, в виде языка».
У Маркса сопрягаются две стороны в понимании мате-
риального: «чувственно осязаемое (звуки языка)» и зави-
симость сознания от реального бытия людей. В этом со-
четании первое подчинено второму. Сознание людей
является отражением реальной жизни, но общественным
сознанием оно становится при помощи чувственно воспри-
нимаемых слов и форм языка. Значит... оно и в этом слу-
чае не выступает как чистое сознание, т. е. оторванное
5 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. III, с. 30.
117
от всего материального. Здесь нет даже ни малейшего
намека на то, что мышление невозможно без языка.
Маркс всюду говорит об общественном сознании и самым
тесным образом связанном с ним языке.
Отстаивая свои взгляды, вербалисты могли бы опе-
реться еще на одно высказывание К. Маркса, содержа-
щееся в его работе «Немецкая идеология». «Язык,— гово-
рит Маркс,— есть непосредственная действительность
мысли». Отсюда вербалисты делают вывод: «Мышление
существует только на базе слов». Но о какой действитель-
ности здесь идет речь?
Эта фраза дана у Маркса в таком контексте: «Для фи-
лософов одна из наиболее трудных задач — спуститься
из мира мысли в действительный мир. Язык есть непо-
средственная действительность мысли. Так же как фило-
софы обособили мышление в самостоятельную силу, так
должны были они обособить язык в некое самостоятель-
ное, особое царство. В этом тайна философского языка,
в котором мысли, в форме слов, обладают своим собствен-
ным содержанием. Задача спуститься из мира мыслей в
действительный мир превращается в задачу спуститься
с высот языка к жизни» 6. «Философам достаточно было
бы свести свой язык к обыкновенному языку, от которого
он абстрагирован, чтобы узнать в нем извращенный язык
действительного мира и понять, что ни мысли, ни язык
не образуют сами по себе особого царства, что они — толь-
ко проявления действительной жизни» 7.
Для того чтобы правильно понять смысл этого выска-
зывания Маркса, необходимо прежде всего уяснить, ка-
кой язык Маркс имеет в виду. Маркс обращает свое вни-
мание прежде всего на язык философов. Философы, по
выражению Маркса, обособили мышление в самостоя-
тельную силу, определяющую сознание. Совершенно есте-
ственно, что и их философский язык, отражающий эти
взгляды, также превратился в нечто оторванное от реаль-
ной действительности. Поэтому Маркс ставит перед фи-
лософами задачу спуститься из мира мысли в действи-
тельный мир, спуститься с высот философского языка к
жизни, «свести свой философский язык к обыкновенному
языку, от которого он абстрагирован, чтобы узнать в нем
извращенный язык действительного мира», отражающе-
го реальную действительность.
6 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. III, с. 448.
7 Там же, с. 449.
118
Язык, по Марксу,— непосредственная действитель-
ность мысли, отражающей действительный мир, а не вы-
ражение мысли, определяющей человеческое сознание.
Мысль, выраженная в языке, становится действительной
11 в другом смысле, т. е. доступной для других членов
общества.
Именно в этом заключается истинный смысл выше-
приведенного высказывания о языке как реальной дей-
ствительности мысли, а не о том, что мышление возмож-
но только на базе языка. Внеязыковые формы мышления
также отражают действительность. Подтверждением того,
что мышление на базе слов не является единственной фор-
мой мышления, может служить одно из высказываний
Маркса: «Даже основной элемент мышления, элемент, в
котором выражается жизнь мысли,— язык — чувственной
природы» 8.
Таким образом, Маркс, считая язык основным элемен-
том мышления, допускает существование и других эле-
ментов.
Отсюда можно сделать только один вывод: высказы-
вания классиков марксизма о соотношении языка и мыш-
ления пе подтверждают тезиса вербалистов о невозмож-
ности мышления без языка.
Новейшие исследования внутренней речи, говорят вер-
балисты, доказывают, что внутренняя речь сопровожда-
ется движениями произносительных органов — языка, го-
лосовых связок, точно регистрируемыми специальной аппа-
ратурой. Это утверждение, произносимое в общем виде,
неточно.
Существуют два типа внутренней речи — развернутая
и редуцированная. Развернутая внутренняя речь — это
говорение про себя. Приглушенные движения произноси-
тельных органов здесь возможны, но они носят следовый,
рефлекторный характер и совершаются по инерции, не
имея особых функций. Появление во внутренней речи
образных и звуковых представлений может их преры-
вать. Степень интенсивности этих движений неодинако-
ва. Она варьирует в зависимости от легкости или трудно-
сти содержания внутренней речи. Но существует и дру-
гая, так называемая сокращенная форма внутренней
речи. Вот некоторые ее характеристики.
С синтаксической стороны эта форма речи крайне от-
рывочна, фрагментарна и сокращена по сравнению с вну-
8 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. III, с. 630.
119
тренней речью. Для нее характерно упрощение синтаксиса,
минимум синтаксической расчлененности, высказывание
мысли в сгущенном виде, значительно меньшее количе-
ство слов. Эта речь производит впечатление чрезвычайной
фрагментарности и недоразвитости. Во внутренней речи
этого типа содержатся не столько слова, сколько трудно-
уловимые намеки на них, выражаемые в каких-то эле-
ментах артикулирования. Слова здесь представляют кон-
денсированное выражение смысловых групп. Говорят,
что в данном случае даже нет слов в их грамматическом
значении, а лишь некоторые элементы артикулирования,
которые становятся носителями общего смысла.
Психологи, руководствующиеся тезисом о вербально-
сти мышления, решают задачу редуцированной внутрен-
ней речи довольно просто: сокращенная форма внутренней
речи (мышление намеками слов) возникает только на
основе предшествующего словесно-рассуждающего мыш-
ления9. Внутренняя речь возникает из внешней, являет-
ся ее психической трансформацией.
Рассмотрим теперь наше собственное понимание взаи-
моотношения языка и мышления.
Первая сигнальная система, представляющая некую
сумму непосредственных раздражителей, способна дать
человеку представление о предметах и явлениях окру-
жающего мира и их закономерных связях. Она способ-
ствует накоплению знаний о мире и образованию в мозгу
человека различных ассоциативных и логических связей.
Первая сигнальная система порождает различные типы
несловесного мышления, которые так же материальны,
логичны и способны отражать мир, как и вербальное
мышление.
Абсолютно резких граней между чувственным и аб-
страктным нет. Уже в самом акте ощущения присутству-
ет синтез. Живому организму свойственна примитивная
генерализация раздражителей (примитивные формы об-
общений) .
По мнению И. П. Павлова, в коре головного мозга
может иметься группированное представительство явлений
внешнего мира. Этой форме обобщенного отражения яв-
лений Павлов придавал очень большое значение и рас-
сматривал ее как прообраз понятий, возникающий без
слов 10.
9 Соколов А. Н. Внутренняя речь и мышление. М., 1968, с. 101.
10 Кольцова М. М. Обобщение как функция мозга. Л., 1967,
с. 12, 13.
120
Словесное мышление является чистым порождением
языка. Оно возникло из необходимости озвучивания речи
и придания ей линейного характера. Это только один из
типов мышления. До возникновения речи у человека су-
ществовали различные типы несловесного мышления, ко-
торые сосуществуют со словесным мышлением и в на-
стоящее время.
Несловесное мышление по своему типу резко отлича-
ется от словесного. Оно не требует развертывания линей-
ного построения предложения с субъектно-предикатной
структурой. При виде предмета могут мгновенно сраба-
тывать различные ассоциативные и следственно-логиче-
ские связи.
Определенность самих ощущений связана с синтезом
различных отношений. Постулируемая некоторыми наши-
ми учеными стадия чистого чувственного познания явля-
ется фикцией.
Создание инвариантного образа предмета как пред-
ставителя класса предметов обусловливается не степенью
развитости абстрактного мышления, но чисто биологичес-
кими особенностями человека, а также животных и пре-
жде всего несовершенством памяти. То же самое отно-
сится и к представлениям о типичных связях между яв-
лениями окружающего нас мира.
Наличие в сознании людей инвариантных образов пред-
метов как представителей классов предметов и предста-
влений о типичных связях создает необходимую базу для
возникновения различных типов неречевого мышления.
Следовательно, люди могли познать в известной мере
окружающую действительность до того, как у них возник
язык.
Широко распространенное мнение, будто бы до появ-
ления звукового комплекса обобщение было невозможно
и что только звуковой комплекс порождает понятие, само
по себе глубоко неверно. Понятие образуется независимо
от звукового комплекса. Звуковой комплекс играет только
роль метки, выступает как средство отличения одного по-
нятия от другого в процессе речи.
Существует непреложный закон: прежде чем дать на-
именование какому-либо предмету, необходимо сначала
знать то, что ты собираешься назвать. Но познание не-
возможно без мышления, без наличия определенного
опыта. Следовательно, рождению каждого слова в языке
предшествовала какая-то мыслительная деятельность,
связанная с познанием предмета.
121
Ничего нет недопустимого в том, если мы будем утвер-
ждать, что мысль предшествует речи в тот момент, когда
мы собираемся что-то сказать. В данном случае было бы
очень уместно привести некоторые высказывания извест-
ных американских психологов Дж. Миллера, Е. Галан-
тера и К. Прибрама.
«У нас есть очень отчетливое предвосхищение того,
что мы собираемся сказать, и наш выбор нужных слов
зависит от чего-то гораздо большего, чем предшествующие
элементы нашего высказывания. У нас есть план пред-
ложения, и когда мы формулируем его, мы имеем отно-
сительно ясное представление о том, что мы собираемся
сказать» и. И далее: «План-предложение, по-видимому,
должен в общем определиться до того, как можно выде-
лять слова, которые мы собираемся высказать» 11 12. Отсюда
следует, что план-предложение осуществляется пе на ба-
зе слов.
Необычная фрагментарность и свернутость редуциро-
ванной внутренней речи объясняется преобладанием в
данный момент в мышлении человека различных несло-
весных его форм.
Различных типов несловесного мышления довольно
много. Существует тип наглядного мышления, выражаю-
щийся в ориентации в какой-нибудь обстановке. Механизм
мышления здесь сводится к пониманию предметов и яв-
лений в их естественной связи. Необычайно распростра-
нен тип практического мышления, когда мышление осу-
ществляется в осмысленных движениях, например, шофер
поворачивает рулевое колесо, женщина вяжет чулок, то-
карь обтачивает детали и т. п. Особый тип мышления
наблюдается у людей, играющих в шахматы, у художни-
ков и скульпторов, у изобретателей и т. п.
Органы чувств дают нам более богатую и разнообраз-
ную информацию о мире по сравнению с тем, что дает
нам язык. Наше мышление было бы очень бедно, если бы
мы ограничивались только словесным мышлением и сло-
весное мышление не дополнялось бы другими типами
мышления.
В реальной действительности мышление человека
представляет совокупность различных типов мышления,
постоянно сменяющих друг друга и взаимно переплетаю-
11 Миллер Дж., Галантер Е. и Прибрам К. План и структура
поведения. М., 1956, с. 156.
12 Там же.
122
щихся. Мышление без слов так же возможно, как мыш-
ление на базе слов. Словесное мышление — это один из
типов мышления.
АД AM АР ЖАК (1865—1963)
Известный французский математик. После окончания Нор-
мальной школы работал преподавателем математики в лицее, на
факультете наук в Бордо. С 1897 г. профессор в Сорбонне, а с 1909
по 1937 г — в Коллеж де Франс. Как профессор читал лекции так-
же в Политехнической школе Парижа (1912—1937). Член Париж-
ской академии наук (с 1912 г.), а также член многих иностранных
академий (в том числе и Академии наук СССР — с 1929 г.). Почет-
ный доктор многочисленных университетов. Многократный лауреат
премий Institut de France — объединения пяти французских ака-
демий. Известен в научном мире как исследователь в различных
областях математики, особенно в области аналитических функций,
вариационного исчисления и функционального анализа, уравнений
в частных производных. Уделял много внимания вопросам школь-
ного преподавания математики. В списке опубликованных работ
Ж. Адамара указано 325 названий (см.: Леви Поль. Жак Адамар//
Успехи математических наук.— М., 1964.— Т. 19, вып. 3(117).—
С. 170—182).
Ж. Адамар интересовался не только математикой и физикой.
Его влекли также ботаника и история науки, методика преподава-
ния и психология изобретения в области математики, особенности
процесса мышления людей разных областей умственной деятель-
ности и многое другое. Анализу творческого мышления человека,
роли подсознания в процессе творчества посвящена книга Ж. Ада-
мара «Исследование психологии процесса изобретения в области
математики» (перевод с французского.— М., 1970), извлечения из
которой приведены в хрестоматии.
Слова и мысли без слов *
Наиболее классическим типом знаков, которые могут
кооперироваться с мыслями, являются слова. Мы здесь
находимся перед любопытным вопросом, мнения по кото-
рому являются совершенно различными.
Впервые я обратил внимание на этот вопрос, когда в
1911 г. я прочел в «Ье Темрз» Ч «Идея может быть понята
лишь с помощью слов и существует лишь с помощью
слов...». У меня сложилось твердое впечатление, что идеи
* Адамар Ж. Исследование психологии процесса изобретения
в области математики.— М., 1970,— 152 с.
1 «Время» — французская газета тех лет.— Прим. ред. пере-
вода.
123
редактора по рассматриваемому вопросу были довольно
посредственными.
Но еще более поразительным для меня было узнать,
что такой известный филолог и востоковед, как Макс
Мюллер, утверждает2, что никакая мысль невозможна без
слов... и даже написал следующую фразу, совершенно
непонятную для меня: «Как мы знаем, что небо сущест-
вует и что оно голубое? Знали ли бы мы небо, если бы
не было для него названия?» И он не только... допускает,
что «без языка человек никогда не мог бы достигнуть
своего разума», но он также прибавляет, что без языка
человек не мог бы никогда обладать даже чувствами. Раз-
ве глухонемые лишены всех чувств?
Это заявление Макса Мюллера является тем более лю-
бопытным, что он заявляет, что в том факте, что мысль
невозможна без слов, он находит аргумент против всякой
теории эволюции, доказательство, что человек не мог
произойти ни от какого животного. Но со значительно
большим основанием заявление Макса Мюллера можно
было бы повернуть против него самого, принимая во вни-
мание, например, книгу Келера «Mentality of Apes» 3 и
действия его шимпанзе, действия, которые подтверждают
их способность к рассуждениям.
Макс Мюллер дает исторический обзор мнений, вы-
сказанных по вопросу об использовании слов в мышлении
(из которого мы проанализируем наиболее существен-
ные) ; обзор этот не лишен интереса, во-первых, сам по
себе и затем в связи с той точкой зрения, которую он за-
щищает. Мы там, например, находим, что первоначально
греки использовали одно и то же слово logos для обозна-
чения разговорного языка и мысли, и только позднее ста-
ли различать эти два понятия...
<...> В Германии был лишь один период около
1800 г. (Гумбольдт, Шеллинг, Гегель, Гердер), когда фи-
лософские умы были близки к «правде» (т. е. к мнению
Макса Мюллера). Гегель коротко замечает: «Мы думаем
словами» — как будто бы никто никогда не подвергал это
сомнению.
Но другие великие философы нового времени не так
уверены в идентичности речи и разума. Действительно,
2 Max Muller “Three Introductory Lectures on the Science of
Thought”, Лондон, 1887; см. также более полный его труд “The
Science of Thought”, опубликованный в том же году.
3 Kohler “Mentality of Apes”. N. Y. 1923; см., например, экспе-
римент с шарнирно-сочлененной палкой.
124
самые значительные среди них — идет ли речь о Локке
и Лейбнице или даже о Канте и Шопенгауэре и более
близком к ним Джоне Стюарте Милле — согласны между
собой в своих сомнениях. Это не значит, что Лейбниц не
думает словами...
Прежде всего, раздался авторитетный голос перво-
классного мыслителя Франсиса Гальтопа, выдающегося
генетика, который... выпустил, кроме всего прочего, важ-
ное произведение по психологическим вопросам. Большая
привычка к самонаблюдению, которую он имел, позволила
ему утверждать, что его ум никогда не работал в соот-
ветствии с тем стандартом, который Макс Мюллер счи-
тает единственным. Играет ли Гальтон в бильярд и рас-
считывает траекторию бильярдного шара, или изучает
вопросы, более возвышенные и более абстрактные, его
мысли никогда не сопровождаются словами.
Эта склонность ума Гальтона не лишена для него не-
удобства; вот что он пишет: «Тот факт, что я не могу
свободно думать словами, является для меня серьезной
помехой, когда я что-либо пишу; еще более, когда я объ-
ясняюсь. Часто случается, что после того, как я долго
работал и достиг результатов, которые для меня совер-
шенно ясны и удовлетворительны и которые я хочу вы-
разить словами, я должен настраивать себя в совершенно
другом интеллектуальном плане. Я должен перевести
свои мысли на язык, который дается мне нелегко. Я те-
ряю много времени, отыскивая подходящие слова и фра-
зы, и я отдаю себе отчет, что, когда мне приходится вы-
ступать без подготовки, меня часто трудно понять из-за
такой неуклюжести речи, а отнюдь не из-за неясности мо-
их представлений. <...>».
Я хотел воспроизвести полностью это заявление Галь-
тона, потому что в его случае я узнаю свой собственный,
включая досадное следствие, из-за которого я переживаю
то же, что и он.
Тот факт, что Макс Мюллер не может вспомнить мол-
нию, не подумав о ее названии, не означает, что «мы» не-
способны это сделать. Что касается меня, то когда я вспо-
минаю молнию, я вижу мысленно ее вспышку, которую я
наблюдал много раз, и мне потребовалось бы мгновение
размышления — короткое, конечно, но обязательно мгно-
вение,— если бы я пожелал вспомнить соответствующее
слово. В точности так же, как для Гальтона, такой пере-
125
вод мысли на язык требует от меня всегда более или ме-
нее напряженного усилия. Являются ли стихи Буало
То, что верно понято, ясно произносится,
И слова для этого рождаются легко
справедливыми по отношению к другим людям или нет,
верно то, что они не таковы для меня. У меня для этого
есть осязаемое доказательство — я бы мог сказать «объ-
ективное» — то, что мне трудно прочесть лекцию на лю-
бую тему, кроме математической, если я не написал ее
целиком — единственный способ избежать постоянного и
мучительного колебания в выражении мыслей, которые
для меня совершенно ясны.
Гальтон справедливо замечает, насколько странно то,
что другие умы отличны от него; ошибка эта является
очень общей, но поразительно обнаружить ее у человека,
привыкшего к психологическим исследованиям. Напри-
мер, как мы только что видели, различия между умами
неоспоримы... <...>
<...> Я хотел понять, что же происходит в моем уме,
когда я начинаю строить или понимать математическое
рассуждение. <...>
Я утверждаю, что слова полностью отсутствуют в моем
уме, когда я действительно думаю, и что я полностью
отождествил бы свой случай и случай Гальтона в том
смысле, что, когда я услышу или прочитаю вопрос, все
слова исчезают точно в тот момент, когда я начинаю ду-
мать; слова появляются в моем сознании... только после
того, как я окончу или заброшу исследование...
Я думаю, что существенно также подчеркнуть, что я
веду себя так не только по отношению к словам, но и по
отношению к алгебраическим знакам. Я их использую,
когда я делаю простые вычисления; но каждый раз, когда
вопрос кажется более трудным, они становятся для меня
слишком тяжелым багажом: я использую в таком случае
конкретные представления, но они совершенно другой
природы.
Пример такого типа известен в истории науки, он был
дан Эйлером, чтобы объяснить... свойства силлогизмов.
Эйлер представляет общие идеи кругами; если мы должны
думать о двух категориях вещей А и В так, что каждая
вещь А есть В, мы представляем себе круг А внутри кру-
га В. Если, напротив, никакой элемент А не В, мы пред-
ставляем себе круг А целиком вне круга В; если же, на-
конец, лишь некоторые элементы А есть В, то два круга
должны пересекаться.
126
Итак, если я должен думать о каком-нибудь силлогиз-
ме, я о нем думаю не словами — слова мне не позволили
бы понять, правилен ли силлогизм или ложен,— а с по-
мощью интерпретации, аналогичной интерпретации Эйле-
ра, пользуясь, однако, не кругами, а какими-то пятнами
неопределенной формы, так как для того, чтобы представ-
лять себе эти пятна находящимися одно внутри или вне
другого, я не должен их видеть имеющими строго опре-
деленную форму.
Для математиков, которых я опросил в Америке, яв-
ления в большинстве своем аналогичны тем, которые я
заметил на собственном опыте. Практически все... избе-
гают не только мысленного употребления слов, но так же,
как и я, мысленного употребления точных алгебраических
или других знаков; как и я, они используют расплывча-
тые образы. Имеется два или три исключения, самым
важным из которых является математик Джордж Бирк-
гоф, один из наиболее выдающихся во всем мире, который
имеет привычку представлять себе математические знаки
и мысленно с ними работать. Норберт Винер отметил, что
ему случается думать и со словами, и без слов. Джесси
Дуглас обычно думает без слов и алгебраических знаков;
в конце работы его мысль связывается со словами, но
лишь с их ритмом, в результате чего получается своего
рода азбука Морзе, где отчетливо лишь число слогов. <...>
Естественно, я опросил и одного из самых авторитет-
ных ученых нашей эпохи — профессора Эйнштейна... Вот
его ответ:
«В этом письме я пытаюсь кратко и по мере моих сил
ответить на ваши вопросы, по я сам не удовлетворен свои-
ми ответами...
Слова, написанные или произнесенные, не играют, ви-
димо, ни малейшей роли в механизме моего мышления.
Психическими элементами мышления являются некото-
рые более или менее ясные знаки или образы, которые
могут быть «по желанию» воспроизведены и скомбини-
рованы.
Существует, естественно, некоторая связь между этими
элементами и рассматриваемыми логическими концепция-
ми. Ясно также, что желание достигнуть в конце концов
логически связанных концепций является эмоциональной
базой этой достаточно неопределенной игры в элемен-
ты, о которых я говорил. Но с психологической точки зре-
ния эта комбинационная игра, видимо, является основной
127
характеристикой творческой мысли — до перехода к ло-
гическому построению в словах или знаках другого типа,
с помощью которых эту мысль можно будет сообщать дру-
гим людям.
Элементы, о которых я только что говорил, у меня
бывают обычно визуального или изредка двигательного
типа. Слова или другие условные знаки приходится поды-
скивать (с трудом) только во вторичной стадии, когда
игра ассоциаций дала некоторый результат и может быть
при желании воспроизведена.
Из того, что я сказал, ясно, что игра в элементы на-
целена на аналогию с некоторыми разыскиваемыми логи-
ческими связями».
Что касается «обычного» мышления, то профессор
Эйнштейн объясняет, что его образы являются «зритель-
ными или двигательными. На том этапе мышления, когда
слова почти не появляются, образы являются чисто слу-
ховыми, слова, же, как я уже говорил, появляются лишь
во второй стадии...». <...>
Случай Г. Пойя — я намерен говорить только о лю-
дях, сделавших безусловно важные открытия — совершен-
но другой. Чтобы закончить работу, он использует слова:
«Я думаю,— писал он мне,— что решающая идея, которая
приводит к решению проблемы, достаточно часто бывает
связана с хорошо выработанным словом или фразой. Сло-
во или фраза проясняет ситуацию, или, говоря вашими
словами, дает вещам облик. Они могут немного предше-
ствовать решающей идее, или следовать за ней непосред-
ственно, или могут появиться одновременно с ней... Точ-
ное слово, тонко подобранное, помогает восстановить ма-
тематическую идею, может быть, менее полно и менее
объективно, чем чертеж или математическая запись, но
аналогичным образом... это может способствовать тому,
что оно останется связанным с идеей». Более того, он счи-
тает, что удачное обозначение — т. е. удачно выбранная
для обозначения математической величины буква — мо-
жет принести подобную же помощь и что некоторые ка-
ламбуры, плохие или хорошие, также могут быть полез-
ными для этого. <...>
Мысленные образы математиков, от которых я получил
ответы, чаще всего бывают зрительными, но они могут
быть также и другого типа, например, двигательными.
Могут быть и слуховые образы: но даже в этом случае,
как это показывает пример Дж. Дугласа, они сохра-
128
пяют свой неопределенный характер4. Для Купмана
«образы имеют скорее символическую, чем изобразитель-
ную связь с рассматриваемыми математическими идея-
ми» — заявление, аналогичность которого со сказанным
выше очевидна. Наблюдения профессора Купмана сходны
с моими и в том, что такие образы возникают в полном
сознании, тогда как соответствующие рассуждения вре-
менно остаются в «прихожей».
То же самое мы можем сказать и о наблюдениях Ри-
бо 5, собранных им во время опроса математиков. Неко-
торые из них говорили, что думают чисто алгебраическим
образом, с помощью знаков; другие всегда нуждаются
в «геометрическом представлении», «построении», даже
если они его рассматривают как простую «фиксацию».
Я опрашивал лишь нескольких человек, из других от-
раслей умственной деятельности. Их ответы различны, и
я не могу утверждать, что результаты не могут отличать-
ся от тех, которые мы здесь приводим...
Несколько ученых мне говорили о мысленных образах,
совершенно аналогичных описанным выше. Например...
профессор Леви-Строс, когда думает над трудным вопро-
сом, касающимся его этнографических исследований, ви-
дит, как и я, неопределенные схематические образы,
которые обладают, кроме того, замечательным свойством
быть трехмерными. Несколько химиков, будучи опрошен-
ными, также ответили, что думают абсолютно без слов,
с помощью мысленных образов.
Мозг психолога Анре Майера ведет себя совершенно
другим образом: он мне говорил, что мысль ему приходит
в совершенно сформулированном виде, так что ему не
требуется никакого усилия, чтобы ее записать.
Было бы интересно узнать, как ведут себя в этом
смысле врачи во время такого трудного акта, как уста-
новление диагноза. Я имел возможность спросить об этом
одного из наиболее известных медиков; он ответил, что
думает в этих случаях без помощи слов, хотя и исполь-
зует слова в своих теоретических и научных исследова-
ниях.
4 Один из профессоров Колумбийского университета мне напи-
сал, что у него математические раздумья сопровождаются обычно
визуальными изображениями и почти никогда никакими словами,
кроме тех, которые выражают удивление, раздражение, экзальта-
цию и т. д.
5 Th. Ribot. «Evolution des Idees Generales», p. 143.
5 Зак. 2555	^29
Тип мышления, кажущийся сперва очень странным,
был открыт психологом Рибо 6, который встречал его ча-
ще, чем этого можно было бы ожидать: он называет это
«визуальным типографским типом». Этот тип мышления
состоит в том, что идеи предстают в форме соответствую-
щих напечатанных слов. Первое открытие, которое сде-
лал по этому поводу Рибо, касалось человека, которого
он характеризует как хорошо известного физиолога; для
этого человека слова «собака», «животное» (он жил среди
собак и ежедневно ставил на них опыты) не сопровожда-
лись никакими образами, но он их видел напечатанными.
Точно так же, когда он слышал имя близкого друга, он
его видел напечатанным, и ему нужно было сделать уси-
лие, чтобы увидеть лицо этого друга. Так же было со сло-
вами «вода», «углекислый газ» или «водород»; его рас-
судок видел напечатанными либо их название, либо их
химический знак. Рибо был очень удивлен этим заявле-
нием, в искренности и точности которого он не мог со-
мневаться, но позднее он заметил, что этот случай не был
единственным и что подобное явление встречается у мно-
гих людей.
Более того, по Рибо, люди, принадлежащие к этому
типу типографского видения, не могут представить, что
мысль других людей может протекать по-другому.
Это далеко не единичный пример того, что: 1) психо-
логия различных индивидов может существенно разли-
чаться; 2) в этом случае одному, быть может, почти не-
возможно попять состояние рассудка другого 7.
6 «L’Evolution des Idees Generales», p. 143.
7 Сколь парадоксальным это ни является, есть два примера
такого же типа из области математики. За несколько лет до пер-
вой мировой войны один математический вопрос, связанный с
метафизикой, вызвал в пашей среде оживленные споры, особенно
между мной и одним из моих лучших и наиболее уважаемых
друзей, крупным ученым Лебегом. Мы вынуждены были конста-
тировать, что по-разному понимаем очевидность — эту отправную
точку уверенности в мышлении всякого рода. <...>
Второй пример касается теории множеств. Когда в 1879—
1884 гг. Георг Кантор опубликовал свои результаты по этой теории
(являющейся теперь одной из основ современной науки), один
из этих результатов казался настолько парадоксальным и меняю-
щим наши основные понятия, что он вызвал решительную недоб-
рожелательность Кронекера, одного из ведущих математиков того
времени. В связи с этим Кропекер даже помешал Кантору получить
новый пост в немецких университетах, и ни одно из его произве-
дений не появилось в немецкой периодике. Нужно ли говорить,
130
Лишено ли неудобств мышление словами?
Разумеется, я должен опасаться того же отсутствия
понимания. Конечно, я должен засвидетельствовать, что
не понимаю, как возможны типографское или какое-ни-
будь словесное видение, и я с трудом могу себе помешать
думать словами Гете:
Denn wo Begriffe fehlen,
Da stellt ein Wort zur rechten Zeit sich ein * 8.
Но я не могу забывать о том, что такие люди, как
Макс Мюллер и другие, не из посредственностей, думают
именно так, хотя я и не могу их понять.
Для тех из нас, кто не думает с помощью слов, основ-
ная трудность в понимании тех, кто думает словами, со-
стоит в том, что мы не понимаем, как они могут быть
уверены в том, что не введены в заблуждение словами,
которые они используют...
Хотя по вопросу об употреблении слов в мышлении
встречаются еще различные мнения, теперь принято счи-
тать, что наличие слов необязательно. С другой стороны,
многие современные психологи, продолжая настаивать на
словах... заметили, как и мы, вмешательство неопределен-
ных образов, которые представляют идеи лишь симво-
лически...
Я не буду заниматься резюмированием этих произ-
ведений; но я не могу противостоять желанию воспроиз-
вести очень интересное сообщение, любезно адресованное
мне профессором Романом Якобсоном, который помимо
своих хорошо известных лингвистических работ проявля-
ет глубокий интерес к психологическим вопросам. Вот оно:
«Знаки — необходимая поддержка для мысли. Для
мысли, обращенной к обществу (стадия сообщения), и
для мысли, находящейся в процессе подготовки к этому
(стадия формулировки), наиболее обычной системой зна-
что доказательство этого результата является столь же ясным и
строгим, как и всякое другое математическое доказательство, и
не дает никаких оснований оспаривать его.
8 Ибо, где не хватает понятий, там вовремя словечко вставят.
См. «Фауст», ч. 1, пер. Б. Л. Пастернака, где эти строки переданы
так:
Бессодержательную речь
Всегда легко в слова облечь.— Прим. ред.
5*	131
ков является собственно речь; но внутренняя мысль, осо-
бенно когда это мысль творческая, охотно использует
другие системы знаков, более гибкие и менее стандарти-
зованные, чем речь, и которые составляют больше свобо-
ды, подвижности творческой мысли... Среди этих знаков
и символов надо различать, с одной стороны, условные
общепринятые знаки и знаки индивидуальные, которые,
в свою очередь, могут подразделяться на постоянные зна-
ки, употребляемые обычно, и знаки эпизодические, соз-
данные ad hoc и участвующие лишь в одном созидатель-
ном акте».
Этот замечательно точный и глубокий анализ порази-
тельно отчетливо освещает наблюдения типа тех, о кото-
рых мы говорили выше. Такое согласие между умами, ра-
ботающими в совершенно различных областях,— факт
замечательный.
МЕЩАНИНОВ ИВАН ИВАНОВИЧ (1883—1967)
Выдающийся советский языковед, археолог, академик Акаде-
мии наук СССР (1932), Герой Социалистического Труда (1945),
лауреат Государственной премии (дважды). Окочил юридический
факультет Петербургского университета (1907) и Археологический
институт в Петербурге (1910). По совету И. Я. Марра определился
в 1919 г. вольнослушателем на восточный факультет Петроград-
ского университета, специализируясь по грузинскому и халдскому
(урартскому) языкам. С 1922 г. начал читать на восточном фа-
культете лекции по халдоведению, которое стало в дальнейшем
его основной специальностью. С 1926 г.— доцент, а с 1930 г.— про-
фессор Ленинградского восточного института. И. И. Мещанинов
был директором Института антропологии, археологии и этногра-
фии АН СССР (1933—1937), Института языка и мышления АН
СССР (1935—1950), академиком-секретарем Отделения литературы
и языка АН СССР (1934—1950). Принимал активное участие в
организации научных исследований в национальных республиках
страны и подготовке национальных языковедческих кадров.
Научную деятельность И. И. Мещанинова можно условно под-
разделить на три этапа: 20-е годы, когда он занимался преимуще-
ственно археологическими раскопками (Северное Причерноморье
и Закавказье) и усиленным изучением халдского языка, увязывая
исследования с «яфетической теорией» Н. Я. Марра; 30—40-е годы,
когда И. И. Мещанинова начинают занимать теоретические пробле-
мы общего языкознания, в частности синтаксическая типология
языков; период после лингвистической дискуссии 1950 г. на стра-
ницах газеты «Правда», когда И. И. Мещаниновым была пере-
смотрена прежняя проблематика и намечены новые исследователь-
ские пути. Он обращается в этот период к морфолого-синтаксиче-
скому изучению языковых типов в синхронном плане.
Научно-педагогическая и общественно-политическая деятель-
ность И. И. Мещанинова многогранна. Ему принадлежит свыше
250 публикаций, среди которых такие монографии, как «Эламские
древности» (Пг., 1917), «Халдоведение. История древнего Вана,
132
включающая древнейшие сведения о Закавказье. Система письма
к чтения клинописных текстов халдов-урартов» (Баку, 1927),
«Язык Ванской клинописи. II. Структура речи» (Л., 1935), «Новое
учение о языке. Стадиальная типология» (Л., 1936), «Общее язы-
кознание. К проблеме стадиальности в развитии строя предложе-
ния» (Л., 1940). «Члены предложения и части речи» (М.—Л.,
1945), «Глагол» (Л., 1949), «Грамматический строй урартского язы-
ка». ч. 1—2 (Л., 1958—1963), «Структура предложения» (М.—Л.,
1963), «Эргативная конструкция в языках различных типов» (Л.,
1967). Перечень печатных трудов И. И. Мещанинова помещен в
сб. «Вопросы грамматики» (М., I960.—С. 12—28). Дополнение к
нему (Библиография с 1960 по 1966 г.) см. в статье В. М. Жирмун-
ского «Памяти академика И. И. Мещанинова» (Вопр. языкозна-
ния.— 1967 —№ 3.—С. 27).
В ряде работ И. И. Мещанинова выявляются сложные связи
языка с мышлением, что нашло отражение в учении о понятий-
ных категориях. Понятийные категории, согласно И. И. Мещани-
нову, будучи общими для всех языков, получают самое различное
выражение в языках. Они-то и служат, по мнению И. И. Мещани-
нова, основанием для сопоставительного изучения языков. Эти
идеи нашли воплощение, в частности, в статье «Соотношение логи-
ческих и грамматических категорий», выдержки из которой при-
водятся ниже.
Соотношение логических и грамматических категорий *
Человеческий коллектив, создающий язык, прибегает
к нему для удовлетворения своих потребностей общения,
вызванных сознательною деятельностью. В процессе совер-
шенствования сознательной деятельности коллектива
язык как продукт общества подвергается «стадиальным
переходам» с их длительными периодами структурных
перемен.
Речь человека первобытного общества отличается сво-
им качеством от речи человека уже развитого общества
с его новыми расширенными потребностями в организуе-
мой трудовой деятельности и создаваемых ею условиях
социального бытия. Такие же стадиальные переходы об-
наруживаются и в последующие периоды развития средств
общения, оказавшихся человеку необходимыми и осуще-
ствляемых различными приемами языковых построений.
Каждый язык при его длительном социальном использо-
вании вырабатывает свои структуры, но они устанавли-
ваются в нем не самостоятельно, а в зависимости от дей-
ствующих законов мышления. Человек строит свою речь,
отвечающую нормам его сознания, но для ее передачи он
прибегает к использованию соответствующих граммати-
* Язык и мышление.— М., 1967.— С. 7—16.
133
ческих форм. Длительно употребляясь, эти формы выра-
батывают свои закономерности в синтаксических и мор-
фологических сочетаниях слов, по которым продолжается
развитие структуры языка. Мышление ложится в основу
сознательной деятельности человека, который, удовлетво-
ряя возникающие у него потребности общения, создает
язык. Он, передавая логические категории мышления,
придает им формальное лингвистическое выражение, соз-
давая свои грамматические языковые категории, и том
самым устанавливается тема исследования: «Язык и мыш-
ление».
В соответствии с законами мышления устанавливают-
ся отношения между логическими категориями и грамма-
тическими, образующими в языке основную структуру
предложения с выработанными в нем приемами исполь-
зования этих категорий. Субъект (логическая категория)
может передаваться различными грамматическими кате-
гориями. Он может выступать как в отдельном члене пред-
ложения (подлежащем), так и в личных окончаниях гла-
гола, ср. иду, идешь, где субъект выражен личною формою
спряжения, относимою также к грамматическим катего-
риям. Они получают в языке положение устойчивое, но
ограниченное их связью с синтаксическим членением
предложения. Логические категории сохраняют свое са-
мостоятельное значение, независимое от синтаксической
конструкции предложения, и устанавливают связь языка
с мышлением, передавая логическое содержание образуе-
мым в языке грамматическим построениям.
В языке выделяются его грамматические категории, по
они сочетаются в сознательной речи человека с логиче-
скими, без которых не может строиться речь человека и
которые поэтому получают в ней ведущее значение. Вы-
ражение отношений между членами образуемого выска-
зывания устанавливается нормами сознания, но передает-
ся грамматическими приемами, выработанными каждым
отдельным языком по закрепляемым за ними системам
синтаксических построений. В русском языке члены пред-
ложения получают грамматическую форму по занимае-
мому ими положению, по которому глагол согласуется с
подлежащим, стоящим в именительном падеже. В агуль-
ском языке — языке лезгинской группы — глагол не име-
ет личного спряжения и по нему не различает переходных
и непереходных форм, но подлежащее при них переда-
ется разными падежами, ср. построение непереходного
предложения Зи балклан галатна ‘Моя лошадь устала’.
134
Безобъектное предложение, в котором субъект высказы-
вания представлен подлежащим балкъан, стоящим в абсо-
лютном (прямом, именительном) падеже. Ср. в том же
языке переходное предложение с тем же подлежащим
в активном падеже, от которого образуются косвенные
падежи: Балкган-ди зи ник барбатша ‘Лошадь мое поле
попортила’...
Одинаковое содержание предложения, передаваемое
в русском и лезгинском языках, использует те же логиче-
ские категории субъекта и предиката. Но их передача
грамматическими категориями при том же членении пред-
ложения требует различного грамматического оформле-
ния. Логическая категория субъекта передается в русском
языке единым именительным падежом подлежащего, то-
гда как в лезгинском языке та же логическая категория
субъекта получает свое выражение в разных падежах
подлежащего.
В приведенных примерах логические категории ложат-
ся в основу синтаксического построения предложения, по
непосредственно не отождествляются с грамматическим
оформлением выступающих в нем членов. Один и тот же
субъект получает в названных языках разные падежи
подлежащего. Субъект и предикат (логические катего-
рии) могут передаваться в строе языка грамматическими
категориями подлежащего и сказуемого, по могут иметь
свое выражение и не в них. Логические категории свя-
зываются с грамматическими, но не отождествляются
с ними. Члены предложения, выступая со значением
грамматических категорий, передают логические катего-
рии субъекта и предиката, которые сохраняют свое со-
держание независимо от синтаксического членения пред-
ложения. Предикативное значение глагола может заклю-
чаться и в его отглагольной форме. Причастие сохраняет
содержание предиката также и вне сказуемого: огонь по-
тух, потухший огонь, В бацбийском (тушинском) горском
восточнокавказском языке причастия изменяются по вре-
менам: тегб-уин ‘делающий есть’, тегб-йэн ‘сделавший
был’... Субъект и предикат могут передаваться наречием:
холодно (субъект испытывает состояние холода) и т. д.
Логические категории занимают ведущее положение,
устанавливая общую структуру предложения. Их грам-
матическое выражение получает в каждом языке свою
передачу по тем нормам, которые вырабатываются их син-
таксическими системами. <...>
135
* * *
Логические и грамматические категории образуют в их
взаимной связи остов всякого предложения, который вы-
деляется во всех языках и тем самым выражает «обще-
языковой субстрат». В его основу ложится не морфологи-
ческое, аналитическое и аморфное сочетание отдельных
слов, а синтаксическая конструкция всего предложения.
Оно строится на предикативных отношениях, выработан-
ных нормами мышления и передаваемых синтаксическими
грамматическими категориями, образующими основное
членение предложения.
В предложении выступают грамматически передавае-
мые категории мышления, выражающие действующее ли-
цо, само действие и связанные с ними члены высказыва-
ния. <...> В предложении логические категории могут
не только управлять его синтаксическими построениями,
но также и вступать в более тесную связь с их грамма-
тическою передачею. Устанавливаемые мышлением субъ-
ектные, объектные и атрибутивные отношения выделяют
ведущие и зависимые члены предложения. Подлежащее,
сказуемое, дополнения, определения и обстоятельства
выступают выразителями передаваемых разновидностей
этих отношений, устанавливаемых мышлением и получаю-
щих грамматическое оформление членов предложения.
Они выделяются во всех языках как их синтаксическая
общеязыковая подоснова.
Такой общеязыковой субстрат, основанный на синтак-
сическом (грамматическом) использовании логических
категорий, подвергается в историческом процессе разви-
тия языковых структур своим качественным измене-
ниям. <...>
* * *
Логические и грамматические категории, устанавли-
вающие всю структуру предложения, рассматриваются
исследователями как в их совокупности, так и каждый из
них в отдельности. «Расхождения между грамматикой и
логикой,— говорит Ж. Вандриес,— состоят в том, что
грамматические категории и логические очень редко по-
крывают друг друга; почти никогда число первых и вто-
рых не совпадает... Однако каковы бы ни были различия
в умственных навыках различных народов, существова-
ние некоторых основных черт нельзя отрицать. Есть обще-
136
человеческая логика, и главные логические категории мы
находим у всех мыслящих людей: они, естественно, лежат
в основе грамматических категорий» Ч Мне кажется, что
даваемую здесь формулировку следует несколько уточ-
нить, рассматривая логические категории в том виде, в
каком они выступают в языке, т. е. в неразрывной связи
с грамматическими, которые наличны и в аморфных со-
четаниях слов, устанавливаемых грамматическим при-
емом их местоположения.
Логические категории получают свое внешнее выра-
жение в языке. Для их передачи используются в языке
соответствующие грамматические построения. Логическое
содержание, соединяемое с его грамматическим выраже-
нием, образует в языке не обособленные, а совместно вы-
ступающие логико-грамматические категории, устанавли-
вающие грамматическую форму как в морфологических,
так и в аморфных конструкциях предложения. Эти выде-
ляемые в нем категории образуются абстрактной переда-
чей логического содержания и его же конкретизацией в
грамматической форме.
Логические и грамматические категории, получая в
языке общее логико-грамматическое значение, использу-
ют различные грамматические формы для выражения
вкладываемого в них содержания логических категорий.
При их широком использовании логико-грамматические
категории сохраняют свое синтаксическое значение в
структуре предложения, в оформлении его членов и вы-
ступающих в них частях речи. Одна и та же логическая
категория предиката может передаваться именным ска-
зуемым и вербальным, представляя две части речи в од-
ном члене предложения. Одно содержание логической
категории передает также и ее субъект, но в грамматиче-
ском выражении он может быть представлен как падежом
подлежащего, так и личным спряжением глагола, т. е. дву-
мя разными грамматическими формами двух членов пред-
ложения при тождестве их логического содержания. Лич-
ное спряжение глагола выделяет здесь не только грамма-
тический субъект, но и содержание логического субъек-
та, которые устанавливают и падеж подлежащего и грам-
матическое оформление сказуемого.
Образуемые в языке синтаксические построения обу-
словлены вкладываемым в них смысловым содержанием.
Оно объединяет логическую и грамматическую категории
1 Ж. Вандриес. Язык. М., 1937, стр. 112.
137
наличного субъекта по выполняемой им функции дей-
ствующего лица, сохраняя в то же время имеющиеся в нем
категориальные различия. Соединение их в языке при-
водит к их совместному использованию по общему для
них назначению, отмечаемому грамматическою формою.
Логическая категория субъекта выделяется логико-грам-
матическим оформлением грамматического субъекта. Один
из них выступает с общеязыковым значением, тогда как
другой получает специальное грамматическое. Он, сохра-
няя содержание логического субъекта, выступает и в под-
лежащем и в сказуемом, наполняя их одним и тем же со-
держанием логического субъекта.
Содержание, выделяющее субъект, предикат и атри-
бут, отражается в языке по той функции, с какой они вы-
ступают в строении предложения. Ими передается зна-
чение тех выражаемых языком понятий, которые вклады-
ваются им в действующее лицо (субъект), в само действие
(предикат), в зависимый член притяжательного словосо-
четания (атрибут). Они включаются в логические кате-
гории, соединяя их в языке с грамматическими. Образуе-
мые ими логико-грамматические категории приводят к
связи не только главных, или основных, но и всех логи-
ческих категорий с грамматическими. Логические катего-
рии не выступают в языке вне их грамматического исполь-
зования. Грамматические категории могут, соответствуя
содержанию логических, получать самостоятельную грам-
матическую форму. Передаваемые ими связи логических и
грамматических категорий устанавливаются при их вза-
имных сочетаниях в различной степени их сближения.
Выступающие в языке логико-грамматические катего-
рии могут устанавливать свободное сочетание ими офор-
мляемых членов предложения, получающих каждый свое
построение, независимое от другого, ср. грамматическую
форму субъекта, выступающего при безличном сказуемом,
лезгинский: чукгулди хъсандиз атъузва ‘нож хорошо ре-
жет’, где глагол алчузва, не имеющий личного спряжения,
остается без согласования с подлежащим; ср. также соче-
тание двух имен в позиции подлежащего и сказуемого без
наличия родовых или классовых показателей и без исполь-
зования вспомогательного глагола (связки), адыгейский:
М ые-р-чъыгы ‘Яблоня — дерево’; Шы-р-псэушъхъ ‘Ло-
шадь — животное’. При множественном числе подлежаще-
го именное сказуемое может оставаться в единственном
числе: «яблони — дерево». Грамматическая форма ограни-
чивается здесь выделением члена предложения. Вклады-
138
ваемое содержание логической категории уточняется не
этой грамматической формой, а контекстом предложения.
ЖИНКИН НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ (1893—1979)
Доктор психологических наук, профессор, видный советский
специалист в области психологии языка, речи и мышления.
После окончания Московского университета (1916) много лет
преподавал психологию в школе и вузах, занимаясь одновременно
научно-исследовательской деятельностью.
Научные интересы Н. И. Жинкина были чрезвычайно обширны
и многообразны. Они лежат в разных областях человеческих зна-
ний — психологии, лингвистике, поэтике, кинематографии, методи-
ке преподавания иностранных языков. Но центральной, стержневой
темой в научных изысканиях Н. И. Жинкина оставалась всю жизнь
психология речи, механизм речи в ее соотнесенности с языком
и мышлением. Результаты этих исследований обобщены в фунда-
ментальном труде «Механизмы речи» (1958). Кроме того, в русле
этой проблематики выполнены также работы: «Вопрос и вопроси-
тельное предложение» (1955), «Парадокс речевого дыхания»
(1957), «Произнесение слов. Концепция глоточного образования
слога» (1959), «Исследование внутренней речи по методике цент-
ральных речевых помех» (1960), «Звуковая коммуникативная
система обезьяны» (1960), “Four Communicative Systems and Four
Languages” (1962), «Внутренние коды языка и внешние коды
речи» (1967), «О некоторых вопросах работы мозга человека как
семантического устройства» (1968), “Semiotic Aspects of Communi-
cation in Animal and Man” (1971) и др. Научное наследие
Н. И. Жинкина огромно. Многие его работы переведены за ру-
бежом.
Ниже помещена в сокращении статья «О кодовых переходах
во внутренней речи», в которой рассматривается проблема коди-
рования и декодирования информации в мышлении человека при
актах общения.
О кодовых переходах во внутренней речи *
<...> Поскольку язык есть средство выражения мыс-
ли, можно было бы полагать, что структура этих средств
должна соответствовать структуре мышления. Такой под-
ход первоначально кажется вполне разумным: если в язы-
ке появятся излишние для выражения мысли средства,
они отомрут как ненужные, и, наоборот, если в мышлении
окажутся такие компоненты, которые никогда не найдут
своего выражения в языке, это значит, что язык не яв-
* Вопр. языкознания.— 1964.— № 6.— С. 26—38.
139
ляется средством выражения мысли, что противоречит
определению.
Однако известно, что концепцию полного совпадения
языка и мышления фактически осуществить не удалось.
Наоборот, было показано, что структура суждения как
единица мышления не совпадает со структурой предло-
жения как единицей языка. Отрицательный ответ только
усложняет проблему, так как остается в силе положение
о том, что всякое средство должно соответствовать цели.
Поиск соответствий между языком и мышлением продол-
жался. Получившийся вывод поучителен. В настоящее
время почти единодушно признается, что интонация вы-
полняет синтаксическую функцию. А так как предикат
суждения маркируется в предложении при помощи инто-
нации (логическое ударение), то интонация была призна-
на тем дополнительным языковым средством, при помощи
которого снова восстанавливается соответствие языка и
мышления. При таком подходе мышление фактически пе-
реводят в систему языковых средств и называют, напри-
мер, логико-грамматическим уровнем (или слоем) языка
(поскольку, в частности, о субъекте и предикате сужде-
ния можно узнать, только изучая тексты и средства язы-
ка). Тем самым экстралингвистический факт превращен
в лингвистический, а решаемая проблема, по сути дела,
снимается. <...>
В некоторых случаях легко обнаруживается полный
параллелизм языка и мышления. Представим себе язык,
состоящий из ограниченного числа только имен. В таком
языке будет однозначное соответствие между каждым
именем и актом называния. Даже если усложнить язык,
кроме имен ввести другие разряды слов и добавить ка-
кие-либо правила, но оставить фиксированность языка,
т. е. прекратить генерацию языковых средств, сохранит-
ся полное соответствие языка и мышления. Это распро-
страняется на всякий мертвый язык: вследствие конкрет-
ной единичности контекстных значений мертвый язык
всегда будет содержать конечное число высказываний. Жи-
вой человеческий язык не фиксирован. Посредством огра-
ниченного числа языковых средств может быть высказано
бесконечное множество мыслимых содержаний. Это до-
стигается благодаря особому механизму — механизму ме-
таязыка, который работает, как пульс, в каждом языковом
акте. Всякое высказывание производится в расчете на то,
что в данной ситуации оно является новым для воспри-
140
нимающего партнера. Поэтому и набор языковых средств
должен стать новым. В момент сообщения происходит
перестройка обозначений. В отношении -——- изме-
r г	содержание
пяются оба ряда. Таким образом, соответствие языка и
мышления обнаруживается снова. Однако в отличие от
фиксированного языка, который является раз и навсегда
заданным, живой язык, содержащий два звена — сам язык
и метаязык,— становится саморегулирующейся системой.
В этих условиях должно измениться и понятие о мышле-
нии: его следует рассматривать как деятельность констру-
ирования, посредством которой производится отбор как
содержания, так и языковых средств из трудно обозримо-
го множества компонентов. Трудность решения такой за-
дачи обнаруживается хотя бы в том, что передающий со-
общение добивается лишь частичного понимания у вос-
принимающего партнера.
Хотя каждое высказывание единично, язык в целом
представляет собой систему общих форм. Но если бы да-
же удалось полностью формализовать язык, в остатке бы
оказалось все то, для чего язык существует,— речевое
действие. Но именно в этом действии и обнаруживается
мышление. Формализуется система языка, сам же язык
приобретает жизнь в процессе реализации системы.
Проблема языка и мышления как раз и относится к реа-
лизации, а не к структуре языка. Именно поэтому разные
направления структурализма в лингвистике стремятся
обойтись без понятия мышления.
Та экстралипгвистическая область, которую следовало
привлечь при исследовании обсуждаемой проблемы,— это
мышление, но не его логические формы, а самый процесс
мышления, т. е. явление психологическое (так называемый
психологизм в лингвистике не имел никакого отношения
к предмету психологической науки). Если же лингвисти-
ка и психология откажутся от исследования реального
процесса мышления, они понесут весьма значительную
потерю — выпадает сам говорящий человек, его речь.
До недавнего времени говорящий человек был вне поля
зрения как психологии, так и лингвистики. Исследуя
историю и современную систему данного национального
языка, лингвистика оставляет в стороне вопрос о том, как
реализуется эта система, как говорят на этом языке люди.
Это относится ко всем аспектам языка.
141
<...> Мысль вырабатывается не отдельным челове-
ком, а в совместной человеческой деятельности. Для того
чтобы участвовать в дальнейшей разработке некоторой
системы мыслей, необходимо результаты интеллектуаль-
ной работы одного человека «транспортировать» в голову
другого. Таким «транспортером» мысли является язык,
а его реализатором — речь. Речь содержит неизмеримо
больше информации, чем язык. Она содержит информа-
цию: а) о языке, б) о той части действительности, о ко-
торой говорится в речи, ив) о говорящем человеке во
многих аспектах. В языке нет мыслей, они находятся в
речи. Однако это не значит, что вместо проблемы «мышле-
ние и язык» следует говорить о проблеме «мышление и
речь». Наоборот, научный смысл имеет именно проблема
мышления и языка, так как мысль «транспортируется»
в речи средствами языка. В языке должно быть нечто та-
кое, что способно фиксировать мысль и передавать ее че-
рез речь. Проблема состоит в том, чтобы исследовать стык
между языком и речью, узнать, в какой форме зарож-
дается у человека мысль и как она реализуется в
речи.
Этих предварительных замечаний достаточно для того,
чтобы разъяснить значение термина «код» («кодирова-
ние»), в котором он применяется в этой статье.
О коде можно говорить в двух смыслах. Кодом иногда
называют самое знаковую систему обозначений. В таком
случае язык — это код. Но кодом можно назвать и способ
реализации языка. Это следует понимать так. Какое-ни-
будь слово, например стол или лошадь, может быть дано
(и это заметил еще И. П. Павлов) или как слово слыши-
мое, или как видимое (в буквах), или как произносимое;
к этому добавим, что слово может появиться как осязае-
мое (по азбуке Брайля), как зрительно-двигательное
(пальцевая речь) и др. Все это разные коды. При этом
слова стол и лошадь как элементы системы языка оста-
ются тождественными во всех этих разных кодах. Таким
образом, код в этом значении представляет собой систему
материальных сигналов, в которых может быть реализован
какой-нибудь определенный язык. Отсюда видно, что воз-
можен переход от одного кода к другому. В отличие
от этого переводом лучше назвать эквивалентное пре-
образование одной языковой формы в другую.
В дальнейшем будут рассматриваться коды реализации
натурального языка. В круговороте кодовых переходов
надо найти самое неясное, самое неуловимое звено — че-
142
ловеческую мысль, внутреннюю речь. Это несомненно
:шстралингвистическое явление, но интересное для линг-
вистики.
<...> Как практически происходит процесс мышле-
ния, можно узнать только экспериментально. <...>
Процедура опытов, производившихся в дальнейшем,
состояла в следующем. Было составлено два ряда задач,
аналогичных по характеру и равнотрудных. По случайно-
му выбору каждому из испытуемых предлагались задачи
из обоих рядов. Одна проводилась с постукиванием, дру-
гая без него. Группы опытов с постукиванием и без него
распределялись во времени так, что испытуемый не мог
заметить попарного соответствия задач. Постукивание
производилось тупой металлической палочкой по метал-
лической пластинке, прикрепленной к пневматическому
прибору, при помощи которого происходила запись по-
стукивания на ленте кимографа. Учитывались правиль-
ность и полнота ответа и соблюдение метра постукивания.
Давался всегда один и тот же метр... который предвари-
тельно выучивался испытуемым до безошибочного воспро-
изведения. Время регистрировалось секундомером с точ-
ностью до 1 секунды. Испытуемый был отделен от экспе-
риментатора экраном. Регистрирующая аппаратура нахо-
дилась вне поля зрения испытуемого.
<...> Полученные результаты могут быть распреде-
лены на две основные группы: а) вариации в зависимости
от индивидуальных особенностей испытуемого и б) вариа-
ции в зависимости от характера решаемой испытуемым
задачи. Здесь нас будут интересовать только случаи ви-
да (б). Важно также выделить такие случаи, когда всем
испытуемым, независимо от индивидуальных особенно-
стей, метрическое постукивание или резко мешает, или
безразлично.
Первоначально были проведены опыты с чтением про
себя отрывков из текстов разного жанра (повесть, науч-
ный текст, газетный и т. п.). Оказалось, что существует
достаточно большая группа испытуемых, для которых
метрическое постукивание не оказывает мешающего дей-
ствия на понимание текста и объем его воспроизведения.
Другим испытуемым постукивание мешало: нарушался
преимущественно метр постукивания. У обеих групп
испытуемых постукивание субъективно вызывало большее
напряжение, чем чтение без постукивания. Однако вос-
произведение прочитанного оставалось достаточно хоро-
143
шим. Эти результаты оказались для экспериментатора
неожиданными, так как предполагалось, что хотя бы часть
слов должна была проговариваться про себя; кроме того,
ожидалось, что разнообразие синтаксических членений в
разных предложениях также скажется на мешающем дей-
ствии метра. Однако значительное усиление мешающего
действия метра не наблюдалось.
Для предварительного объяснения этих результатов
была проведена другая серия опытов, в которой испытуе-
мому разрешалось в процессе чтения про себя произволь-
но менять метр постукивания. В этих условиях, во-пер-
вых, пропала субъективно ощущаемая напряженность
работы, во-вторых, понимание и воспроизведение текста
в опытах с постукиванием у всех испытуемых не отлича-
лось от показателей в опытах без постукивания. Следует
думать, что в этом варианте метр постукивания определял-
ся ритмом чтения про себя, т. е. доминантой стали ак-
центы чтения про себя, а субдоминантой переменный метр
постукивания. Это давало возможность объяснить и ре-
зультаты первой серии опытов с заданным метром посту-
кивания. Здесь доминантой становился тот заданный метр,
под который некоторые испытуемые могли прочитать
про себя тексты. Другие же испытуемые сбивались с
метра.
Однако даже при этом, весьма вероятном объяснении
результаты первой серии опытов все же оставались мало
определенными. Возникал вопрос о степени точности, с
какой сама методика реагирует на речедвигательный код.
Надо было найти такую мыслительную задачу, решение
которой всегда и у всех испытуемых резко затруднялось
бы при введении метрического постукивания, а это обо-
значало бы, что данная задача может решаться только в
речедвигательном коде и ни в каком другом.
Такой задачей оказался порядковый счет, а именно
пересчет клеточек (не более 18—25) разграфленной бу-
маги. Оказалось, что введение метрического постукивания
резко нарушало весь процесс. Все без исключения испы-
туемые или сбивались со счета, или постукивали непра-
вильно, время подсчета увеличивалось вдвое, а иногда и
втрое. Когда по инструкции требовалось сосчитать те же
20 клеточек, начиная, например, с пятьсот шестьдесят
один и т. д., время опыта увеличивалось еще больше, воз-
растали и неправильности.
Результаты этой серии опытов показывают, что мето-
дика метрического постукивания является достаточно
144
точным средством для обнаружения во внутренней речи
речедвигательного кода. Но надо было апробировать ме-
тодику и в части перехода от одного кода к другому. Ранее
было установлено, что метрическое постукивание не на-
рушает процесса чтения про себя. Следовало выяснить,
при каких условиях буквенный код преобразуется в рече-
двигательный. Для решения этой проблемы испытуемым
предлагалось прочитывать предложения на русском язы-
ке, записанные латинскими буквами. Несмотря на то что
испытуемые вполне владели латинским алфавитом, в опы-
тах с постукиванием время чтения возрастало в 3—5 раз
по сравнению с аналогичным опытом без постукивания;
нарушался и метр постукивания. В тот же эксперимен-
тальный сеанс через 3—4 опыта время чтения стало по-
степенно уменьшаться, и постукивание мешало все мень-
ше и меньше. Такие же результаты получились и при
чтении незнакомых слов, написанных русскими буквами,
динитрофенолдиамин. Из этих опытов можно было сделать
вывод о том, что речедвигательный код является первич-
ным, а буквенный — вторичным, производным от двига-
тельного. Как только слово усвоено мозгом в речедвига-
тельном коде, его значение может реализоваться в бук-
венном коде, а речедвигательный будет вступать в силу
только при каких-либо затруднениях узнавания написан-
ного слова. Теперь стало ясно, почему в первых сериях
при чтении текстов разного жанра постукивание мешало
только в редких случаях. Значения слов могут фиксиро-
ваться в буквенном коде без перехода в двигательный,
иначе говоря, слова опознаются как некоторые простые,
цельные образования, не распадающиеся на слоги.
Этот вывод подтверждает положение о том, что слог
является произносительной единицей, а слово — единицей
семантической. Именно поэтому слова могут быть приня-
ты и поняты без слогоделения. Вообще говоря, этот вывод
достаточно тривиален, так как заранее ясно, что слог
семантически иррелевантен. Однако следует подчеркнуть
и Другую, менее тривиальную сторону проблемы. Слог и
слово — это единицы разных планов. Слог — речевая
единица, слово — языковая. И хотя речь реализует язык,
двигательный речевой код является первичным, а языко-
вой, буквенный — вторичным. Язык создается в речи и
постоянно в ней воспроизводится. Слово должно быть
усвоено в динамике слогоделения прежде, чем перейдет в
буквенный код.
После проверки методики метрического постукивания
145
можно было приступить к опытам основной серии. Сле-
довало поставить вопрос о механизме формирования пред-
ложения в процессе мыслительной деятельности. Это и
есть психологический аспект проблемы «мышление и
язык». Задача решалась в нескольких специальных под-
сериях опытов, которые позволяли подойти к процессу
формирования предложения с разных сторон. В первой
подсерии изучался вопрос о преобразовании неосмыслен-
ного конгломерата слов в осмысленное сочетание. Для
этого наугад взятое предложение рассыпалось на слова,
ряд которых вперемежку предъявлялся испытуемому в
письменном виде. При этом сохранялись все словофор-
мы. Например, предъявлялся такой набор: доступно, до-
казано, физкультурой, и, всякому, заниматься, давно, на-
укой, полезно, приятно, это. Следовало составить предло-
жение: Заниматься физкультурой полезно, приятно и
всякому доступно — это давно доказано наукой. Каждый
испытуемый составил по 15 пар таких наборов (в вари-
антах с постукиванием и без него). Количество слов в
парах изменялось от 4 до 25.
В этих опытах метрическое постукивание не наруша-
ло работы испытуемого, но они отмечали некоторую субъ-
ективную напряженность. Несмотря на предшествующие
подготовительные опыты, этот результат все же оказался
неожиданным. Испытуемый должен был понять или до-
гадаться о заданном тексте при помощи активного сопо-
ставления разрозненных слов. Казалось, отбор и пробы
разных комбинаций слов должны были происходить во
внутреннем проговаривании. Фактически процесс осу-
ществлялся иначе. Испытуемые понимали значение слов
в буквенном коде. Отсюда следует, что лексическое зна-
чение может фиксироваться и передаваться любым непро-
износимым знаком. Следует также, что синтаксическая
конструкция как форма соединения слов может быть не-
произносима и поэтому безакцентна. Все испытуемые
говорят, что синтаксический оборот приходит в голову
сразу, как нечто целое. Время в этих опытах идет на то,
чтобы, мысленно сопоставляя слова, ждать, когда «всплы-
вет» подходящая конструкция. Надо заметить, что в про-
цессе работы иногда все же появляются редкие перебои
метра постукивания. В самом конце каждого опыта испы-
туемый обычно внутренне проговаривает уже найденное
предложение — это заметно по ошибкам в постукивании.
(По инструкции испытуемый в этот момент должен пре-
кратить опыт и громко произнести ответ.)
146
<...> Таким образом, эта подсерия опытов доказыва-
ет только то, что при осмыслении бессмысленного набора
слов можно обойтись во внутренней речи без двигатель-
ного кода. Тогда буквенный код необходим, но недостато-
чен, так как прием значений отдельных слов недостаточен
для понимания смысла всего предложения. Остается не-
ясным, какой же еще существует четвертый код, приме-
нение которого и обеспечивает осмысленное сопоставле-
ние знаков.
Во второй подсерии опытов исследовался другой вари-
ант той же задачи. Теперь требовалось изменить синтак-
сическую структуру исходного письменного материала,
который предъявлялся испытуемому в виде простых пред-
ложений, например: Больна Лиза. Это Королев понял из
разговора. Лиза девушка двадцати лет. Она единственная
дочь Ляликовой. Лиза ее наследница. Следовало соста-
вить: Из разговора Королев понял, что больна Лиза, де-
вушка двадцати лет, единственная дочь Ляликовой и ее
наследница.
Задачи этого вида решались в опытах с метрическим
постукиванием очень легко, без увеличения времени и с
очень редкими перебоями в метре постукивания. Резуль-
тат подтверждает вывод из предшествующей подсерии
опытов о том, что синтаксическая структура может быть
использована в безакцентной форме. Это положение пред-
ставляет общий интерес и противоречит распространяю-
щемуся сейчас мнению о том, что интонация является
одним из неотъемлемых средств синтаксического члене-
ния. Проведенные опыты позволяют думать, что синтакси-
ческие членения являются указателями осмысления слов
до их реализации в интонации. <...> Но все же и вторая
подсерия опытов не показала отчетливо, существует ли
особый код внутренней речи и в чем состоят самые ко-
довые переходы.
Трудность обнаружения кода, специфического для
внутренней речи, возникла вследствие того, что обычные
три кода — буквенный, речедвигательный и звуковой —
у испытуемых были вполне автоматизированы. Вследствие
этого кодовые переходы были очень быстрыми и не толь-
ко не замечались испытуемым, но и не поддавались объ-
ективному учету, к тому же методика реагировала только
на двигательный код. Надо было замедлить процесс ре-
шения мыслительной задачи и ввести новый, малопри-
вычный код для приема сообщений. Такой подход под-
147
сказывался опытом с применением латинского алфавита
при чтении русских слов; тогда введение непривычного
кода приводило к замене буквенного кода на двигатель-
ный. Теперь надо было применить такой входной код,
который во внутренней речи переходил бы в двигатель-
ный, но при этом оставались бы широкие возможности
в условиях постукивания для нового кодового перехода,
чего не могло быть, например, в опыте с подсчетом кле-
точек.
Таким входным кодом был выбран тактильный. В ла-
донь испытуемого, которая была отгорожена от него экра-
ном, экспериментатор вписывал тупым стилетом простые
фигуры: палочка; кружочек; крестик; две палочки; два
кружочка. Из них в зависимости от последовательности
элементов могли составляться разные ряды. Задача испы-
туемого состояла в том, чтобы опознать элементы ряда,
запомнить их и после окончания опыта воспроизвести.
Без метрического постукивания обычно запоминали пять-
шесть элементов ряда. Все испытуемые замечали способ
запоминания. По ходу вписывания фигур они проговари-
вали про себя примерно так — две палочки\две палочки,
кружочек\две палочки, кружочек, крестик\две палочки,
кружочек, крестик, два кружочка и т. д. Этот прием они
называли суммированием, т. е. при вписывании нового
элемента проговаривались все ранее вписанные.
При введении метрического постукивания у всех испы-
туемых появилась экспериментальная амнезия. Воспро-
изводилось только два, редко три элемента, остальные
хотя и опознавались при вписывании, но потом забыва-
лись, так как постукивание вытесняло проговаривание
про себя названий элементов. Через один или два экспе-
риментальных дня некоторые испытуемые неожиданно
для экспериментатора стали в опытах с постукиванием
с легкостью воспроизводить все пять, шесть элементов,
т. е. столько же, сколько и без постукивания. Стало яс-
ным, что они перешли на какой-то другой код при реше-
нии этой задачи. Мы опишем коды, найденные двумя
испытуемыми.
Испытуемый М. перед опытом с постукиванием уже
составил правило перевода слов русского языка на пред-
метно-схемный язык. Так, он представлял себе
елку, когда вписывалась палочка; когда вписывался в ла-
донь крестик,— что елку вставили в крест; при вписыва-
нии следующих элементов — кружочка, палочки, двух
кружочков, крестика — он продолжал развивать этот же
148
сюжет: на елку повесили круглое украшение, потом длин-
ное украшение, на верх елки крестик. В следующий раз
тот же испытуемый применил новую разновидность того
же кода. Другой испытуемый применил безакцент-
ный двигательно-предметный код. Испытуе-
мый обозначил находившихся в комнате экспериментато-
ра палочкой, а его ассистента — кружочком. Запоминание
происходило так: при вписывании палочки испытуемый
взглядом глаз или легким поворотом головы обращал-
ся к экспериментатору, при вписывании кружочка —
к ассистенту. Две палочки — два взгляда в сторону экспе-
риментатора; два кружочка — два поворота в сторону
ассистента; крестик — специальное покачивание голо-
вой и т. д.
<...> Гипотеза языка внутренней речи.
Выражение «язык речи» кажется бессмысленным. Но если
обратиться к той области, где нет различия между языком
и речью, где средства обозначения и их реализация сов-
падают, где кодовый переход и перевод одно и то же,
тогда есть смысл говорить о каком-то данном языке, ко-
торый является языком только данной речи, приспособ-
ленной к данной ситуации. Такой язык должен отли-
чаться некоторыми особенностями.
Описанный выше предметно-схемный код, обнаружен-
ный у разных испытуемых, может быть охарактеризован
некоторыми общими чертами. Во-первых, этот код непро-
износимый, в нем отсутствуют материальные признаки
слов натурального языка. Здесь нет последовательности
знаков, а есть изображения, которые могут образовать или
цепь, или какую-то группировку. Этот код отличается от
всех других тем, что обозначаемое других языков в этом
новом коде является вместе с тем и знаком. Когда мы
говорим: Большой театр, то за буквами или звуками язы-
ка разумеем самое вещь — Большой театр. Когда же мы
представляем себе Большой театр, то независимо от ка-
ких-либо букв или звуков мы имеем в виду самое эту
вещь как предмет, могущий породить множество выска-
зываний (например, мысль о том, что находится справа,
слева, сзади от Большого театра и т. п.). Поэтому такой
код может быть назван предметным.
Вместе с тем представления как изобразительные ком-
поненты этого кода схематичны. Испытуемый представлял
себе, например, елку и елочные украшения лишь как за-
местителей палочки и кружочка: палочки, крестики и
кружочки сами по себе никак не связаны, поэтому и пло-
149
хо запоминаются, елка же предметно связана с елочными
украшениями. Тем не менее эта связь схематична. Пред-
меты. сведенные к такой схеме, составляют единство,
каждый элемент которого пепроизносим, но по которому
можно восстановить произносимые слова любого языка,
если есть правила перевода, а они элементарны, так как
предметы уже названы в натуральном языке. Такой пред-
метный код представляет собой универсальный
я з ы к, с которого возможны переводы на все другие
языки.
Язык внутренней речи свободен от избыточности, свой-
ственной всем натуральным языкам. Формы натурального
языка определены строгими правилами, вследствие чего
соотносящиеся элементы когерентны, т. е. наличие одних
элементов предполагает появление других,— в этом и
заключена избыточность. Во внутренней же речи связи
предметны, т. е. содержательны, а не формальны, и кон-
венциональное правило составляется... лишь на время, не-
обходимое для данной мыслительной операции. Как
только мысль переработана в форму натурального языка,
кодовый, мыслительный прием может быть забыт.
Без изобразительного языка внутренней речи был бы
невозможен никакой натуральный язык, но и без нату-
рального языка деятельность внутренней речи бессмыс-
ленна. Натуральный язык является для участников обще-
ния средством выработки такого субъективного кода, ко-
торый, будучи переведен па натуральный язык, сделал бы
возможным самый процесс общения и соответственно
сравнения разных субъективных представлений и сгла-
живание различия между ними.
Применение натурального языка возможно только че-
рез фазу внутренней речи. Решить мыслительную зада-
чу — это значит найти контролируемый выход из ситуации,
в определенном отношении новой. В языке это отобра-
жается в переосмыслении лексических значений. Слово
не может обладать постоянным значением. Иначе при
ограниченном количестве слов было бы ограниченное чис-
ло высказываний, и вновь возникающие предметные си-
туации не могли бы быть высказаны. Поэтому в процес-
се общения неизбежно меняется интерпретация лексики
в силу того, что контекст определяет переосмысление лек-
сических значений. Мысль в ее содержательном составе
всегда пробивается в язык, перестраивает его и побужда-
ет к развитию. Это продолжается непрерывно, так как
содержание мысли больше, чем шаблонно-узуальные воз-
150
можности языка. Именно поэтому зарождение мысли
осуществляется в предметно-изобразительном коде: пред-
ставление так же, как и вещь, которую оно представля-
ет, может стать предметом бесконечного числа высказы-
ваний. Это затрудняет речь, но побуждает к высказы-
ванию.
Таким образом, механизм человеческого мышления
реализуется в двух противостоящих динамических звень-
ях — предметно-изобразительном коде (внутренняя речь)
и речедвигательном коде (экспрессивная речь). В первом
звене мысль задается, во втором она передается и снова
задается для первого звена. Именно эта двухзвенность
механизма человеческого мышления резко отличает его
от искусственных устройств с применением формально-
логических средств переработки поступившей информа-
ции. <...> Бесконечность отражаемого мышлением ми-
ра обеспечивает безграничные возможности постоянно
возрождающегося во внутренней речи натурального
языка.
Правдоподобность гипотезы о предметно-изобразитель-
ном коде языка внутренней речи может быть подтвержде-
на как некоторыми дополнительными опытами, так и
обыденными наблюдениями. Во всех случаях, когда испы-
туемые рассматривают картину с инструкцией запомнить
ее содержание, с тем чтобы впоследствии рассказать о ней,
метрическое постукивание не оказывает никакого мешаю-
щего воздействия. Это значит, что изображение распозна-
ется в своем предметном коде, а поэтому словесный отчет
о нем может быть отложен до момента воспроизведения
представлений. Бывали случаи, когда испытуемый во вре-
мя постукивания пересматривал несколько наглядных
решений задачи или, отвлекаясь от задачи, вспоминал ряд
эпизодов из своей жизни. Такой опыт длился одну-две
минуты, в то время как устный отчет испытуемого о ре-
шениях задачи или рассказ о жизненных эпизодах про-
должался не менее 10—15 минут. Ясно, что эти две ми-
нуты, в которые укладывался весь опыт, испытуемый не
мог работать путем проговаривания. Код, на котором осу-
ществлялся мыслительный процесс, был менее избыточен,
чем натуральный язык. То же самое может наблюдать
каждый в процессе письма. Предметы и взаимоотношения
между ними мысленно просматриваются нами быстрее,
чем мы можем об этом говорить, тем более писать; мы
вспоминаем какие-либо явления иначе, чем говорим
о них.
151
Язык есть средство передачи сообщений — это его ком-
муникативная функция. Но считают также, что язык в
то же время — и средство мышления, и это его эксплика-
тивная функция. Однако если под языком понимать всю
систему его формальных средств, возведенных в норму,
то такой язык вследствие избыточности плохо выполнял
бы эту экспликативную функцию, оставаясь вполне при-
годным для выполнения функции коммуникативной. Во-
обще говоря, никому еще не удалось показать на фактах,
что мышление осуществляется средствами только нату-
рального языка. Это лишь декларировалось, но опыт об-
наруживает другое.
4. ЗАКОНОМЕРНОСТИ ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ
ЯЗЫКА
Дальше объединения в племя подавляющее большин-
ство американских индейцев не пошло. Немногочислен-
ные племена их, отделенные друг от друга обширными
пограничными полосами, ослабляемые вечными войнами,
занимали небольшим числом людей громадное простран-
ство. Союзы между родственными племенами заключа-
лись то там, то тут в случае временной необходимости и с
ее исчезновением распадались. Однако в отдельных мест-
ностях первоначально родственные, но впоследствии раз-
общенные племена вновь сплачивались в постоянные сою-
зы, делая, таким образом, первый шаг к образованию
наций. В Соединенных Штатах наиболее развитую фор-
му такого союза мы встречаем у ирокезов. Выйдя из мест
своего поселения к западу от Миссисипи, где они, веро-
ятно, составляли ветвь большой родственной группы
дакота, они после долгих странствований осели в нынеш-
нем штате Нью-Йорк, разделившись на пять племен:
сенека, кайюга, онондага, онейда и могаук. Они существо-
вали за счет рыбной ловли, охоты и примитивного ого-
родничества; жили в деревнях, большей частью защищен-
ных частоколами. Число их никогда не превышало
20 000 человек; во всех пяти племенах было несколько
общих родов; они говорили на весьма родственных диа-
лектах одного и того же языка и населяли сплошную тер-
риторию, которая была поделена между пятью племе-
нами.
(Энгельс Ф. Происхождение семьи,
частной собственности и государства!!
Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— Т. 21.—
С. 95)
Таким образом, язык здесь рассматривается как про-
дукт рода. Однако тем обстоятельством, что Санчо го-
ворит по-немецки, а не по-французски, он обязан вовсе
не роду, а обстоятельствам. Впрочем, в любом современ-
153
ном развитом языке естественно возникшая речь возвы-
силась до национального языка отчасти благодаря исто-
рическому развитию языка из готового материала, как
в романских и германских языках, отчасти благодаря
скрещиванию и смешению наций, как в английском язы-
ке, отчасти благодаря концентрации диалектов в единый
национальный язык, обусловленной экономической и по-
литической концентрацией. Само собой разумеется, что
в свое время индивиды целиком возьмут под свой конт-
роль и этот продукт рода.
(Маркс К., Энгельс Ф. Немец-
кая идеология!!Соч.— Т. 3.— С. 427)
* * *
ЖИРМУНСКИЙ ВИКТОР МАКСИМОВИЧ (1891-1971)
Лингвист и литературовед, доктор филологических наук, про-
фессор, академик Академии наук СССР, член-корреспондент Немец-
кой (ГДР), Британской, Датской, Баварской академий наук, по-
четный профессор Оксфордского, Краковского (Ягеллонского),
Берлинского им. Гумбольдта и Карлова (Пражского) университе-
тов. Основоположник советской германистики.
На первом этапе своей научной деятельности В. М. Жирмун-
ский много внимания уделял проблемам литературоведения, в
частности проблемам романтизма (работы «Немецкий романтизм и
современная мистика» (1914) и др.). Несколько позже В. М. Жир-
мунский обращается к вопросу о взаимодействии разных нацио-
нальных литератур. Результатом исследований в этом направле-
нии явились монографии «Байрон и Пушкин» (1924), «Гете в рус-
ской литературе» (1938).
Ряд крупных работ В. М. Жирмунский написал и в области
теории стиха: «Композиция лирических стихотворений» (1921),
«Поэзия Александра Блока» (1921), «Рифма, ее история и теория»
(1923) и др.
В сфере научных интересов В. М. Жирмунского оказались
проблемы народного эпоса. Целый ряд его исследований в этой
области завершился широко известной монографией «Народный
героический эпос. Сравнительно-исторические очерки» (1962).
Особое место в творческой биографии ученого занимают про-
блемы германского и общего языкознания. Еще в середине 20-х
годов В. М. Жирмунский обращается к изучению немецких диа-
лектов. Многолетняя исследовательская работа его в этой области
привела к созданию такого фундаментального труда, как «Немец-
кая диалектология» (1956), представляющего собой энциклопедию
сравнительно-исторического изучения немецких диалектов. Эта
книга содержит также сравнительно-типологический анализ зако-
номерностей развития группы диалектов одного языка. В. М. Жир-
мунский одним из первых языковедов раскрыл громадное теоре-
тическое значение работы Ф. Энгельса «Франкский диалект» (ста-
тья «Франкский диалект» Ф. Энгельса» — 1936).
154
Целый ряд глубоких исследований В. М. Жирмунский посвятил
вопросам общего языкознания. Выделяются такие его работы, как
«О синхронии и диахронии в языкознании» (1958), «О границах
слова» (1963), «Проблемы социальной диалектологии» (1964) и др.
Живо интересовался профессор В. М. Жирмунский вопросом о
соотношении литературного языка и диалекта. Проблема эта по-
лучила свое отражение в его книге «Национальный язык и социаль-
ные диалекты» (1935), а также в вузовском учебнике «История
немецкого языка», выдержавшем пять изданий.
В. М. Жирмунскому принадлежит свыше 350 работ, среди ко-
торых более 25 монографий. В 1976 г. вышли из печати его «Из-
бранные труды. Общее и германское языкознание». Ряд трудов
В. М. Жирмунского и работ, вышедших под его редакцией, пере-
ведены на другие языки, в частности па немецкий. Библиография
работ В. М. Жирмунского, вышедших до 1965 г., приведена в книге
«Виктор Максимович Жирмунский» (М., 1965). Сведения о творче-
ском пути В. М. Жирмунского как языковеда представлены в
сборнике «Philologica. Исследования по языку и литературе. Па-
мяти акад. В. М. Жирмунского» (Л., 1973.— С. 22—25), в журналах
«Вопросы языкознания» (1971.— № 2.— С. 3—14) и «Известия
АН СССР. Отд-ние лит. и яз.» (1971.— Вып. 4.— С. 298—305).
Ниже приведена одна из глав книги «Национальный язык и
социальные диалекты», в которой автор говорит о различных пу-
тях образования национальных языков в государствах разного
типа.
Глава третья. Образование национальных языков *
<...> Предпосылкой образования национальных язы-
ков является разложение феодальных отношений, разви-
тие городской промышленности и торговли, рост городов
с их смешанным составом населения, освобожденного от
прикрепления к земле и более подвижного по характеру
своей деятельности, оживление межтерриториальпых свя-
зей, обусловленных развитием товарного хозяйства. Опи-
раясь на капиталистические элементы страны, абсолютная
монархия проводит территориально-политическое объеди-
нение внутреннего рынка и на развалинах потерявших
свою самостоятельность феодальных территорий создает
национальные государства нового типа с централизован-
ным бюрократическим аппаратом, наемной армией, орга-
низованной налоговой системой и т. п. В этих историче-
ских условиях из элементов поместно-территориальных
говоров средневековья возникает общий нацио-
нальный язык как выражение национального со-
знания господствующих классов национального государ-
ства и как орудие национального объединения, а в неко-
* Жирмунский В. Национальный язык и социальные диалек-
ты.— Л., 1936.— С. 40—71.
155
торых случаях — и национального угнетения, как и нацио-
нально-освободительной борьбы.
В основе национального языка обыкновенно лежит
смешанный по своему происхождению диалект главного
экономического, политического и культурного центра на-
ционального государства — язык Лондона, Парижа,
Мадрида, Москвы и т. д. По своему социальному проис-
хождению и идеологическому содержанию это — язык
господствующих классов, развитие которого определяет-
ся, как во Франции XVII—XVIII вв., взаимодействием и
борьбой между «двором и городом», т. е. дворянством и
буржуазией, основными действующими силами полити-
ческой и культурной жизни в эпоху абсолютной монар-
хии. Участие этих сил в процессе образования и развития
национального языка может быть очень различным в за-
висимости от конкретных условий исторической жизни
данной страны на том или ином этапе ее развития. В за-
висимости от этих конкретных условий в языковую борь-
бу, особенно на более поздних этапах, втягиваются и ши-
рокие массы мелкой буржуазии и ее идеологические
вожди.
Существенной предпосылкой развития национальных
языков является национализация письменной публичной
речи. Национализация и секуляризация просвещения в
нарождающемся буржуазном обществе способствуют вы-
теснению клерикальной латыни с командных высот куль-
турной жизни: национальные языки утверждаются в
государственных и частных правовых актах, в админист-
ративной канцелярской переписке, в школьном препода-
вании, в науке, частично и в религии, по крайней мере —
в протестантских странах. <....>
В общем мы наблюдаем в Западной Европе два ос-
новных типа развития национального языка в связи с
общими условиями экономического и политического раз-
вития национальных государств в эпоху подымающегося
капитализма. Один тип представлен во Франции и в
Англии: раннее и прочное государственно-политическое
объединение, связанное с ликвидацией феодальной раз-
дробленности, приводит к ранней и последовательной
унификации национального языка, с одной стороны —
как языка письменного, литературного, с другой сторо-
ны — как разговорного языка господствующих классов,
на прочной основе диалекта столицы, Парижа или Лон-
дона, «двора и города», в соответствующей грамматиче-
ской регламентации.
156
Другой тип представляют Германия и Италия, страны,
в XVI—XVIII вв. отстающие в своем экономическом раз-
витии, не имеющие единого государственного центра и
сохраняющие феодальную раздробленность средневе-
ковья, по крайней мере — до эпохи французской револю-
ции и наполеоновских войн, в сущности — до националь-
ного объединения во второй половине XIX в. Обе страны,
достигнув относительного единства письменного языка
(Италия — уже в XIV—XVI вв., Германия — только в
XVI—XVII вв.), сохраняют еще в начале XIX в. (особен-
но Италия) значительную раздробленность в разговор-
ном языке господствующих классов, следы которой не
исчезли и после национального объединения, вплоть до
наших дней. С тем же явлением связана чрезвычайная
территориальная раздробленность крестьянских (и ме-
щанских) диалектов, в основном совпадающих с грани-
цами средневековых феодальных территорий, и количе-
ственно значительные расхождения между этими диалек-
тами, затрудняющие взаимное понимание между
соседними районами. Напротив, развитие французских
диалектов, по крайней мере с XVI в., находится под силь-
нейшим влиянием «иррадиации» господствующего языко-
вого центра — Парижа, который излучает новые языко-
вые формы по путям торговых сношений и оттесняет пе-
режитки архаических, местных форм в более отдаленные,
хозяйственно отсталые или обособленные в политическом
и культурном отношении районы Ч <...>
С национальными языками эпохи капитализма неко-
торое внешнее сходство представляют общие языки раз-
витого рабовладельческого общества — греческое «кой-
нэ» в восточной половине античного мира, латынь — в
западной. Подобно национальным языкам, койнэ и ла-
тынь являются языками общими, возникающими в бо-
лее позднюю эпоху общественного развития на месте
языковой раздробленности более ранней стадии. Соци-
ально-исторической предпосылкой развития этих общих
языков является разрушение мелкого товарного произ-
водства крестьян и ремесленников, возникшего на раз-
валинах родовой общины и служившего экономической
основой классического общества в послеродовую эпоху1 2:
уничтожение хозяйственной и политической замкнутости
1 О роли «иррадиации» (“rayonnement”) Парижа в развитии
французских диалектов см.: A. Dauzat. La geographic linguistique.
Paris, 1922.
2 См. К. Маркс. Капитал, т. Ill, ч. 2, 1930, стр. 280.
157
городских и сельских общин и мелких племенных госу-
дарств вместе с ростом крупного рабовладельческого хо-
зяйства, его товаризацией и широким развитием торго-
вых связей в пределах Средиземноморья подготовляет
военное и хозяйственно-политическое объединение древ-
него мира в эпоху эллинистических государств в Рим-
ской империи. При этом по сравнению с обществом бур-
жуазным принципиальная разница заключается в том,
что рабовладельческое общество не создает наций и на-
ционально-государственных объединений и потому не
знает национальных языков, характерных для обще-
ства капиталистического. В этом смысле латынь и койнэ
не национальные, а скорее — интернациональные языки,
объединяющие разноплеменные и разноязычные государ-
ственные образования эллинистической эпохи в Римскую
империю.
Так, греческое койнэ распространено широко за пре-
делами собственно Греции по всему восточному побе-
режью Средиземного моря и в примыкающих к нему
странах Передней Азии, притом — преимущественно в го-
родских центрах. Это — язык торговых сношений, объ-
единяющих восточное Средиземноморье в эллинистиче-
скую эпоху, язык правительственных актов и канцеляр-
ской переписки в эллинистических государствах, язык
греческой культуры, науки и литературы, зафиксирован-
ный в канонических письменных памятниках и регламен-
тированный грамматиками. На нем говорят не только
греки, но и представители господствующих классов мест-
ного населения, особенно городского, для которых он
часто является вторым языком, рядом с соответствую-
щим туземным: влияние местных языков, вероятно, ска-
зывается в устной речи, в особенности среди тех слоев
населения, которые остались непричастными нивелирую-
щему воздействию греческой образованности.
Койнэ зарождается в той части Греции, где начина-
ется процесс торговой экспансии развитого рабовладель-
ческого хозяйства — па основе аттического диалекта
Афин как хозяйственно-политического центра торгового
и военного союза, охватившего значительную часть Гре-
ции и ее колоний. Вступая во взаимодействие с ионийски-
ми диалектами торговых городов Малой Азии, также вы-
работавшими общий язык, койнэ расширяет сферу своего
влияния, утрачивая вместе с тем наиболее резко выра-
женные местные черты. <...> Вместе с греческой тор-
говлей и греческой культурой койнэ распространяется за
158
пределами старой Греции, сперва — в Македонию, по-
том — в завоеванные и объединенные Александром Ма-
кедонским страны Ближнего Востока. Новые центры ми-
ровой торговли и греческой культуры — Александрия,
Антиохия, Пергам, позже — Константинополь оттесняют
заглохшие Афины и старые греческие города: и в этих
условиях греческое койнэ становится интернациональ-
ным языком, объединяющим разноязычные и разнопле-
менные государства эллинистического мира, живущие
общей хозяйственной жизнью. <...>
В хозяйственно-политическом и культурном объеди-
нении западной части Средиземного моря в эпоху Рим-
ской империи такую же роль играет латинский
язык. <...>
Латинский язык эпохи Империи так же интернацио-
нален, как и права римского гражданства. Он служит
языком правительственных актов и учреждений, разго-
ворным и письменным языком господствующих классов,
рабовладельческой знати и торговой буржуазии, римских
военных и чиновников, языком торговли и культуры, в
частности литературы художественной, политической и
научной, построенной по греческим образцам. <...>
Особые условия развития национальных языков сло-
жились у тех народов, которые в эпоху феодализма утра-
тили свою политическую самостоятельность и на первом
этапе образования национальных государств поглощены
были более мощными политическими образованиями на-
ционального или межнационального характера. На за-
паде Европы это явление встречается скорее как исклю-
чение (напр., Ирландия, Каталония и немн. др.); на
востоке в XIX в. такими государствами являются три по-
луфеодальные империи — Россия, Австро-Венгрия и
Турция. <...>
Пробуждение к национальной жизни народов восточ-
ной Европы, утративших политическую самостоятель-
ность и не успевших сложиться в независимые нацио-
нальные государства, наблюдается почти повсеместно с
конца XVIII и начала XIX вв. под влиянием развития
капиталистических отношений. XIX век — эпоха нацио-
нальных «возрождений» и буржуазно-национальных ос-
вободительных движений. В условиях борьбы за нацио-
нальное освобождение и государственное объединение
складываются в нации чехи, поляки, эсты, финны, латы-
ши, литовцы, украинцы, армяне, грузины и другие на-
роды, частью никогда не пользовавшиеся государствен-
159
нои самостоятельностью, частью — утратившие ее на
разных ступенях исторического развития, частью — по-
глощенные одним более мощным государственным обра-
зованием, частью разделенные между несколькими со-
седями. <...>
Образование и развитие национальных языков в ус-
ловиях национально-политической борьбы протекает в
специфической обстановке, выдвигающей свои особые
проблемы. Там, где национальное и, в частности, литера-
турное развитие было прервано иностранным завоевани-
ем, утвердившим на время за языком победителей моно-
польное господство в государственной и культурной
жизни, национальное освободительное движение возвра-
щается к памятникам старинной письменности, ища опо-
ры в прошлом для национального строительства вообще и
языкового в частности. Так, во главе чешского нацио-
нального движения первой половины XIX в. стояли фило-
логи-романтики, лингвисты, литературоведы, историки и
фольклористы, обращенные к национальной старине, к
языку и культуре старой Чехии и легендарного «славян-
ства». Они собирали памятники литературной старины,
издавали и комментировали исторические источники, за-
писывали народные песни; возрождению национальной
культуры и распространению национального языка долж-
но было служить любовное изучение национального
прошлого, собственное творчество на национально-исто-
рические темы и даже патриотические подделки нацио-
нальных древностей (вроде «Краледворской рукопи-
си») 3. <...>
Эпоха социалистического строительства впервые соз-
дала условия для мирного сотрудничества народов, тво-
рящих новую культуру. Октябрьская революция, разру-
шив основы капиталистического строя на территории
бывшего Русского государства, вместе с классовым не-
равенством и эксплуатацией уничтожила и националь-
ный гнет. <...>
Среди многочисленных народов Союза некоторые еще
недавно жили в условиях родового или феодального
строя. На наших глазах возникают новые национальные
3 О чешском возрождении см.: Я. Якубец и А. Новак. История
чешской литературы, пер. Е. Матвеевой. Прага, 1926, ч. I, гл. V—
VIII; А. Пыпин и В. Спасович. История славянских литератур,
1881, т. II, стр. 917 сл.; В. Ягич. История славянской филологии,
1910, гл. X; В. А. Францев. Очерки чешского возрождения. Варша-
ва, 1902. <.. .>
160
языки из бесписьменных племенных диалектов или из
поместно-территориальных говоров культурно отсталых
народов, создаются алфавит, письменность, литература,
развивается научная и политическая терминология; в то
же время национальные языки народов культурных, в
прошлом утративших политическую самостоятельность,
возрождаются к новой жизни и получают небывалые
возможности культурного развития. При огромных ус-
пехах этой культурной работы, на отдельных этапах язы-
кового строительства выступают классово враждебные
политические уклоны — в сторону местного национализ-
ма или великорусского шовинизма. <...>
ПОЛИВАНОВ ЕВГЕНИЙ ДИМИТРИЕВИЧ (1891—1938)
Русский лингвист-востоковед и специалист по общему языко-
знанию. Читал курс сравнительного языковедения в Туркестанском
восточном институте, был профессором Петроградского универси-
тета, Института востоковедения в Москве, совмещая это с рабо-
той в лингвистической секции Института языка и мышления; в
дальнейшем переехал в Среднюю Азию, где вместе с сотрудниками
Узбекского научно-исследовательского института проводил обсле-
дование узбекских народных говоров. В последние годы жизни
Е. Д. Поливанов работал в Киргизском институте культурного
строительства. Занимаясь исследованием киргизского и дунганско-
го языков, профессор Поливанов читал одновременно лекции в пед-
институте г. Фрунзе.
Круг научных интересов Е. Д. Поливанова был очень широк.
Он занимался языками, диалектами и письменностями народов
Средней Азии, японским, корейским и китайским языками, неред-
ко обращался и к проблемам русского языкознания. Есть у Е. Д. По-
ливанова также работы о литературах Кавказа и Ирана, народном
эпосе Киргизии, истории материальной культуры. Центральное
место, однако, в научном творчестве Е. Д. Поливанова занимают
работы по вопросам общего языкознания. Значительный интерес
представляют, например, «Введение в языкознание для востоко-
ведных вузов» (1928), «Словарь лингвистических терминов» (1960,
публикация фрагментов и вводная статья В. П. Григорьева) и др.
Для теории сопоставительного изучения языков и вопросов част-
ной методики безусловное значение имела работа Е. Д. Поливанова
«Опыт частной методики преподавания русского языка узбекам,
ч. I» (1935, третье издание — 1968).
Ряд избранных работ Е. Д. Поливанова содержится в сборнике
«Статьи по общему языкознанию» (1968). Одна из статей сборни-
ка приводится в хрестоматии. Впервые данная статья была напе-
чатана в сборнике «За марксистское языкознание» (1931). В ней
вскрываются характер и причины внутренних и внешних измене-
ний в развитии языка, затрагивается сложная проблема дифферен-
цпатши и интеграции языков.
6 Зак. 2555
161
Где лежат причины языковой эволюции *
I
Вопрос о причинах или факторах языковых измене-
ний (т. е. эволюции языка) составляет, собственно гово-
ря, целую самостоятельную область или дисциплину
внутри пауки о языке, или общего языкознания, и само
собой разумеется, что, принимаясь за эту тему в краткой
и популярной статье, я могу иметь в виду лишь в самых
общих чертах изложить то основное, что удается устано-
вить в этой области.
Начну с того, что человеку непредубежденному, т. е.
не знающему и того, что принято утверждать по дан-
ному вопросу и подходящему к нему просто с аппаратом
здравого смысла, вполне естественно будет начать даже
с постановки под сомнение самого факта языковых изме-
нений. «Разве язык изменяется? — спросил меня в Япо-
нии один далекий от лингвистики, но вполне интеллигент-
ный японец.— Ведь мы, когда учимся говорить, просто-
напросто заучиваем тот язык, на котором говорят наши
родители, а они в свою очередь усвоили речь своих ро-
дителей и т. д. и т. д. Нашей задачей в пашем детстве,
как и задачей наших родителей и их предков в их период
обучения языку, было — научиться говорить именно так,
как говорят взрослые, а отнюдь пе переиначивать их сло-
ва». Отсюда мой японский собеседник делал вполне ло-
гический вывод, что «изменений в языке как будто и не
должно происходить».
Так говорить, однако, мог, разумеется, лишь тот, ко-
му пе известны конкретные исторические факты, факты
не только частичных изменений, но и полного перевопло-
щения одной языковой системы в другую, как, например,
латинского языка в итальянский или же (на почве Гал-
лии — нынешней Франции) во французский и т. д. и т. п.
Факты эти свидетельствуют, что, наоборот, изменения —
это неизбежный спутник языковой истории и что па
протяжении более пли менее значительного ряда по-
колений они могут достигнуть чрезвычайно больших
размеров.
* Поливанов Е. Д. Статьи по общему языкознанию.— М., 1968.—
С. 75-90.
162
Как же согласовать вышеприведенное априорное
утверждение о стабильности языка («язык стабилен пото-
му, дескать, что детям незачем отходить от копируемой
ими языковой системы и вносить в нее новшества пли
изменения») с апостериорным противоречием ему, на
которое мы наталкиваемся в подлинной истории язы-
ков?
Найти выход из этого противоречия, конечно, не труд-
но. На долю взглядов моего собеседника падает все-таки
следующая частица истины: у детей, т. е. в детской пси-
хике, во время обучения речи нет сознательной цели из-
менять язык взрослых. Задачей обучения для этой пси-
хики действительно является перенять слова и всю, сле-
довательно, языковую систему старшего поколения имен-
но таковою, как она есть. И, позволив себе несколько
забежать вперед, мы можем даже обобщить это положе-
ние, придав ему следующую форму: в эволюции языка
вообще, в виде общей нормы, мы встречаемся с коллек-
тивным намерением подражать представителям копируе-
мой языковой системы, а пе видоизменять ее, ибо в про-
тивном случае новому поколению грозила бы утрата
возможности пользоваться языком как средством ком-
муникации со старшим поколением. Исключения из этой
общей нормы, как оказывается, встречаются, по дейст-
вительно в исключительных по своим условиям случаях:
тогда, например, когда в процессе создания коммуника-
ционной системы вносится криптолалическое задание,
т. е. задание сделать данный язык (или жаргон) «потай-
ным языком» (криптолалией), непонятным для опреде-
ленных слоев общества (пе входящих в данное профес-
сиональное объединение, на которое рассчитан данный
потайной язык).
Итак, если иметь в виду статистически домини-
рующий характер процессов языкового преемства, то
в них мы должны будем признать именно отсутст-
вие намеренных изменений в языке или, с другой
стороны (поскольку изменения все-таки происходят),
бессознательный, помимовольный характер внесения язы-
ковых новшеств.
Но надо остановить внимание еще на одном факте,
который опять-таки, по крайней мере на первый взгляд,
оказывается говорящим в пользу мнения моего японского
собеседника: в нашем быту мы обычно пе замечаем тех
сдвигов (т. е. новшеств или изменений), которые отли-
чали бы (или отличают) язык детей от языка отцов (т. е.
G*
163
язык младшего поколения от языка старшего) L Для ос-
торожности попробуем взять, например, то поколение, к
которому принадлежу я лично,— поколение, созревшее
задолго до революции, языковое обучение (речеобучение)
которого падает на 90-е годы. Вряд ли для кого-либо из
представителей этого поколения окажется легким ответ
па вопрос: «Чем отличается ваш индивидуальный язык
от языка ваших родителей?» И вряд ли кто-либо сумеет
найти здесь хотя бы несколько черт, относящихся -не к
словарю (т. е. к употреблению отдельных слов с таким-то
и таким-то значением 1 2), а к фонетической и морфологи-
ческой системам языка, т. е. различий в звуках и грам-
матических формах. В лучшем случае, я полагаю, ответ
ограничится скорее всего именно словарными фактами
(т. е. указаниями на то, что мои родители употребляли
такие-то и такие-то слова, которые я с данными значе-
ниями уже не употребляю, и наоборот). Да то же самое,
в сущности, нам скажет даже и то поколение, которому
на долю выпало быть «детьми революции» и созревать,
следовательно, в тех социально-культурных условиях, ко-
торые максимально благоприятны для осуществления
языковых сдвигов и новшеств. Здесь можно ожидать,
правда, что перечень словарных и фразеологических
различий между языком отцов и детей (в частности, дан-
ным индивидуальным говором экспериментирующего ли-
ца) будет порою довольно значительным, т. е. удается
1 Явления так называемого детского языка (т. е. такие,
например, слова, как пи-пи, ка-ка и т. д., употребление которых
ограничивается детским возрастом), конечно, нисколько не проти-
воречат сказанному: ведь это — явление временное, преходяще-
го порядка, и такими же (т. е. временными и со временем изживае-
мыми) они были в свое время и в устах наших отцов (т. е. нынеш-
него взрослого поколения).
2 Напомним, что изменения словарного характера мы должны
рассматривать как стоящие (во всем, что касается вопросов язы-
ковой эволюции) на особом положении: говоря о них,
никогда не следует забывать, что громадная часть новшеств (т. е.
таких явлений, как смерть, т. е. исчезновение из обихода одних
слов и появление других, частичные или полные видоизменения
значений слов) прямо и непосредственно отражает изменения
социальных и культурно-бытовых условий данного коллектива (а
следовательно, и изменение того круга понятий, с которыми опе-
рирует данное коллективное мышление). Эта прямая и специфи-
ческая зависимость от социальной и культурно-исторической эво-
люции дает право, следовательно, выделять их из прочих явлений
языковой эволюции. Ниже нам придется вернуться к этой сторо-
не вопроса о словарных новшествах и остановиться па них под-
робнее.
164
подсчитать более или менее длинный ряд слов (и выраже-
ний), которые или родителям нашим3 были неизвестны,
или, наоборот, вами выброшены из вашей речевой прак-
тики, или уже употребляются с новыми значениями. Но
попробуйте спросить себя о различиях звуковых и морфо-
логических, и здесь, я уверен, чаще всего 4 мы встретимся
с затруднением дать какой-либо ответ, т. е. привести ка-
кой-либо пример указанного рода новшеств. В лучшем
случае, может быть, кто-либо сумеет обратить внимание
в области звуковых различий, например, на то, что
старшее поколение еще употребляло проточный г в таких
словах, как бог, благо, господь и некоторых других, а
младшее в этих словах употребляет уже обычное, т. е.
смычное г. Но в большинстве случаев (т. е. у громадного
большинства опрошенных лиц), я уверен, даже и этот
фонетический сдвиг (выпавший на два последних поко-
3 Надо оговорить, конечно, что опрос этот будет в том случае
иметь прямую показательность, если и отцы и дети окажутся
преемственными представителями одного и того же социального
диалекта (например, языка интеллигенции — ив том и в другом
поколении). В противном случае — если, например, отец ваш го-
ворит на одном из крестьянских территориальных говоров (Оло-
нецкой, например, губернии), а вы говорите на общерусском со-
временном стандарте, то представителями старшего поколения
(или «языковыми родителями») будут уже не ваши физические
родители, а другие — и именно по социальному признаку иные —
лица.
4 А ведь конкретный состав явлений языковой эволюции,— ка-
ким мы наблюдаем его на процессах того масштаба, как, например,
от латинского до итальянского или от латинского до французско-
го и т. д.,—говорит нам за то, что язык изменяется пе только в
словарном и фразеологическом отношении (т. е. дело не ограни-
чивается тем, что выходят из употребления, а затем и из памяти
определенные слова и определенные словосочетания); наряду с
этого рода эволюцией (т. е. словарной и фразеологической) совер-
шает свое медленное течение и громадная волна эволюции другого
порядка; медленно и неуклонно перед глазами истории течет по-
ток новшеств в звуковой системе, т. е. изменения в числе звуков
языка (присущих данному языку на таком-то этапе его истории),
в навыках звукопроизводных работ, характеризующих каждый от-
дельный из этих звуков языка, и в акустической (па слух) их
характеристике; благодаря всему этому на разных концах эволю-
ционной линии (как, например, между латинским и французским
языками) мы находим две звуковые системы, уже совершенно не
похожие одна на другую; то же приходится сказать и об эволюции
морфологической,— эволюции, которая мало-помалу вполне пре-
ображает систему грамматических форм данного языка, так что
на противоположном конце его эволюции мы находим уже язык
принципиально иного грамматического строя
(ср. хотя бы различия морфологического строя латинского и фран-
цузского языков).
165
ления по преимуществу) остается незамеченным 5. Итак,
в виде общего правила мы позволяем себе утверждать,
что языковые новшества не только мимовольны, но и не-
заметны для тех, кто фактически осуществляет их. Этим,
конечно, и объясняется возможность таких выводов, к
которым готов был прийти мой японский собеседник.
II
Вернемся к нашему основному вопросу — к попытке
характеризовать механизм этих эволюционных нов-
шеств в языке, невольных и не сознаваемых активными
их участниками. Из того, что смежные поколения не на-
столько в общем6 отличаются в языковом отношении,
чтобы эти отличия бросались им в глаза и привлекали бы
к себе внимание, мы можем сделать вывод, что на каж-
дом отдельном этапе языкового преемства происходят
лишь частичные, относительно немногочисленные измене-
ния, а такие крупные результаты — в виде принципиаль-
ного преобразования фонетического и морфологическо-
го строя,— какие мы находим между латинским и фран-
цузским (или, например, между древнекитайским и
современным китайским) языками, и мыслимы лишь как
сумма из многих небольших сдвигов, накопившихся за
несколько веков или даже тысячелетий, на протяжении
которых каждый отдельный этап или каждый отдельный
случай преемственной передачи языка (от поколения к
поколению) приносит только неощутительное или мало
ощутительное изменение языковой системы.
Однако, устанавливая эту разлагаемость исторически
установимых различий между языковыми состояниями
двух эпох7 на ряд отдельных частичных сдвигов, мы по-
5 Опять-таки, конечно, при соблюдении только что указанно-
го условия — чтобы пришлось говорить о сдвигах в масштабе двух
поколений одного и того же социального диалекта, а не в случаях
сопоставления двух социальных диалектов.
6 Для осторожности опять-таки сделаем исключение для эво-
люций, падающих на эпохи, специфические по своему социально-
экономическому и политическому содержанию (какова, например,
эпоха социальной революции, хотя и тут различия между языко-
выми системами смежных поколений придутся по преимуществу
за счет словарно-фразеологической стороны эволюционного про-
цесса).
7 Например, между латинским и итальянским или француз-
ским, древнекитайским и новокитайским, или же возьмем еще
несколько примеров — от русского языка двинских грамот (памят-
ника, где отразился народный русский язык без примеси тради-
166
спешим все-таки, хотя и забегая несколько вперед, внес-
ти еще две оговорки, имеющие существенную, принципи-
альную значимость.
1. Не надо рассматривать общую линию пройденной
(за столько-то веков или тысячелетий) эволюции как
вполне беспрерывный ход процесса постепенных измене-
ний, лишенных ускорений и замедлений, внезапных скач-
ков, а порою и внезапных остановок. Наоборот, весьма
много в этой цепи последовательных видоизменений при-
надлежит к процессам или «сдвигам» мутационного или
революционного характера.
2. Весьма часто анализ длительных процессов звуко-
или формоизменений позволяет нам установить одно-
образное направление у следовавших одно за
другим новшеств (каждое из которых вносилось новым
поколением). Иначе говоря, на протяжении такого, на-
пример, процесса, как «переход гласного а через ступень
о в гласный и» * 8, мы склонны бываем допустить, что в
течение некоего столетия, например, на протяжении XII
что ли века совершен был путь от а до о открытого, в
следующем (XIII в.) о открытое постепенно преврати-
лось в о закрытое, и в XIV в. последнее сменилось уже
гласными типа и, <...>
Наблюдая же, с другой стороны, что целый ряд так
называемых типичных эволюционных процессов (или из-
менений) повторяется (в одной и той же или приблизи-
тельно в одной и той же форме в историях самых
различных языков — как родственных, так и неродствен-
ных 9,— мы можем непосредственно перейти и к обобще-
ционных церковнославянизмов) до современных русских диалек-
тов, от древневерхненемецкого языка «Нибелунгов» и до
современного Buhnendeutsch.
8 Берем здесь условный пример из области фонетической эво-
люции, но в той же мере можно было бы приложить наш вывод
и к фактам морфологическим (формоизменениям и т. п.).
9 Из числа таких типичных (с общелингвистической точки зре-
ния) в области исторической фонетики можно на-
звать, например, так называемое переходное смягчение (т. е.
переход в аффрикаты типа ч или ц) заднеязычных (типа к, г), а
с другой стороны, и переднеязычных (типа т, д) согласных в со-
седстве с передним гласным (w, е), т. е. такого рода звукоизмене-
ния, как meki — мечь (меч): meki — исходная германская форма
этого слова, оказывающегося, следовательно, в славянских языках
заимствованием из германских; pekesi — печешь, 2-е л. наст. вр.
от пеку; или же ovi-ka — овца и т. п.; те же самые развития, т. е.
переходы заднеязычных (в частности, к) в аффрикаты (сложные
звуки) других языков, например в романских языках (итальян-
167
пию тех тенденций, которые в этих типичных эволю-
ционных процессах — ряде самых различных языков —
обнаруживаются.
И вот, если попытаться одним словом дать ответ от-
носительно того, что является общим во всех этих тен-
денциях разнообразных (и без конца — в самых различ-
ных языках — повторяющихся) «типичных» процессов, то
лаконический ответ этот — о первопричине языковых из-
менений — будет состоять из одного, но вполне неожи-
данного для нас на первый взгляд слова «лень».
Как это ни странно, но тот коллективно-психологиче-
ский фактор, который всюду при анализе механизма
языковых изменений будет проглядывать, как основная
пружина этого механизма, действительно, есть то, что
говоря грубо, можно назвать словами: «лень человеческая»
или — что то же — стремление к экономии трудовой
энергии. Удивляться этому на деле вовсе не прихо-
дится, так как стремление уменьшить (сэкономить) рас-
ход трудовой энергии — это общая черта для всевозмож-
нейших видов продуктивно-трудовой деятельности чело-
вечества. В виде общего признака (для всесторонних
разновидностей продуктивного и имеющего
определенную цель труда) можно установить
и границы такой экономии энергии: экономия трудовой
энергии склонна осуществляться (и фактически осуще-
ствляется) именно лишь до тех пор, пока сокращение
энергии не угрожает бесплодностью всего данного трудо-
вого процесса (т. е. недостижением той цели, для кото-
рой данный труд вообще предпринимается). Например,
в процессе письма от руки пишущие, естественно (имен-
но в силу вышеуказанной тенденции к экономии трудо-
ское чи из латинского ci, произносившегося в древности как кгг),
в китайском (ср., например, северокитайское произношение назва-
ний городов Пекина и Нанкина в виде Бэй-цзип и Нань-цзин), в
японских диалектах (например, в самом южном из японских диа-
лектов — в рюкюском вместо ки произносится чи) и т. д. Другой
общий вид типичного историко-фонетического процесса может
быть характеризован как спирантизация (т. е. превращение в про-
точные звуки типа с, ш и т. д.) аффрикат или сложных согласных
типа ц, ч (или дз, дж)\ примеров па процессы этого рода можно
набрать сколько угодно. Укажу хотя бы на их наличие в истории
славянских (в том числе русского), романских (например, фран-
цузского, где звук ц регулярно перешел в $, а звук ч — в сД = ш),
японского, китайского, турецких (башкирского, где древнее ч ста-
ло с через ступень ц) п т. д. Аналогичные же обобщения мы мо-
жем сделать и в историко-морфологических изменениях среди
паиразличнейших языков.
168
вой энергии) , упрощают начертания отдельных букв, со-
кращают число черт, а в связи с этим и число мускульных
движений руки, нужных для данных словонаписа-
ний, но все это делается лишь в позволительных
пределах, т. е. постольку, поскольку почерк остается все-
таки читаемым. То же самое и с устной речью... на ко-
торую мы тоже, разумеется, имеем полное право смот-
реть как на трудовую деятельность (притом имеющую
серьезнейшие социально-экономические функции). И вот
реальный состав нашей фонационной деятельности (при
речевом обмене) действительно определяется в виде об-
щего правила условием минимальной траты произноси-
тельной энергии, достаточной, однако, для достижения
цели говорения (т. е. коммуникации): мы говорим на-
столько громко и настолько внятно, чтобы быть услы-
шанными и понятыми, но обычно — не слишком громко
и не слишком явственно, не более, чем это нужно. Отсюда
и вытекает общая для всех участников языкового обще-
ния и постоянно осуществляющаяся тенденция — по
возможности сокращать комплексы звукопроизвод-
ных работ (а также и энергию, расходуемую на каждую
отдельную из этих звукопроизводных работ, т. е. на от-
дельное, например, движение языка, губ и т. д.), а в ито-
ге, следовательно, и время, занимаемое данной фонаци-
ей. Это особенно бросается в глаза на примерах таких
часто употребляемых слов, как здравствуйте,
ваше превосходительство (в старом военном быту) и т. п.
Семантическая (смысловая) и бытовая функция сло-
ва здравствуйте именно такова, что понимание (или уга-
дывание) значения здесь достигается при неполном про-
изнесении звукового состава слова и даже при самом
кратком на него намеке. Вот почему, раз цель (т. е. по-
нимание или угадывание слова здравствуйте') все-таки
достигается, наш язык и позволил себе донельзя сокра-
щать звуковой состав этого слова: буквально никто уже
не говорит сейчас здравствуйте в виде слова, действитель-
но заключающего в себе 12 звуков; на деле произносится
просто здрас(с)те или здрас(с)ти, а весьма часто — в за-
висимости от определенной бытовой ситуации — из всего
слова уцелевает один только (более или менее долгий)
звук с: зсс! или ссс/..
Конечно, здравствуйте и т. п. слова, претерпевающие
сильнейшие звуковые сокращения, стоят, как мы уже ука-
зывали, в особом положении (по причинам смыслово-
го бытового характера). Но это значит лишь то, что тен-
169
денция к сокращению произносительной (фонационной)
энергии, обнаруживаемая в таких словах, как здравст-
вуйте—узссс, в максимальной степени, в про-
чих обычных (нормальных в семантическом отношении)
словах тоже осуществляется, но в меньшей степе-
н и (и результаты ее скажутся здесь, следовательно, не
так быстро). В общем 10 11 можно установить, что при пер-
вых случаях произнесения (каждым данным индивидуу-
мом) некоего, впервые только что усвоенного слова это
слово произносится с наибольшей внятностью, с полным
осуществлением своего звукового состава, потом же, при
последующих произнесениях (в особенности же много-
кратных, т. е. когда слово оказывается часто употребля-
емым), тенденция к экономии произносительной энергии
постепенно все больше и больше осуществляется — из-
вестные звуки (согласные и гласные) не доделываются, а
порою (при особых позиционных и в других условиях)
просто выпускаются. Слово, таким образом, «изнашива-
ется» даже на протяжении речевой практики одного и того
же индивидуума или одного и того же поколения. Естест-
венно поэтому, что младшее по отношению к данному
поколению усваивает — на правах исходного для своей
речевой практики «стандартного» шаблона — уже «изно-
шенный» в звуковом отношении скороговорочный дублет
слова и само уже начинает сокращать («изнашивать») его
далее. В итоге мы и получаем такого рода явления, кото-
рыми наполнены истории всевозможных языков: словосо-
четания стягиваются в одно слово (лат. ille non habet pas-
sum — из четырех слов — стянулось, например, во фран-
цузское il n’a pas — комплекс, который, несмотря на свое
раздельное написание, является единым словом с точки
зрения французского языкового мышления: имеет единое
ударение на конце всего комплекса и т. д.), слова утрачи-
вают часть своих звуков (ср. , например, солнце, которое
мы произносим уже как сонце, латинское est11 — из трех
звуков — превратилось в один-единственный звук е во
французском произношении, Augustus «август» преврати-
лось в один-единственный звук и во французском назва-
нии месяца Aout и т. д.). Примеров можно привести бес-
конечное множество, собственно говоря, столько же, сколь-
ко существует слов во всех языках мира. И наконец,
отдельный звук, если он был трудным (сложным) по
10 Т. е. в виде нормы, справедливой для большинства случаев.
11 В свою очередь восходящее к общеиндоевропейскому esti
(из четырех звуков).
170
своим звукопроизводным 12 работам, заменяется другим,
более легким; сюда, например, относится тот «типичный»
историко-фонетический процесс «спирантизации аффри-
кат», о котором мы упоминали выше: ч (тш) превращает-
ся в ш (т. е. утрачивается элемент г), ц (тс) превращает-
ся в с (т. е. утрачивается элемент т). Точно так же рас-
крывается — в виде процессов, сводящихся к замене
трудных (по звукопроизводным работам) звуков и звуко-
сочетаний более легкими,— и ряд других типичных (т. е.
часто повторяющихся в историях разных языков) звуко-
изменений...
Нужно сказать, однако, что проявление «лени челове-
ческой», т. е. экономии трудовой энергии, сказывается в
истории языков не в одной только экономии физиологиче-
ской 13, но и в виде экономии психической деятельности:
сюда относится и а) экономия мыслительных (конструи-
рующих синтаксический и грамматический состав фразы)
процессов во время речи и б) экономия энергии в процес-
се обучения родному языку (в детском возрасте). Остано-
вившись на явлениях последнего рода, отметим, что они
сводятся к бессознательным упущениям в копировании
языковой системы старшего поколения: трудные элемен-
ты последней просто не заучиваются и подменяются более
легкими. Так объясняется, например, то, что из целого
длинного ряда неправильных глаголов старофранцузского
языка в современном французском сохранились лишь не-
многие — остальные перешли в категорию правильных
глаголов: легче было спрягать их по общему (правильно-
му) шаблону, чем запоминать индивидуальные особенно-
сти каждого неправильного спряжения. Того же порядка
явления встречаются и в области исторической фонетики
(т. е. звуковой эволюции): представление труд-
ного (по своим артикуляциям) звука просто не усваива-
ется данным новым поколением, и вместо него регулярно
подставляется другое — более легкое (а потому и оказав-
шееся усвоенным) звукопредставление 14.
Нужно помнить, однако, что, указав основной фактор
языковой эволюции — в виде тенденции к экономии того
12 Т. е. по артикуляциям.
13 В смысле экономии произносительных работ (языка, губ,
гортани).
14 Из столкновения этого рода мутационных явлений с посто-
янным «изнашиванием» звукопроизводных работ в том или ином
звуке языка и возникают те случаи внезапных изменений направ-
ления звуковой эволюции, о которых мы упоминали выше.
171
или другого вида трудовой энергии, мы называем лишь
отправной пункт, от которого приходится исходить в кон-
кретных мотивировках того или другого историко-фонети-
ческого или историко-морфологического процесса (т. е.
звуко- или формоизменения). Сами же эти мотивировки,
как и их обобщения (составляющие уже особую отрасль,
или особый отдел общего языкознания: учение
об эволюции языка ... являются довольно сложным делом,
так как требуют детального изучения и физиологических
... и иных данных, составляющих в каждом отдельном
случае реальную обстановку (т. е. совокупности конкрет-
ных условий), в которой осуществляется вышеуказанная
экономия трудовой (физиологической или психологиче-
ской...) энергии. Было бы слишком поспешно, правда, счи-
тать учение об языковой эволюции (т. е., иначе говоря,
методологию конкретных мотивировок языковых измене-
ний) законченной, до конца разработанной лингвистиче-
ской дисциплиной. Наоборот, здесь многое подлежит уста-
новлению в будущем, кое-что находится в стадии гипоте-
тических высказываний... но ведь такое состояние — удел
очень и очень многих научных дисциплин. Во всяком слу-
чае сейчас уже нельзя предъявлять общему языкознанию
(и теории эволюции языка в частности) тот упрек, кото-
рый нередко высказывался скептиками прошлого столе-
тия: «у вас все может перейти во все: и к в с, и с в к,
и т. д.). На это, впрочем, уже тогда (т. е. в прошлом сто-
летии) Бодуэн де Куртенэ уверенно ответил: «Нет далеко
не все во все; например, если к переходит в с, то с в к
непосредственно никогда не переходит...» — «Как же, а
формы дурас идурак?» — продолжал скептик. Но на
это нашему почтенному лингвисту оставалось только спро-
сить скептика, какую из этих двух вышеприведенных
форм он выбирает себе в наименование.
Главное же, что следует возразить по поводу таких
скептических выводов, как «все во все может переходить»,
это — необходимость обратить внимание на причинные
связи каждого из различных (по направлению) эволюци-
онных процессов: если правда, что звук а в одном случае
(например, в языке X) дает звук &, а в другом (в языке
У) — звук с, то в каждом из этих случаев имелись свои
особые условия, и поскольку мы знаем, что в такой-то и
такой-то ситуации направлением звукоизменения должно
быть а -> Ь, а при принципиально отличных условиях
а -> с, пас уже нисколько не должно смущать нали-
чие этих двух разных рефлексов (Ь и с) одного и того же
172
исходного звука (а). Так ведь дело обстоит, собственно
говоря, и в ряде других наук; лакмус окрашивается и в
синий и в красный цвет — в зависимости от того, с чем он
входит в соединение.
III
«А где же зависимость эволюционно-языковых явле-
ний от социальной и экономической жизни? — спросит
меня читатель.— Неужели все влияние последней ограни-
чивается изменением в области словаря (с фразеоло-
гией) ?»
Конечно, нот. И то обстоятельство, что существует уче-
ние о языковой эволюции, в котором учитываются иного
(не социального) порядка факторы звуковых и граммати-
ческих изменений, ни в какой мере не отрицает зависи-
мости языковой эволюции от социально-экономических
фактов. На внутреннем, так сказать, техническом меха-
низме (физиологическом или психологическом) каждого
отдельного процесса (идущего уже от определенного от-
правного пункта) социально-экономические сдвиги, прав-
да, не отражаются непосредственно: т. е. не может быть
того, чтобы вместо к —> с при изменении экономических
условий (но при той же языковой ситуации, т. е. в том же
языке, в тех же словах и т. д.) получилось бы вдруг не
к -> с, а к -> д или что-либо подобное (или чтобы вместо
уменьшения числа неправильных глаголов вдруг посыпа-
лись бы с неба новые неправильные глаголы). Зато для
социально-экономических факторов открывается гораздо
более широкое поле вмешательства в языковую жизнь и
эволюцию: вместо влияний на технический механизм
отдельных процессов (идущих от данного отправного
пункта) экономические и политические сдвиги способны
производить изменения в самих этих отправных пунктах
(историко-фонетических и т. д. процессов) и таким обра-
зом в корне изменять все русло языковой эволюции.
Кроме того, нужно заведомо отказаться от допущения
каких-либо таинственных (мистического, я бы сказал, по-
рядка) соотношений между социальной историей общества
и историей языка, соотношений, которые нельзя бы раз-
ложить па цепь конкретных причинных связей и которые
можно только постулировать, исходя из предвзятой пред-
посылки о том, что все зависит от социально-экономиче-
ских явлений. Нам же, лингвистам, надлежит не исходить,
173
а прийти к подобному положению в качестве вывода
из изучения и обобщения реальных фактов.
Путей или способов, какими могут экономические (и
политические) или вообще культурно-исторические явле-
ния воздействовать на языковую эволюцию, много 15, но в
качестве основного момента здесь нужно указать на сле-
дующее: экономическо-политические сдвиги видоизменя-
ют контингент носителей (или так называемый социаль-
ный субстрат) данного языка или диалекта, а отсюда вы-
текает и видоизменение отправных точек его эволюции.
Отсюда (т. е. из только что высказанного положения)
в свою очередь вытекает ряд схем, определяющих при-
чинную зависимость между определенного рода измене-
ниями «социального субстрата» языка и ходом его эволю-
ции. Из них мы остановимся лишь на одной схеме, позво-
ляющей связать модификации путей языковой эволюции
с различиями экономического строя (в частности, с про-
тивоположением натурального хозяйства товарному).
Укажем следующие отличия примитивного (типично-
го для примитивных в экономическом отношении эпох)
пути языкового преемства (1-й случай) от языковых раз-
витий в условиях гибридизации и метисации, т. е. типич-
ных для эпох товарного хозяйства (2-й случай):
1.	Исходным материалом, копирование которого ло-
жится в основу построения новой языковой системы, в
1-м случае (т. е. при простом наследовании родного языка
младшим поколением от старшего) является только одна
данная система языкового мышления, тогда как в усло-
виях гибридизации или метисации (2-й) таким исходным
материалом служат по крайней мере две разные языко-
вые системы.
2.	В условиях 1-го случая дробление коллектива и,
следовательно, разрыв производственных кооперативных
связей между его частями является, разумеется, необхо-
димым, но само по себе недостаточным условием для
диалектологического дробления (т. е. для языковой эво-
люции) ; тогда как в случае слияния двух разнородных
в языковом отношении коллективов в новый экономиче-
15 В качестве примера одной из второстепенных зависимостей
этого рода укажу хотя бы на то, что па ходе языковой эволюции от-
ражаются различные формы воспитания детей — коллективного
или индивидуального (внутрисемейного), в зависимости от кото-
рых видоизменяется степень зависимости формируемого младшим
поколением языка — или от языка старших, или же, наоборот, от
языковой практики сверстников.
174
ски обусловленный коллектив этот самый факт слияния
оказывается вполне достаточной причиной для языковых
сдвигов (т. е. для языковой эволюции), ибо потребность
в перекрестном языковом общении здесь обязывает к
выработке единого общего языка (т. е. языковой систе-
мы) взамен двух разных языковых систем, каждая из ко-
торых неспособна к обслуживанию всего нового коллек-
тива полностью.
3.	Факт дробления коллектива в условиях 1-го случая
лишь открывает возможность для языковой эволюции, но
нисколько не предопределяет направление этой эволюции,
т. е. конкретных результатов языковых изменений, тогда
как во 2-м случае факт образования нового крупного кол-
лектива носит характер телеологического фактора языко-
вых изменений: новая языковая система должна быть
однородной, генетически восходя, однако, к двум (или бо-
лее) различным системам, и, следовательно, эволюция
каждой из последних имеет уже предначертанное направ-
ление, т. е. конечную цель процесса. Этого мало: экономи-
ческий уклад нового коллектива и характер кооперативных
связей между его частями предопределяет также и харак-
тер участия каждой из этих частей (т. е. прежних коллек-
тивов) в выработке единой общей системы языкового об-
щения (соответственно, конечно, распределению социаль-
но-экономических функций между ними) 16.
4.	Наследственное преемство языка и его территори-
ально-диалектическое дробление (при миграциях) само
по себе не находится пи в какой причинной связи с соци-
альным расслоением коллектива (или коллективов) и со-
циально-диалектологическим дроблением языка, тогда как
явления гибридизации и метисации могут считаться благо-
приятствующими образованию социально-диалектологиче-
ских разновидностей: правдоподобнее допустить, что среди
16 Здесь, разумеется, возможны самые разнообразные ситуа-
ции, уклоняться в разбор которых мне нет надобности; достаточно
будет указать на соотношения: побежденных и завоевателей, бо-
лее культурного и менее культурного коллектива и т. д. Прямое
значение имеет, конечно, и просто относительная численность
каждого из прежних коллективов, но ее тоже нет основания выде-
лять на положение «неэкономического» фактора эволюционно-язы-
ковых явлений, так как этой относительной численностью опреде-
ляется (наравне с другими факторами, разумеется) и социально-
экономическая роль и позиция каждой данной группы в
кооперативном общении всего нового коллектива, а отсюда уже
и в деле выработки средства взаимного общения (т. е. общего
языка).
175
n-го количества слуачев слияния коллективов будут пре-
обладать такие случаи, где оба коллектива будут неодно-
родны в экономическом отношении, а случаи тождествен-
ной социально-экономической структуры сливающихся
коллективов окажутся в меньшинстве. А эта неоднород-
ность и может в известной мере считаться почвой для со-
циальной и социально-диалектологической сложности но-
вого коллектива. Сказанное ни в коей мере не должно, ко-
нечно, рассматриваться как попытка определить причины
социально-диалектологического (а тем более социального)
расслоения племенных или национальных коллективов; в
данном случае мне важно было лишь отметить момент по-
тенциальной прагматической связи между факторами гиб-
ридизации или метисации и социально-диалектологичес-
ким дроблением.
5.	Условия 1-го случая предполагают более или менее
точное разграничение участия (активного или же отно-
сительно пассивного) различных возрастных групп в
коллективном процессе фонетической эволюции, тогда как
во 2-м случае, т. е. в условиях гибридизации или метиса-
ции, если и возможно — хоть в какой-нибудь мере — пред-
видеть какие-либо ограничения для каких-либо возрастных
групп, это распределение функций (активного или же от-
носительно пассивного) будет уже совершенно иным и
принципиально отличным по сравнению с 1-м случаем: в
частности, здесь можно утверждать наличие полноправно-
го участия взрослого населения и прежде всего той именно
возрастной группы, которая выполняет максимальные коо-
перативные экономические функции 17 в активных сдвигах
17 Вместе с тем обнаруживается и соответствующая дифферен-
циация по признаку пола: та группа, которая является наиболее
активной и в экономическом (производственном) отношении, и в
смысле активного участия в языковой эволюции, состоит обычно
из мужчин. Отмечу, например, тот факт, что в эронийском (русск.
«ирани», или в более точном произношении «эрони») населении
города Самарканда мужской говор современного молодого поколе-
ния с гораздо большим основанием может быть квалифицируем
как один из говоров узбекского языка (самаркандско-бухарской
подгруппы), чем как азербайджанский говор, несмотря на то, что
это не что иное, как азербайджанцы, сравнительно весьма недавно
колонизовавшиеся в Самарканде (как и в некоторых других пунк-
тах Средней Азии). А между тем у женского населения мы встре-
чаем чаще всего преобладание азербайджанских черт. Правда,
в этом конкретном примере мы сталкиваемся с почти крайним слу-
чаем социально-бытовой ситуации, благоприятствующей диффе-
ренцированию по половому признаку: мусульманский запрет язы-
кового общения с посторонними мужчинами, твердое распределе-
ние трудовых функций между обоими полами и т. д. Но ведь в
176
языкового (и, в частности, фонетического) коллективного
мышления (т. е. в активном строительстве новой системы
фонетических представлений).
МЕЙЕ АНТУАН (1866—1936)
Выдающийся французский лингвист, исследователь в области
славянских и других индоевропейских языков, профессор Коллеж
де Франс, непременный секретарь и фактический руководитель
Парижского лингвистического общества, организатор Института
славяноведения во Франции.
А. Мейе является автором ряда фундаментальных трудов по
славистике, в том числе двухтомного «Исследования в области
этимологии и словарного состава старославянского языка» (1902,
1904, повое издание 1961). Большую известность получила его кни-
га «Общеславянский язык» (1924, русский перевод — 1951).
Лучшие традиции индоевропейского сравнительно-историческо-
го языкознания А. Мейе продолжил в книге «Введение в сравни-
тельное изучение индоевропейских языков» (русское издание
1938). Для сравнительно-исторического и общего языкознания важ-
ное значение имели такие работы А. Мейе, как «Индоевропейские
диалекты» (1906, два тома, второе издание —1922), «Лингвисти-
ка историческая и общая» (два тома — 1921—1926, второе изда-
ние — 1952-1958).
В хрестоматии помещен отрывок из книги А. Мейе «Сравни-
тельный метод в историческом языкознании» (1925), в котором
рассматривается вопрос о том, как происходит эволюция языка от
эпохи первоначальной общности, т. е. эпохи праязыка, до появле-
ния первых памятников письменности.
IV. О развитии языков от эпохи первоначальной
общности до исторической эпохи *
Сравнение позволяет... восстановить «общий язык», ко-
торый, развиваясь, принимает с течением времени разные
формы, превращающиеся в разные языки одной и той же
pendant к этому мы найдем и много аналогий (между прочим в
том же Самарканде, в таджикском языке, где в свою очередь есть
зародыш женского языка: специфические для последнего словар-
ные факты отличаются, между прочим, именно тем, что являются
настоящими элементами персидского (в широком смысле) языка,
тогда как их «мужские» эквиваленты расшифровываются как
«буквальный» перевод с узбекского); и эти аналогии уже не рез-
костью языковой дифференциации, а просто своей многочисленно-
стью убеждают нас в том, что недаром для понятия исконного
родного языка (каким для самаркандского эропи является азер-
байджанский) лингвистической традицией облюбован именно тер-
мин Muttersprache (а не Vatersprache).
* Мейе А. Сравнительный метод в историческом языкозна-
нии/Пер. с франц. А. Дилигеновой.— М., 1954.
177
семьи. Остается отдать себе отчет в том, что установить,
что происходило между эпохой «общности» и временем по-
явления первых памятников — проблема трудная, часто
неразрешимая.
Разумеется, в помощь следует привлекать промежуточ-
ные периоды общности, если можно точно определить их
или хотя бы наметить. Таким путем удается по возмож-
ности уменьшить разрыв между «общим языком» и исто-
рически засвидетельствованными языками. Однако, как
указывалось ранее, эти периоды общности пе всегда суще-
ствовали, а если они и существовали, то не всегда оказы-
вается возможным использовать их. Если же и удается
привлечь данные таких «общих языков», то в применении
далеко не ко всем явлениям. Даже в лучших случаях меж-
ду «общим языком» и засвидетельствованными языками
остается большая пропасть, а интерполяции, которыми пы-
таются заполнить эту пропасть, бывают в значительной
мере неточными и произвольными.
Рассмотрение самих лингвистических фактов недоста-
точно для установления даже начатков хронологии. Темп
лингвистических изменений колеблется в очень широких
пределах. Есть языки, которые в течение многих веков пре-
бывают почти без изменения. Тюркские наречия, извест-
ные с XII в., до сих пор сохраняют свои существенные чер-
ты и незначительно изменились, хотя с тех пор, как они
впервые были засвидетельствованы, прошло почти тысяче-
летие. История полинезийских наречий весьма мало изуче-
на: поразительным кажется, что, несмотря на огромные
расстояния, разделяющие острова Полинезии, эти наречия
сохраняют большую близость друг к другу. Подобные слу-
чаи нередки: языки малоцивилизованных народов часто
обладают большой устойчивостью.
Быстрое обновление лексики, приписываемое иногда
языкам полуцивилизованных народов, объясняется, по
крайней мере отчасти, своеобразными обычаями, связан-
ными с употреблением слов. Нередко у полуцивилизован-
ных народов те или иные слова оказываются под запре-
том; например, после смерти человека на слово, входящее
в состав его имени, налагают табу. Поэтому путешествен-
ник, ознакомившийся с лексикой определенного говора,
при возвращении в ту же местность через несколько лет
сталкивается уже с другим словарем, во многом отличным
от прежнего. Тальбицер сообщил недавно о подобном слу-
чае у эскимосов. Однако из этого еще не следует, что осно-
ва языка также изменчива.
178
Наблюдаются, с другой стороны, и быстрые изменения
системы языка. Латинский язык, несомненно, сохранял
еще многие древние черты в III и даже в V вв. и. э. (тако-
вы, по крайней мере, литературные свидетельства). Но уже
в IX в. романские языки выработали свои существенные
черты, причем важнейшие изменения произошли еще в
VI в., как можно судить по памятникам латинской пись-
менности меровингской эпохи. Серьезные изменения, пре-
вратившие древнеармянский язык в новоармяпский, нача-
лись не ранее V в. н. э., а закончились не позже X в. С тех
пор армянский язык уже не переживал таких глубоких из-
менений. В VI в. до п. э. персидский язык имел еще архаи-
ческий вид; в I в. н. э. он имел уже современный вид; по-
следующие его изменения пе могут идти ни в какое срав-
нение с совершившимися в то время.
Следовательно, время — лишь одно из условий, от ко-
торых зависит значительность изменений. Как неизмен-
ность древнего состояния не свидетельствует о краткости
периода, протекшего с момента распада первоначальной
общности, так и значительное обновление форм не пред-
полагает обязательно длительного промежутка времени.
Каких-либо иных указаний лингвистические явления не
дают; поэтому ничего нельзя сказать, даже приблизитель-
но, о времени, которое понадобилось для новообразований.
Хронология не может указать, насколько тот или иной
язык уклонился в своем развитии от «общего языка»; толь-
ко два семитских языка сохранили склонение: один из
них — аккадский — относится к началу второго тысячеле-
тия до н. э., другой же — арабский — к VII в. н. э.; в то же
время в прочих семитских языках, засвидетельствованных
гораздо раньше арабского, например в древнееврейском и
арамейском, склонение имен уже было утрачено.
Подготовительные периоды
Некоторые языковые процессы на первый взгляд по-
ражают своей стремительностью. На самом же деле ново-
образованиям предшествует долгий подготовительный пе-
риод. Изменения совершаются обычно лишь в результате
длительной работы.
Один из важнейших процессов, обусловивших переход
от древнего общеипдоевропейского типа к современному
типу индоевропейских языков, состоит в утрате музыкаль-
ного ударения и количественного ритма. Ведийские и древ-
негреческие памятники дают достаточно четкое представ-
179
ление об этом древнем типе, в котором «ударение» состояло
в повышении голоса и пе было ритмической вершиной сло-
ва; оно играло семантическую роль, подобную той, какая
свойственна тонам, т. е. повышениям и понижениям голоса
в китайских и суданских наречиях. Ритм слова полностью
определялся чередованием долгих и кратких слогов. Срав-
нение ряда языков подтверждает, что таков был тип об-
щеиндоевропейского языка. Этот звуковой тип везде исчез;
в греческом и латинском он исчез в эпоху Империи. Ритм
перестал основываться на чередовании кратких и долгих
слогов, некоторые долгие гласные сокращались; в других
случаях все без исключения гласные утрачивали количе-
ственные различия. Прежнее «ударение» стало ритмиче-
ской вершиной слога. Слова становятся «центрированны-
ми», чего раньше не было, а следовательно, произношение
в целом меняет свой характер. Когда завершилось это пре-
образование, слог, па который раньше падало музыкаль-
ное ударение, приобрел особое значение, в то время как
прочие элементы слова стали относительно второстепенны-
ми. Известно, что в романских языках судьба ударного
слога существенно отличается от судьбы остальных слогов.
Специфически французское изменение лат. caballum во
франц, cheval, относящееся, примерно, к IX в., является
лишь одним из последствий утраты количественного рит-
ма и изменения характера прежнего ударения, которое
произошло в латинском языке времен Империи, по нача-
лось на самом деле, как указывают различные факты, го-
раздо раньше — прежде, чем появились первые памятни-
ки латинской письменности (т. е. перед III в. до п. э.).
Изменение caballum в cheval, происшедшее довольно бы-
стро, сразу бросается в глаза. Подготовку же этого
изменения, происходившую в течение долгих веков, почти
невозможно заметить.
Такие подготовительные периоды переживались па всей
индоевропейской территории, но, как правило, в доистори-
ческую эпоху или в условиях, в которых нельзя было про-
следить это развитие. История греческого и латинского
языков дает некоторое представление о том, как могли
протекать эти явления. Однако на основании истории этих
языков нельзя судить о всех изменениях, которые произо-
шли в индоиранских языках; так, например, развитие рит-
ма шло в них, очевидно, по совершенно иному пути. Но в
общем подготовка такого рода происходила повсюду.
Вообще то, что наблюдается в индоевропейских язы-
ках, является результатом внезапных потрясений, следо-
180
вавших за подготовительными периодами, потрясений,
благодаря которым язык получил новый вид, отличный
от индоевропейского типа.
На всей индоевропейской территории наблюдается тен-
денция к исчезновению именного склонения. Этому исчез-
новению благоприятствовали тенденции к сокращению
конца слова, вследствие чего приметы падежных форм, по-
мещавшиеся в конце слова, постепенно теряли свою чет-
кость. Но самым существенным было то, что падежную
флексию мало-помалу заменили другие средства выраже-
ния. Уже в доисторический период нельзя было удовлетво-
риться падежными формами для обозначения местных от-
ношений. Обязательное употребление предлога в латин-
ских конструкциях типа ео in urbem, habito in urbe, venio
ex urbe вовсе не является изолированным случаем. Подоб-
ные факты наблюдаются в большинстве индоевропейских
языков с начала исторической эпохи, так что случаи пол-
ного сохранения семантики местных падежей являются
лишь одиночными пережитками. В таких условиях падеж-
ная флексия становилась излишней, и неудивительно, что
язык или ограничивал ее, или полностью избавлялся
от нее.
Трудность, а порой и невозможность проследить раз-
витие языка между периодами первоначальной общности
и историческими периодами заключается не только в том,
что нельзя исчислять время, которое потребовалось для
изменений, и что подготовительные периоды протекают
почти незаметно; существует много других затруднений.
Параллельное развитие
Дальнейшие изменения в значительной мере определя-
лись состоянием общего языка и тем, как происходил его
распад. Отсюда следует, что одинаковые или сходные из-
менения происходили даже после разделения и начала
дифференциации языков, развившихся из «общего языка».
Этот факт часто упускают из виду. Сравнительные грам-
матики обычно строятся так, как если бы все явления, сов-
падающие в разных языках, развившихся из одного «об-
щего языка», относились к периоду первоначальной
общности. Авторы сравнительных грамматик, конечно, не
думают этого; они никогда не решились бы утверждать
это, иногда они даже делают по этому поводу оговорки.
Изложение ведется все же так, как если бы авторы допу-
скали подобную гипотезу. Это особенно заметно, например,
181
в замечательном Grundriss К. Бругмана Г А между тем нет
ничего более далекого от действительности, чем эта гипо-
теза.
Возьмем, например, показатель -m 1 лица единствен-
ного числа в славянских языках; он встречается во мно-
жестве глаголов большинства современных славянских
языков и даже является нормой во всех глаголах сербско-
хорватского языка. Однако в общеславянском языке это
окончание мы находим лишь у четырех-пяти неправиль-
ных глаголов. Оно стало распространяться главным обра-
зом в чешском и сербскохорватском языках уже в истори-
ческую эпоху, в средние века. К этому времени славянские
языки давно разделились, и в каждом из них имелись не-
зависимо возникшие новообразования, к тому же неодина-
ковые в разных языках.
Подобные факты наблюдаются в 1 лице единственного
числа и в других языках: армянский язык также обобщил
форму с показателем -т. Правда, здесь нам известен лишь
результат процесса, конкретные же этапы его, подробности
развития от нас ускользнули. Подобное новообразование
появилось и в Индии и в Иране, по о том, как оно там про-
изошло, почти ничего неизвестно. Сохранилось, к счастью,
несколько древних иранских текстов—Гаты Авесты, где
еще не обобщено окончание -mi; отсюда ясно, что, хотя
санскрит и располагает формой bharami, а поздние части
Авесты — barami «я несу», добавление -mi произошло
после периода индоиранской общности, ибо в Гатах Аве-
сты встречается только форма Ьага.
Соответствия между исторически засвидетельствован-
ными формами в гораздо большей мере, чем принято ду-
мать, являются результатом параллельного развития уже
разделившихся и обособившихся языков.
Если подобные образования осуществляются парал-
лельно, по не независимо, то еще больше оснований для
параллельного исчезновения некоторых древних черт.
Благодаря тому, что еще в классический период в грече-
ском языке соблюдалось известное правило та£(оатр8%81
(сочетание глагола в единственном числе с существитель-
ным среднего рода во множественном числе) и что такое
же правило строго выдержано в Гатах Авесты, мы знаем,
что общеиндоевропейская форма так называемого имепи-
1 К. Brugmann. Grundriss der vergleichenden Grammatik der
indogermanischen Sprachen, изд. 2-е. Страсбург, 1897—1916.
182
тельно-винительного падежа множественного числа сред-
него рода была в действительности древним собирательным
именем. Однако такой архаический язык, как индийский,
почти не знает этой формы. В латинском языке стало нор-
мой употребление глагола во множественном числе при
существительном среднего рода во множественном числе;
то же произошло в славянском, кельтском и германском.
Эта особенность в конце концов исчезла даже в греческом.
Итак, там, где языки не сохранили весьма архаических
форм, т. е. почти везде, значительная часть явлений про-
межуточного периода остается неизвестной для науки.
Сложность развития
Но развитие языка не сводится только к утрате старых
образований и возникновению новых, которым суждено
сохраниться. Развитие языка — дело сложное, и не сле-
дует питать иллюзий, что нам удастся объяснить все воз-
никшее в промежуточные периоды или же восстановить
многообразные процессы тех эпох.
По текстам можно проследить историю греческого язы-
ка от VII в. до п. э. до настоящего времени; этот пример
дает нам возможность судить о тех новообразованиях и
утратах, в результате которых язык достиг своего совре-
менного состояния.
Так, еще в доисторическую эпоху каждый глагол грече-
ского языка образовывал будущее время; позднее, в визан-
тийский период, это будущее время было отброшено и за-
менено совершенно новым образованием.
Греческий язык унаследовал от индоевропейского один
тип перфекта. В доисторическую и историческую эпохи
употребление перфекта расширилось, число его форм
умножилось, выработались приемы, благодаря которым
почти каждый глагол мог образовать перфект. В аттичес-
кий период перфект был необходимой и широко употреби-
тельной формой глагола. Позднее он вышел из употребле-
ния; в современном греческом спряжении перфекта нет.
Итак, если бы греческий, подобно славянскому, был
известен только с IX в. н. э., языковеды не подозревали
бы даже, что, прежде чем дойти до современного состоя-
ния (в котором каждый глагол пережил длительный пе-
риод пышного развития будущего времени и перфекта, ко-
гда возникали различные новообразования), многократно
переделывались и менялись формы. Языковед, проследив-
ший лишь конечный результат, не имел бы никакого пред-
183
ставления обо всем. А между тем большинство индоевро-
пейских языков известно лишь после начала пашей эры,
т. е. в эпоху, когда уже закончились те сложные процес-
сы развития, фактические свидетельства которых можно
наблюдать в греческом языке; таким образом, лингвисту
неизвестно, что происходило в этих языках в действитель-
ности.
Поэтому тщетно надеяться па то, что удастся с уверен-
ностью объяснить все новые формы, образовавшиеся меж-
ду периодом общности и историческими эпохами. Не сле-
дует удивляться тому, что языкознание смогло выдвинуть
лишь сомнительные и шаткие гипотезы относительно про-
исхождения латинского перфекта на -ui, греческого страда-
тельного перфекта на -'d'qv, готского претерита на -da
(-ta) и т. д. Эти формы возникли в результате длительно-
го развития в те периоды, о которых мы не имели поло-
жительных сведений.
Следовательно, мы не можем восстановить то далекое
состояние языка и установить, в каких условиях возника-
ли эти новообразования. Стремиться объяснить их во что
бы то ни стало, надеясь найти убедительные доказатель-
ства при помощи сравнения, значит забыть о границах
сравнительного метода.
Между периодом общности и исторически засвидетель-
ствованными периодами происходили процессы, которые
нельзя целиком восстановить; чем длиннее, а главное, чем
богаче новообразованиями промежуточный период, тем
больше остается неизвестного.
СЕМЕРЕНЬИ ОСВАЛЬД (род. 1913)
Доктор филологии, профессор, специалист в области класси-
ческой филологии, общего и индоевропейского языкознания.
Работал преподавателем классической и германской филоло-
гии в университете (1931—1935), затем в гимназии и Высшей педа-
гогической школе Будапешта (1942—1948). В 1948 г. переехал в
Англию. Ассистент (1952), преподаватель (1953), доцент (1958),
профессор (1960) Лондонской высшей педагогической школы.
С 1965 г. по настоящее время профессор Фрайбургского универси-
тета (ФРГ). Им опубликовано свыше 220 работ. Среди них: “Studies
in Indo-European System of Numerals” (1960), “Syncope in Greek
and Indo-European and the Nature of Indo-European Accent” (1964),
«Einfiihrung in vergleichende Sparachwissenschaft» (1970; переведе-
на на испанский — 1970, русский язык — „Введение в сравнитель-
ное языкознание” — 1980), «Richtungen die modern Schprachwissen-
schaft», I (1971; переведена на испанский — 1979), “Comparative
Linguistics” (1972), “Studies in the Kinship Terminolgy of Indo-
European Languages” (1978), “Four old Iranian ethnic names:
184
Scythian — Skudra — Sogdian — Saka” (1980) и др. Перечень основ-
ных работ О. Семереньи дан в библиографии к разделу: Oswald
Szemerenyi. Comparative Linguistics // Current Trends in Linguistics,
ed. by Thomas A. Sebeok, vol. 9. Mouton, The Hague, Paris, 1972,
p. 192—193, а также в списке литературы к русскому переводу мо-
нографии О. Семереньи «Введение в сравнительное языкознание»
(М., 1980). Ниже приведены выдержки из этой монографии, содер-
жащие популярное изложение некоторых вопросов сравнительной
грамматики индоевропейских языков, включая и сведения из исто-
рии индоевропейского языкознания.
II. Изменения в языке *
1.	Как работает компаративист? Что он может срав-
нивать и как? Само собой разумеется, что желание срав-
нивать вызывают прежде всего относительно легко выдели-
мые единицы словаря. Если одно и то же понятие обозна-
чается (почти) идентичным по звучанию словом, как,
например, в случае нем. Eis и англ, ice ‘лед’, то сравнение,
можно сказать, напрашивается само собой. Следовательно,
при идентичности значения и его обозначения сравнение
является самоочевидным. Ведь трудно себе представить,
что лат. pater и греч. латрр возникли независимо друг от
друга и не имеют между собой ничего общего. Но и при
отсутствии полной идентичности значения и его обозначе-
ния искушение сравнивать и устанавливать связи может
оказаться непреодолимым. Так, например, лат. fero и греч.
срерсо в настоящее время и в Германии, и в Англии произ-
носятся одинаково, в связи с чем мог бы возникнуть со-
блазн интерпретировать этот случай так же, как pater/
латт|р и т. д. Однако нам известно, что в классический пе-
риод, да и позже, примерно до начала нашего летоисчис-
ления, срерсо звучало как phero, где ph обозначало не f, а
аспирированный губной (p + h, как в швейцарском слове
phange [рхутр] из behangen ‘повисать’). Следует ли нам
по этой причине отказаться от сравнения fero и phero?
Очевидно, пе следует.
Как же далеко может зайти допустимое расхожде-
ние в форме или/и в значении? Когда достигается граница
допустимого? Античные ученые в этом смысле не чувство-
вали себя стесненными. Для иллюстрации достаточно при-
вести лемму о слове deus ...:
* Семереньи О. Введение в сравнительное языкознание.— М.,
1980.- С. 28-46.
185
«deus dictus (1) quod ei nihil desit; vel (2) quia omnia
commoda hominibus dat; sive (3) a Graeco Seog quod
significat metum, eo quod hominibus metus sit. Sed ma-
gis constat (4) id vocabulum ex Graeco esse dictum, aspi-
ratione dempta qui mos antiquis nostris frequens erat».
‘богом называется (1), потому что у него нет ничего,
чего ему недоставало бы; либо (2) потому, что он дает
людям все блага; либо (3) от греческого беод, которое
обозначает страх, так как он внушает страх людям. Но
более известно (4), что это слово происходит от грече-
ского с утратой придыхания, что очень часто было
у наших предков’.
Из четырех приведенных толкований только два явля-
ются внутриязыковыми. Первое из них относится к типу
Lucus a non lucendo *, причем в слове deus во внимание
принимается только элемент de. Во втором случае тот же
самый элемент кладется в основу совсем иной этимоло-
гии. Два последних толкования опираются на греческий
язык. В третьем варианте полностью соблюдается фор-
мальное соответствие, но значение, как и в двух первых,
подгоняется кое-как. С этой точки зрения только четвертое
объяснение можно считать понятным. Но при этом возни-
кает вопрос, возможен ли предполагаемый здесь процесс —
возникновение из греческого бебд в результате утраты гре-
ческой аспирации. Как мы теперь знаем, такой переход
был бы невозможен: при утрате аспирации могло полу-
читься только *teos и, следовательно, лат. *teus, по не deus;
ср.: tus из тЭтод ‘благовоние’, tunnus из ttuvvog ‘тунец’.
Это возражение базируется, естественно, на предполо-
жении, что языковым изменениям присуща известная ре-
гулярность и что в отношении звуковых изменений нельзя
допускать никаких «свобод», которые ученым античного
мира, а вслед за ними также средневековым ученым и уче-
ным нового времени казались чем-то само собой разумею-
щимся...
Принципиально новый взгляд на пределы допустимых
формальных расхождений был выработан только в XIX в.
Новую точку зрения, правда, в несколько парадоксальной
форме, можно сформулировать следующим образом: рас-
хождения ничем пе ограничиваются, если можно доказать
их регулярность. <...>
* Букв. ‘Роща, потому что в ней не светло’ — прием сопостав-
ления не по сходству, а по контрасту.— Прим, перев.
186
2.	Напротив, к значению мы пе предъявляем столь
строгих требований. К этому пас вынуждает действитель-
ность. Лишь с трудом можно предположить, что между
франц, chretien ‘христианин’ и cretin ‘кретин’ есть что-то
общее. Однако оба слова произошли из лат. Christianus, ср.
cretin в диалекте Валлиса (Швейцария). Точно так же
тождественными являются англ, silly ‘глупый’ и нем. se-
lig ‘блаженный’ [в смысле ‘счастливый’]; еще в древне-
английском s<”lig означало ‘счастливый, блаженный’. Ит.
formaggio и франц, fromage (более ранняя форма formage)
означают ‘сыр’ и происходят оба от слова formations,
являющегося производным от forma. Объясняется это тем,
что первоначально употреблялось словосочетание caseus
formations ‘формованный сыр’, давшее formations в резуль-
тате отпадения «само собой разумеющегося и поэтому
избыточного» слова caseus.
Из сказанного не следует делать вывод, что в развитии
значений наблюдаются только нерегулярные, непредска-
зуемые переходы. И в развитии значений действуют опре-
деленные общие тенденции. Но мы пе можем утверждать,
что если в одном вполне достоверном случае Zaun ‘забор’
превратился в ‘город’ (ср., например, пару — нем. Zaun
и англ, town), то значение ‘забор’ всегда развивается в
‘город’ или что значение ‘город’ всегда возникает из значе-
ния ‘забор’.
Итак, при сравнениях предпочтение всегда следует от-
давать форме. Если две формы точно или согласно опреде-
ленным правилам соответствуют друг другу, то данный
факт оказывается сильнее, чем некоторые расхождения в
значении. В то же время, если две формы не могут быть
«приведены к общему знаменателю», то здесь оказывается
бессильным даже полное совпадение значений. По фор-
мальным причинам лат. deus (первоначальное звучание
которого было к тому же deivos ‘удивительный, ужаспый’)
в такой же малой степени сопоставимо с греч. Феод, как и
с нем. Gott ‘бог’.
3.	Чтобы сравнение форм разных языков осуществля-
лось па научной основе, мы должны расчленять эти формы
па мёпьшие, даже на мельчайшие единицы. Ведь общий
облик слова, хотя он и может послужить толчком для срав-
нения, пе поддается научной проверке. Такими мельчай-
шими единицами форм, словоформ являются звуки. Вме-
сто неопределенного сопоставления двух или более слово-
форм, которые по общему звучанию кажутся «сходными»
187
и имеют одинаковое или сходное значение, производится
методическое сравнение всех звуков, входящих в словофор-
му. В наше время эта процедура для всех очевидна, по еще
в начале XIX в. она означала революцию во взглядах, ре-
волюцию, приведшую двумя поколениями позднее к таким
последствиям, которые ощутимы еще и сегодня.
Вслед за некоторыми, теперь давно забытыми пред-
шественниками датчанин Расмус Кристиан Раск (1787—
1832) установил в 1818 г., что во многих словах общегер-
манского языка, которые можно сравнить со словами ла-
тинского и греческого языков, «буквы» изменялись таким
образом, что это позволяет сформулировать некоторые
«правила». Например, наблюдается регулярный переход
р в f:
греч. латцр, лат. pater — др.-исл. fadir ‘отец’
греч. лопд, лат. pes — др.-исл. fotr ‘нога’ и т. д.
Такая же регулярность наблюдается и для греч. т/, бу,
(рФ/, которым в общегерманском языке соответствуют ph,
tk, bdg.
Эти — за единственным исключением — правильные
наблюдения (Раск неправильно истолковал развитие и.-е.
Ь) были использованы Я. Гриммом во втором издании его
«Грамматики немецкого языка» (1822) и развиты во вну-
шительную систему. Предположив для греч. современ-
ное произношение, он идентифицировал их с общегерман-
скими fp% и представил все развитие как круговорот. Если
для группы bdg применить символ М (edia), то есть звон-
кий согласный, для ptk — символ Т (enuis), то есть глухой
согласный, а для ф'&хДрх— символ A (spirata), то есть
аспирированный согласный, то упоминавшиеся процессы
можно — если еще добавить изменение и.-е. b в общегерм.
р — представить следующим образом:
Т переходит в А
А переходит в М
М переходит в Т
или, проще:
188
Подобная регулярность процессов развития, область
которых Я. Гримм расширил, обнаружив аналогичный кру-
говорот и в др.-в. нем., произвела на его современников та-
кое сильное впечатление, что явление, которое сам
Я. Гримм назвал «передвижением согласных», они стали
называть «законом Гримма». Он, действительно, впервые
не только дал точные формулы для большого числа звуко-
вых соответствий, или, точнее, звуковых расхождений, но
п показал, что между отдельными частными процессами
развития существует внутренняя зависимость. Именно в
этом и состояла оригинальность сделанного Гриммом, про-
изведшего столь сильное впечатление на его современни-
ков. <...>
4.	Интересно, что ни Раск, ни Гримм не абсолютизиро-
вали открытые ими регулярности в звуковых изменениях.
Раск считал, что согласные «часто» изменяются по ука-
занным правилам. Гримм писал, что передвижение соглас-
ных осуществляется «в массе», «но в частностях никогда
пе протекает в чистом виде. Остаются и слова в старом
оформлении, мимо которых проходит поток обновления»...
Хотя сорока годами позже Г. Курциус напишет, что «в
жизни звуков... можно обнаружить твердые законы, кото-
рые проявляются почти так же последовательно, как и
силы природы», он, однако, отметит при этом, что «надо
различать два вида» звуковых изменений: «регулярные,
или всеохватывающие», и «нерегулярные, или спорадиче-
ские», причем последние наблюдаются только в более или
менее ограниченном числе случаев...
Для того периода подобные суждения вполне понятны.
Ведь считалось неоспоримым, что наряду со многими слу-
чаями, когда развитие протекало по правилам, встречались
и такие случаи, когда оказывалось, что их развитие идет
иным путем.
5.	В результате длительных исследований, точность ко-
торых возрастала, с неизбежной необходимостью сложилось
новое отношение к выдвинутой Курциусом дихотомии...
Коль скоро все якобы спорадические изменения постоянно
оказываются лишь иного типа регулярностями, напраши-
вается мысль, что всю совокупность звуковых изменений
следует считать регулярной. Это новое понимание, провоз-
глашенное еще в 1875 г. Вильгельмом Шерером, было за-
тем в 1878 г. в окончательном виде сформулировано младо-
грамматиками Германом Остгофом (1847—*1909) и Карлом
189
Бругманом (1849—1919). Эта формулировка не утратила
своего значения до сих пор.
Все звуковые изменения, поскольку они протекают механиче-
ски, совершаются по законам, не имеющим исключений, другими
словами, направление передвижения звуков у всех членов языко-
вого сообщества, за исключением случаев диалектного расщепле-
ния, всегда одно и то же, и изменению подвергаются без исключе-
ния все слова, в которых изменяющийся звук находится в иден-
тичных условиях.
Эта программная формулировка содержится в предисловии к
книге Г. Остгофа и К. Бругмана „Morphologische Untersuchungen
auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen“, I, 1878, с. XIII.
Полемическое по духу предисловие прозвучало как огромной воз-
действующей силы манифест, в котором младограмматики диску-
тировали с учеными древности. Этим начиналась новая глава в
бесконечном драматическом споре старого и нового.
Понятие звукового закона помогло преодолеть послед-
нюю ступень донаучного языкознания. <...>
8. Сказанное выше о звуковых законах нуждается еще
в одном дополнении. Необходимость этого дополнения по-
няли еще младограмматики... Им было ясно, что действие
одних звуковых законов может приостанавливаться под
действием не только других звуковых законов, но и под
действием другого мощного фактора звуковых измене-
ний — аналогии.
Этот унаследованный от античных времен термин при-
обрел современное и точное значение как раз на основе
противопоставления данного явления звуковым законам.
Аналогия — это морфологическое преобразование по уже
существующим в языке моделям, в результате которого
обычно прекращаются и затемняются протекающие по
определенным звуковым законам процессы чисто звуково-
го развития.
Например, в конце средневерхненемецкого — начале
пововерхпенемецкого периода старые парадигмы глаголов
stigen ‘подниматься (вверх)’ (steic/stigen), biegen‘гнуть’
(bouc/bugen), binden ‘связывать’ (bant/bunden) и т. д.
приобрели современный вид: stieg/stiegen; bog/bogen;
band/banden. Это — структурные преобразования в гла-
гольной системе, а не звуковые процессы; другими словами,
здесь нет прямолинейного звукового развития steic в stieg,
или Ьонс в bog, или даже bunden в banden. Чисто морфо-
логический характер приведенных процессов, их обуслов-
ленность внутрисистемными взаимосвязями подтверждают-
ся как раз невозможностью чисто звукового развития steic
190
в stieg или bunden в banden, ибо оно несовместимо с имею-
щимися в нашем распоряжении данными.
9. В этой главе мы несколько подробнее говорили о зву-
ковых изменениях. Но все сказанное mutatis mutandis *
справедливо для языка в целом — для морфологии, для
синтаксиса, для словарного состава. При сравнении единиц
более высоких уровней мы можем и должны придержи-
ваться тех же самых принципов, что и при сравнении более
мелких и мельчайших единиц. Основой всегда должны
быть материальная идентичность или сходство. Данное
требование сохраняет силу, даже если функции значитель-
но расходятся. Обратное не имеет силы и может привести
лишь к необоснованным предположениям и путанице. Сте-
пень материального сходства или расхождения — вопрос,
который мы в начале настоящей главы... оставили откры-
тым,— можно теперь определить точнее: расхождения
должны соответствовать звуковым законам. При этом уда-
ется выявить почти невероятные, но с точки зрения линг-
вистики абсолютно точные соответствия. В качестве при-
мера часто приводят развитие армянского числительного
erku ‘два’ по сравнению с формами из других индоевропей-
ских языков, например по сравнению с лат. duo. Сравнение
с и.-е. *dwo у непосвященного может вызвать неприятное
впечатление, что здесь не совпадает ни один звук. Это,
действительно, так. Однако можно доказать, что соответ-
ствие справедливо. Но доказать это можно только путем
тщательнейших наблюдений и констатацией закономерно-
го звукового развития. Поэтому надежнейшей основой для
сравнительного языкознания, которой никогда нельзя пре-
небрегать, остается фонетика, хотя некоторых это может
и покоробить. И в данном случае оказывается справедли-
вым изречение: per aspera ad astra **.
III. Задачи индоевропейского языкознания
Тот факт, что в грамматическом строе и словарном со-
ставе столь большого числа языков Европы и Юго-Запад-
ной Азии наблюдаются многочисленные соответствия,
*Mutatis mutandis (лат.)—букв.: изменив, что долж-
но быть изменено; сделав соответствующие изменения (прим,
сост.).
**Per aspera ad astra (лат.) — букв.: Через трудности к
высотам (прим, сост.)
191
можно, как мы видели, объяснить только предположением,
что все эти языки происходят от одного общего языка-
основы — индоевропейского языка, что все они являются
лишь самостоятельно развившимися вариантами обще-
го, лежащего в их основе праязыка.
Отсюда следует, что первая задача индоевропеиста со-
стоит в том, чтобы, углубляясь в прошлое, реконструиро-
вать, насколько это возможно, индоевропейский язык.
Фонологическую систему, поскольку она является закры-
той, можно восстановить с достаточно высокой степенью
надежности и с удовлетворительной полнотой. Реконструк-
ция морфологической системы, хотя последняя тоже явля-
ется закрытой, сопряжена уже со значительно большими
трудностями. Тем не менее ее в значительной мере можно
восстановить. Гораздо сложнее дело обстоит с синтакси-
сом. Единицы, которыми в данном случае приходится опе-
рировать, крупнее. Поэтому историческая вариативность
может в значительно меньшей степени служить основой
для реконструкции предысторической системы. Наконец,
словарный состав. В общих чертах, в особенности по ре-
гионам, он хорошо распознается. Но поскольку ни в одном
языке он не представляет собой закрытой системы, его
индоевропейское состояние может быть реконструировано
лишь частично.
Такая реконструкция индоевропейской языковой систе-
мы может и должна служить исходным пунктом для ин-
терпретации самой системы и ее предыстории. В отноше-
нии индоевропейского языка дело обстоит исключительно
благоприятно, и о предыстории реконструированного ин-
доевропейского языка можно сказать многое.
Другая важная задача индоевропеиста заключается в
том, чтобы, двигаясь к современности, с помощью рекон-
струированного языка-основы объяснить предысторию и
раннюю историю отдельных языков. Освещение собствен-
но истории отдельных языков, конечно, уже не входит в
задачу индоевропеистики. Последняя лишь создает для
нее базу.
В трактовке обеих задач существуют две четко разгра-
ниченные позиции. Одни считают, что путем сопоставле-
ний можно выявить только соответствия. Если факты вы-
нуждают пас признать, что, например, лат. deus, др.-ирл.
dia, лит. dievas, др.-инд. devas и т. д. с одинаковым значе-
нием ‘бог’ генетически связаны друг с другом, то мы мо-
жем лишь утверждать, что лат. d соответствует др.-ирл. d,
192
лит. d и др.-инд. d и т. д. Однако, как замечают они далее,
мы не имеем права идти дальше и высказываться о том,
откуда все они произошли. Реконструированную прафор-
му, в данном случае и.-е. *deiwos, можно, по их мнению,
рассматривать только как формулу, которая облегчает тя-
желовесные и длинные высказывания о засвидетельство-
ванных соответствиях и призвана их вкратце обобщить.
Другие же, напротив, полагают, что наши методы позво-
ляют нам реконструировать исчезнувшее состояние языка.
Реконструированная форма, например *deiwos, прини-
мается ими за реальность, которая лежит в основе форм
отдельных языков и из которой все они развились по своим
звуковым законам. Вместе с тем нельзя не признать, что
каждая реконструкция отражает соответствующий уро-
вень в развитии лингвистики. Следовательно, реконструи-
рованную форму, как и естественнонаучную теорию, над-
лежит модифицировать и улучшать по мере новых откры-
тий. И в самом деле, наши реконструкции, что признается
и представителями первого направления, «лучше», чем те,
которыми оперировали сто лет назад, то есть они больше
соответствуют историческим фактам. Только в случае при-
знания реальности различных реконструированных форм
имеет смысл ставить вопрос о том, как они соотносятся друг
с другом, то есть как выглядела система. Реализм играет
в этом плане решающую роль, поскольку реконструирова-
ние фонетически невозможных звуков или их последова-
тельностей ( = слов) явилось бы не более как пустым заня-
тием. <...>
7 Зак. 2555
5. МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКА
<...> Школе будущего он (Дторинг.— Б. К.) уделяет
по меньшей мере столько же внимания, сколько и автор-
скому праву, а это кое-что да значит. У него имеется окон-
чательно разработанный план школ и университетов не
только для всего «обозримого будущего», по и для пере-
ходного периода. Ограничимся, одпако, лишь обзором того,
что предполагается давать юношеству обоего пола в окон-
чательном социалитете последней инстанции.
<...> Филологией подрастающего гражданина буду-
щего не будут особенно донимать.
«Мертвые языки совершенно отпадают... а изучение живых
иностранных языков останется... как нечто второстепенное». Только
там, где сношения между народами выражаются в передвижениях
самих народных масс, иностранные языки должны быть сделаны,
в меру надобности, легко доступными каждому. Для достижения
«действительно образовательного результата при изучении язы-
ков» должна служить своего рода всеобщая грамматика, в осо-
бенности же — «материя и форма родного языка».
Национальная ограниченность современных людей все
еще слишком космополитична для г-на Дюринга. Он хочет
уничтожить и те два рычага, которые в современном мире
дают хотя бы некоторую возможность стать выше ограни-
ченной национальной точки зрения. Он хочет упразднить
знание древних языков, открывающее, по крайней мере для
получивших классическое образование людей различных
национальностей, общий им, более широкий горизонт.
Одновременно с этим он хочет упразднить также и знание
новых языков, при помощи которого люди различных на-
ций только и могут объясняться друг с другом и знако-
миться с тем, что происходит за их собственным рубежом.
Зато грамматика родного языка должна стать предметом
основательной зубрежки. Но ведь «материя и форма род-
ного языка» становятся попятными лишь тогда, когда про-
слеживается его возникновение и постепенное развитие,
а это невозможно, если не уделять внимания, во-первых,
194
его собственным отмершим формам п, во-вторых, родствен-
ным живым и мертвым языкам. Таким образом, мы здесь
снова попадаем в запретную область. Но раз г-н Дюринг
вычеркивает из своего учебного плана всю современную
историческую грамматику, то для обучения языку у него
остается только старомодная, препарированная в стиле
старой классической филологии, техническая грамматика
со всей ее казуистикой и произвольностью, обусловленны-
ми отсутствием исторического фундамента. Ненависть к
старой филологии приводит его к тому, что самый сквер-
ный продукт ее он возводит в ранг «центрального пункта
действительно образовательного изучения языков». Ясно,
что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слы-
хавшим об историческом языкознании, которое за послед-
ние 60 лет получило такое мощное и плодотворное разви-
тие,— и ноэтому-то г-н Дюринг ищет «в высокой степени
современные образовательные элементы» изучения языков
ие у Боппа, Гримма и Дица, а у блаженной памяти Хейзе
и Беккера.
(Энгельс Ф. Анти-Дюринг//Маркс К,,
Энгельс Ф. Соч.— Т. 20.— С. 331, 333—
334)
* * *
ТРОЙСКИЙ ИОСИФ МОИСЕЕВИЧ (1897—1970)
Советский ученый, доктор филологических паук, профессор.
Крупнейший специалист в области античной филологии. В 1919 г.
окончил классическое отделение историко-филологического факуль-
тета Новороссийского (Одесского) университета. Был оставлен при
кафедре римской словесности для подготовки к профессорскому
званию. Преподавал классические языки и одновременно заведовал
отделом старинных и редких книг в библиотеке университета.
С 1924 г. сотрудник Государственной публичной библиотеки в Ле-
нинграде. С 1926 г. началась его педагогическая деятельность в
Ленинградском государственном университете, где он читал раз-
личные курсы по античной литературе и античному фольклору, вел
занятия по древним языкам. С 1946 г. и до последних дней жизни
И. М. Тропский работал в Институте языкознания Академии паук
СССР (Ленинградское отделение).
В лице И. М. Тройского удачно сочетался филолог-классик и
весьма образованный лингвист, которого интересовали многие лин-
гвистические проблемы: история античного языкознания и сравни-
тельная грамматика индоевропейских языков, латинский и древне-
греческий языки в их истории и методология лингвистических
исследований, общеиндоевропейское языковое состояние и этно-
лингвистический ландшафт древней Италии, акцентуация латин-
ского языка в ее исторической эволюции и дешифровка микенской
письменности. Перу И. М. Тройского принадлежит около 130 работ,
среди которых монографии, статьи, лекции, рецензии. В числе
книг — «История античной литературы» (Л., 1946; 2-е изд.— Л.,
7*
195
1951; 3-е лзд.— Л., 1957), «Очерки из истории латинского языка»
(М.—JL, 1953), «Историческая грамматика латинского языка»
(М., 1960), «Древнегреческое ударение» (М.—Л., 1962), «Общеин-
доевропейское языковое состояние» (Л., 1967), «Вопросы языкового
развития в античном обществе» (Л., 1973) — посмертное издание.
Библиография работ И. М. Тройского, вышедших до 1971 г., приве-
дена в «Вестнике древней истории» (1971.— № 2.— С. 164—166).
В хрестоматии представлена в сокращенном виде статья
И. М. Тройского «Сравнительно-исторические исследования»
(1968), в которой содержится краткая история сравнительно-исто-
рического изучения языков в нашей стране в дореволюционный
и советский периоды.
Сравнительно-исторические исследования *
Сравнительно-исторические исследования XIX в. от-
крыли новую эру в истории языкознания, преобразовав
его в историческую науку.
Русские ученые принимали значительное участие в
разработке и совершенствовании сравнительно-историче-
ского метода... Однако не все отрасли языкознания были
равномерно охвачены этим движением. Самые богатые ре-
зультаты оно принесло в области славистики, и здесь же
установились наиболее прочные традиции сравнительных
изысканий. <...>
Ведущая роль в компаративистике этого времени при-
надлежала исследованиям индоевропейской языковой
семьи в целом. Развитию их должны были способствовать
кафедры, специально учрежденные па историко-филологи-
ческих факультетах русских университетов. По уставу
1863 г. это были кафедры «сравнительной грамматики ин-
доевропейских языков»; пересмотренный при Алексан-
дре III университетский устав 1884 г., остававшийся в дей-
ствии вплоть до самой революции, переименовал их в ка-
федры «сравнительного языковедения и санскритского
языка». Кафедры эти, однако, с трудом замещались. Под-
готовка специалистов по сравнительному языкознанию
с общеиндоевропейским охватом, требовавшим овладения
многими частными филологиями, продвигалась медленно,
и приходилось прибегать к услугам иностранцев...
Тем не менее, со временем стали выкристаллизовывать-
ся самостоятельные русские школы индоевропейского язы-
кознания. На первом месте среди них надо назвать школу
Ф. Ф. Фортунатова (1848—1914), представители кото-
* Теоретические проблемы советского языкознания.— М.,
1968.- С. 5-34.
196
рои — Г. К. Ульянов, В. К. Поржезинский, А. И. Томсон,
Я. М. Эндзелин и др.— занимали кафедры сравнительного
языкознания в ряде университетов. Фортунатов был бли-
зок к младограмматикам, но во многих вопросах придержи-
вался собственных взглядов. В отклонениях от обычных
фонетических соответствий между языками он охотно
усматривал рефлексы не учтенных еще звуков праязыка,
и восстанавливаемая им картина общеиндоевропейского
звукового строя была сложнее, чем реконструкция Бруг-
мана. Строгие п точные методы Фортунатова нашли мно-
гостороннее отражение в работах русских ученых, особен-
но по славянским и балтийским языкам. Еще более откло-
нялась от ортодоксального младограмматизма другая
русская школа — казанская, восходящая к первому перио-
ду деятельности И. А. Бодуэна де Куртенэ. Школа эта
стремилась к широким обобщениям и придавала большое
значение исследованию живых языков. Так, В. А. Богоро-
дицкий (1857—1941) видел задачу сравнительной грам-
матики в изучении пе только общего прошлого группы
языков, но и путей их дальнейшего развития...
Среди дореволюционных языковедов специалисты-ком-
паративисты составляли все же весьма топкий слой, мед-
ленно пополняющийся новыми силами. Сравнительное
индоевропейское языкознание младограмматического пе-
риода почти целиком ушло в описательную реконструкцию
фонетики и морфологии «праязыка эпохи распадения» вне
всякой пространственно-временной или историко-культур-
ной его локализации: оно не ставило перед собой значи-
тельных теоретических проблем и не получало сколько-
нибудь широкого резонанса в напряженных общественных
условиях предреволюционной России. К тому же в начале
XX в. обнаружились симптомы застоя в самой дисциплине.
Итоги младограмматических компаративных исследо-
ваний были подведены во втором издании обширного трак-
тата Бругмана, выходившем в продолжение почти двадца-
ти лет (1897—1916), и только в конце 20-х годов нашего
века в индоевропеистике появились новые проблемы, свя-
занные со сравнительно-грамматическим освоением ново-
открытых языков, в особенности хеттского, и с методологи-
ческим обновлением языковедной науки.
В таком положении застала русскую компаративистику
Октябрьская социалистическая революция.
Период борьбы советского парода против иностранной
интервенции и буржуазной контрреволюции (1918—1921),
сопровождавшийся разрухой в народном хозяйстве, пе бла-
197
гопрпятствовал интенсивной научной работе по языкозна-
нию. При восстановлении нормальных условий научная
ситуация оказалась изменившейся. Дореволюционные на-
учные кадры в большинстве своем сошли со сцены; неко-
торые ученые, например И. А. Бодуэн де Куртенэ,
В. К. Норжезинский, Я. М. Эндзелпп, покинули пашу стра-
ну. Из компаративистов старого времени продолжал ра-
ботать В. А. Богородицкий, но он переключился главным
образом на тюркологию. Пришедшее па смену молодое по-
коление языковедов зачастую имело совершенно иное на-
правление научных интересов. Вышедшее it свет в 1922 г.
посмертное издание «Сравнительной фонетики индоевро-
пейских языков» Ф. Ф. Фортунатова, завершенное под на-
блюдением А. А. Шахматова, а затем В. М. Петрина, не
вызвало никаких откликов. В начале 20-х годов еще печа-
тались единичные славистические работы со сравнитель-
ным индоевропейским уклоном... по многие языковеды счи-
тали эту проблематику устаревшей. «Для современного
лингвиста,— писал в 1925 г. Г. О. Винокур,— ясно по
крайней мере уже то, что на пути сравнительной грамма-
тики индоевропейских языков делать больше нечего» Ч
Настроения эти питались из двух источников. Один шел
из-за рубежа; это был призыв де Соссюра к созданию но-
вого, синхронического языкознания, к изучению языка
как системы знаков... Другим источником, и притом более
мощным, явилась теория И. Я. Марра.
На первых этапах своего развития «яфетидология» не
вступала в конфликт со сравнительно-историческим язы-
кознанием. Пока речь шла о «яфетических» языках Кавка-
за или даже о «яфетидах» как «третьем этническом эле-
менте в созидании средиземноморской культуры»,
Н. Я. Марр не отрицал еще ни праязыков, ни миграций и
одно время имел намерение составить сравнительную
грамматику «яфетических» языков. Однако по мере того,
как «яфетическая теория» перерастала в «новое учение о
языке», отношение автора «учения» к сравнительно-исто-
рическому методу и выводам, сделанным с его помощью,
радикально изменилось. <...>
Сравнительное индоевропейское языкознание исходило
из прочно обоснованного положения о том, что древнейшие
черты лексического, фонетического и морфологического
единства индоевропейских языков, обнаруженные в поряд-
ке их сопоставления, заставляют признать генетическую
Г. Винокур. Культура языка. М., 1925, стр. 10.
198
общность этих языков, их «родство». Там, где общие черты
могут возникать в процессе параллельного развития, срав-
нительно-исторический метод неприменим. Между тем в
подходе Н. Я. Марра к родству языков содержались три
независимые друг от друга идеи, которые не были приве-
дены в достаточно ясное соотношение между собою, по
каждая из них находилась в непримиримом противоречии
с упомянутым основным принципом. С одной стороны, это
была идея скрещивания языков, как ведущего процесса в
образовании языковых групп. Н. Я. Марр приравнял раз-
витие языка к развитию племен и народов, в котором мо-
менты интеграции играют весьма значительную роль. При
этом утрачивалась специфика языка, который не во всех
своих звеньях легко «проницаем» и доступен воздействию
извне. Сравнительно-исторический метод тоже нередко
приводит к признанию интеграционных процессов, напри-
мер при лексических заимствованиях, но если считать их
основными и ведущими во всех сторонах языка, теряется
практически возможность применения этого метода к до-
историческим периодам. При генетической общности со-
вместные особенности языков имеют шансы быть более
древними, чем их различия: в случае интеграции критерии
архаизмов и инноваций становятся несравненно более
сложными. Наряду с идеей языкового скрещения
Н. Я. Марр выдвинул и совершенно иной принцип, теорию
«единства глоттогонического процесса», единого пути раз-
вития всех языков, проходящих через ряд «стадий». В чем
бы ни усматривались эти «стадии», они дают картину па-
раллельного развитии, и сравнительно-исторический метод
непригоден для их изучения; наличие или отсутствие та-
ких стадий может быть обнаружено лишь путем типолого-
генетических исследований. Правда, материальная, звуко-
вая близость между словами и морфемами разных языков
не может быть объяснена с этой точки зрения. Но тут всту-
пала в действие третья идея II. Я. Марра, представление
о том, что звуковая речь началась с четырех диффузных
«лингвистических элементов», с магических звуковых
комплексов, существовавших в многочисленных разновид-
ностях у разных социальных групп; согласование этих раз-
новидностей па путях общения групп привело к тем зву-
косоответствпям, которые называются фонетическими за-
конами. Эти процессы требовали для своего выявления,
согласно II. Я. Марру, особого «палеонтологического»
анализа. Со всех трех точек зрения генетическое родство
отдельных языковых групп отвергалось, и сравнительно-
199
исторический метод признавался порочным. Мало того,
Н. Я. Марр объявил его, равно как и связанное с
ним понятие праязыка, «расистским» и, стало быть,
политически неприемлемым для советского общества.
Декларативные заявления Н. Я. Марра не сопровож-
дались сколько-нибудь серьезной критикой отвергаемой
традиционной теории, тем не менее его идеи получили
очень широкое распространение. Молодежь воспринимала
их как созвучные с Октябрьской революцией. Понятие
праязыка стало одиозным в течение ряда десятилетий.
Утверждали даже... будто Маркс и Энгельс отрицательно
относились к сравнительно-историческому методу; в дей-
ствительности они высоко ценили этот метод, хотя и воз-
ражали иногда против его одностороннего применения.
Преподавание сравнительного языкознания в высших
учебных заведениях прекратилось и не только в масшта-
бах целой семьи, по и в пределах одной ветви. Как это пи
парадоксально, но Н. Я. Марр, владевший многими десят-
ками языков и пользовавшийся всем этим лингвистическим
многообразием в своих исследованиях, призывал молодых
работников заниматься «яфетидологией» на материале
одного языка. Гонение на компаративистику, в котором
научное убеждение зачастую смыкалось с ретивым адми-
нистрированием, переключило интересы огромного боль-
шинства советских языковедов в сторону, далекую от
сравнительно-исторических изысканий. В итоге целое по-
коление, может быть даже два поколения советских линг-
вистов утратили, за незначительными исключениями, не-
обходимую для этого подготовку.
После смерти Н. Я. Марра главой его школы стал
И. И. Мещанинов. Он отказался от пользования «четырь-
мя элементами» и перенес центр тяжести на стадиально-
типологическую проблематику. У многих сторонников «но-
вого учения о языке» стало крепнуть убеждение, что средн
фактов языковой близости, послуживших в свое время
основанием для установления языковых семей, надо раз-
личать явления двоякого порядка, стадиально обусловлен-
ную близость общих структурных принципов и возникшую
па путях исторической общности носителей языков мате-
риальную тождественность структурных элементов. С этой
точки зрения стадиальную типологию надлежало допол-
нить сравнительной грамматикой. В 40-е годы, перед вой-
ной и после нее, вышло несколько статей, в которых об-
суждалась принципиальная возможность объединения
200
этих двух подходов 2, и наряду с ппмп ряд конкретных ис-
следований на темы сравнительной грамматики индоевро-
пейских языков 3. Авторы рекомендуют осторожное исполь-
зование сравнительно-исторической методики в соединении
с типологической и с учетом той критики праязыковых ре-
конструкций, которая раздавалась за рубежом. <...>
Однако даже эти робкие попытки реставрации компара-
тивных исследований вызвали ожесточенные нападки рев-
нителей марристской «ортодоксии». В 1949 г. в печати
стали появляться статьи о «неблагополучии на лингвисти-
ческом фронте» именно в связи с названными работами.
Выходом из чрезвычайно обострившегося положения
была лингвистическая дискуссия 1950 г., закончившаяся
известным выступлением И. В. Сталина, который показал
несовместимость ряда основных положений Марра с марк-
сизмом.
В результате дискуссии советские языковеды верну-
лись к проблемам родства языков и к сравнительно-исто-
рическим изысканиям.
Новая ситуация потребовала разъяснительной работы.
Широкие круги советских языковедов нуждались в изло-
жении основ сравнительно-исторического метода, приемов
и границ его применения. В начале 50-х годов этому кругу
вопросов было посвящено много статей, из которых боль-
шая часть, однако, носила популярный характер и не отли-
чалась самостоятельностью. <..>
Гораздо более сложным оказался следующий этап ра-
боты — переход от популяризации сравнительно-истори-
ческого метода к самостоятельному его применению.
2 В. М. Жирмунский. Сравнительная грамматика и новое учение
о языке.— «Изв. АН СССР, ОЛЯ», 1940, № 3; М. М. Гухман. Сравни-
тельно-исторический метод и советское языкознание. «Труды
МИИФЛИ», 1941, т. 7; ее же. К вопросу о сравнительно-историче-
ском методе. «Уч. зап. ВИИЯ», 1946, т. 2, вып. 3; А. В. Десницкая.
К проблеме исторической общности индоевропейских языков. «Изв.
АН СССР, ОЛЯ», 1948, т. VII, вып. 3.
3 В. М. Жирмунский. Происхождение категории прилагатель-
ных в индоевропейских языках в сравнительно-грамматическом
освещении. «Изв. АН СССР, ОЛЯ», 1946, т. V, № 3; А. В. Десницкая.
Именные классификации и проблема индоевропейского склоне-
ния.— «Изв. АН СССР, ОЛЯ», 1941, № 3; ее же. К вопросу о проис-
хождении винительного падежа в индоевропейских языках. «Изв.
АН СССР, ОЛЯ», 1947, т. VI, № 6; ее же. Архаические черты в индо-
европейском словосложении. «Язык и мышление», т. XL М.— Л.,
1948; ее же. К вопросу о соотношении именных и глагольных основ
в индоевропейских языках. «Уч. зап. ЛГУ». Серия филол. наук,
1949, вып. 14.
201
н» «и я*
Возвращение советских лингвистов к сравнительно-
историческим изысканиям не могло нс сопровождаться по-
становкой ряда методологических и методических проблем.
Приходилось учитывать ту критику, которой подвер-
гался сравнительно-исторический метод в период господ-
ства марризма, а также за рубежом, где среди языковедов
все более распространялось отношение к проблемам индо-
европейской сравнительной грамматики как к устарев-
шим... Внимательного отношения требовали к себе усовер-
шенствования, внесенные в сравнительно-исторический
метод исследованиями зарубежных ученых за ряд десяти-
летий. Вопрос о месте сравнительно-исторического метода
в общей методологии языкознания, соотношение его с дру-
гими методами продолжает оживленно обсуждаться совет-
скими лингвистами. <...>
Сравнительно-исторический метод всегда был направ-
лен в прошлое и применялся с целью восстановления
источников, к которым восходят генетически тождествен-
ные явления сравниваемых языков. Советские методологи
поставили вопрос о расширении этой проблематики. В исто-
рии языков индоевропейской семьи нередко наблюдается
сходная направленность развития, и это рождает новую
область компаративных изысканий — сравнительное из-
учение истории родственных языков... <...>
После 1950 г. вопрос о генетической общности индоев-
ропейских языков не вызывал сомнения у советских язы-
коведов... Правда, от самого термина «праязык», ставшего
одиозным во время господства «нового учения о языке»,
первое время отказывались, заменяя его другим, по суще-
ству равнозначным, «язык-основа». <...> Многие авторы
возвращаются, однако, к термину «праязык», памятуя
условность его применения: генетическая общность индо-
европейских языков может восходить пе к единому пра-
языку, а к языковому союзу, члены которого тесно между
собой связаны; при этом вхождение отдельных групп в
этот языковой союз может относиться к разному времени
и к разным этапам истории союза.
В свое время младограмматики считали возможным до-
ходить в своих реконструкциях лишь до предполагаемого
периода «распадения» праязыка. От этого предела совре-
менное языкознание уже давно отказалось и в ряде случаев
стремится проникнуть в более глубокие слои. Советские
языковеды, как и многие современные зарубежные ученые,
202
считают само понятие некой единой эпохи «распадения»
антиисторическим. Отход носителей разных диалектов
индоевропейской группы от праязыковой общности совер-
шался в течение многих веков, а может быть, и тысячеле-
тий. Все советские авторы, рассматривавшие в своих ис-
следованиях индоевропейское языковое состояние как це-
лое, считали нужным отличать в нем разные периоды.
Так, А. В. Деспицкая (1955) усматривает три разряда
фактов, восстанавливаемых при реконструкции индоевро-
пейской лингвистической общности. Основная группа
этих фактов, содержащая преобладающую массу грамма-
тического материала, свидетельствует о несомненном ма-
териальном и структурном родстве, не складывающемся,
однако, в абсолютно единую структуру языка, так как уже
в это время по различным родственным языкам существо-
вали расхождения. Другая группа фактов, хронологически
более ранняя, содержит наиболее древние пласты морфоло-
гии, вскрываемые анализом структуры основообразования,
общие для всех индоевропейских языков, но не позволяю-
щие реконструировать древнейший индоевропейский грам-
матический строй во всем его конкретном своеобразии.
К третьей, наиболее поздней в хронологическом отношении,
группе фактов относятся явления параллельного развития,
происходившие в одинаковом направлении в уже обособив-
шихся языках.
Необходимо только заметить, что отграничение фактов
третьей группы от более ранних часто является весьма за-
труднительным. Предпосылкой продуктивного развития
сравнительно-исторического метода является неодинако-
вость развития генетически родственных языков. Там, где
они одинаково меняют свое общее прошлое, пе всегда воз-
можно отличить общее нововведение от общих архаизмов.
В сравнительно-историческую реконструкцию попадает не
только унаследованное, но и результат параллельных из-
менений; при этом возникает опасность некоторой модер-
низации, избежать которой удается далеко не всегда.
С этим добавлением обобщение, предложенное А. В. Дес-
ницкой, можно признать осторожным и вполне обосно-
ванным.
На более решительный путь периодизации индоевро-
пейского праязыка стали другие авторы. <...> Они пы-
таются нарисовать более детализированную, но вместе с
тем более спорную картину, различая при этом ряд хроно-
логических пластов. Н. Д. Андреев (1957) различает ран-
ний индоевропейский период, старший и младший средпе-
203
индоевропейские и старший и младший позднеиндоевропей-
ские. За эти пять периодов, о продолжительности которых
во времени автор не делает никаких предположений,
индоевропейский язык проделал, по его мнению, путь от
изолирующего строя через агглютинирующий к флектив-
ному разных типов, кончая флективно-фузионным. Вока-
лизм за это время развился от тонированной силлабемы и
нетонированного пазвука к множеству гласных; словообра-
зование — от одноморфемного корня к мпогоморфемным
основам и фузии основы и окончания; морфология — от
отсутствия словоизменения к сложной флективной систе-
ме. Младограмматическую реконструкцию индоевропей-
ской фонетики и морфологии, канонизированную Бругма-
ном, автор считает в основном отвечающей действительно-
му положению дел в младший позднеиндоевропейский
период и вносит в нее для этого времени лишь небольшие
поправки. В последнем пункте с Н. Д. Андреевым до из-
вестной степени сходится автор настоящего очерка Трой-
ский (1967). Он различает «ближнюю» реконструкцию, в
которую попадают явления IV—III тысячелетия до и. э.,
и «дальнюю», которая возможна лишь для отдельных фак-
тов точно пе определенной эпохи; по его мнению, младо-
грамматическая реконструкция, будучи рассматриваема
как «ближняя», в очепь многих отношениях выдержала
испытания временем, х^отя и нуждается в ряде дополнений
и поправок.
Развитие от корнеизолирующего строя через агглюти-
нацию к флексии предполагает также Г. С. Клычков при
своей «типологической» гипотезе реконструкции языка...
Соответственно он различает протоиндоевропейский —
группу родовых говоров с корневым строем, ранпеобщеип-
доевропейский — континуум агглютинирующих диалектов,
агглютинативно-флективный позднеобщеиндоевропейский
с диалектами, связи между которыми еще не нарушены, а
далее — выделившиеся флективные племенные языки: об-
щеарийский, общегерманский и т. д. Протоиндоевропей-
ский характеризовался силлабофонемамп... более поздние
периоды — звукофонемпым строем.
Другая попытка разграничить разные этапы развития
общеиндоевропейского языка принадлежит Б. В. Горнунгу
(1959). В этот период своей работы он различал два этапа
многовековой продолжительности, граница между которы-
ми предположительно датируется серединой IV тысячеле-
тия до и. э. К первому этапу относится формирование
консопаптпо-сонантпой системы при наличии одного глас-
204
кого неопределенного качества, имевшего характер при-
звука, далее формирование корня, состоящего из гласного
неопределенного качества между двумя согласными или
сонантами, широкое использование словосложения для об-
разования новых слов, начало дифференциации имени и
глагола и зачатки их изменения.
Ко второму этапу (примерно 3500—2500 гг. до п. э.)
относится создание системы индоевропейского вокализма,
развитие аблаута, становление детерминативов и словооб-
разовательных суффиксов, начальный этап развития па-
дежей и видо-временной системы. Сложные морфологиче-
ские системы, типа греческой или индоиранской, которые
сравнительное языкознание XIX в. приписывало праязы-
ку, Б. В. Горнупг считает пе общеиндоевропейскими, а
возникшими лишь в отдельных ареалах индоевропейской
группы после отделения от прежнего массива...
Все авторы, рисовавшие путь развития от раппеиндо-
европейского к поздпеевропейскому (Б. В. Горнупг,
Н. Д. Андреев, Г. С. Клычков), уделяли большое внимание
морфологической структуре слова на разных этапах, и все-
ми при этом учитывалась известная теория Бепвеииста.
Критическое изложение этой теории дал Б. В. Горнупг во
вступлении и комментарии к русскому переводу книги
Бенвеписта «Индоевропейское именное словообразование»
(1955) и в главе IV коллективного труда «Вопросы мето-
дики...» (1956). Предложенную Бенвепистом теорию кор-
пя Б. В. Горнупг считает правильной лишь для определен-
ного и притом отнюдь не для древнейшего доступного ис-
следованию периода развития индоевропейского языка.
Установленной Бенвепистом системе аблаутпых чередова-
ний между корневым и суффиксальным элементом пред-
шествует, по Б. В. Горнунгу, система консонантных «рас-
пространений», или детерминативов. В каждую эпоху
основные структурные закономерности словообразования
находятся в постоянном взаимодействии с моделями релик-
товых структур.
Все упомянутые исследователи пытаются проникнуть
своим анализом в более глубокий слой, чем двухморфем-
ные образования Бенвениста, урегулированные аблаутны-
ми соотношениями, и рассматривают открытую им струк-
туру только как один из моментов истории морфологиче-
ской структуры слова в индоевропейских языках. <...>
Большой интерес вызывали вопросы лингвистических
контактов между разными ветвями. Особое положение осе-
205
типского языка в кругу иранских, его близость к языкам
европейского ареала изъяснены В. И. Абаевым как насле-
дие древнего контакта скифов с европейскими народами...
Ареальное положение албанского языка, славянские заим-
ствования в нем и древние германо-албанские языковые
связи исследовала А. В. Десницкая (1963, 1965, 1966). Ал-
бано-балто-славянское единство предполагает на основа-
нии фонетических данных О. С. Широков (1960, 1961).
Месту германских языков среди индоевропейских и их
контактам с протобалтийскими, а впоследствии с прото-
италийскими диалектами посвящено большое исследова-
ние Н. С. Чемоданова... О встречах палайского языка ана-
толийской группы с армянским писал Г. Капанцян (1954).
Многих исследователей занимали проблемы так назы-
ваемого «внешнего сравнения», контактных или генети-
ческих отношений между индоевропейскими языками и
другими группами языков. Г. И. Мачавариани (1964...)
указал на многочисленные параллели между индоевро-
пейской и общекартвельской фонологической системой в
отношении гласных, сонантов, сочетания корневой морфе-
мы с суффиксальными, аблаута и т. п. Черты, сближаю-
щие общекартвельский с индоевропейскими, относятся,
однако, к более позднему хронологическому пласту, чем
черты, сближающие картвельские языки с северокавказ-
скими. Автор высказывает предположение, что «индоевро-
пеизация» картвельского лингвистического типа протека-
ла в условиях тесного и длительного контакта между
племенами, говорившими па картвельских и древних ин-
доевропейских диалектах. Гипотеза эта смыкается с тео-
рией проникновения индоевропейских племен в Переднюю
Азию через Кавказ.
Гораздо более широкие возможности применения
сравнительно-исторического метода связаны с другой
гипотезой — о генетическом родстве индоевропейской
семьи с рядом других семей. Такие предположения не раз
воз (гикали в истории языкознания: сюда относится теория
Меллера и Кюни о генетическом родстве индоевропейских
языков с семито-хамитическими и еще более широкая,
принадлежащая Педерсену теория «постратпческпх» язы-
ков, согласно которой в одну родственную семью входят
также кавказские, угро-Финскпе, тюрко-монгольские п не-
которые другие языки. В советском языкознании анало-
гичный характер имеет «сибпро-европейская» гипотеза,
которую поддерживают А. Б. Долгопольский... и В. М. Ил-
206
лпч-Свптыч... При этом предполагается генетическое род-
ство индоевропейских, уральских, алтайских, чукотско-
камчатских, картвельских и семито-хамитических языков;
иногда к ним присоединяется также шумерский. Если бы
эта гипотеза соответствовала действительности, а далеко
разошедшийся материал позволял применение сравни-
тельно-исторического метода, реконструкция гипотетиче-
ского предка всех этих семей достигла бы гораздо большей
глубины хронологического уровня и приводила бы к зна-
чительно более точным результатам, чем это имеет место
в настоящее время, когда речь идет только об общеиндо-
европейском состоянии. Свидетельствует ли приводимый
в пользу сибиро-европейской гипотезы материал о генети-
ческом родстве или только о древних языковых контактах
и заимствованиях из одной семьи в другую, покажут буду-
щие исследования. <...>
ТРУБАЧЕВ ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (род. 1930)
Советский лингвист, доктор филологических наук, член-кор-
респондент АН СССР, руководитель сектора этимологии и онома-
стики, один из крупнейших специалистов в области славянской и
индоевропейской этимологии.
О. Н. Трубачев окончил филологический факультет Днепро-
петровского университета и аспирантуру при Институте славяно-
ведения АН СССР, защитил кандидатскую диссертацию «История
славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов
общественного строя» (1957), которая издана под тем же названием
отдельной книгой (1959). Его докторская диссертация «Ремеслен-
ная терминология в славянских языках: этимология и опыт груп-
повой реконструкции» (1965) также опубликована (1966).
О. Н. Трубачевым опубликовано около 160 работ, среди которых
такие книги, как «Происхождение названий домашних животных
в славянских языках (Этимологические исследования)» (1960),
«Балтийская гидронимия Верхнего Подпепровья» (1962 — в соав-
торстве с В. И. Топоровым), «Название рек Правобережной Украи-
ны. Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация»
(1968). О. Н. Трубачев перевел с немецкого и дополнил «Этимоло-
гический словарь русского языка» М. Фасмера в 4-х томах (1964—
1973). При его непосредственном участии составляется и под его
редакцией издается с 1974 г. «Этимологический словарь славянских
языков. Праславянский лексический фонд». Уже вышло 11 выпу-
сков.
В хрестоматии приводятся извлечения из статьи О. Н. Труба-
чева, в которой рассматриваются разные аспекты реконструкции
слов и их значений.
207
Реконструкция слов и их значений...*
Практически с самого момента провозглашения прима-
та синхронии над диахронией наметилась и антитеза ме-
жду исчезающе малым объемом понятия синхронии и все-
объемлющим характером диахронии. Строгий принцип
единого среза, одномоментности в синхронии никогда не
выдерживался, да и не мог быть выдержан, чем объясня-
ется вынужденная необходимость условно принимать за
синхронное состояние отрезок времени некоторой протя-
женности, с чем неизбежно связано упрощение действи-
тельности1. Например, по мнению Ж. Ре-Дебов, основан-
ному на наблюдаемой смене биологических и социолингви-
стических поколений, «...чистая синхрония соответствует
шестидесяти годам языковой истории» * 1 2. В этом можно
усмотреть petitio principii **, по важно другое. Если дей-
ствительность так властно диктует моделирование синх-
ронных и ахронических схем по образу периодов разви-
тия... то это означает возможность и даже необходимость
в синхронии, описании более широкого применения мето-
дов и достижений диахронии, истории. Однако на практи-
ке дело обстоит иначе. Использование диахронических
методов в синхронии сковывалось и тормозилось упомяну-
той идеей примата синхронии и декларацией пропасти ме-
жду синхронией и диахронией, хотя сама языковая реаль-
ность нас учит другому и убеждает в необходимости пре-
одолевать инерцию теории.
Из всей обширной проблематики нас интересует здесь
аспект слова и его значения, а также наиболее глубокого
понимания этого значения, т. е. лексикологический и лек-
сикографический аспекты проблемы. Продолжая приве-
денную выше критику примата синхронии над диахро-
нией (историей), я считаю уместным напомнить уже вы-
сказывавшуюся ранее мысль о том, что (1) «...все слова-
ри — исторические в той или иной мере... абсо-
лютно только понятие исторического
словаря»3. Равным образом (2) углубленное
* Вопр. языкознания.— 1980.— № 3.— С. 3—14.
1 Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики, в кн.: Ф. де Соссюр,.
Труды по языкознанию. М., 1977, стр. 134.
2 Л Rey-Debove. Etude lingustique et semiotique des dictionnai-
res frangais contemporains, The Hague — Paris, 1971, стр. 98.
** Petitio principii — вывод из недоказанного (прим. сост.).
3 О. Н. Трубачев. Лексикография и этимология, в кн.: «Славян-
ское языкознание. VII Международный съезд славистов. Доклады
советской делегации». М., 1973, стр. 294.
208
понимание современного значения слова
есть тем самым его реконструкция. Какие-то
стороны значения слова активны, какие-то, наоборот, пас-
сивны, латентны, приглушены, но они есть и могут про-
являться при употреблении слова. Связь активных и ла-
тентных сторон значения слова песомненпа, концепция
целостности значения слова едва ли подлежит спору...
описание одних сторон и игнорирование других — едва ли
лучший способ познания, и в этом элементарно намечает-
ся взаимодействие методов синхронии и диахронии в
исследовании значений слов.
Реконструкция, на которой строится компаративисти-
ка, была всегда реконструкцией форм. Реконструк-
ция была предметом интересов и сомнений для всех, кто
думал о недоступном прошлом и видел в реконструкции
либо исключительно формулу соответствия, как А. Мейе,
либо реальные формы языка и цель всякого сравнения, как
Ф. де Соссюр...
Однако, чтобы быть действительно реальной, рекон-
струкция полнозначных элементов должна быть также
реконструкцией значения. Вместе с тем мы должны кон-
статировать, что реконструкция лексических
значений решительно отстает в своей методике. Ее
роль пассивна и вспомогательна, о ней вспоминают, когда
что-то «не так». Ср. обращение к семантическому крите-
рию в известных принципах этимологического исследова-
ния О. Семереньи, точнее, только в одном из этих принци-
пов: «В. Если этимон вызывает предположение о необыч-
ном семантическом развитии, исследователь должен заново
проверить этимологию с фонологической точки зрения» 4.
Как это ни странно, реконструкция древнего слова
отнюдь не часто оказывается единой адекватной рекон-
струкцией формы и значения. А поскольку слово — это
обязательное единство формы и значения, мы приходим к
обескураживающему выводу, что реконструкция
слова — акт не только сложный, но и редкий. Не слу-
чайно поэтому реконструкция теснее связывается по-преж-
нему не с лексикологией, а с грамматикой (фонетика, мор-
фология, словообразование, синтаксис), которой принад-
лежит большая часть рекомендаций и правил, связанных
с реконструкцией.
4 О. Семереньи. Славянская этимология на индоевропейском
фоне, ВЯ, 1967, 4, стр. 12; <...>
209
Из этого парадоксального положения вырастают дру-
гие недостатки. Взаимосвязь значения и формы в практи-
ке сравнения и этимологии не оставляла сомнений ни у
кого, но понималась весьма своеобразно. Примером слиш-
ком буквального и чересчур жесткого истолкования этой
связи может служить статическая концепция семантики
родственных слов в трудах В. Махека: родственными
признаются слова, пусть даже весьма далекие формаль-
но, но с тем же значением... Таким образом, присущие
этой этимологической школе очень широкие допущения
формальных отклонений как бы компенсируются своеоб-
разным семантическим ригоризмом, в чем можно признать
внутреннюю логику с позиций данного метода, но трудно
признать адекватность фактам языка. Все же это свиде-
тельствует о поисках надежных опорных пунктов в
семантике. Но еще в большей степени свидетель-
ствует это о том, что в семантике еще элементарно
не выработано понятие исторического (диахро-
нического) тождества. Одного этого достаточно,
чтобы понять, какая пропасть разделяет детально разра-
ботанную фонетику и семантику как она есть. Важность
оперирования историческим тождеством в фонетике и эти-
мологии понята давно, и тем заложена основа точной нау-
ки исторической фонетики, а также всего действительно
точного в этимологии. В семантике же мы по-прежнему,
говоря фигурально, подвизаемся в своих суждениях часто
на уровне тождеств habere и haben, т. е. тождеств мни-
мых. В конце концов типология (т. е. общее прав-
доподобие, probability) развития есть не что иное, как
правильная идентификация диахронических тождеств.
Именно типология семантического развития определяет
реконструкцию значений слов.
Разумеется, мыслительный фон автономен в отноше-
нии звуковой формы слова, по вместе с тем связан с ней
множеством нитей. Эволюция значений не может пе вы-
ражаться через эволюцию форм слов..., тем самым — ре-
конструкция значений тесно связана с реконструкцией
форм, опа во многом как бы читается через ре-
конструкцию формы. Примером может служить
название месяца: др.-инд. mas-, авест. та-, род. пад.
mav^ho, греч. ион. цеьд (* pievg),аттич. цтр, лат. mensis,
литов. тёгто,_ menesis, арм. amis, род. пад. amsoy, алб.
muai, ирл. mi, гот. тёпа, слав. *mesgcb (*тёзеп-<*тё~
nes-), на основании которых реконструировалась прафор-
210
ма и.-е. *mens- или, скорее, *meries-, обозначавшая луну,
небесное тело, а также отрезок времени — месяц. Времен-
ное значение, хотя и охватывает различные индоевропей-
ские языки и бесспорно восходит к праиндоевропейской
древности, все же должно быть признано вторичным отра-
жением удивительных свойств луны — ее способности со
строгой периодичностью во времени убывать и нарастать.
Следовательно, значение «месяц, период времени, за кото-
рый луна нарождается и вырастает до полнолуния», вто-
рично получено из значения «месяц, луна». Но и это древ-
нее значение и.-е. *menes- неизначалъно, оно является
скорее сложным, чем простым (ср. далее еще о «слож-
ных» и «простых» значениях слов). Как же образовалось
значение «луна» у и.-е. *menes~? Если опустить здесь
некоторые менее интересные гипотезы, остаются две эти-
мологии: одна из них (Я. Розвадовского) реконструирует
первоначальное значение и.-е. *menes- как «eius qui mu-
tatur, изменяющаяся», что встречает, однако, формальное
препятствие, поскольку соответствующий глагол «ме-
нять (ся)» имел дифтонгическую огласовку *moi-n-9
в отличие от названия луны, месяца; есть и семантическое
препятствие, потому что названная глагольная основа
преимущественно применялась к человеческим отноше-
ниям, обмену, торговле и на луну, небесное тело, вряд ли
распространялась. Поэтому преобладает другая этимоло-
гия — *menes- от «мерить», которая, кажется, имеет
в свою пользу и формальные, и реальные моменты... Од-
нако и эта этимология и семантическая реконструкция
оказывается чисто умозрительной. Реконструируемое зна-
чение («мера?», «мерило?») кажется с самого начала не-
натуральным и единственным в своем роде, даже для
такого светила, как луна. Типологическая уникальность в
плане семантики усугубляется сомнениями в плане фор-
мальной реконструкции: этимологизация от *тё- «ме-
рить» объясняет лишь часть слова *теп~, в то время как
другая часть (-es-) не получает объяснения, а между про-
чим она неизменно наличествует и должна быть объясне-
на. Ее принадлежность к флексии сомнительна, вероятнее
всего, это суффикс, определенным образом модифициру-
ющий форму и значение корпя. Так возникает гипотеза
об этимологическом родстве п.-е. *?пёпе$- «месяц, лупа» и
компаратпва *тёп(1 )os- «меньше, меньший», ср. ст.-слав.
мъне (*тыг’е$-), лат. minor, minus, греч. peicov, jierov.
211
Конечно, между формами остаются различия, нуждающие-
ся в объяснении, по их присутствие естественно, учитывая
давность функциональной дифференциации и необходи-
мость ее формального выражения (продление корневого
гласного, отклоняющийся состав суффикса, ср., впрочем,
литовский компаративный суффикс -es-nis наряду с
потовым вариантом -ios- в других индоевропейских язы-
ках). Проявляются, однако, и выгоды нового объяснения:
так, впервые стало возможным предположить контекст-
ную связь и прочесть словосочетание *menes-louksna как
последовательность значений «меньшая луна»...; при тра-
диционной этимологии нельзя было говорить о контексте
и приходилось довольствоваться реконструкцией изолиро-
ванных семем «мера, мерить» и «лупа». Существование,
далее, таких обозначений (полу) месяца, как франц.
croissant, собств. «растущий», иначе говоря, oppositum
понятию «меньший, уменьшающийся» (луна то нарастает,
то уменьшается), вселяет в нас уверенность в правильно-
сти избранной интерпретации, над которой размышлял
задолго до пас Сократ: «Месяц (цещ) мог бы от уменыпае-
мости (p,8to6(j0ai) правильно быть назван цегрд (Платон.
Кратил).
Таким образом, изменение значений во времени —
факт бесспорный, и семантическая реконструкция остает-
ся актуальной задачей. Преобладающая зыбкость предста-
влений, связанных с семантикой, и существующие опыты
перенесения структурного анализа из синхронии в диахро-
нию наводят па мысль о возможности внедрения более
строгих системно-структурных критериев также в методи-
ку семантической реконструкции. Ставится, таким обра-
зом, вопрос о структурации диахронической семантики и
границах ее применения. Э. Бенвепист в своей работе
«Семантические проблемы реконструкции» (1954 г.; русск.
издание — 1974 г.) дал хорошие образцы оперирования
противопоставлением вариантов значения, их нейтрализа-
цией, семантизацией одного из вариантов, т. е. превраще-
нием его в семему, самостоятельное значение. Все это так,
но из правильных констатаций делаются иногда ложные
выводы. Трактовка лексического значения как семемы
условно ставит значение — семему — в ряд так называе-
мых эмпческих терминов тт представлений современной
лингвистики: фонема, морфема, лексема. Этот ряд моде-
лируется прежде всего по образу и подобию фонемы, что
неизбежно ведет к натяжкам. Начнем с того, что наличие
212
дифференциальных признаков, характерное для фонемы,
пе подтверждается даже для такой близкой омической
единицы формального уровня, как морфема. Тем не ме-
нее, мы наблюдаем, как часто в последнее время предпри-
нимаются механические попытки перенести все фонологи-
ческие представления в область семантики, где ведутся
при этом поиски дифференциальных признаков, или сем,
у семемы. Эффективность и оправданность таких попыток
вызывает у нас серьезные сомнения. Самобытность уров-
ня лексической семантики остается при этом непонятой.
Эта самобытность семантики состоит в том, что семема
(лексическое значение) сохраняет всегда свое единство и
неделимость; точно так же и вариант семемы, т. е. потен-
циальная семема. В лучших исследованиях по диахрони-
ческой семантике, действительно вскрывающих семанти-
ческую эволюцию и дающих реконструкцию значения, мы
видим именно такую целостную концепцию семемы. Про-
тивоположные понимания в литературе (семема как пучок
ДП) мы относим за счет негативного давления сходной
терминологии. Вообще структурация значения по семан-
тическим дифференциальным признакам — большая
иллюзия нашего времени, и исследования по диахрониче-
ской семантике и реконструкции значений ее не подтвер-
ждают... Думается, что именно исследования по исто-
рической семантике играют в этом вопросе
решающую диагностическую роль, поскольку синхронный
анализ семантики по фонологическому образцу меньше
подходит для вскрытия недостатков метода, и лишь исто-
рия значения, реконструкция древнего значения слова
учит нас считаться с эволюцией значения как единого
целого, а не как суммы сем или дифференциальных при-
знаков. Значение слова — это органически цельный блок.
В конце концов, сегментация значения на
отдельные компоненты или признаки в синхронном пла-
не и в целях какого-нибудь специального, скажем, учеб-
ного эксперимента — вещь допустимая, хоть и малоэффек-
тивная в диагностическом плане. Любая такая сегмента-
ция окажется или грубой, или внеязыковой (описывающей
не столько лексическое значение, сколько соотнесенную
с ним реальность), но прежде всего — неполной, потому
что всегда есть риск оставить вне поля зрения некий
суперсегментный о с т а т о к... который как раз и
есть суть значения. Так — в синхронии. Что же
касается диахронии и особенно реконструкции, то они
вскрывают недостатки названного метода более сурово,
213
демонстрируя неактуальность семантического компонент-
ного анализа. Складывается впечатление, что главное вни-
мание исследователя должно быть направлено на значение
как целое, а в диахронии — па постепенность,
«граду альность» изменения всего значе-
ния... Например, между реконструируемым праславяп-
ским словом и значением *р1охъ вариант к *р1о8къ «пло-
ский» ср. чеш. plochy «плоский», с одной стороны, и русск.
плохой «нехороший, негативный, отрицательный, вызы-
вающий осуждение» — с другой стороны, вытягивается
целая цепочка градусов или шагов изменяющегося значе-
ния: «плоский, ровный, открытый, незащищенный, плохо,
без присмотра лежащий, плохой». В пословицах Симони
(XVIII в.) обнаруживается пример, фиксирующий проме-
жуточный градус этой диахронической семантической
шкалы: «не там вор берет, где много, а там, где плохо»
(т. е. «открыто, пе заперто, без присмотра»). Современ-
ный вариант той же пословицы — «вор берет, где плохо
лежит» — есть лишь корректура речи под давлением вто-
рично изменившегося значения слова.
Критикуя семантический компонентный анализ, мы
критикуем его научный результат, а не похвальное стрем-
ление объективизировать «неуловимое значение слова».
В сущности, раздельная трактовка, или сегментация зна-
чения, задолго до опытов компонентного анализа осущест-
влялась в практической лексикографии с той разницей,
что в последней речь идет пе о семах, или семантических
дифференциальных признаках, а о «значении 1, 2, 3...».
И тому и другому противостоит единое значение единого
слова в реальном языке, пли, точнее, то, что можно на-
звать, используя в описательной семантике опыт истории
культуры и сравнительно-исторического языкознания,
синкретичным значением слова... Условность лексикогра-
фической трактовки «значение 1-е», «значение 2-е», «зна-
чение 3-е» в связи со сказанным выше состоит в том, что,
описывая таким образом значение слова, мы не можем
быть вполне уверены, что при этом не пропущены какие-
то промежуточные фрагменты значения между выделен-
ными «1-ым», «2-ым» и «3-им». В. Бланар (Братислава)
одобрительно откликнулся во время дискуссии в Либлице
на идею опускаемых промежуточных значений тт предло-
жил «то, что между 1-ым и 2-ым значениями» называть
лексическими вариантами. Однако думается, что, множа
рубрики (и терминологию, о чем также ниже), мы лишь
удаляемся от понимания целостности значения,
214
которое, в конечном счете, остается главным. Делимость
значения не доказана. Возникает вопрос, оправдан ли ме-
тодологически анализ значения, опирающийся на пробле-
матичную и недоказанную процедуру — сегментацию.
Сегментацию значения, которую дает практическая
лексикография, мы принимаем cum grano salis *, стараясь
пе забывать о некотором возникающем упрощении. Одна-
ко тенденция превратить рабочую процедуру в общую тео-
рию вызывает серьезные возражения. Не повторяя их
полностью, остановлюсь на отдельных моментах. Можно
сказать, что смутная неудовлетворенность теорией семан-
тического компонентного анализа растет как бы изнутри,
находя различные выходы. В частности, мне кажется, что
понятие семантического инварианта, будучи нечетким и
противоречивым, есть не что иное, как проявление свое-
образной ностальгии по единому, целостному значению
слова, которое декларативно признается всеми, но нередко
подменяется суммой семантических ДП. Имея постоянно
дело и на практике и в теории с меняющимся значением
слов, я все больше убеждаюсь, что «семантический инва-
риант» — это пример давления терминологии на почве
теории межуровневого изоморфизма. Вопрос о терминоло-
гии — пе последний по важности хотя бы потому, что
состояние в терминологии всегда симптоматично для со-
стояния самой теории. На заседании в Либлице один док-
ладчик сетовал на «недостаток терминологии» в семанти-
ческом компонентном анализе, однако приводившийся при
этом перечень свидетельствовал об обратном — о гипертро-
фии терминологии (сема, архисема, гиперсема, семанти-
ческое поле, гипосема, абстрактная сема, метасема, диф-
ференциальный признак, система, структура, класс,
триада...). Скорее всего, все дело в недостатке самой
методологии.
В упомянутой дискуссии поднимался вопрос о произ-
вольности вычленения сем/компонептов значения слов.
В развитие этого положения можно сказать, что некото-
рая их умозрительность базируется па ходячих (наивных)
понятийных представлениях о внеязыковых особенностях
реалий. В то же время семантическое наполнение лексем
бывает не только совершенно иначе построено этимологи-
чески, но также — и это особенно существенно для син-
* Cum grano salis (лат.) букв.: с крупицей соли; с некоторой
иронией, с оговоркой (прим. сост.).
215
хронии —• первоначальная, этимологически вскрываемая
семантическая структура лексемы продолжает определен-
ным образом влиять на употребление лексемы в речи, жи-
вет в контексте. Этимологическое значение слова предста-
вляет не только исторический интерес, как нередко ду-
мают, по и ключ к пониманию современной семантики
слова, в которой этимологическое значение может воспро-
изводиться. Так, по компонентному анализу, сема «пти-
ца» включает сему «лететь», и это кажется так просто и
логично. Но обращает на себя внимание то обстоятель-
ство, что в разных языках слова со значением «птица»,
как правило, не связаны происхождением с глаголом «ле-
теть»: слав. *ръ1акъ!*ръ11са— но *leteti, нем. Vogel — но
fliegen, англ, bird — но fly, лат. avis — но volare (соот-
ветственно франц, oiseau — но voler), греч. opvig — по
летоцоп, литов, paukstis — но skristi, венг. maddr — но
szallni. Похоже, что гетерономасия представляет собой
здесь более распространенное и, видимо, более древнее
явление, чем тавтоономасия, ср. фин. lintu — «птица» —
lentaa «лететь» или вторичное греч. nexervog, itexeivou
«крылатый, летучий» (о птице, ср. пример из новозавет-
ного койне, далее) — летоцоы «лететь». Причина коренит-
ся в иных, чем наши, воззрениях древних на птицу. Но
еще важнее для нас отметить здесь продолжающуюся
скрытую жизненность этих древних воззрений (что, ра-
зумеется, неоднозначно хомскианским innate ideas, а
относится к стойкости потенций языка, слова). Действи-
тельно, летание по воздуху отличает не одних только птиц
(ср. образование в германском от глагола «летать» назва-
ния для мухи — нем. Fliege, англ, fly и т. д.). Главное,
что бросалось в глаза древнему человеку в птице,— это,
скорее, способ выведения потомства (несение яиц, выси-
живание птенцов) и забота о потомстве. Образ гнезда с
торчащими оттуда разинутыми клювами птенцов и неуто-
мимое снование кормящих птиц-родителей знакомы каж-
дому и сейчас.
<...> Надо сказать, что необнаружение этимона «ле-
теть» у названия птицы нередко очень озадачивает
исследователей, заставляя их принимать насильственные
решения либо признавать свое бессилие, хотя более вни-
мательный анализ и семантическая типология помогают
пойти дальше и установить довольно очевидные связи
216
форм, а с ними и принципиальное изменение значения.
Начнем со ст.-слав. пътица, русск. птица и других сла-
вянских соответствий. Чисто умозрительное сближение их
с др.-инд. patati «лететь», греч. летоцоп, неточное и с
фонетической стороны, давно оставлено, и, напротив, об-
ращено внимание на фонетически точное и перспективное
семантически родство слав. *ръИса, литов, paukstis, ла-
тыш. putns «птица» с лат. putus «дитя», др.-инд. putra
«сын», pota «детеныш животного», литов, pautas «яйцо»...
Этимологизация основного германского названия птицы,
насколько она отражена в словаре Клюге 5, целиком ско-
вана вышеупомянутыми традиционными воззрениями, по-
этому всерьез дебатируется производность от *jlug- «flie-
gen» и реконструкция *flug-la. Архаичными и исходными
в свете связей славянского названия птицы являются, од-
нако, форма и значение ранне-ново-верхненем. fugel «за-
родышевое пятно в яичном белке» (XVI в.). Германское
суффиксальное производное * jug-la-, вероятно, родственно
формально и семантически русск. диал. пуга «тупой конец
яйца», далее — греч. лэуц «задница», ср. укр. гузка
«тупой конец яйца» — гуз(но).
Оригинальное английское название птицы — bird
признается — по причине все тех же рутинных торможе-
ний — «of uncertain origin»... несмотря на то, что семан-
тическая и генетическая эволюция, в сущности, известна,
ср. др.-англ. bridd «птенец» (NB; значение!), далее —
явно родственное гнездо англ, breed «выращивать», brood
«высиживать яйца», нем. briiten «то же».
Еще менее удовлетворительно состояние этимологиза-
ции и семантической реконструкции лат. avis «птица»:
обычно констатируют родство с др.-инд. vth, veh, vayas
«птица», авест. vis (род. пад. мп. числа vayqm) — «то
же». <...>. Между тем сюда относятся из балтийского
пе только литов, vista «курица»... по и глагол литов, veisti
«плодить(ся), размножаться», латыш, veist «выращивать,
размножать», индоевропейская основа *ueis~, явно исход-
ная для перечисленных выше названий птицы. Ср. также
типологические параллели славянских, германских, бал-
тийских названий птицы, уже разобранных нами ранее.
5 F. Kluge. Etymologisches Worterbuch der doutschon Snraclie,
20. Aufl., Berlin, 1967, стр. 822-823.
217
Таким образом, древним значением лексемы «птица» в
рассмотренных выше примерах было «детеныш, выкор-
мыш», а не «летун, то, что летает». Довольно широкий
охват языков и самостоятельный характер основ позволяет
предполагать у этого семантического развития довольно
общий характер. <...>
Если мы научимся лучше понимать и использовать бо-
гатства семантической диахронии, мы поймем многое по-
ясное в употреблении слов и их значений в разные эпохи.
Динамика словаря станет для нас яснее. Появление целых
больших и, как нам кажется сейчас, незаменимых се-
мейств слов получает объяснение как первоначальный акт
семантической филиации, сдвиг значения... Становится
возможным глубже проникнуть в природу такого универ-
сального явления, как утраты словаря. Попяв их,
мы сумеем восстановить утраченное, по крайней мере, в
отдельных случаях, что крайне ценно для сравнительного
языкознания, для познания прошлого, для познания во-
обще. Дело в том, что иногда «утрата» лексемы есть не
что иное, как изменение семемы, смысла. <...>
Реконструкция лексических значений освещает отдель-
ные звенья языкового строя и мотивы их реорганизации,
или, точнее, переосмысления. Вообще при таком
подходе выясняется, что в языке гораздо больше переос-
мыслений, чем абсолютных прибавлений и вычитаний. Эта
ярко функциональная черта заслуживает самого серьез-
ного исследования. <...>
БУЗУК ПЕТР АФАНАСЬЕВИЧ (1891-1943)
Белорусский лингвист 20—30-х гг. Читал лекции по сравни-
тельной грамматике славянских языков и методике преподавания
русского языка и литературы в Одесском университете, Гумани-
тарно-обществоведческом и Археологическом институтах в Одессе.
В 1924 г. П. А. Бузук защитил докторскую диссертацию «К вопро-
су о месте написания Мариинского евангелия» и в 1925 г. пере-
ехал в Минск, где работал в Белорусском университете и в Акаде-
мии наук БССР.
В научной деятельности П. А. Бузука главное место занимали
вопрос],] белорусской диалектологии и лингвистической географии.
Результатом его многолетней работы по изучению белорусских
диалектов явился фундаментальный труд «Опыт лингвистиче-
ской географии Белоруссии, ч. I. Фонетика и морфология. Вып.
I. Говоры Центральной и Восточной Белоруссии и соседних мест-
ностей Украины и Велнкорусспи в первой четверти XX в.». Это
подробный лингвистический атлас восточной части Белоруссии
(подразумевается территория Белоруссии в границах до 1939 г.),
в который вошли 20 карт и 111 страниц комментариев. В лингвп-
218
сТНческой географии 11. Л. Бузук видел один из важнейших источ-
ников для изучения истории языка. Об этом он подробно расска-
зал в своем докладе на первом съезде славистов в Праге в 1929 г.
«Лингвистическая география как вспомогательный метод при изу-
чении истории языка». Он указал, в частности, что лингвогеогра-
фпя может быть нс пользована для решения спорных вопросов
языкознания (эти страницы из доклада 11. Л. Бузука и приводятся
далее).
Ряд исследований II. А. Бузук посвятил проблемам белорусско-
го литературного языка. В 1926 г. в статье «К вопросу о белорус-
ском языке» он отстаивает самобытность белорусского языка. В том
же году па академической конференции по реформе белорусского
правописания и азбуки профессор П. Л. Бузук выступает с докла-
дом «Место белорусского языка среди других славянских языков»
(доклад был опубликован в «Трудах конференции» в 1927 г.).
Особым направлением в научном творчестве II. А. Бузука было
изучение украинского языка и его истории. В «Очерке истории
украинского языка» па основе фактов, до тех irop не бывших в
научном обиходе, подробно излагается история развития звукового
и грамматического строя украинского языка. Приложением к
«Очерку» явилась «Историческая хрестоматия», в которую П. А. Бу-
зук включил ряд отрывков из малоизвестных памятников письмен-
ности — Архангельского евангелия, Добрплова евангелия и др.
П. А. Бузук — автор учебника «Основные вопросы языкознания»
(1924).
Описанию жизнедеятельности П. А. Бузука посвящена брошю-
ра: Рамановгч Я., Юрэвгч Л.. П. А. Бузук.— Мшск. 1969.
Лингвистическая география как вспомогательный метод
при изучении истории языка *
В языкознании есть немало спорных вопросов, связан-
ных с происхождением того или иного явления: одни язы-
коведы считают тот или ипой факт результатом действия
закона аналогии, другие видят в нем явление чисто фоне-
тического порядка и т. п. Споры эти часто являются бес-
плодными, но между тем в ряде подобных случаев разъяс-
нению вопроса могло бы способствовать географическое
изучение различных фактов, если они считаются разными
вариантами одного и того же языкового явления.
<...> В этих условиях попытка размещения в хроно-
логическом порядке фонетических изменений, которые
происходили в доисторическое время без детального, я бы
сказал даже исчерпывающего * 1 исследования славянских
говоров, была бы непростительным своеволием. В своей
* Бузук П. А. Лппвштычпая геаграф!я як дапаможны метад
пры вывучэнш ricTopbii мовы // Sbornik praci I sjezdu slovanskych
filologu v Praze, 1929, sv. 2.— Praha, 1932.— S. 458—475.
1 Подчеркиваю слово исчерпывающего, так как мы не можем
предсказать, какие неожиданные открытия могут нам дать «диа-
лектологические «раскопки» в глухих районах славянского мира.
219
рецензии «Критические замечания о реконструкции древ-
нейшей судьбы русских диалектов» 2, паписапной по пово-
ду статьи Трубецкого (в 1-м томе «Журнала славянской
филологии»), Селпщев правильно отметил, что большая
часть этих явлении, хронологию которых Трубецкой отно-
сит к одному времени, происходила в разное время. На-
пример, замена g>y ие закончилась и в настоящее вре-
мя; не в одно и то же время происходил и переход соче-
таний nj>n’n’, dj> (Гd’: «Сочетания nj, dj могли держать-
ся в течение долгого времени на юго-западе».
По поводу этого беглого замечания проф. Селпщева
могу сказать, что подобные сочетания ие только сохраня-
лись на северо-западе в течение длительного времени, по
они сохранились и до нашего времени в северо-западном
углу территории Белоруссии, месте, которое вообще явля-
ется одной из наиболее древних славянских диалектных
территорий. Еще Сержпутовский в своей статье «Грамма-
тический очерк белорусского наречия дер. Чудина Слуц-
кого района Минской губернии» 3 сообщил, что в описан-
ной им деревне обычно произносят вес1элъе или веселье,
шчасцъе, Илья, судзъя и т. д. Упомянутая местность ле-
жит за пределами БССР, и поэтому мы об этом факте не
упомянули в первом выпуске 1-й части нашего «Опыта
лингвистической географии Белоруссии». Но когда был
уже напечатан этот выпуск нашей книги, мы во время
одной из диалектологических поездок по Белоруссии, со-
вершенной нами совместно с профессором Дурново, узна-
ли о том, что диалектологический остров, па котором
сохранились без изменения сочетания типа nj, dj, прости-
рается и по эту сторону от политической границы Бело-
руссии с Польшей. Около Слуцка весной 1928 г. мы с
профессором Дурново слышали произношение галъё,
жыцъё, судзъя, кучъё и т. д. О существовании указанной
особенности и в других говорах Слуцкого района свиде-
тельствуют также студенты — мои слушатели. Подробнее
об этом архаичном острове мы говорим во II выпуске
пашей работы, который готовится к печати, пока же заме-
тим только, что особенно далеко тянется па запад терри-
тория сохранения j после 1 (веселье, галъе), которая про-
стирается до Лидского и Слонимского поветов 4, соответ-
2 Slavia. VII, 1928.
3 Сб. отд. р. яз. и сл. Рос. Акад, и., т. 89, вып. I, стр. И.
4 Как мы уже сказали, северо-западные говоры характеризуют-
ся особой архаичностью; их характеризует целый ряд изоглоссовых
явлений, представляющих собой наследие доисторического прошло-
220
ствующим образом должны быть объяснены и такие
примеры, как вяселъё, веселью в Матер, (по этнографии
Гродненской губ. II, стр. 386) Е. Романова.
Диалектологические исследования последнего времени
в различных славянских территориях подтверждают так-
же, что процесс перехода и’ билабиального, который был
характерен для индоевропейского и тем самым праславяп-
ского языка, в v губно-зубное в них еще далеко не закон-
чился 5. Еще Облак (Макед. исследования, стр. 75 и след.)
отметил в македонских говорах такое явление, как goedo,
popoi вместо govedo, popovi. Подобные примеры Облак
объяснял выпадением w, появление которого вместо v
было вызвано влиянием предшествующего лабиального
гласного. Иначе объяснял приведенные факты македон-
ских диалектов Ивкович (Revue des etudes slave, II, 12,
стр. 80 и след.), который связывал их с акцентологически-
ми причинами. Мы считаем возможным выдвинуть другое
объяснение. Можно спорить об условиях, которые приве-
ли к выпадению звука w. Ио самый звук был получен в
наследство еще от доисторической, т. е. праславялской,
эпохи.
Билабиальное произношение w на месте ожидаемого
v известно и украинскому языку (ср. хотя бы «Фонети-
ческие этюды» Иогансена, Научные записки Харьковской
Научно-исследовательской кафедры языкознания, 1927,
стр. 21 и след.), но особенно хорошо сохраняют первона-
чальное произношение этого звука белорусские диалекты.
го. Изоглоссы подобных особенностей (наир., форм дат.-местн.
множ, мужск. и средн, на -ом, -ох, а с другой стороны, форм 1 множ,
глаг. на -ом, -ам (идбм, бу дам) действительно не совпадают друг
с другом, а также с изоглоссой сохранения сочетания согласного
с йотом, но во всяком случае они охватывают упомянутую архаич-
ную (Слуцко-Туровскую) полосу, которая могла быть центром их
распространения. Формы типа идом, бу дам мы считаем наследием
индоевропейских и доисторических славянских форм, которые,
как известно, характеризовались тематической гласной -о-; об
этом подробнее в нашей статье «Из лингвистических разысканий
в Белоруссии». Зап. Ист.-фил. отделения Укр. Ак. н., т. XIII —XIV,
а также в нашем «Опыте лингвистической географии Белоруссии»,
с. 86. В дополнение к приведенным ранее доводам можно вспом-
нить еще о форме мы бу дум в буковинских грамотах, которая по-
казывает, что интересующее нас явление существовало и раньше
XVI века, см.: Я ци мир с кий. Слав. гр. молд. проис. Статьи по слав.,
III, 158.
5 Об этом в статье Фринты Rozpr. с Akad. (1916), а также
А. Мейе «Общеславянский язык», стр. 33 и Шахматова «Очерк
древнейшего периода истории русского языка», стр. 28—29.
221
В ппх часто w переходит в гласный п, который в дальней-
шем может вообще выпасть 6.
Отмеченные оттенки наиболее отчетливо выделяются в
соседстве с пепалатальными гласными: галаюа-галауа,
гсниарыцъ-гаубрыцъ, диза-дуа, divop-dyop и т. д., но во мно-
гих говорах приведенные случаи наблюдаются и в сосед-
стве с другими гласными: палауша, пЛеуенъ и т. д. Это w,
а тем более и отличается значительной слабостью своей
артикуляции и поэтому может легко выпадать. Нередко
можно услышать произношение бу ала {бу вала и быва-
ла), кароу (винит, ед. от карова), азъму вместо возьму 7.
В значительной части белорусских диалектов это и (или
w) вызывает изменение следующего за ним гласного в
лабиальный звук, близкий к у (у у шла-выпила), вместе с
которым часто сливается в однородный сильно лабиализо-
ванный гласный, который сокращается после предшест-
вующего гласного в и, чем и объясняются такие примеры
в записях исследователей, как uze/ubuhla ( = vybiegla),
см. Федоровский, там же, стр. 168, или буду ушыватъ, буду
вышивать в статье Волк-Левановича. Интересен у Федо-
ровского случай puuw6ziu<powywoziu (там же, стр. 144).
Окончив с вопросом о характере в в белорусских гово-
рах, замечу еще, что случаи появления губно-зубного зву-
ка перед палатальными, нелабиальными гласными вещь
понятная. Вследствие координации движений приближе-
ние языка к нёбу вызывает приподнятие нижней губы;
кроме того, в связи с тем, что исчезает лабиализация, губа
немного оттягивается назад; все это вместе взятое создает
возможность легкого сближения нижней губы с верхними
зубами.
Говоры иногда дают материал и для выводов относи-
тельно более ранних периодов жизни и путей расселения
пародов. <...>
Теперь мы подчеркиваем то значение, которое имеет
для истории языка лингвистическая география в узком
6 Большое расширение произношения w — н в целом ряде го-
воров было констатировано во время последних поездок, которые
автор этих строк совершил совместно с другими исследовате-
лями...
7 Следующим этапом будет произношение balo (-а), отмеченное
в записях Федоровского.
222
смысле этого слова. Обратив внимание на один из выво-
дов, которые делают Жильерон и Эдмон в «Лингвистиче-
ском атласе Франции» относительно того, что совпадение
площадей звуковых явлений (superposition des aires) воз-
можно только тогда, когда они являются двумя различны-
ми проявлениями одного факта, и сделав к этому выводу
некоторые поправки и дополнения (о них см. ниже), мы
в целом ряде тех случаев, когда возникают споры о проис-
хождении того или иного факта, можем воспользоваться
методом географического изучения явлений языка.
Часто в одном явлении объединяются многочисленные
факты, однородные только на первый взгляд, но в дей-
ствительности имеющие совершенно различное происхож-
дение. Так, например, лабиализация е, которая впервые
происходила только после мягкого согласного и перед по-
следующим твердым, в белорусских говорах представляет
целый ряд случаев различного происхождения. На разное
происхождение указывает различие территорий, с кото-
рыми связаны эти разные случаи. Наблюдаем эти факты
и в середине слов (ёлка — елка, ёсцъ — есцъ и т. д.) и в
последнем открытом слоге (съпщё — съпще, галълё —
галъле, ужо — ужэ и др.). Каждый из этих случаев имеет
свою изоглоссу, и таким образом географическое изучение
только одних случаев лабиализации е могло бы развер-
нуться в целый диалектологический атлас.
Обратив внимание на другие, более важные факты бе-
лорусских диалектов, мы в нашем «Опыте лингвистиче-
ской географии Бел., ч. I» отложили па будущее время
изоглоссацию разных проявлений этого сложного процес-
са, по теперь нам удалось установить географическое рас-
пространение некоторых случаев лабиализации. Наиболее
интересны случаи (конечно, более позднего происхожде-
ния) ’о и ’е в последних открытых слогах. Нам удалось
пока установить приблизительные границы между съпщё
и съпще и между галълё и галълё. Сравнение их убедило
пас в том, что они разного происхождения, и именно пе
фонетического: слишком далеко отходят эти изоглоссы
одна от другой. Граница между съпщё и съпще идет с
одной стороны па северо-восток от Хоробрттчей, затем от
Уваровпчского района, от Жлобшта, Бобруйска, Осипови-
чей, Койданова (паши записи), далее па север от Ново-
градка 8, наконец на север от местечка Орли (тгапш запп-
8 В значительной части Новоградского повета сохраняется
сыпцё, см.: Карский. Матер, для изучения говор., стр. 201, но в
северной его части уже съпще. Там же, стр. 203.
223
си) и дальше от Волковыского повета и Городпи, как об
этом свидетельствуют материалы в «Люд белорусский»
Федоровского,— тут везде господствует съпщё, с другой
стороны мы находим уже съпщё в Новозыбковском пове-
те (Расторгуев. Северско-белорусский говор, стр. 37—38 и
114, а также А. Полевой. О языке населения Новозыбков-
ского уезда Гомельской губ., стр. 25), далее в Рогачевском
повете, т. е. севернее южного говора твердо-эрового под-
говора бывшей Могилевской губернии9, наконец съпщё
мы достаточно часто встречали с профессором Дурново в
районах, близких к Минску.
Хуже обстоит дело с определением другой из границ
(между галълё и галъле) по ряду причин: редкость появ-
ления этих случаев в живом языке, отсутствие соответ-
ствующего пункта в ответах па прежние диалектологиче-
ские программы и др. Но можно в общем утверждать, что
эта граница проходит значительно севернее первой изо-
глоссы — приблизительно по границе, которую проводили
между белорусскими и украинскими языками; только се-
вернее Припяти (против Мозырщины) галълё глубже
врезывается в территорию белорусских говоров.
Как бы там пи было, большое различие между обеими
изоглоссами убеждает нас в том, что они пе одинакового
и поэтому, вероятно, пе фонетического происхождения.
Появление в обоих случаях е (ё) в конце слова вызвано
какими-то морфологическими причинами (влияние сяло
па галълё, нясем на несяце).
Таких примеров можно привести немало. Существова-
ние в переходных белорусско-великорусских и. соседних
великорусских диалектах форм мыю, крыю, рыю, мыеш,
крыеш и т. д. еще пе дает нам основания говорить о сохра-
нении в этих говорах звука ы перед йотом и йотовыми
гласными. Сравнение изоглоссы этих форм, которая очень
глубоко проникает в великорусскую территорию, с весьма
отличной от лее изоглоссой форм прилагательных с ы
перед йотом (маладый, злый), а также с изоглоссой шыя
дает нам прочные основания для предположения о том,
что в упоминавшихся говорах в мыю, крыю при маладой
(или маладэй) и при шея исчезновение ы в этих глаголь-
ных формах могло быть связано с влиянием других форм:
мыть, крыть (мыцъ, крыцъ) и мыцъ (мыу), мыла и т. п.10
9 Е. Романов. Говоры Могилевской губ. Зап. Отд. гумап. паук,
И пет. бел. культуры, т. I, стр. 127, см. также карту.
10 См. 1-ю часть вашего «Опыта», стр. 25—29 и карту № 3.
224
Кроме приведенных глагольных и атрибутивных форм,
на территории Белоруссии еще живут формы маладэй и
мэю, крэю; в связи с окончанием прилагательного в имен,
мужск. рода на -эй можно вспомнить и формы косвенных
падежей женского рода тэй, аднэй, Этому окончанию -эй
посвятил свою содержательную статью проф. Ильин-
ский и, предлагающий морфологическое объяснение этого
факта; известный лингвист отклоняет фонетическую тео-
рию по той причине, что ее трудно согласовать с географи-
ческим распространением интересующих пас форм:
«Формы типа тэй, аднэй значительно больше распростра-
нены по сравнению с формами типа злэй, святэй, а эти
последние еще шире по сравнению с глагольными форма-
ми мэю, рэю, Но если формы всех трех категорий сохра-
няют в своем составе э фонетического происхождения, то
мы ожидали бы, что общая фонетическая причина будет
действовать одинаково интенсивно везде, где встречаются
указанные формы» (стр. 277, ср. еще 280—281) 11 12. <...>
ТОПОРОВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ (род. 1928)
Советский языковед, кандидат филологических наук, старший
научный сотрудник Института славяноведения и балканистики
Академии наук СССР.
В 1951 г. окончил филологический факультет МГУ имени
М. В. Ломоносова, а в 1954 г. аспирантуру при МГУ, защитил кан-
дидатскую диссертацию «Локатив в славянских языках». С 1954 г.
по настоящее время работает в Институте славяноведения и бал-
канистики Академии паук СССР.
Круг паучпых интересов В. II. Топорова чрезвычайно широк.
Основная проблематика, разрабатываемая в последнее время
В. Н. Топоровым,— балто-славянское и индоевропейское языкозна-
ние, проблемы этногенеза; фольклорные, мифологические, семиоти-
ческие темы. Им опубликовано более 100 работ, в том числе ряд
книг. Среди книг— «Санскрит» (совместно с В. В. Ивановым, 1960),
«Локатив в славянских языках» (1961), «Лингвистический анализ
гидронимов Верхнего Подпепровья» (совместно с О. Н. Трубаче-
вым, 1962), «Язык пали» (совместно с Т. Я. Елизаренковой, 1965),
«Славянские языковые моделирующие семиотические системы
(Древнейший период)» (совместно с В. В. Ивановым, 1965), «Ис-
11 Об окончании -эй в склонении существительных в единств,
числе мужского рода, прилагательных и местоттмепий в вост.-слав.
языках вообще и в белорусском в частности. Зап. отд. гум. паук
Бел. Ак. н., т. II, стр. 280—281 (прчат.).
12 Морфологическое выравнивание форм вообще играет очень
важную роль в жизни языка: мы видим, что народные говоры не
могут примириться с различными гласными в системе глагола
пЪтъ (пяяцъ) и образуют в настоящее время пяю, пяеш и т. д.; а
па севере (в торопецкттх говорах) выравнивание пошло по друго-
му пути; мы находим там паяцъ, паяю,
8 Зак. 2555	225
следование в области славянских древностей» (совместно с
В. В. Ивановым, 1974), «Прусский язык. Словарь», т. 1—4 (1976—
1984 — издание продолжается), «Ахматова и Блок» (1981), «Госпо-
дин Прохарчин» Достоевского: опыт интерпретаций» (1981), «Кос-
мическое дерево, мифы и исторические источники» (1983 — на япон-
ском языке).
В хрестоматии помещена статья В. Н. Топорова «О структур-
ном изучении языка», которая по своему содержанию и методоло-
гической направленности представляет несомненный интерес для
начинающего филолога.
О структурном изучении языка *
Несомненно, что в современной лингвистической лите-
ратуре слово «структура», как и слово «система», употреб-
ляемое часто в том же значении, является ключевым. Оно
лучше, чем какое-либо другое слово, определяет взгляд на
язык, присущий теоретической лингвистике в настоящее
время.
Если общая сумма контекстов, в которых говорится о
структуре в применении к языку, и позволяет составить
правильное представление о том, что же именно является
структурным в языке, то в каждом отдельном случае речь
может идти о существенно различном понимании. Отча-
сти это объясняется тем обстоятельством, что выражения
вроде «структура языка», «языковая структура», «струк-
турное языкознание» и т. п., помимо строго научного зна-
чения, выступают еще в одной функции — они являются
обычно определенным знаком, свидетельствующим о при-
надлежности к известному направлению, все шире внед-
ряющемуся в различные области науки о языке и вытес-
няющему прежние методы исследования. Естественно, что
в этих условиях понятие «структуры» приобретает эмо-
циональный оттенок, препятствующий точному определе-
нию понятия «структуры». Однако, помимо трудностей
психологического характера, существуют трудности сов-
сем иного рода, преодоление которых оказывается часто
особенно сложным. Речь идет о тех случаях, когда к язы-
ку (в нетерминологическом смысле этого слова) или его
элементам подходят с разных точек зрения и, выделяя
определенные закономерности при каждом из таких под-
ходов, говорят о структуре языка, всякий раз понимая
под ней нечто отличное. В самом деле, автор любой грам-
матики, даже весьма посредственной, указывает некото-
рое относительно небольшое (и, во всяком случае, конеч-
* Рус. яз. в нац. школе.— 1961.— № 1,— С, 76—80.
226
ное) число элементов, из которых по определенным пра-
вилам можно синтезировать практически бесконечное
множество текстов, даже если они пе исчерпывают всего
того, что допустимо в данном языке. Таким образом,
исследователь сводит все многообразие языковых фактов
к определенной схеме, в любых условиях достаточно эко-
номной. Поэтому для многих кажется праздным различе-
ние между грамматикой того или иного языка в обычном
смысле и структурным анализом его. Тем пе менее подоб-
ное смешение в высшей степени нежелательно. Дело в
гом, что грамматические очерки того или иного языка в
традиционном плане ставили перед собой совершенно осо-
бые задачи, решение которых было обычно вполне воз-
можно даже при том условии, что система данного языка
оказывалась нераскрытой или, точнее говоря, она высту-
пала в разрозненных фрагментах, с нарушением ее иерар-
хической организации, в перекодированном в соответствии
с различными практическими требованиями виде. Если
речь шла о составлении грамматики чужого языка, то
лингвист, в сущности, чаще всего был заинтересован не
в том, чтобы вскрыть структуру данного языка (хотя он
старался сделать именно это), а в том, чтобы построить
схему соответствий между этим языком-объектом и язы-
ком, на котором писалась грамматика; при этом, есте-
ственно, автор стремился к наиболее экономной схеме, в
которой соотношения между элементами описываемого
языка и языка описания были бы по возможности одно-
значными. Поэтому любая практическая грамматика гото-
ва была поступиться важными элементами структуры язы-
ка, если только игнорирование их не препятствовало
решению практических задач. Легко можно себе предста-
вить полезное пособие, цель которого научить грамотно
писать, правильно конструировать фразы или переводить
с одного языка на другой и которое, однако, имело бы
дело со структурой языка весьма косвенным образом. По-
нятно, что практическая грамматика русского языка, рас-
считанная для немца, представляет факты русского языка
в иной аранжировке и акцентирует внимание на иных
явлениях, чем русская грамматика, предназначенная для
тюркоязычного читателя. В грамматиках такого рода
структура описываемого языка, как правило, отражается
неполно и, во всяком случае, способы этого отражения во
многом определяются структурой того языка, носители
которого будут пользоваться этой грамматикой. В силу
этого трудно говорить о структурном характере таких
8*
227
пособий, по крайней мере в том смысле, который стал
обычным в современном языкознании. О том, что тради-
ционные грамматики в большинстве случаев не могут
вполне адекватно и экономно отразить структуру языка,
свидетельствует известное безразличие в выборе средств,
с помощью которых описывается язык, и в определении
сферы применимости их. В самом деле, большая часть
языков до сих пор продолжает описываться с помощью
тех категорий и форм, которые, строго говоря, имели смысл
в применении к греческому и латинскому языку. Пресле-
дуя различные практические цели, можно при описании
одного и того же языка несколько изменять состав грам-
матических категории п форм. Так, например, в русском
языке склонение имени во множественном числе может
быть в большинство случаев описано без обращения к ка-
тегории рода. Можно вполне представить себе достаточно
эффективное описание русского языка без категории
одушевленности — неодушевленности или без категории со-
стояния. С другой стороны, допустимо, исходя из практи-
ческих соображений, использовать категорию уменьши-
тельности — увеличптельностп или определенности — не-
определенности при описании русского языка. Другое дело,
что в ряде случаев такое отклонение от средств описания
традиционной грамматики окажется избыточным; зато в
других—оно, наоборот, будет экономным. Порочность
разных способов описания одного и того же языка была
бы доказана лишь в том случае, если удалось бы показать,
что традиционная грамматика дает наиболее экономное
описание, причем описывается именно структура данного
языка. Вышеуказанное не следует, однако, понимать в
том смысле, что традиционная грамматика пе имеет отно-
шения к структуре языка пли пе помогает вскрыть те или
иные элементы структуры. Речь идет здесь лишь о том,
что традиционная грамматика не делала главным объек-
том своего изучения структуру языка как таковую.
В связи с этим встает вопрос о сферах применения
структурных методов в языкознании и об отношении
структурного языкознания к классическому (или тради-
ционному), хотя оно само довольно разнородно но своим
методологическим установкам. Если под структурализмом
в языкознании понимать пе просто технику структур-
ного анализа языковых фактов, но структурные
принципы рассмотрения языковой реальности (имен-
но такое понимание представляется наиболее целесообраз-
ным), то окажется, что структурные методы исследова-
228
пня применимы п к тем ооластям, которые до сих пор
традиционно рассматриваются как недоступные для при-
менения структурных методов —диалектология, стилисти-
ка, вопросы соотношения литературного языка и говоров,
некоторые проблемы сравнительной грамматики и т. п.
Невозможность применения в этих областях столь же тон-
кой и эффективной техники структурного анализа, как,
например, в дескриптивной лингвистике, не может слу-
жить достаточным основанием для утверждений о непри-
менимости методов структурной лингвистики к перечис-
ленным вопросам. Поэтому соотношение структурного и
традиционного языкознания, как нам кажется, существен-
но отлично, между прочим, от соотношения, которое на-
блюдается между современной картиной физического мира
и ньютоновской физикой. Дело в том, что в физике, как
300 лет назад, так и сейчас, был один и тот же предмет
исследования — физическая реальность; разница заклю-
чалась лишь в условиях проявления этой реальности. По-
этому физика Ньютона в целом вполне удовлетворитель-
но объясняла картину физического мира в тех рамках,
которые были известны в то время. Следовательно, ньюто-
новская физика включается в общую теорию физического
строения мира сегодняшнего дня как один из фрагментов,
как частный случай. Иное дело в языкознании, предмет
которого не оказался единым. В традиционном языкозна-
нии изучали грамматику с точки зрения логики, психоло-
гии или эстетики, изучали речь в ее почти неправдоподоб-
ном разнообразии, изучали соотношение разноязыковых
элементов, вырванных из синтагматического и парадигма-
тического контекста сравниваемых языков. И только в
структурном языкознании объектом исследования стал
язык («langue») в понимании, восходящем в конце кон-
цов к Ф. де Соссюру. В силу сказанного возникает альтер-
натива, характер которой в любом случае свидетельствует
о незавершенности общей картины языковой действитель-
ности: или структурное и традиционное языкознание име-
ют разные предметы исследования и, следовательно, в
своей несовместимости делают невозможным создание
общей картины, соблюдающей принцип гомогенности (од-
нородности), или же принципы структурного языкознания
должны быть введены в исследование проблем, стоящих
перед традиционным языкознанием, иначе говоря,— мо-
жет ли традиционное языкознание переформулировать
свои проблемы таким образом, чтобы, решив их, мы полу-
чили описание структуры языка («langue»), пусть в
229
виде фрагмента. Понятно, что такая возможность, как
введение приемов традиционного языкознания в структур-
ное, исключена полностью: переформулировать проблема-
тику структурализма в духе традиционного языкознания
значило бы изменить самое проблематику. Пожалуй,
именно здесь и следует искать ответ па вопрос о соотноше-
нии структурного и традиционного языкознания. В их
теперешнем виде эти две лингвистики — структурная и
традиционная,— строго говоря, несопоставимы, ибо каж-
дая из них говорит об особом объекте, и (что хуже всего)
при этом нередко случается, что имеются в виду матери-
ально одни и те же факты. Поэтому разница между струк-
турным и неструктурным подходом к языку определяется
не столько различием между предметами исследования,
сколько степенью проникновения в суть дела: в одном
случае (в структурном языкознании) речь идет об опре-
делении некоторой модели, способной отражать целый
класс языковых явлений, дающей возможность преду-
смотреть, что будет с теми или иными ее элементами, если
данный изменить определенным образом; в другом (в тра-
диционном языкознании) о выявлении свойств некоего
элемента, помещенного в заведомо искусственные условия
изоляции от связанных с ними элементов и рассматривае-
мого как нечто самодовлеющее. О том, какие следствия
вытекают из противоположности этих двух подходов, , бу-
дет еще сказано ниже. Тут же достаточно указать, что
разница в них обусловливает и изменение самого предме-
та исследования. Оказывается, что структурная лингви-
стика не может быть сведена к применению структурных
методов к проблемам, заимствованным из традиционного
языкознания. Напротив, структурные методы эффектив-
ны прежде всего в том случае, когда они применяются для
решения проблем структурной лингвистики, постановка
которых в традиционной лингвистике или вовсе невоз-
можна, или же нецелесообразна. Отсюда следует, что от-
ношение традиционного языкознания к структурному не
может рассматриваться как отношение фрагмента к
общей картине. Разница между ними весьма кардинальна
и напоминает ситуацию, пережитую и в ряде других наук.
Как уже не раз указывалось, для традиционного языко-
знания каждое явление, каждый элемент являются само-
достаточными, их суть выявляется из них самих; отсюда
единственность и неповторяемость каждого элемента, про-
являющиеся в своеобразии свойств и особенностях дей-
ствия этого элемента. При таком взгляде оказывается
230
невозможным говорить о гомогенном (однородном) строе-
нии языкового «пространства» и, более того, о строгом
сравнении разных элементов. Напротив, для структурной
лингвистики характерен интерес не к отдельным элемен-
там языка, а к их функциям в процессе коммуникации, что
вполне оправдано ввиду того, что именно коммуникатив-
ная функция является основной в языке.
То обстоятельство, что структурная лингвистика пере-
носит внимание с отдельных элементов на их функции,
имеет ряд важных следствий. Прежде всего, функциональ-
ный подход возвращает лингвисту языковую реальность
в ее гомогенности и целостности. Функциональная точка
зрения представляет собой как раз тот уровень, начиная
с которого можно говорить о единстве в языке, преодоле-
вая атомистическую дробность картины, неизбежную для
традиционного языкознания. Естественно, что только та-
кой подход обеспечивает эффективность сравнения в языке
и возможность относительно простого и целесообразного
введения количественных характеристик. Особенности
функционального взгляда делают попятным, что и отдель-
ные элементы языка (хотя они и пе могут рассматривать-
ся как исходные единицы, а только как результат действия
определенных функций, как точки пересечения их) в
структурном языкознании становятся в известном смысле
многограннее и вскрывают в себе такие особенности, кото-
рые не могут быть замечены при традиционном подходе.
Поскольку в структурной лингвистике каждый элемент
языка не может быть определен из самого себя, из своих
физических свойств, а требует для своего объяснения зна-
ния целой системы противопоставленных ему элементов,
постольку каждое заключение структурного порядка явля-
ется заключением не об одном элементе, а о некоторой сис-
теме элементов; следовательно, в структурном языкознании
каждому заключению свойствен более целостный взгляд
па язык, чем в традиционном языкознании. Отсюда выте-
кает и то, что при структурном подходе каждое заключе-
ние обладает большей объяснительной силой, чем при эм-
пирическом подходе, признающем гетерогенность (неодно-
родность) языковой реальности.
В настоящее время пе нужно доказывать, что именно
структурный подход впервые позволил целенаправленно и
сознательно исследовать связи, в которых находятся раз-
личные элементы языка. Уже одно то, что лингвистическая
природа этих элементов объясняется из совокупности от-
ношений, существующих между ними, т. е. из структуры,
231
делает необходимым рассмотрение каждого языкового фак-
та в связи с другими. Умение увидеть в физически тожде-
ственных объектах разные с лингвистической точки зре-
ния элементы и, наоборот, в физически различных объек-
тах — лингвистически тождественные элементы; знание
того, как изменяется элемент х при условии изменения
связанного с ним элемента у или введения (соответствен-
но — исключения) в систему нового элемента; осведомлен-
ность в разного рода зависимостях, существующих между
элементами языка,— все это впервые (если не считать
некоторых разделов сравнительной грамматики) открывает
научно обоснованные возможности предсказания будущего
состояния языковых систем при заданных условиях. Что
же касается практической реализации этих возможностей,
то она сейчас зависит прежде всего от успехов в области
изучения структурной типологии, которая позволит суще-
ственно ограничить количество возможных типов связей
между языковыми элементами и тем самым сократить чис-
ло допустимых переходов от одного состояния к другому.
Возможно, что одним из самых важных последствий
введения структурного анализа языка является парадок-
сальное, на первый взгляд, положение, когда, с одной сто-
роны, структурному языкознанию впервые удалось найти
свой самостоятельный предмет исследования, независимый
от логики, психологии, биологии, физики и т. п., а с другой
стороны, восстановить па строго научной основе связи с це-
лым рядом других дисциплин. Таким образом, и в первом
и во втором случае в структурном языкознании близок к
осуществлению тот идеал, который стремилось осуще-
ствить старое языкознание. Особенно примечательным
представляется то, что лишь при структурном подходе ока-
залось возможным преобразование языковых структур в
структуры других семиотических систем. Такая возмож-
ность лишний раз доказывает, что для коммуникативной
функции языка прежде всего существенно сохранение при
любых преобразованиях сети отношений, характерных для
данного языка. Именно они остаются инвариантными1
при переходе к другим семиологическим системам пли,
точнее, при замене лингвистического кода1 2 каким-либо
1 Инвариантной можно назвать некоторую сумму определя-
ющих принципов, которые остаются неизменными при любом пре-
образовании или перекодировании сообщения.— Прим. ред.
2 Понятие кода является одним из основных в теории инфор-
мации и с успехом используется в структурном языкознании и
в теории машинного перевода. Кодом здесь называется иемотиви-
232
иным. Возможность такого рода трансформации в сочета-
нии с тем, что структурная лингвистика предоставляет осо-
бенно выгодные условия для применения точных методов,
заимствованных из математики, ставит современное струк-
турное языкознание в совершенно особое положение в со-
временной иерархии наук, степень «научности» каждой
из которых определяется как раз тем, насколько она струк-
турна. Специфика места, занимаемого сейчас структурной
лингвистикой, заключается в том, что опа является, с
одной стороны, самой точной из «гуманитарных» паук и
поэтому доступна введению математических методов ис-
следования (отнюдь не только количественных, как пред-
ставляется многим), а с другой стороны, структурное язы-
кознание представляет собой единственную из «точных»
паук, имеющих дело со значением в том смысле, который
с соответствующими поправками характерен для всех «гу-
манитарных» наук. Отсюда посредствующая роль, которую
играет структурное языкознание между «точными» и
«гуманитарными» науками. Подобно тому как «точные»
пауки и, в частности, языкознание решают свои внутрен-
ние проблемы, заимствуя модели, выработанные в матема-
тике, так целый ряд «гуманитарных» дисциплин с успехом
использует — в дальнейшем это использование станет еще
более широким и плодотворным — модели, заимствован-
ные из структурного языкознания. Новейшие работы в
области социальной антропологии, литературоведения,
фольклористики, знаковых систем религиозных представ-
лений и искусства достаточно убедительно свидетельству-
ют о перспективности обращения к моделям и образцам,
выработанным для решения собственно лингвистических
вопросов. Понятно, что па этой основе впервые после
античных времен намечается возможность будущего син-
теза «точных» и «гуманитарных» наук и, что, может
быть, еще заманчивее, разрешение старого противоречия
между наукой вообще и искусством. Плодотворность обра-
щения к структурному языкознанию и его методам (а
исторически дело обстояло как раз таким образом, что
структурные принципы из всех «гуманитарных» наук
сложились прежде всего на материале лингвистики и кое
в чем еще не полностью от него эмансипировались) объяс-
рованная система знаков, сложившаяся стихийно (язык) или вы-
работанная сознательно (телеграфная азбука, морская сигнализа-
ция) и служащая для передачи сообщения. Перевод сообщения из
одной системы знаков в другую называется перекодированием.—
Прим. ред.
233
няется еще и тем, что непосредственное использование
математических моделей в большей части «гуманитарных»
наук сейчас предельно затруднено, и, может быть, трудно-
сти этого рода останутся в силе и в дальнейшем. Посред-
ническая роль структурного языкознания в таком случае
существенно облегчит введение строгих методов исследова-
ния в эти науки. Но даже независимо от значения струк-
турной лингвистики для других дисциплин, в ней самой
исследователь ближе всего к преодолению основного пре-
пятствия, мешающего «гуманитарным» наукам стать до-
статочно строгими, а именно «возмущающего эффекта»
человеческой личности, которая одновременно является и
объектом исследования и самим исследователем. Дело в
том, что языковой знак обусловлен лишь в системе языка,
а за ее пределами, т. е. по отношению к внешней действи-
тельности, он произволен. В акте же коммуникации вни-
мание говорящего и слушающего сосредоточено как раз
на том, что связано с этой внешней действительностью, а
не на способе передачи сообщения (если только речь идет
о мельчайших единицах языкового кода, образующих
определенную систему, а не о более сложных единицах,
выбор которых говорящим может в известной степени
контролироваться). Таким образом, оставаясь в пределах
уровня элементарных языковых единиц, нельзя говорить
о сознательном вмешательстве или контроле со стороны
участников акта коммуникации. Следовательно, эта исход-
ная система практически застрахована от воздействия
того «возмущающего эффекта», о котором говорилось вы-
ше. Лишь на следующем уровне, образуемом системой
сложных единиц (каждая из которых построена в свою
очередь из элементарных), говорящий и слушающий всту-
пают в область сознательного, где проблема отделения
исследуемого от исследователя продолжает стоять во всей
актуальности и, может быть, неразрешимости.
На предыдущих страницах не раз говорилось о том, что
структурный подход к языку обозначает, что язык рас-
сматривается как некая структура. Такое рассмотрение не
является, естественно, единственно возможным; просто
структурный аспект в исследовании языка, с одной сторо-
ны, наиболее эффективен при решении ряда основных во-
просов науки о языке, а с другой стороны, сам язык не
препятствует выделению и той структуры, которая инте-
ресует лингвиста. Однако утверждение, что язык представ-
ляет собой структуру, слишком тривиально и, кроме того,
многозначно. Оно не в состоянии удовлетворительно объ-
234
я спить особенности, методов и приемов, используемых в со-
временном структурном языкознании. Напротив, они полу-
чают объяснение при признании того факта, что язык при-
надлежит пе к тем элементарным одномерным структурам,
представителем которых может служить, например, система
сигнализации на железных дорогах или морской сигна-
лизации с помощью флагов, а к более сложному классу
явлений. Речь идет о том, что язык по сути дела представ-
ляет собой пересечение целого ряда систем; он является
структурой структур, или многомерной структурой. Имен-
но поэтому ни одно заключение, относящееся к одной из
языковых структур, не может считаться полным; иначе
говоря, справедливость подобного заключения действи-
тельна лишь в известных пределах данной системы. Пони-
мание этого факта не может считаться привилегией
исключительно структурной лингвистики; в той или
иной степени оно существовало и в традиционном языко-
знании с его делением па фонетику, морфологию, синтак-
сис, лексику, причем каждый из этих разделов имел дело
с совокупностью элементов, подчиняющихся различным
закономерностям. Вероятно, с наибольшей очевидностью
невозможность изоляции этих разделов языкознания про-
явилась при изучении чередований, когда факты фоноло-
гического порядка поступают в распоряжение морфологии;
естественно, что, оставаясь в пределах фонологической
системы, нельзя получить удовлетворительный ответ о
смысле изучаемого явления. И тем не менее только в
структурном языкознании разграничение систем разных
уровней и установление иерархии этих систем стало одним
из основоположных принципов. В частности, этот прин-
цип нашел отражение и в разграничении плана выраже-
ния и плана содержания, характерном для структурного
подхода к языку. Несмотря на то что между обоими
этими планами существуют изоморфные3 отношения,
проявляющиеся между прочим и в том, что единицы каж-
дого из этих планов связаны между собой одинаковыми
формами зависимости, структурное изучение плана выра-
жения и плана содержания требует использования специа-
лизированной в каждом случае техники анализа. Положе-
ние еще более осложняется потому, что в зависимости от
разных задач исследователь может выбирать различные
единицы лингвистического кода в качестве исходных;
3 Изоморфизмом в языкознании называется одинаковый прин-
цип организации плана выражения и плана содержания в структур-
ном отношении.— Прим, рсд.
поэтому в одних случаях целесообразно исходить из си-
стемы дифференциальных признаков фонем, в других —
из системы фонем, в третьих — из единиц, больших, чем
фонема. В том, что исследование одной и той же лингви-
стической реальности с помощью разных мерок целесооб-
разно, убеждает в действительности существующая ситуа-
ция, встречающаяся каждый раз в акте коммуникации.
Дело в том, что положение говорящего и слушающего в
этом случае не может рассматриваться как симметрич-
ное. Несомненно, что говорящий кодирует свое сообщение
с помощью более сложных и, следовательно, более круп-
ных единиц, чем слушающий, которому нередко прихо-
дится начинать декодирование получаемого сообщения с
уровня самых элементарных кодовых единиц — диффе-
ренциальных элементов фонем. Поэтому знание законо-
мерностей «переключения» кодов, т. е. перехода от одной
кодовой системы к другой, должно считаться одной из су-
щественных задач современного структурного языко-
знания.
Однако даже весьма сложная схема изучения струк-
турных отношений пе всегда исчерпывает материал дан-
ного языка. Иначе говоря, в принципе возможно такое
положение, что одной и той же сложной структуре реаль-
но соответствует пе один язык, а два или более. Практи-
чески такие случаи встречаются в пределах отдельных
фрагментов языка, например, в системе согласных или
гласных фонем, когда каждая данная фонема изменяется
на один дифференциальный признак; в результате иногда
оказывается, что инвентарь фонем (и тем более диффе-
ренциальных элементов) остается прежним, по изменя-
ется распределение (дистрибуция) фонем в тексте. По-
этому любое исследование структурных отношений
должно быть дополнено изучением дистрибутивных отно-
шений, которое конкретизирует общую схему структур-
ного анализа. Более того, в некоторых случаях исследова-
ние дистрибутивных свойств языковых единиц помогает
вскрыть отдельные элементы самой структуры языка,
недоступные наблюдению, игнорирующему синтагмати-
ческие отношения в тексте. Весьма интересные наблюде-
ния последнего времени, согласно которым существует
известного рода зависимость между количеством диффе-
ренциальных признаков, достаточных для описания
данной фонемы, и ее дистрибутивными возможностями,
не могут, разумеется, дискредитировать идею дистрибу-
тивного анализа или сделать его излишним, поскольку
236
знание дифференциальных элементов не позволяет одно-
значно заключить о дистрибуции фонем в тексте.
Впрочем, структурный анализ не может считаться
исчерпанным и после того, как исследованы дистрибу-
тивные отношения, так как одному и тому же набору со-
четаний языковых единиц в принципе могут соответство-
вать несколько лингвистических объектов. Поэтому с
целью окончательной идентификации каждого из этих
объектов необходимо описание стадии исследования струк-
туры языка дополнить изучением его статистической
структуры. Такое изучение делает возможным достаточно
четкое разграничение пе только различных языков, по и
отдельных разновидностей внутри одного языка.
Понятно, что структурный анализ языка во всей сово-
купности приемов, как названных здесь, так и не назван-
ных, позволяет описать язык предельно просто, последова-
тельно и исчерпывающе, что, в свою очередь, освобождает
описание, насколько только это возможно, от элемента
субъективизма. Получающаяся в результате картина
несравненно более адекватна описываемому языку, чем
любое описание, выполненное без соблюдения требований
структурного анализа. Поэтому крайне далеки от истины
и сейчас еще бытующие утверждения о том, что при
структурном подходе к языку все живое и индивидуальное
в языке приносится в жертву голой схеме. <...>
ГОЛОВИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ (1916 1984)
Советски]'! лингвист, доктор филологических наук, профессор,
заслуженный деятель пауки РСФСР.
Филологическое образование получил в Московском государст-
венном педагогическом институте им. В. II. Лепина. После Великой
Отечественной войны окончил аспирантуру при этом же институ-
те, где под руководством акад. В. В. Виноградова написал и защи-
тил кандидатскую диссертацию. После аспирантуры работал в
Вологодском пединституте. С 1958 г. его научно-педагогическая
деятельность связана с Горьковским университетом. Па протяже-
нии ряда лет заведовал кафедрой современного русского языка и
общего языкознания. Докторскую диссертацию «Приставочное
внутриглагольное словообразование в современном русском лите-
ратурном языке» защитил в 1966 году. В ней представлено деталь-
ное описание словообразовательной типологии русских приставоч-
ных глаголов тт дано определение ряда лингвистических понятий
из области словообразования.
Научные интересы Б. И. Головина разнообразны. Оп занимался
морфологией, синтаксисом, словообразованием русского языка. Его
интересовали и многие проблемы общего языкознания: типология
языков, лингвостилистика, проблемы терминообразованття и куль-
туры речи. Б. Н. Головиным опубликовано более 100 работ, среди
237
которых книги «О культуре русской речи» (1956), «Как говорить
правильно» (1966), а также получившие широкую известность в
СССР и за рубежом учебные пособия «Введение в языкознание»
(1-е изд.— 1966; 4-е изд.— 1983), переведенное в ГДР, «Общее язы-
кознание» (в соавторстве с Ф. М. Березиным, 1979), «Основы куль-
туры речи» (1980).
Б. Н. Головину принадлежит разработка новых приемов иссле-
дования языка и стилей речи, связанных с применением вероят-
ностно-статистической методики. Этому посвящена монография
«Язык и статистика» (1971), выдержки из которой приводятся
ниже.
Основания и условия вероятностно-статистического
изучения языка и речи *
Полезно задуматься и о том, в каких общих и необхо-
димых условиях может быть достигнуто успешное приме-
нение статистики для решения лингвистических задач.
Опыты языковедческой и литературоведческой наук,
накопленные к настоящему времени знания о языке и его
стилях позволяют утверждать, что одним из реальных
оснований применения статистики в изучении языка и
речи нужно признать объективную прису щ-
п о с т ь языку количественных признаков, ко-
личественных характеристик. В неявном виде
это признается всеми лингвистами; к тому же многие уче-
ные вынуждены, описывая язык, пользоваться такими
количественными понятиями, как «часто», «редко», «упо-
требительно», «неупотребительно», «многочисленный»,
«много раз», «обычно» и т. д. Но так как такие характе-
ристики имеют лишь общий смысл и никак не проверяют-
ся, их надежность недостаточна для построения обосно-
ванной языковой теории.
Конечно, не было случайным обращение к количествен-
ным оценкам элементов языка в работах таких больших
ученых, как И. А. Бодуэн де Куртенэ, А. М. Пешковский,
М. Н. Петерсон, Е. Д. Поливанов, В. В. Виноградов и др.
Интересно, что еще в 1938 г. В. В. Виноградов писал:
«По-видимому, в разных стилях книжной и разговорной
речи, а также в разных стилях и жанрах художественной
литературы частота употребления разных типов слов раз-
лична. Точные изыскания в этой области помогли бы уста-
новить структурно-грамматические, а отчасти и семанти-
ческие различия между стилями. Но, к сожалению, пока
* Головин Б. П, Язык п статистика,—М., 1971.
238
еще этот вопрос находится лишь в подготовительной ста-
дии обследования материала». И далее: «Анализ всех
грамматических категорий должен уяснить их относитель-
ный функциональный вес в разных стилях литературного
языка» L
Эти высказывания одного из виднейших представите-
лей классического языкознания не оставляют сомнения в
том, что необходимость количественных характеристик в
пауке о языке была осознана пе только сторонниками «ма-
тематической» лингвистики.
В мире, в котором мы живем, известны законы двух
типов —- так называемые динамические и так называемые
статистические (вероятностные). Дело, конечно, не в тер-
минах, а в существе различий между теми и другими зако-
нами. Действие законов первого типа (т. е. динамических)
может быть точно предсказано (например, железо тонет
в воде; электролампа загорается при пропускании через
ее нить электротока определенного напряжения; вода
нормального химического состава и при нормальном атмо-
сферном давлении закипает, если достигает температуры
в 100 градусов Цельсия, и т. д.). Действие законов второго
типа (т. е. статистических) может быть предсказано лишь
в известных пределах от — до, так как проявляется в
постоянном колебании своих результатов около некоторой
средней величины. Статистическим законам подчинены в
своем развитии и действии (функционировании) такие яв-
ления природы и общественной жизни, которые испыты-
вают влияние большого числа причин, не одинаково на-
правленных, взаимодействующих друг с другом и потому
пе дающих однозначного результата. Так что нельзя дина-
мические законы противопоставлять статистическим, как
причинные непричинным. И те и другие причинны. Одна-
ко характер и, если можно так сказать, структура причин-
ности в динамических и статистических законах различны.
Статистическим законам подчинены, например, такие
сложные явления, как взаимодействие элементарных час-
тиц в микроструктуре вещества, работа человеческого моз-
га, воздействие школы, пропаганды, искусства на людей,
развитие психики ребенка, речевая деятельность, постро-
ение речи из элементов языка, развитие и функциониро-
вание языка и т. д. В настоящее время многие специалис-
1 В. В. Виноградов. Современный русский язык, вып. 1. М.,
1938, с. 155—156.
239
ты-лпнгвисты л специалисты — математики п физики пе
сомневаются в том, что язык действует и речь образуется
в соответствии со статистическими законами. <...>
Язык может рассматриваться как структура, элементы
которой и функционируют в речи, и развиваются, подчи-
няясь тем или иным вероятностно-статистическим зако-
нам. Но если это так, то становится понятной объек-
тивная необходимость использования статисти-
ческой методики, потому что именно эта методика приспо-
соблена специально для улавливания действия различных
статистических законов; традиционно признанные методи-
ки, применяемые языкознанием, хороши для качественно-
го описания языковых элементов самих по себе, по они
совершенно непригодны для установления и познания
генетических и функциональных закономерностей, имею-
щих статистическую природу. Вот почему приобретает
особую значительность постоянное внимание лингвистов
к проблемам статистической методики в ее многих вариан-
тах. К числу этих проблем относится и проблема усло-
вий успешного применения статистики в
лингвистических исследованиях.
<...> И первым из этих условий хочется видеть союз
статистики с традиционными методика-
ми качественного анализа языка. Этот со-
юз необходим хотя бы потому, что лингвист не сможет
применить статистику, если пе в состоянии строго разли-
чать фонемы, морфемы, слова, части речи, члены предло-
жения, типы предложений и т. д. Для того чтобы успешно
считать, нужно научиться однозначно узнавать и опреде-
лять считаемые элементы в различных текстах и устной
речи. Статистика сама по себе не может обеспечить рас-
познавание качественных характеристик элементарных
единиц языка. Но статистика, опираясь на результаты уже
осуществленного лингвистами качественного анализа язы-
ковых элементов, показывает закономерности их функцио-
нирования и развития и дает основу для качественных
оценок уже на новом уровне исследования.
Вторым условием успешного применения статистики
в науке о языке представляется более или менее отчетли-
вое понимание ученым типов лингвистичес-
кихзадач, решаемых на базе статистики,
понимание возможностей статистики в
разных областях языковой структуры
240
и на разных ступенях исследователь-
ской абстракции от конкретного языко-
вого или речевого материала.
Третье условие успеха в применении статистической
методики — знакомо т во филолога с мин и-
м а л ь н о необходимыми для этого статис-
тическими инструментами. <...> И надо
знать, что же входит в круг минимально необходимых
лингвистических инструментов. Для того чтобы это знать,
придется идти за помощью к математике.
Организация статистического изучения языка и речи
<...> Уже говорилось о том, что нужно различать
статистическое описание языковых элементов и их стати-
стическое исследование. Можно совершенно точно опреде-
лить частоты всех частей речи в поэтическом рассказе
К. Паустовского «Корзина с еловыми шишками». Можно
свести полученные в опыте частоты в соответствующие
статистические таблицы. Можно словесно описать все по-
лученные данные и высказать некоторые соображения о
лингвистическом смысле этих данных. Сами по себе наши
данные могут быть интересными для лингвиста, в особен-
ности если их можно будет сопоставить с аналогичными
данными, извлеченными из других текстов Паустовского
или текстов других авторов.
Однако такие данные не удовлетворяют лингвиста, же-
лающего осуществить статистический эксперимент с
целью исследования тех или иных элементов языка в том
или ином тексте. Почему? Потому что они недостаточны
для обнаружения и понимания тех статистических законо-
мерностей, которым подчинены интересующие нас явления
языка в творчестве Паустовского; реальное речевое функ-
ционирование элементов языка характеризуется некото-
рыми колебаниями частот, и сами эти колебания являют-
ся одним из объективных признаков речевого стиля; кро-
ме того, исследователь заинтересован в том, чтобы особен-
ности речи рассказа «Корзина с еловыми шишками» по-
ставить в связь с особенностями речи Паустовского как
писателя, с особенностями речи других писателей, с осо-
бенностями речи художественной и публицистической
и т. д. Но для всего этого сплошное описание, осуществля-
емое на основе подсчета частот в целом тексте, мало при-
241
годно. Требуется применение так называемого выборочно-
го метода.
Что это значит? Лингвист берет из некоторого интере-
сующего его текста (нм может быть текст одного произ-
ведения, или ряда произведений одного автора, или ряда
произведений нескольких авторов) несколько проб, не-
сколько кусков, которые и называет выборками.
Естественно, возникает ряд вопросов, связанных с луч-
шей организацией выборочного изучения языка.
Какого объема, какой длины должны быть выборки?
Говоря вообще, они могут быть разного объема — напри-
мер, от 10 до 10 000 словоупотреблений каждая. Чем мень-
ше выборка, тем легче будут поддаваться частоты интере-
сующих нас явлений влиянию быстро меняющегося содер-
жания текста. Чем активнее интересующие нас факты
языка, т. е. чем чаще они применяются, тем меньшие по
длине выборки нужны, чтобы проступила изучаемая зако-
номерность. Например, для того, чтобы обнаружилась
закономерность количественной активности имени сущест-
вительного в публицистическом тексте, длина одной вы-
борки может быть равна 100 или даже 50 знаменательным
словам текста. Но для того чтобы уловить закономерность
частотного функционирования отдельного слова (весна,
день, физик, бежать, петь), потребуются выборки в не-
сколько тысяч слов каждая.
Нужно ли в выборку включать все слова текста, одно
за другим, или же брать слова наугад, по одному, из раз-
ных мест произведения?
Если лингвиста интересуют не только сами по себе час-
тоты, но и условия функционирования изучаемых явлений
и влияние этих условий на закономерности функциониро-
вания языковых элементов,— выборка должна быть сплош-
ной, т. е. должна представлять собой кусок текста установ-
ленной длины. Только такие выборки дают надежную
информацию и о статистических закономерностях, и о
влиянии на них, оказываемом меняющимися условиями
текста.
Должны ли быть выборки по возможности однородны-
ми или же это не должно беспокоить наблюдателя?
Конечно, выборки должны быть по возможности одно-
родными. Неоднородность текста (жанровая, стилевая, со-
держательная) даст очень большие колебания частот, их
существенные расхождения и тем самым не позволит
экспериментатору обнаружить статистическую закономер-
ность. Поэтому нецелесообразно, изучая, предположим,
242
особенности художественной речи Л. Толстого, брать одну
выборку из авторского художественного повествования в
«Войне и мире», другую — из рассказов для народа,
третью — из философских раздумий писателя в романе
«Война и мир», а четвертую — из диалога персонажей то-
го же романа. Однородность выборок обычно определяет-
ся интуитивно и затем проверяется показаниями статис-
тики.
<...> Опыт показывает, что при изучении явлений
морфологии и синтаксиса достаточно надежные результа-
ты можно получить, имея 10 выборок длиной в 500 знаме-
нательных слов каждая (или, если изучаются целые пред-
ложения,—длиной в 250 предложений). Конечно, увели-
чение числа выборок до 15 и 20 увеличит и надежность
результатов. Иногда же можно ограничиться и пятью —
восемью выборками.
Конечно, любая выборка должна быть документирова-
на наблюдателем-лингвистом, т. е. должны быть точно
указаны ее границы в тексте. <...>
<...> Опыт убеждает и в том, что статистическое из-
учение языка и речи целесообразно вести по определен-
ным программам, каждая из которых представляет собой
систематизированные перечни наблюдаемых в тексте язы-
ковых единиц или их признаков, причем каждой языковой
единице и каждому признаку присваивается свой кодовый
помер или кодовый символ.
Так, если мы намерены изучать соотношение частей
речи в разных стилях, мы можем составить такую элемен-
тарную программу: имя существительное — 1, имя при-
лагательное — 2, имя числительное — 3, местоимение — 4,
глагол — 5, причастие — 6, деепричастие — 7, наречие — 8,
предлог — 9, союз — 0; модальные слова и частицы оста-
ются такой программой неучтенными. Но программу
можно усложнить и ввести в нее все части речи или их
внутренние подразделения.
Почему было использовано десять цифр в качестве
кодовых знаков? Просто, это удобнее для кодовых записей
и их чтения, а кроме того, такой набор цифр — кодовых
знаков,— по-видимому, хорош для передачи в будущем
статистической первичной обработки кодовых таблиц ма-
шинам (не только электронным, по и более простым —
счетно-аналитическим).
Имея такую программу и некоторый текст, мы, естест-
венно, можем каждое очередное слово обозначить соответ-
ствующим кодовым значком, т. е. одной из цифр, в зави-
243
симости от того, к какой части речи встретившееся слово
принадлежит. Например, текст «Летят перелетные птицы
в осенней дали голубой» получит такое обозначение:
5219212. Такая запись очень экономна и легко читается
по тем явлениям и признакам речевой структуры, кодиро-
вание которых предусмотрено нашей программой. Но та-
кая запись и ограничивает возможности статистического
изучения: ведь за каждой цифрой только одип признак, а
каждое слово, каждое предложение, даже каждый звук
«многопризначен». Для того чтобы расширить возможнос-
ти программ и кодовых записей, будем обозначать каждую
наблюдаемую единицу языка не цифрой, а числом из не-
скольких цифр, ну, например, пятизначным. Это сразу
резко расширит наши возможности фиксирования призна-
ков изучаемых языковых единиц. Можно, скажем, фикси-
ровать принадлежность слова к той или иной части речи
(первая цифра числа), его синтаксическую роль (вторая
цифра), условия его грамматического господства или грам-
матической зависимости (третья и четвертая цифры), по-
ложение в конце предложений различных типов (пятая
цифра). Поэтому и программа должна получить иной, бо-
лее сложный вид. Опа должна иметь ие одип ряд призна-
ков, а пять таких рядов, и каждому ряду будет соответст-
вовать порядковое место цифры в числе, обозначающем
слово (либо иную единицу языка). <...> В основу ста-
тистического эксперимента кладется, таким образом^ от-
дельное слово, взятое исследователем в тех его признаках,
которые определены программой. Никакой иной инфор-
мации о слове, кроме предусмотренной программой и уточ-
нениями к пей, запись пе несет. Но все то, что записано,
будет совершенно одинаково расшифровано, прочитано
всеми, кто знает программу и код. Таким образом обеспе-
чивается стандартизация статистического эксперимента,
независимо от того, кто, где и когда его осуществляет. Это
открывает широчайшие возможности осуществления одно-
го и того же эксперимента многими лицами, не связанны-
ми общностью места работы и жительства.
Кодирование изучаемых признаков слова (или звука,
предложения, словосочетания, морфемы, слога и т. д.) по
строго фиксированно]! программе позволяет передать —
со временем — первичную статистическую обработку за-
кодированной информации счетно-аналитическим пли
электронно-решающим машинам. Это освободит время
экспериментатора-лингвиста для выполнения логической
244
работы, необходимой для осмысливания и обобщения ста-
тистических данных в плане идей и проблем языкознания.
<...> Едва ли целесообразно обсуждать здесь вопрос
о типах и лингвистическом содержании различных про-
грамм статистического изучения языка и речи. Ответ на
этот вопрос должна дать практика применения статистики
лингвистами. <...>
6. ФОНЕТИКА И ФОНОЛОГИЯ
Мы делаем пашу историю сами, но, во-первых, мы
делаем ее при весьма определенных предпосылках и усло-
виях. Среди них экономические являются в конечном сче-
те решающими. Но и политические и т. п. условия, даже
традиции, живущие в головах людей, играют известную
роль, хотя и не решающую. Прусское государство возник-
ло и развивалось также благодаря историческим и в ко-
нечном счете экономическим причинам. Но едва ли можно,
не сделавшись педантом, утверждать, что среди множе-
ства мелких государств Северной Германии именно Бран-
денбург был предназначен для роли великой державы, в
которой воплотились экономические, языковые, а со вре-
мени Реформации и религиозные различия между Севером
и Югом, и что это было предопределено только экономиче-
ской необходимостью, а другие моменты не оказывали
также влияния (прежде всего то обстоятельство, что Бран-
денбург благодаря обладанию Пруссией был втянут в
польские дела и через это в международные политические
отношения, которые явились решающими также и при
образовании владений Австрийского дома). Едва ли удаст-
ся кому-нибудь, пе сделавшись посмешищем, объяснить
экономически существование каждого маленького немец-
кого государства в прошлом и в настоящее время или про-
исхождение верхненемецкого передвижения согласных,
превратившего географическое разделение, образованное
горной цепью от Судет до Таунуса, в настоящую трещи-
ну, проходящую через всю Германию.
(Энгельс Ф. Письмо к Йозефу
Блоху от 21—22 сентября 1890 г.//
Маркс К., Энгельс Ф. Соч,— Т. 37.—
С. 395)
246
«!• И» И»
ФОРТУНАТОВ ФИЛИПП ФЕДОРОВИЧ (1848-1914)
Русский языковед второй половины XIX — начала XX в. Более
25 лет преподавал в Московском университете. Читал лекции по
старославянскому, готскому и литовскому языкам, по общему язы-
кознанию, сравнительной фонетике и морфологии, санскриту, вел
спецсеминары по различным лингвистическим проблемам.
Ф. Ф. Фортунатов был создателем так называемой московской
школы в языкознании, из которой вышли такие ученые, как
А. А. Шахматов, М. М. Покровский, Б. М. Ляпунов, В. М. Истрин,
В. К. Поржезияский, А. И. Томсон, Д. Н. Ушаков, Е. Ф. Будде,
М. Фасмер и др.
Ф. Ф. Фортунатову принадлежит почетное место в развитии
сравнительно-исторического языкознания в России и за рубежом.
Пользуясь сравнительно-историческим методом, он сделал ряд важ-
ных открытий, которые оказали большое влияние на последующее
развитие сравнительно-исторического языкознания, в том числе со-
ветского. Он, например, определил понятие фонетического закона,
разработал теорию сонантов, учение о двух видах долготы гласных
в балто-славянских языках. В 1897 г. Ф. Ф. Фортунатов одновремен-
но с Ф. де Соссюром открыл закон передвижения ударения в связи
с качеством слога в балтийских и славянских языках.
В своих лекционных курсах Ф. Ф. Фортунатов рассмотрел и
ряд общелингвистических вопросов, в том числе вопрос о роли
языка в жизни общества, проблему связи языка и мышления, воп-
рос о форме слова и т. д.
Ф. Ф. Фортунатов является основоположником формально-
грамматического направления в русском языкознании, которое
противостояло логико-грамматическим взглядам, господствовав-
шим в языкознании в то время. Представители формально-грам-
матического направления выступали против отождествления
логических и грамматических категорий, против игнорирования
формальной стороны языка. Центральным понятием синтаксиса
представители этого направления считали словосочетание. Пред-
ложение Ф. Ф. Фортунатов рассматривает как словосочетание, со-
держащее подлежащее и сказуемое и выражающее психологическое
суждение. Этим он отдавал дань идеям распространенной в то вре-
мя психологической школы.
Избранные труды Ф. Ф. Фортунатова были изданы в двух то-
мах в 1956 г. Здесь же содержится полная библиография лингвисти-
ческих трудов ученого.
В хрестоматии приводится фрагмент из курса «Сравнительное
языковедение» (1901—1902), перепечатанного в первом томе избран-
ных трудов Ф. Ф. Фортунатова. В этом фрагменте содержатся
рассуждения о значении звуковой стороны в языке, высказывается
ряд соображений о связи между духовной и физической сторонами
языка. Здесь, в частности, обосновывается мысль о том, что мус-
кульные и слуховые ощущения, т. е. представления об известных
артикуляциях и связанных с ними звучаниях, образуя звуковую
сторону слов, являются в то же время опорой мышления. В области
терминологии непривычным является то, что Ф. Ф. Фортунатов
говорит только о представлениях как формах мышления, хотя в ря-
де случаев речь идет безусловно о понятиях (см. пример с березой).
247
Значение звуковой стороны в языке *
<...> Язык, как мы знаем, существует главным обра-
зом в процессе мышления и в пашен речи, как в выраже-
нии мысли, а кроме того, наша речь заключает в себе
также и выражение чувствования. Язык представляет
поэтому совокупность знаков главным образом для мыс-
ли и для выражения мысли в речи, и, кроме того, в языке
существуют также и знаки для выражения чувствований.
Рассматривая природу значений в языке, я остановлюсь
сперва на знаках языка в процессе мышления, а ведь ясно,
что слова для нашего мышления являются известными
знаками, так как, представляя себе в процессе мысли те
или другие слова, следовательно, те или другие отдельные
звуки речи или звуковые комплексы, являющиеся в дан-
ном языке словами, мы думаем при этом не о данных зву-
ках речи, по о другом, при помощи представлений звуков
речи, как представлений знаков для мысли.
Наше мышление состоит из духовных явлений, назы-
ваемых представлениями, в их различных сочетаниях, и
из чувства соотношения этих представлений. Представле-
нием как известным духовным явлением называют тот
след ощущения, который сохраняется некоторое время
после того, как не действуют уже причины, вызывающие
ощущение, и который впоследствии может воспроизво-
диться по действию закона психической ассоциации. Все
наши духовные явления (как первичные, называемые
ощущениями, так и различные сложные чувствования, а
равно и самые представления) способны воспроизводить-
ся по действию этого закона, а именно: духовные явления
смежные, т. е. получаемые в опыте вместе как в непосред-
ственной преемственности, способны впоследствии
воспроизводить одно другое, и точно так же духовные явле-
ния, сходные между собою, способны воспроизводить впо-
следствии одно другое. Т. е. как скоро, например, получе-
ны были в опыте два духовных явления А и Б в непосред-
ственной преемственности, то впоследствии, когда, напри-
мер, опять получится духовное явление А, оригинальное
или воспроизведенное, оно способно будет воспроизвести
при себе и духовное явление Б. Точно так же, как скоро
были получены в опыте духовные явления А и Б, хотя не
в непосредственной преемственности, но сходные, то впо-
* Фортунатов Ф. Ф. Избранные труды.—М., 1956,—Т. 1.—
G. 111-125.
248
следствии, например, духовное явление А, оригинальное
или воспроизведенное, способно будет вызвать при себе и
духовное явление Б. Я вижу, например, снег и слышу зву-
ковой комплекс снег, который для меня, положим, еще не
является словом. Впоследствии, когда я увижу опять снег
или когда у меня явится представление снега, то вместе с
тем способно будет воспроизвестись и ощущение звуково-
го комплекса снега. Точно так же, когда я услышу впо-
следствии такой звуковой комплекс или получу предста-
вление этого звукового комплекса, то способно будет
явиться и представление снега. Или, например, когда я
вижу или представляю себе снег, я могу получить при
этом, по действию психической ассоциации, также и пред-
ставление другого предмета (т. е. воспроизведение ощуще-
ний другого предмета), сходного со снегом, равно как и
наоборот ощущение или представление другого предмета,
сходного со снегом, способно вызвать за собой представ-
ление снега.
Итак, духовные явления связываются между собой,
ассоциируются по смежности или по сходству, т. е. два
духовных явления, полученные в опыте или как смежные,
или как сходные, способны впоследствии воспроизводить
одно другое. Что же значит: «способны воспроизводить»?
Это выражение имеет тот смысл, что духовные явления,
связанные между собой смежностью или сходством, вос-
производят в действительности одно другое, как скоро в
данный момент не препятствуют какие-нибудь другие
условия. Какие же условия могут здесь препятствовать?
Это, во-первых, могут быть условия психические, духов-
ные, заключающиеся в действии того же закона психиче-
ской ассоциации, т. о. одно действие этого закона может
уничтожаться другим действием того же закона. Напри-
мер, несмотря на то, что в предшествующем опыте духов-
ные явления А и Б связаны между собой, положим, непо-
средственной преемственностью, т. е. смежностью, тем не
менее впоследствии, когда возникает духовное явление А
(как оригинальное или как воспроизводимое), оно может
воспроизвести при себе пе духовное явление Б, а какое-
нибудь третье духовное явление Д, которое в прежнем
опыте также было дано в сочетании с духовным явлением
А, хотя и не с Б. Таким образом, одно действие психиче-
ской ассоциации уничтожает собою другое действие пси-
хической ассоциации, духовное явление Д в пашем при-
мере получит большую силу или потому, что в прежнем
опыте духовное явление Д чаще, чем Б, давалось в соче-
249
тании с духовным явлением А, или потому, что оно было
сильнее. Таким образом, по отношению к психическим
условиям действия закона ассоциации духовных явлений
мы можем дополнить теперь этот закон так: чем чаще со-
четаются в опыте известные духовные явления или чем
сильнее они в этом сочетании, тем больше они способны
воспроизводить впоследствии одно другое, и наоборот, чем
реже они сочетаются в опыте или чем слабее духовные
явления в этом сочетании, тем менее способны они вос-
производить впоследствии одно другое.
<...> Явления духовные не должны быть смешивае-
мы с явлениями физическими, но вместе с тем нельзя упу-
скать из виду того, что для существования духовных явле-
ний требуются известные физические условия. Всякое
ощущение предполагает физическое изменение в нервной
системе, в свою очередь связанное с другими физическими
условиями жизни; следовательно, и при воспроизведении
духовных явлений по закону психической ассоциации тре-
буются известные физические условия существования ду-
ховных явлений, хотя бы физические условия для воспро-
изведения духовных явлений пе совпадали с физическими
условиями оригинальных духовных явлений. Закон психи-
ческой ассоциации, следовательно, получает тот смысл,
что духовные явления, смежные или сходные, действи-
тельно воспроизводят одно другое, насколько это допуска-
ют в данный момент физические условия воспроизведения
духовных явлений.
Как бы то пи было, по все паши ощущения одинаково
легко воспроизводятся, быть может, ио физическим усло-
виям, а к ощущениям, легко воспроизводимым, принадле-
жат именно ощущения зрительные, слуховые и
различные мускул ь и ьт е. Представления, существую-
щие в пашем мышлении, заключают в собе поэтому глав-
ным образом различные сочетания воспроизводимых зри-
тельных, слуховых и мускульных ощущений. Звуки речи,
являющиеся в словах, по их образованию представляют
собой известные движения наших органов, именно органов
речи, управляемые нашей волей, и образование их вызы-
вает в пас известные мускульные ощущения, именно ощу-
щения движений этих органов. Когда я произношу, на-
пример, и, я получаю известное мускульное ощущение.
Точно так же, когда я произношу, например, звуковое со-
четание 7?<7, я получаю известные мускульные ощущения.
Как скоро звуки речи образуются мною с достаточной
силой, результат производимых мною движений органов
250
речи, т. е. то, что мы называем собственно звуками речи,
вызывает во мне слуховые ощущения звуков речи, точно
так же, как я получаю слуховые ощущения звуков речи,
произносимых не мною, но другим лицом. И мускульные
и слуховые ощущения принадлежат, как я говорил, к чис-
лу ощущении легко воспроизводимых, т. е. слуховые ощу-
щения звуков речи п ощущения движений органов речи
легко воспроизводятся, а воспроизведение этих ощущений
составляет то, что мы называем представлениями звуковой
стороны слов, а так как по психическим условиям воспро-
изведения всяких ощущений являются тем легче, чем чаще
такие ощущения воспроизводятся, то потому по отноше-
нию к нам, уже владеющим языком, попятно то, что пред-
ставления слов в их звуковой стороне должны занимать
выдающееся место среди наших представлений, хотя отсю-
да еще пе видно, почему такие представления являются у
пас представлениями знаков для мысли. Вместе с представ-
лениями звуковой стороны слов способны возникать и
самые движения органов речи, образующие данные звуки.
Действительно, каждый знает по собственному опыту, что,
когда мы представляем себе звуковую сторону слов, мы
при этом нередко невольно образуем и самые движения
органов речи, хотя бы и очень слабые, которые, однако,
могут становиться и настолько сильными, что мы неволь-
но произносим слова вслух. <...> Мы видели, что в состав
представлений звуковой стороны слов входят воспроизве-
дения ощущений движений органов (и потому и воспроиз-
ведения этих ощущений), по самой природе связанных,
понятно, с движениями органов речи. Кроме того, по за-
кону психической ассоциации образуется связь и между
слуховыми ощущениями звуков речи и теми движениями,
которые производят эти звуки, так как закон психической
ассоциации распространяется и на сочетание наших ду-
ховных явлений и наших движений, т. е. как скоро в опы-
те соединяются по смежности известное духовное явление
и известное нам движение, впоследствии одно из них спо-
собно воспроизвести при себе другое по действию психиче-
ской ассоциации. А так как в то время, когда мы произно-
сим слова вслух, с движениями органов речи соединяются
для нас в опыте и слуховые ощущения данных звуков, то
потому и при воспроизведении этих слуховых ощущений
способны воспроизводиться и те движения органов речи,
которые образуют данные звуки. Итак, представления зву-
ковой стороны слов состоят в воспроизведении мускуль-
ных и слуховых ощущений звуков речи, причем способны
251
воспроизводиться и те движения органов речи, которые
образуют эти звуки.
Что же делает эти представления представлениями
слов, т. е. представлениями звуков речи как знаков для
мысли? Процесс мышления состоит в образовании чувства
соотношения между представлениями как частями одной
цельной мысли. Как ощущение есть ощущение того или
другого предмета ощущения, как представление есть пред-
ставление того или другого предмета мысли, так чувство
соотношения между частями мысли есть чувство соотно-
шения предметов данной мысли. Вместе с известными
представлениями, как частями данной мысли, могут
являться другие представления, как такие спутники их,
которые связаны с ними действием психической ассоциа-
ции. Когда я думаю, например, о белизне снега, вместе с
представлениями снега и белого цвета в различных пред-
метах, как частями этой мысли, я могу получить, напри-
мер, представления звуковых комплексов белый, снег, свя-
завшиеся в прежнем опыте (по закону психической
ассоциации) с представлениями снега и белого цвета в
предметах. Здесь представления звуковых комплексов бе-
лый, снег могут быть еще не представлениями слов, т. е. не
представлениями знаков для мысли, а простыми спутни-
ками непосредственных представлений данной мысли. Как
скоро, однако, в процессе данной мысли представления
самих предметов этой мысли пе воспроизводятся, а явля-
ются воспроизводимыми лишь представления, сопутству-
ющие им, эти сопутствующие представления, как части
данной мысли, являются заместителями, представителями
остающихся невоспроизведенными представлений самих
предметов этой мысли. Например, в моей мысли могут
связываться представления звуковых комплексов белый и
снег так, что при этом частями данной мысли являются
лишь эти представления, между тем как связь их между
собой в этой мысли принадлежит им не самим по себе, но
как спутникам остающихся невоспроизведенными пред-
ставлений предметов этой мысли. Итак, представления
являются в мышлении заместителями других представле-
ний, т. е. представлениями знаков для мышления, как
скоро связь их между собой, как частей данной мысли, при-
надлежит им не самим по себе, но как спутникам остаю-
щихся невоспроизведенными других представлений. Зна-
чение звуковой стороны слов для мышления состоит, сле-
довательно, в способности представлений звуковой сторо-
ны слов сочетаться между собой в процессе мышления в
252
качестве заместителей, представителен других представле-
нии в мысли, а поскольку представления звуков слов яв-
ляются заместителями других представлений в мысли, по-
стольку представляемые звуки слов являются знаками для
мысли, именно знаками как того, что дается для мышле-
ния (т. с. знаками предметов мысли), так и того, что вно-
сится мышлением (т. е. знаками тех отношений, которые
открываются в мышлении между частями мысли или ме-
жду целыми мыслями).
Из того, что сказано мною о происхождении представ-
лений знаков для мысли, т. е. как заместителей других
представлений, вовсе и пе требуется непосредственная по
происхождению связь между представляемыми знаками и
тем, что ими обозначается. Действительно, значения слов
в любом языке по большей части таковы, что между дан-
ными звуками слова и тем, что ими обозначается, не суще-
ствует непосредственной связи; всякий звук речи или вся-
кий комплекс их сам по себе одинаково способен иметь в
языке всякие значения. Например, нет, понятно, ничего
общего между ощущениями сладкого и горького вкуса и
звуками слов сладкий, горький. Правда, что связь пред-
ставлений слов с ощущениями и с представлениями, обоз-
начаемыми словами, предметов мысли столь тесная
(вследствие указанных мною причин), что в том или дру-
гом случае может казаться, будто между данными звука-
ми слова и тем, что ими обозначается, существует непо-
средственная по происхождению связь: например, иному
может представляться, будто между звуками слова слад-
кий и ощущением сладкого вкуса существует какое-то
сходство. Понятпо, что в особенности тот, кто знает только
свой родной язык, способен получить такие обманчивые
впечатления; для такого лица, например, и звуки слова
снег являются как бы естественным обозначением снега.
В действительности же лишь очень немногие слова в язы-
ке, и притом не играющие в нем значительной роли, име-
ют непосредственную по происхождению связь их звуков
с обозначаемыми предметами мысли, или, иначе говоря, с
ощущениями или представлениями предметов мысли; та-
ковы именно те слова, которые называются звукоподража-
тельными и которые в произносимых звуках речи обозна-
чают звуки, сходные с ними. <...>
Я говорил, что все наши представления по происхож-
дению являются воспроизведениями ощущений, хотя пе
все ощущения одинаково легко воспроизводятся в представ-
253
ленпи; поэтому Даже и в числе слов, обозначающих наши
ощущения и их предметы, существуют слова, обозначаю-
щие то, что мы обыкновенно при быстроте мысли не пред-
ставляем непосредственно рядом с представлением такого
слова, как то, что даже и не могли бы при данных условиях
непосредственно представить в мышлении. Например,
слово холод обозначает такой предмет мысли, который, по
крайней мере при известных физических условиях, не мо-
жет быть, я думаю, непосредственно представляем в на-
шем мышлении, а между тем думать о холоде мы можем
всегда, и именно потому, что самое это слово холод явля-
ется в представлении знаком этого предмета мысля, или,
иначе сказать, представление этого слова (известного ком-
плекса звуков) есть для пас заместитель непосредственно-
го представления данного предмета мысли. Вместе с тем
и по отношению к словам, обозначающим предметы мысли
такого рода, что они могут быть легко представляемы не-
посредственно в нашем мышлении, например, по отноше-
нию к словам, обозначающим предметы зрительных ощу-
щений, мы не можем не заметить, что эти предметы не
могли бы быть представляемы непосредственно в нашем
мышлении, какими по большей части они обозначаются
словами (отсюда исключаются те слова, которые принад-
лежат к собственными именам). Все паши ощущения, а
потому и представления, индивидуальны; я могу иметь,
например, зрительные ощущения той или другой индиви-
дуальной березы (в соединении с известными мускульны-
ми ощущениями движения органов зрения), могу иметь и
непосредственные представления той или другой индиви-
дуальной березы, но подобно тому, как я не вижу какой-
то общей березы (в одних лишь общих свойствах различ-
ных берез), точно так же я не могу иметь и представление
такой общей березы, а между тем представление
комплекса звуков береза является в моем мышлении пред-
ставлением знака, общего для всех индивидуальных берез,
или, иначе сказать, предмет мысли, обозначаемый данным
словом береза, есть какая бы то ни было индивидуальная
береза в тех ее свойствах, какие являются у нее общими
с другими березами. Или, например, я не могу получить
зрительных ощущений каких-либо видимых признаков,
свойств, существующих в предметах, вещах, не получая в
то же время зрительных ощущений этих вещей, имеющих
данное свойство, и точно так же поэтому я не могу иметь
и зрительных представлений видимых признаков, свойств
вещей отдельно от зрительных представлений тех вещей,
254
которым принадлежат эти признаки, свойства. Например,
я не могу ни видеть, ни представить в уме (следователь-
но, не имею ни зрительных ощущений, ни зрительных
представлений) белый цвет, не видя в то же время или не
представляя себе тех или других предметов, которые име-
ют белый цвет, а между тем представление звукового ком-
плекса белый (или представления звуковых комплексов
белая, белое) является в моем мышлении представлением
знака, отдельного от знаков тех или других предметов,
которые имеют белый цвет, иначе сказать, предмет мыс-
ли, обозначаемый этим словом белый, есть отдельное свой-
ство белого цвета, существующее у каких бы то ни было
предметов, имеющих белый цвет.
Из данных мною примеров, я думаю, не трудно уяснить
себе, что пе только язык зависит от мышления, но что и
мышление в свою очередь зависит от языка; при посред-
стве слов мы думаем и о том, что без тех или других зна-
ков не могло бы быть представлено в нашем мышлении, и
точно так же при посредстве слов мы получаем возмож-
ность думать так, как не могли бы думать при отсутствии
знаков для мышления, по отношению именно к обобщению
и отвлечению предметов мысли. Знаки языка для мысли
становятся в процессе речи знаками для выражения мыс-
ли или ее части, именно — непосредственно знаками для
выражения той мысли или ее части, в состав которой вхо-
дят представления произносимых слов. Мы знаем, что с
представлениями звуковой стороны слов в нашем мышле-
нии соединяются независимо от пашей воли... движения
органов речи, образующие представляемые нами звуки
слов и являющиеся, как скоро они образуются с достаточ-
ной силой, выражениями, обнаружениями наших мыслей.
В процессе речи, как намеренного выражения мыслей, го-
ворящие сознают, чувствуют связь мыслей, в состав кото-
рых входят представления слов, с движениями органов
речи, образующими звуки представляемых слов, и дают
этим движениям по воле надлежащую силу под влиянием
побуждения обнаружить, обозначить мысль для другого
лица, причем, следовательно, представления произноси-
мых звуков речи (существующих в данных словах) явля-
ются для говорящего представлениями выразителей его
мысли или части мысли для другого лица, т. е. представ-
лениями звуков, способных вызвать в другом лице духов-
ные явления, желаемые лицом, говорящим свою мысль.
Так как знаки языка для мысли являются вместе с тем
знаками для выражения мысли в речи, то потому и в мыш-
255
лении эти знаки могут быть, между прочим, знаками для
мысли, выражаемой в речи, причем заключают в себе, сле-
довательно, и обозначение тех различий, какие существу-
ют в речи, как в выражении мысли, а эти различия обра-
зуются в чувствованиях, соединяющихся с процессом речи
(например, речь может быть вопросительною). В таких
случаях, значит, предметами мысли, обозначаемыми зна-
ками языка, являются предметы речи, как выражения
мысли.
Знаки языка в процессе речи являются главным обра-
зом знаками для выражения мысли или ее части, но вме-
сте с такими знаками существуют в речи также и знаки
языка для выражения чувствований; к этим знакам
принадлежат слова-междометия (например, ах\ ай\ во-
просительное а?, а также, например, 6ooice\ и др.). Сущест-
вование в языке известных звуков речи или звуковых
комплексов как знаков для выражения чувствований пред-
полагает собою употребление тех же звуков речи или зву-
ковых комплексов как невольных выразителей тех же
чувствований. Мы знаем, что наши чувствования соединя-
ются с движениями, образуемыми нами, и что связь наших
чувствований и движений частью основывается на усло-
виях организма, частью создается действием психической
ассоциации; как скоро, например, в опыте наше ощущение
А соединяется с таким нашим движением, которое по его
происхождению не зависит от данного ощущения, то впо-
следствии, когда явится опять ощущение А или воспроиз-
ведение этого ощущения, при нем способно будет возник-
нуть (если не будут препятствовать другие условия) то же
движение, хотя бы в слабой степени. Наши движения, как
спутники чувствований, представляют собой по отноше-
нию к чувствованиям выражения, обнаружения этих чув-
ствований. К таким выражениям чувствований в движе-
ниях принадлежат, между прочим, и движения органов
речи, по пока эти движения являются невольными, то зву-
ки речи, или звуковые комплексы, какие образуются ими,
пе служат, понятно, какими-либо знаками языка, пе при-
надлежат языку; по опи становятся знаками языка, имен-
но знаками для выражения чувствований, как скоро мы
сознаем в таких случаях связь известного чувствования с
известными движениями органов речи и как скоро мы
даем этим движениям, по нашей воле, достаточную силу
под влиянием стремления выразить, обозначить чувство-
вания для другого лица, причем, следовательно, представ-
ления произносимых звуков речи являются для нас
256
представлениями выразителей наших чувствований для
другого лица, т. е. представлениями звуков, способных
вызывать в другом лице желаемые нами духовные
явления.
Итак, значения звуковой стороны языка в речи состоят
для говорящего в способности представлений произноси-
мых звуков речи (с их видоизменениями в процессе речи)
являться представлениями выразителе!! наших духовных
явлений для другого лица, следовательно, представления-
ми знаков наших духовных явлений для другого лица, а
мы видели, какие именно условия требуются для сущест-
вования таких представлений.
Язык, как совокупность знаков для мышления и для
выражения мысли и чувствований, может быть не только
языком слов, т. е. языком, материалом для которого слу-
жат звуки речи, по он может быть также и языком жестов
и мимики, и такой язык существует в человечестве рядом
с языком слов. Предметом изучения в языковедении слу-
жит именно язык слов, который по своей природе звуков
речи способен достигать гораздо большего совершенства
сравнительно с языком жестов и мимики, но чтобы
понять физические и духовные условия, делающие воз-
можным появление языка, необходимо принимать во вни-
мание и другие выражения мыслей и чувствований в на-
ших движениях.
ЩЕРБА ЛЕВ ВЛАДИМИРОВИЧ (1880—1944)
Доктор филологических наук, профессор Ленинградского уни-
верситета, специалист по ряду живых языков и по общему языко-
знанию. В 1924 г. Л. В. Щерба избирается членом-корреспондентом
Академии паук СССР, в которой оп вошел в Словарную комиссию,
а с сентября 1943 г. он действительный член Академии и возглав-
ляет Диалектологическую комиссию. Немного позже Л. В. Щерба
был утвержден и действительным членом Академии педагогических
наук.
Основное направление паучпых исследований Л. В. Щербы
определяется его интересом к современным языкам. Кроме маги-
стерской диссертации «Русские гласные в качественном и коли-
чественном отношении», вопросам фонетики Л. В. Щерба посвятил
еще ряд работ. Из его исследований по фонетике отдельных язы-
ков наиболее известна «Фонетика французского языка», явившая-
ся результатом многолетнего преподавания французской орфоэпии
(пятое издание— 1955). В этой книге Л. В. Щерба изложил свою
теорию фопемы, сыгравшую важную роль в развитии современной
фонологии. Пм написан также раздел фонетики в книге «Грамма-
9 Зак. 2555	257
тика русского языка» (т. 1, 1952). Но эту работу ему не удалось
завершить.
Занимался Л. В. Щерба и вопросами лексикографии. Свои
мысли в этом направлении он изложил в известной статье. «Опыт
общей теории лексикографии» (1940).
Интересные мысли по поводу взаимоотношения языка и речи
Л. В. Щерба высказал в известной статье «О трояком аспекте
языковых явлений и об эксперименте в языкознании» (1931).
После смерти Л. В. Щербы его важнейшие работы неоднократ-
но издавались в виде сборников: «Избранные работы по русскому
языку» (1957), «Избранные работы по языкознанию и фонетике»
(1958), «Языковая система и речевая деятельность» (1974).
В хрестоматии приведен известный отрывок из книги
Л. В. Щербы «Фонетика французского языка», в котором ученый
изложил свою теорию фонемы. Учение о фонеме академика
Л. В. Щербы представляет собой одну из ярких страниц в истории
фонологии. Теория фонемы Л. В. Щербы пользовалась большой по-
пулярностью вплоть до 50-х годов, когда в советской лингвистике
стали распространяться идеи пражских фонологов.
Что такое отдельный звук языка? *
§ 14.	<...> Более или менее очевидно, что отдельные
звуки речи получаются в результате анализа слов данного
языка и что это кратчайшие их отрезки, отсечение, при-
бавление и замена которых могут давать в данном языке
другие слова или по крайней мере другие смысловые ча-
сти слов; например, если у слова парка (род. ед.) отнимем
конечное а — получим парк (им. ед.), отнимем к — полу-
чим пар, отнимем р — получим па (в танцах), отнимем
начальное п — получим а (союз) и т.п. Или, сравни-
вая друг с другом слова Шура, Мура, фура, дура, кура,
Юра, Нюра, мы замечаем, что при общей конечной части
ура они отличаются друг от друга только началом ш, м, ф,
д, к, й, нъ, которые таким образом и выделяются как от-
дельные звуки речи.
§ 15.	Вслушиваясь, однако, внимательно в произноше-
ние звука ы, например, в словах корыто, быт, мыло, сы-
пать, с одной стороны, и в словах рыть, быть, мылить,
сыпь — с другой стороны, мы можем заметить, что на са-
мом деле он произносится по-разному в этих двух рядах
слов. Точно так же мы можем заметить, что в словах мел,
сел, дед и т. п. на самом деле произносим другое е, чем в
словах мель, сели, дети и т. п. Первое, ударенное а в сло-
вах рада, сада, лада и т. п. мы произносим по-другому, чем
второе, неударенное и т. д. Однако все эти сходные между
* Щерба Л, В. Фонетика французского языка,— М., 1948.—
С. 17-20.
258
собой, но могущие быть различаемыми на слух звуки МЫ
объединяем в один звуковой тип ы, в один звуковой тип а,
в один звуковой тип а и т. д. И притом так основательно
объединяем, что нормально мы даже не замечаем разли-
чий этих разных ы, разных а, разных а и т. д. Причина
этого лежит в том, что в русском языке все-таки эти раз-
ные оттенки наших звуков никогда пе могут дифференци-
ровать слов или их форм, являясь лишь функцией каких-
то других факторов (в первых двух случаях — твердости
пли мягкости последующего согласного, в последнем —
ударенпости или пеударенности самого гласного). Однако
в других языках эти наши оттенки могут выступать и в
роли самостоятельных звуков, если только они способны
дифференцировать слова. Так, по-французски и по-англий-
ски те звуки, которые мы называем разными оттенками
звука а, оказываются совершенно самостоятельными,
отдельными звуками (pres и pre во французском, man и
men в английском). То же можно сказать и о разных вы-
шеупомянутых оттенках нашего а, являющихся в англий-
ском языке самостоятельными звуками, и т. д. <...>
§ 16.	Таким образом мы видим, что в живой речи про-
износится значительно большее, чем мы это обыкновенно
думаем, количество разнообразных звуков, которые в каж-
дом данном языке объединяются в сравнительно неболь-
шое количество звуковых типов, способных дифференци-
ровать слова и их формы, т. е. служить целям человеческо-
го общения. Эти звуковые типы и имеются в виду, когда
говорят об отдельных звуках речи. Мы будем назы-
вать их фонемами. Реально же произносимые раз-
личные звуки, являющиеся тем частным, в которое реа-
лизуется общее (фонема), будем называть оттенками
фонем. Среди оттенков одной фонемы обыкновенно бы-
вает один, который по разным причинам является самым
типичным для данной фонемы; он произносится в изоли-
рованном виде, и собственно он один только и осознается
нами как речевой элемент. Все остальные оттенки нор-
мально нами не сознаются как отличные от этого типично-
го оттенка, и нужна специальная фонетическая
дрессировка уха, чтобы научиться слышать их. Для про-
стоты в дальнейшем фонемой будет называться и этот
типичный ее оттенок, и лишь когда это будет почему-либо
важно, эти понятия будут различаться.
§ 17.	Совершенно очевидно с методической точки зре-
ния, что эти типичные оттенки и должны прежде всего
изучаться в практической фонетике, так как все остальные
9*
259
оттенки появляются исключительно в зависимости от дей-
ствия каких-либо специальных факторов; с уничтожением
действия этих факторов все эти оттенки стремятся слиться
с типичным оттенком.
§ 18.	В словообразовании, морфологии и синтаксисе, а
также в словаре оттенки не играют никакой роли, а пото-
му в родном языке мы можем о них даже ничего не знать,
ибо они чередуются с типичными оттенками в силу наших
артикуляционных привычек: произнести иначе нам про-
сто невозможно без предварительной тренировки (напри-
мер, слово мель с е из слова мел). Но когда мы хотим изу-
чить произношение иностранного языка, то нам приходит-
ся изучать и оттенки фонем и правила их чередования с
типичным оттенком, ибо у пас пе только пет иностранных
артикуляторных привычек, по нам приходится еще бо-
роться со своими привычками, которые в большинстве слу-
чаев не годятся для иностранного языка.
§ 19.	До понятия фонемы небесполезно дойти еще и
следующим образом. Каждый звук человеческой речи су-
ществует подобно всякому звуку вообще, как некое физи-
ческое, механическое явление, т. е. как некое колебатель-
ное движение, распространяющееся в той пли иной сре-
де,— это физический аспект звука речи.
Но тот же звук, воспринимаемый пашей нервной систе-
мой... представляет собою уже другой — биологический —
аспект явления, который, очевидно, пе только не совпа-
дает с первым, по даже не всегда параллелей ему и во вся-
ком случае находится с ним в весьма сложных функцио-
нальных отношениях, например, объективное усиление
физического звука воспринимается лишь тогда, когда до-
стигает известного предела, весьма различного в различ-
ных местах шкалы слышимых звуков (эти отношения
изучаются в так называемой «психофизиологии звука»).
Но очевидно, что существует и третий аспект явле-
ний — лингвистический, или, поскольку лингвистика
является социальной наукой,— социальный. В самом
деле, вопросительная частица а?, произнесенная громко
или шепотом, басом или дискантом, представляет собой,
конечно, совершенно разные звуки п физически, и биоло-
гически. Однако с лингвистической, или социальной, точ-
ки зрения, это одна и та же частица, один и тот же звук.
Следовательно, мы в данном случае в частных явлениях,
каковыми являются физически и биологически эти разно-
произнесенные а?, видим нечто общее, которое и утилизи-
руем в целях коммуникации.
260
§ 20.	Чем же определяется это общее? Очевидно, имен-
но коммуникацией, которая является основной целью язы-
ка, т. е. в конечном счете смыслом, единый смысл застав-
ляет нас даже в более или менее разных звуках узнавать
одно и то же. Но н дальше только такое общее важно для
нас в лингвистике, которое дифференцирует данную груп-
пу (скажем, разные а?) от другой группы, имеющей дру-
гой смысл (например, от союза и, произнесенного громко,
шепотом и т. д.). Вот это общее и называется фонемой.
Таким образом, каждая фонема определяется тем, что от-
личает ее от других фонем того же языка. Благодаря это-
му все фонемы каждого данного языка образуют единую
систему противоположностей, где каждый член определя-
ется серией различных противоположений как отдельных
фонем, так и их групп. <...>
ТРУБЕЦКОЙ НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ (1890-1938)
Известный языковед, славист и фонолог.
В 1915 г. после сдачи магистерских экзаменов Н. С. Трубецкой
начал читать лекции но сравнительному языкознанию в Москов-
ском университете. В 1919 г. уехал в Софию, а в 1922 г. занял ка-
федру славянской филологии в Вене, которой до этого руководил
крупный славист, хорват по происхождению, профессор И. В. Ягич.
Н. С. Трубецкой является одним из основателей Пражского
лингвистического кружка.
К наиболее крупным работам II. С. Трубецкого относятся
«Полабские студии» (1929), «Морфонологическая система русского
языка» (1934), «Руководство для фонологических описаний» (1935),
«Грамматика старославянского языка» (1954, посмертно).
Последние двенадцать лет жизни И. С. Трубецкой работал над
своим главным трудом «Основы фонологии», который был издан
посмертно на немецком языке в 1939 г. (русский перевод 1960).
В приведенном нами отрывке из этой книги Н. С. Трубецкой
определяет основные понятия, на которых базируется современная
фонология. Если Л. В. Щерба впервые указал на смыслоразличи-
тельные функции звуков речи, то Н. С. Трубецкой установил, какие
именно акустические элементы лежат в основе смыслоразличения.
Сосредоточив внимание именно на этих различительных элементах
и их взаимоотношениях, фонология обрела свой собственный
объект для наблюдения и стала самостоятельной научной дисцип-
линой. Идеи И. С. Трубецкого получили дальнейшее развитие в
трудах русских и зарубежных языковедов, в частности в работах
Р. О. Якобсона.
Учение о смыслоразличении
(дистинктивная, или смыслоразличительная,
функция звука) *
I.	Основные понятия
1.	Фонологическая (смыслоразличи-
тельная) оппозиция
Понятие различия предполагает понятие противо-
положения или оппозиции. Две вещи могут
отличаться друг от друга лишь постольку, поскольку они
противопоставлены друг другу, иными словами, лишь по-
стольку, поскольку между ними существует отношение
противоположения или оппозиции. Следовательно, при-
знак звука может приобрести смыслоразличительную
функцию, если оп противопоставлен другому признаку,
иными словами, если он является членом звуковой оппози-
ции (звукового противоположения). Звуковые противопо-
ложения, которые могут дифференцировать значения двух
слов данного языка, мы называем фонологически-
ми (или фонолог и чески-дистинктивны ми,
или смыслоразличительными) оппозициями С
Наоборот, такие звуковые противоположения, которые не
обладают этой способностью, мы определяем как фоно-
логически несущественные, или несмыс-
лоразличительпые. Противоположение о — i в
немецком языке является смыслоразличительным (фоно-
логическим); ср. so «так» — sie «они», Rose «роза» —
Riese «великан»; но противоположение переднеязычного г
увулярному г не является смыслоразличительным, по-
скольку в немецком нет ни одной пары слов, которая бы
различалась этими звуками. Звуки могут быть в з а им о-
заменимыми и взаимоисключающими. Вза-
имозаменимыми называются такие звуки, которые в дан-
ном языке могут находиться в одинаковом звуковом окру-
* Трубецкой II. С. Основы фопологии/Пер. с пем.— М., 1960.—
G. 38—46.
1 «Проектом стандартизованной фонологической терминологии»
(см. TGLP, IV) был предложен термин «phonologische Gegenzatz»,
"‘opposition phonologique” — «фонологическое противопоставление».
Этот термин можно сохранить для всех тех языков, где слово! «фоно-
логический» не вызывает никаких недоразумений. Для английского
мы скорее рекомендовали бы термин “distinctive opposition”, по-
скольку такие выражения, как “phonological opposition”, “phonemi-
cal opposition”, могли бы вызвать путаницу.
262
жении (например, о и i в приведенных выше немецких
примерах); наоборот, взаимоисключающие в данном языке
звуки никогда не встречаются в одном и том же звуковом
окружении: в немецком это будут так называемые «ich-
Laut» и «ach-Laut», последний встречается только после и,
о, а, ап, тогда как первый — во всех прочих положениях,
ио только не после и, о, а, аи. Из сказанного следует, что
взаимоисключающие звуки, как правило, не могут образо-
вывать каких бы то ни было фонологических (смыслораз-
личительных) оппозиций; никогда пе встречаясь в одном
и том же звуковом окружении, они не могут выступать в
качестве единственного различительного элемента двух
слов. Немецкие слова dich «тебя» и doch «однако» отлича-
ются друг от друга не только двумя разными ch, но и глас-
ными; но, тогда как различие между i и о выступает в
качестве самостоятельного и единственного дифференци-
рующего фактора во многих других парах слов немецкого
языка (например, stillen «останавливать, унимать» —
Stollen «штольня»; rip «порвал» — RoP «конь»; Mitte «се-
редина» — Motte «моль»; bin «есмь» — Bonn «Бонн»;
Hirt «пастух» —Hort «клад», «сокровище» и т. д.), проти-
воположение «ich-Laut» — «ach-Laut» всегда сопровож-
дается противоположением предшествующих гласных и,
таким образом, не может различать два слова в качестве
единственного дифференцирующего средства. Так
обстоит дело со всеми оппозициями взаимоисключающих
звуков. <...>
Что касается взаимозаменяемых звуков, то они могут
образовывать как смыслоразличительные, так и несмысло-
различительные оппозиции. Все зависит исключительно
от функции, которую такие звуки выполняют в данном
языке. Например, в немецком языке относительная высота
топа гласных в слове несущественна для его значения (то
есть для его экспликативной функции). Различия между
гласными по высоте тона в лучшем случае могут быть
использованы как апеллятивное средство. Значение дву-
сложного слова остается при всех обстоятельствах неиз-
менным независимо от того, будет ли гласный второго сло-
га выше или ниже гласного первого слога, будут ли оба
слога произноситься с одинаковой высотой тона или нет.
Если рассматривать низкое и высокое о как два разных
звука, то можно обнаружить, что в немецком языке эти
два звука взаимозамепимы, но смыслоразличительной
оппозиции пе образуют. С другой стороны, звуки г и 1 в
немецком тоже взаимозамепимы, по они являются вместе
263
с тем и членами смыслоразличительнои оппозиции; ср., на-
пример, такие пары слов, как Rand «край» — Land «стра-
на»; fuhren «вести» — fuhlen «щупать»; scharren «копать,
рыть» — schallen «звучать»; wirst «становишься» — willst
«хочешь» и т. д., значения которых различаются лишь бла-
годаря противоположению г — 1. В противоположность
этому г и 1 в японском языке взаимозаменимы, но неспо-
собны быть членами смыслоразличительной оппозиции: в
любом слове звук г можно заменить звуком 1 и наоборот;
значение слова от этого никак не изменится. Однако отно-
сительная высота тона в слоге фонологически существен-
на для японского языка. Высокое и низкое и здесь не толь-
ко взаимозаменимы, но и являются членами смыслоразли-
чительной оппозиции, благодаря чему, например, цуру
может иметь три разных значения в зависимости от отно-
сительной высоты тона обоих п: цуру означает «тетива»,
если первое и выше второго; оно означает «журавль», если
первое и ниже второго; оно означает, наконец, «удить»,
если оба и одинаковы по высоте тона. Таким образом,
можно различать два рода взаимозаменимых звуков: зву-
ки, которые в данном языке образуют различительные
оппозиции, и звуки, которые образуют лишь несмыслораз-
личительные оппозиции. <...>
2.	Фонологическая (смыслоразличи-
тельная) единица. Ф о п е м а. Вариант.
Итак, под фонологической единицей... мы понимаем
такое противоположение звуков, которое в данном языке
может дифференцировать интеллектуальные значения.
Каждый член такой оппозиции мы называем фоноло-
гической (или с м ы с л о р а з л ичи т е л ь н о й) еди-
ницей 2. Из этого определения следует, что фонологические
единицы могут быть весьма различными по объему. Такие
слова, как bahne «прокладываю (путь)» и banne «изго-
няю», отличаются друг от друга только типом усечения
слова (а в связи с этим также количеством гласного и со-
гласного) ; в такой паре, как Tausend «тысяча» — Tischler
«столяр», различие в звуках распространяется па все сло-
во, за исключением аплаута; наконец, в такой паре слов,
как Mann «мужчина» — Weib «женщина», оба слова от
начала до конца различны в звуковом отношении. Таким
2 Ср. «Проект стандартизованной фонологической терминоло-
гии» (TCLP, IV, 311); для английского можно было рекомендовать
термин distinctive unit.
264
образом, фонологические единицы могут быть более круп-
ными и менее крупными, и их можно классифицировать
по их относительной величине.
Существуют фонологические единицы, которые можно
разложить на ряд следующих друг за другом по времени
более мелких фонологических единиц. К такому типу еди-
ниц принадлежит [ms:] и [by:] в немецких словах Mahne
«грива» — Biihne «сцена». Из противоположений Mahne
«грива» — gahne «зевак» и Mahne «грива» — mahne «уве-
щеваю, предупреждаю» следует, что [ms:] распадается на
[т] и [е:], а из противоположенияBuhne «сцена» — Suhne
«покаяние» и Biihne «сцена» — Bohne «боб» вытекает, что
by распадается на [Ь] и [у:]. Но такие фонологические еди-
ницы, как [m], [b], [е], [у], уже нельзя себе представить в
виде ряда следующих друг за другом еще более кратких
фонологических единиц. <...>
Фонологические единицы, которые с точки зрения дан-
ного языка невозможно разложить на более краткие сле-
дующие друг за другом фонологические единицы, мы на-
зываем фонемами3. Следовательно, фонема является
кратчайшей фонологической единицей языка. Каждое
слово языка в плане обозначающего можно разложить на
фонемы, представить как определенный ряд фонем.
3 В 1912 г. Л. В. Щерба дал следующее определение фонемы:
«Фонемой называется кратчайшее общее фонетическое представле-
ние данного языка, способное ассоциироваться со смысловыми
представлениями и дифференцировать слова...» (Л. В. Щерба. Рус-
ские гласные в качественном и количественном отношении. Спб.,
1912, стр. 14). В этом определении (тогда еще Щерба целиком стоял
па позициях ассоциативной психологии), а также в другой его ра-
боте «Court expose de la prdnonciation russe». Спб., 1911, стр. 2, ка-
жется, впервые была столь подчеркнута смыслоразличительная
функция фонемы. В 1928 г. Н. Ф. Яковлев дает определение фоне-
мы, уже очищенное от элементов психологизма: «...фонемы — это
те звуки, с помощью которых происходит различение слов в языке.
Точнее говоря, мы должны признать фонемами те звуковые отли-
чия, которые выделяются в речи, или ее кратчайшие звуковые мо-
менты в отношении к различению внешних элементов языка»
(Я. Ф. Яковлев. Математическая формула построения алфавита.—
«Культура и письменность Востока», 1. М., 1928, стр. 46). Опреде-
ление, приведенное нами выше, было сформулировано впервые в
1929 г. Р. Якобсоном в работе «Remarques sur revolution phonologique
du russe», TCLP, II, 5: «Все члены фонологической оппозиции, кото-
рые не разложимы далее на более дробные фонологические оппо-
зиции второго порядка, называются фонемами». В несколько изме-
ненном виде («...которые не разложимы на более мелкие и более
простые фонологические единицы») это определение было включе-
но также в «Проект стандартизованной фонологической терминоло-
гии» (TCLP, IV, 31).
265
Само собой разумеется, что не следует слишком упро-
щать факты. Не будем представлять себе фонемы теми
кирпичиками, из которых складываются отдельные слова.
Дело обстоит как раз наоборот: любое слово представляет
собой целостность, структуру; оно и воспринимается слу-
шателями как структура, подобно тому как мы узнаем,
например, на улице знакомых по их общему облику. Опо-
знавание структур предполагает, однако, их различие, а
это возможно лишь в том случае, если отдельные структу-
ры отличаются друг от друга известными признаками.
Фонемы как раз и являются различительными
признаками словесных структур. Каждое слово
должно содержать столько фонем и в такой последователь-
ности, чтобы можно было отличить его от других слов. Ряд
фонем, составляющий целое, присущ лишь данному еди-
ничному слову, но каждая отдельная фонема этого ряда
встречается в качестве различительного признака также и
в других словах. Ведь в любом языке число фонем, упот-
ребляемых в качестве различительных признаков, гораздо
меньше числа слов, так что отдельные слова представляют
собой лишь комбинацию фонем, которые встречаются и в
других словах. Это нисколько не противоречит структурно-
му характеру слова. Каждое слово как структура всегда
представляет собой нечто большее, нежели только сумму
его членов ( = фонем), а именно такую целостность (Gan-
zheitsgrundzatz), которая спаивает фонемный ряд и дает
слову индивидуальность. Но в противоположность отдель-
ным фонемам эта целостность не может быть локализована
в звуковой оболочке слова. Поэтому можно сказать, что
каждое слово без остатка разлагается на фо-
нем ы, что оно состоит из фонем точно так же, как
мы, например, говорим, что мелодия, написанная в мажор-
ной тональности, состоит из тонов этой гаммы (хотя любая
мелодия, кроме тонов, явно содержит еще нечто такое, что
делает ее определенной музыкальной структурой) 4.
Одно и то же звуковое образование (Lautgebilde) мо-
жет быть одновременно членом как фонологических
(смыслоразличительных), так и несмыслоразличительных
оппозиций. Так, например, оппозиция «ach-Laut» — «ich-
4 См. по этому поводу: Karl Buhler. Psychologie der Phoneme
(Proceedings of the Second International Congress of Phonetic Scien-
ces, стр. 162 и след.), N. S. Trubetzkoy. Uber eine neue Kritik des
Phonembegriffes «Archiv fur vergleichende Phonetik», 1, стр. 129
и след., особенно стр. 147 и след.
266
Laut» является несмыслоразличителыюй, а оппозиция
каждого из этих звуков по отношению к звуку к —
смыслоразличительной (ср. slechen «колоть», «резать» —
sleeken «совать»; roch «нюхал» — Rock «пиджак»). Это
возможно лишь потому, что каждый звук содержит ряд
акустико-артикуляторных признаков, отличаясь от любо-
го другого звука не всеми этими признаками, а лишь не-
которыми из них. Так, например, к отличается от ch тем,
что при произнесении первого образуется полная смычка,
а при произнесении второго — лишь сужение между
спинкой языка и нёбом; наоборот, различие между «ich-
Laut» и «ach-Laut» состоит в том, что в первом случае
щель образуется в области твердого пёба, а во втором —
в области мягкого нёба. Если оппозиция ch — к имеет
смыслоразличительный характер, а оппозиция «ich-
Laut» — «ach-Laut» несмыслоразличительный, то это до-
казывает, что в данном случае образование щели между
спинкой языка и нёбом ф о и о л о г и ч е с к и су тц ест-
в е п п о, а локализация этой щели в той или иной части
нёба фонологически несущественна. Звуки
участвуют в фонологических (смыслоразличительных)
оппозициях лишь благодаря своим фонологически суще-
ственным признакам. И так как каждая фонема обяза-
тельно является членом фонологической оппозиции, то
она совпадает не с конкретным звуком, а только с его
фонологически существенными признаками. Можно ска-
зать, что фонема — это совокупность фоноло-
гически с у тц е с т в е н п ы х признаков, с в о й-
с т в е н н ы х данному звуковому о б р а з о в а-
н и ю.
Любой произносимый и воспринимаемый в акте речи
звук содержит, помимо фонологически существенных,
еще и много других фонологически несущественных
признаков. Следовательно, ни один звук не может реали-
зоваться просто как фонема. Поскольку каждый такой
звук содержит, кроме прочих признаков, также и фоно-
логически существенные определенной фонемы, его мож-
но рассматривать как реализацию этой фонемы.
Фонемы реализуются в звуках речи, из которых состоит
любой речевой акт. Звуки никогда не являются самими
фонемами, поскольку фонема пе может содержать пи од-
ной фонологически несущественной черты, что для звука
речи фактически неизбежно. Конкретные звуки, слыши-
мые в речи, являются скорее лишь материальными сим-
волами фонем.
267
Непрерывный звуковой поток в речи реализует или
символизирует определенный фонемный ряд. В опреде-
ленных точках такого потока можно опознать фоноло-
гически существенные признаки звука, характерные для
отдельных фонем соответствующего фонемного ряда.
Каждую такую точку можно рассматривать как реализа-
цию определенной фонемы. Но, помимо фонологически
существенных звуковых признаков, в той же самой точке
звукового потока обнаруживаются еще многие другие
фонологически несущественные звуковые признаки. Со-
вокупность всех, как фонологически существенных, так и
несущественных, признаков, которые обнаруживаются в
той точке звукового потока, где реализуется фонема, мы
называем звуком языка и соответственно зву-
ком речи. Каждый звук содержит, таким образом,
с одной стороны, фонологически существенные призна-
ки, благодаря которым он становится реализацией опре-
деленной фонемы, и, с другой стороны, целый ряд фоно-
логически несущественных признаков, выбор и появление
которых обусловлены рядом причин.
Отсюда явствует, что Фонема может реализоваться
в ряде различных звуков. Для немецкого g, например,
фонологически существенны следующие признаки: пол-
ная смычка спинки языка с пёбом при поднятой нёбной
занавеске, расслабление мускулатуры языка и размыка-
ние смычки без воздушного потока. Однако место, где
должна образовываться смычка языка с пёбом, работа
губ и голосовых связок во время смычки фонологически
несущественны. Таким образом, в немецком языке суще-
ствует целый ряд звуков, которые считаются реализацией
одной фонемы ч: есть звонкое, полу звонкое и абсолютно
глухое g (даже в тех говорах, где слабые, как правило,
звонки), лабиализованное велярное g (например, gut «хо-
роший», Glut «жар», «зной»), узко лабиализованное па-
латальное g (например, Giite «качество», Gliick «счастье»),
прлабиалнзованпое велярное g (папример. ganz «целый»,
Wage «весы», Iragen «носить»), сильно палатальное g
(например, Gift «яд», Gier «жадность»), умеренно пала-
тальное g (например, gelb «желтый», liege «лежу») и т. д.
Все эти различные звуки мы называем в а р и а п т а м и
(или фонетическими вариантами) одной фонемы.
268
ХОККЕТ ЧАРЛЬЗ Ф. (род. 1916)
Американский языковед. Доктор Йельского университета и
университета штата Огайо. С 1946 г. профессор лингвистики и
антропологии Корнелъского университета. В 1964 г. был избран
президентом американского лингвистического общества.
Ч. Хоккет — видный специалист по языкам американских
индейцев. В этой области им написаны такие, например, значитель-
ные работы, как «Потаватоми; I. Фонология, морфонология и обзор
морфологии; II. Словообразование, личные суффиксы и существи-
тельные; Ш. Составные глаголы, частицы, образцы текстов» (1948),
«Введение в алгонкинские исследования Блумфилда» (1948),
«Основная лексика алгонкинских языков» (1957).
Фактические даппые из языков американских индейцев
Ч. Хоккет широко использовал и в своих исследованиях по общим
проблемам лингвистики. Среди его работ по вопросам общего язы-
кознания следует назвать «Две модели грамматического описания»
(1954), «Руководство по фонологии» (1955), «Курс общего языко-
знания» (1958), «Языковые единицы и их отношения» (1961),
«Грамматика для слушающего» (1961, русский перевод — 1965),
«К проблеме языковых универсалий» (1963, русский перевод —
1970), «Язык, математика и лингвистика» (1966).
Ч. Хоккет — один из наиболее крупных представителей зару-
бежной фонологии. В хрестоматии приведен отрывок из его «Курса
общего языкознания», посвященного описанию фонологических
систем различных языков с привлечением малоизвестных фактов
из языков американских индейцев.
Сигнализация с помощью звука: фонология *
2.	Фонемы
2.1.	Предположим, что продавец, которого мы спроси-
ли о стоимости яиц, отвечает: sixty cents a dozen «60 цен-
тов дюжина». Откуда мы узнали, что пам сказали именно
это, а не eighty cents a dozen «80 центов дюжина», или
we have no eggs today «сегодня у нас нет яиц в продаже»,
или что-либо другое?
Ответ на этот вопрос очевиден. Различные высказыва-
ния, которые кто-либо хотел бы сообщить в конкретной
ситуации (и в конкретном языке), звучат по-разному. Одно
высказывание от другого мы отличаем с помощью слуха,
подобно тому, как лица мы различаем с помощью зрения.
При плохом освещении можно принять одного знакомого
за другого, а если недостаточно слышен голос или мешает
чье-либо нечеткое произношение, мы можем аналогичным
образом по попять того, что пам говорят. Подобно тому как
* Hockett Charles F. A Course in Modern Linguistics. Seventh
printing 1964. The Macmillan Comp.— New York, 1958.
269
нал! затруднительно было бы различить пару одинаковых
близнецов, так же трудноразличимы для нас такие ан-
глийские предложения, как The sons raise meat «Сыновья
поднимают мясо» и The sun’s rays meet «Лучи солнца
встречаются». В таких случаях мы прибегаем к помощи
контекста. Если мы, например, сомневаемся, кто, Джон
или Джордж, играет в теннис, то можно заключить, что
это Джон, так как Джордж тенниса не любит. Если пред-
ложение The sun’s rays meet мы слышим в ходе лекции по
вопросам оптики, то без труда догадываемся, что речь идет
о лучах солнца, а не о сыновьях, поднимающих мясо. Не-
которые могущие здесь встретиться непредвиденные труд-
ности и исключения следует считать второстепенными, так
как они не влияют на общую правильность нашего реше-
ния поставленной проблемы.
Из этого следует, что одним из предметов, которые не-
обходимо исследовать, чтобы понять, как функционирует
язык, является звук: разновидности звуков, употребля-
ющихся в речи, а также способы их образования и выде-
ления. Этот раздел языкознания называется фонологией
или фопемикой.
Занимаясь фонологией, следует помнить о том, что зву-
ки и различия между ними выполняют в языке одну и
только одну функцию: различение отдельных высказыва-
ний. Поэтому малополезным является рассмотрение вы-
сказываний данного языка в линейном плане, одного за
другим, а также последовательное описание звучаний
каждого из них. Гораздо больше приблизит нас к цели
параллельное исследование двух высказываний, позво-
ляющих определить, в чем именно заключается различие
их звучаний.
Если мы обратим внимание на предложения sixty cents
a dozen и we have no eggs today, то убедимся в том, что
различия между ними столь значительны, что их даже
трудно определить. Но и пара предложений типа The
sons raise meat и The sun’s rays meet не представляет для
нас в этом случае интереса, так как между ними нет зву-
ковых различий и они различаются только в контексте.
Но между этими полюсами можно обнаружить пары пред-
ложений, которые представляются «почти идентичными
близнецами». Вот пример, который легко услышать на
территории Корнельского университета:
She’s gone to Willard Straight «Опа пошла в...»
She’s gone to Willard State «Она пошла в...»
Willard Straight — это здание, в котором помещается
270
студенческий союз этого университета; Willard State
(Hospital) — это госпиталь для душевнобольных, распо-
ложенный неподалеку оттуда. Различие в значении тут
очень велико. Разница же в звучании — минимальна:
первое из этих предложений содержит в последнем слове
звук, который в аналогичной позиции отсутствует во вто-
ром предложении. (Это единственное различие в звуча-
нии. Есть также различия орфографические, которые,
однако, не влияют на произношение и не должны при-
ниматься во внимание.)
Возможно также, что одно из двух «почти идентич-
ных» высказываний содержит один, а второе — какой-
либо другой различительный признак:
That’s a nice pin	«Это хорошая шпилька»
That’s a nice bin	«Это хороший ларец»
Именно подобные пары дают нам важную информа-
цию о том, как используются звуковые различия в кон-
кретном языке или — другими словами — о фонологиче-
ской системе этого языка. Второе из только что приве-
денных предложений сообщает нам о том, что в англий-
ском в некоторых случаях два высказывания отличаются
друг от друга только тем, что в одном из них в определен-
ной позиции появляется р, а в другом Ь. Информация не
слишком оригинальная, но тем не менее важная. Во мно-
гих языках различие между р и Ь подобным образом не
используется. Функциональное использование этого раз-
личия в английском языке является его характерным
признаком — признаком, который отличает английский
от некоторых других языков.
Чтобы подробнее исследовать те способы, которыми
фонологические системы различных языков отличаются
друг от друга, нельзя ограничиться изолированной ин-
формацией о том, что в английском р и Ь находятся в
отношении контраста.
Необходимо исследовать всю фонологическую систе-
му английского языка.<...>
11.	Типы фонологических систем
11.1.	Проблемы типологии. Каждый язык имеет фоно-
логическую систему. Некоторые ее особенности являются
общими для всех подобных систем, например использова-
ние при артикуляции звуков определенных органов че-
ловеческого тела, тенденция к приблизительно 50 % из-
271
быточпостп. ТТо со многих точек зрения фонологические
системы между собой и различаются. Изучить эти раз-
личия и их типологизировать, определить границы воз-
можных отклонений пе менее важно, чем знать признаки,
общие для разных языков.
Еще по наступило время подвести итоги наших от-
крытий в этой области. Из 3000 или 4000 живых языков
лишь о нескольких сотнях мы располагаем достоверной ин-
формацией. И только для малой части этих языков мы
имеем, по крайней мере в области фонологии, информа-
цию более или менее полную. Каждый новый язык, если
его подвергнуть квалифицированному исследованию, мо-
жет дать нам факты, до того времени не встречавшиеся.
С другой стороны, тот иллюстративный материал, кото-
рым мы располагаем, является достаточно типичным,
вследствие чего будущие исследования все же не долж-
ны привести пас к слишком радикальным изменениям в
наших обобщениях.
Другая причина неопределенности наших выводов за-
ключается в том, что известные нам описания различных
фонологических систем пе всегда выполнялись на основе
одной и той же методологии.<...>
11.2.	Количество сегментных фонем. Наименьшее до-
стоверно зафиксированное для какого-либо языка коли-
чество сегментных фонем — это 13 фонем гавайского язы-
ка. Наибольшее известное нам количество, трудно сказать,
является ли оно достоверным,— 75 фонем одного из язы-
ков Северного Кавказа. Если ограничиться информацией
вполне надежной, то верхней границей можно считать
число в 45 фонем в языке чипеви. Шестьдесят девять слу-
чайно выбранных языков вместе с гавайским и чипеви
имеют в среднем более 27 сегментных фонем. Двадцать
два из них имеют 23 или меньше фонем; двадцать пять —
больше 23, по меньше 31; наконец двадцать два языка име-
ют от 31 и больше фонем.
В такой ситуации следует ожидать, что при тождест-
венности других показателей выражение определенного
значения в таком языке, как гавайский, потребует в об-
щем более длинной последовательности фонемных сег-
ментов по сравнению с языками типа чипеви. Критерием
тут может послужить средняя длина морфем — мини-
мальных значимых элементов высказывания. В гавай-
ском и других полинезийских языках только небольшая
часть морфем состоит из одного слога, большинство же
из них — это единицы двусложные или более длинные.
272
В отличие от этого в некоторых кавказских языках каж-
дая линейная фонема в слове является в принципе от-
дельной морфемой.
11.3.	Тины сегментных фонем. Мы привыкли считать,
чго каждая сегментная фонема должна быть пли глас-
ной, или согласной, но так бывает пе всегда -- это не
типично, например, для английского языка, если /ij, uw/
и т. п. считать группами фонем.
Гавайские сегментные фонемы действительно разделя-
ются на два класса: пять гласных /i, е, а, о, п/ и восемь
согласных /р, k, m, n, w, j, h, ?/. Гавайский слог образу-
ется обычно из одной гласной или из соединения одной
гласной со следующей за ней одной же гласной, а каж-
дое высказывание в этом языке образуется из одного или
большего количества слогов этого типа.
В других языках мы иногда встречаемся более чем с
двумя классами сегментных фонем. Наиболее простым
примером может в данном случае явиться испанский
язык. Каждый слог здесь имеет в качестве вершины одну
из фонем /i, е, а, о, и/, но /i/, а также /и/ в известных слу-
чаях не образуют вершины: слово buey/buei «бык» явля-
ется односложным, его вершиной является ударное /ё/;
предшествующее /п/, так же как и последующее /i/, с
фонетической точки зрения имеют консонантный харак-
тер, подобно тому как английское /w/ и /j/ в sway /swej/.
Следовательно, тут нужно различать три вида сегмент-
ных фонем: полные гласные /е, а, о/, которые всегда об-
разуют вершину слога, согласные /р, t, с, к/ и др., кото-
рые никогда не образуют вершины слога, и квазисоглас-
ные /i, и/, которые зависят от характера и комбинации
соседних с ними сегментных фонем, а также от места уда-
рения /7 и в одних случаях образуют вершину слога, в
других нет.
Один из языков, похожих по типу на испанский, виш-
рам, имеет,' как нам известно, только одну полную глас-
ную /а/, другие же фонемы, могущие выполнять функцию
вершины слога, являются здесь структурными квази-
гласными. Во многих других языках носовые гласные и
плавные согласные (фонетически подобные английским
/ш, н, г, 1/) чаще бывают квазигласными, чем соглас-
ными.
Более сложной является ситуация в тех языках, в ко-
торых нужно различать простые и сложные вершины.
Если согласиться с интерпретацией английских /ij, ej, aj,
oj, uw, ow, aw/ как групп фонем, то английский язык мо-
273
жет явиться в данном случае примером. Упомянутые
группы образуют в данном случае сложные вершины; от-
дельные фонемы /i, е, и и др./ могут также употреблять-
ся как простые вершины (sit, set, sat и т. д.). Первый
элемент сложной вершины образует его ядро, второй —
является сателлитом.
Если мы объединим группы согласных в начальных,
конечных и средних слогах под общим названием мар-
гиналии слога, то убедимся в том, что язык, имеющий
как простые, так и сложные вершины, различает следую-
щие (потенциально) возможные типы сегментных фонем.
Сюда относятся:
ядро	вершины	сателлит вер- шины	маргиналия
полная гласная	Да	нет	нет
неслогообразующая гласная	нет	да	нет
согласная	нет	нет	да
квазигласная	да	да	нет
полугласная	да	нет	да
квазисогласная	нет	да	да
универсальная	Да	да	да
Если в этих категориях	описать	английский язык, то	
окажется, что он обладает квазисогласными /w, j/, пол-
ными гласными и согласными. Близок сюда немецкий,
в котором, однако, /w/ является неслогообразующей глас-
ной: употребляется в сложных вершинах (/aw/, как в
Haus /haws/ «дом»), но не в маргинальных позициях.
Китайский мандаринский обладает двумя полными глас-
ными, рядом согласных, тремя квазисогласными, одной
полугласной /у/ и тремя универсальными /i, и, г/. Напри-
мер, /i/ в этом языке является вершиной в /bi/ «перо»,
сателлитом в /bai/ «белый» и маргинальным звуком в
/iau/ «хотеть» или /biau/ «наблюдать». Нужно помнить,
что качество /i/ как вершины, сателлита или маргиналь-
ного звука можно в каждом случае предугадать, зная ха-
рактер и комбинации соседствующих фонем.
11.4.	Взаимное количественное соотношение гласных
и согласных. Если мы хотим заняться этой проблемой, мы
должны снова определить термин «гласная», подводя под
это понятие все сегментные фонемы, которые могут вы-
ступать и в качестве простых вершин или ядер сложных
вершин, за исключением квазисогласных типа носовых
или плавных. Теперь уже можно заняться вопросом, ка-
кая часть из всего состава сегментных фонем языка
является обычными гласными.
274
Диапазон здесь широкий: наибольший известный нам
процент гласных, несколько ниже 40 %, имеет финский
язык (восемь гласных на 21 сегментную фонему), наи-
меньший, около 8 %—Bella Goola (3 гласных на 36 сег-
ментных фонем). Важнее то, что существует опреде-
ленная корреляция между процентом гласных и общим
количеством сегментных фонем. Языки с наименьшим ко-
личеством сегментных фонем имеют в общем высокий про-
цент гласных. Языки со средним количеством сегмент-
ных фонем представляют весьма различный процент
гласных, но в среднем больший по сравнению с первой
группой. Языки с очень большим количеством сегмент-
ных фонем имеют самый большой процент гласных.
11.5.	Типы систем гласных фонем. Гласные конкрет-
ного языка представляют в общем достаточно прозрач-
ную систему артикуляционных контрастов.
Все известные системы гласных пользуются контрас-
том подъема языка. В адыгейском языке это единствен-
ный используемый контраст; здесь имеются три гласные
фонемы: высокая, средняя и низкая. То, что какая-либо
из них является передней или задней, лабиализованной
пли нелабиализованной, зависит исключительно от окру-
жающих фонем. Этот редкий тип системы можно опреде-
лить как одномерный.
Значительно чаще встречаются системы двухмерные,
в которых какой-либо другой тип контраста пересекается
полностью или частично с дифференциальным призна-
ком, обусловленным степенью подъема языка. Наиболее
простые системы этого типа являются трехгласными: две
высоких и одна низкая, причем две первые контрастиру-
ют между собой как передняя нелабиализованная и зад-
няя лабиализованная (кри, оджибва, некоторые арабские
диалекты). Следующий уже несколько более сложный тип
являют собой четырехгласные системы: две высокие и
две низкие, две передние и две задние (фокс, шавни,
апачи). Латинский, испанский, русский и многие другие
языки имеют двухмерные системы с тремя ступенями
подъема языка, на которые, исключая самую низкую сту-
пень, накладывается контраст — передняя-задняя или
нелабиализованная-лабиализованная: так, например, в
испанском или латинском мы имеем высокие /i, п/, средние
/е, о/, низкие /а/; передние нелабиализованные /1, е/, задние
нелабиализованные /и, о/.
Наибольшее известное нам количество контрастирую-
щих ступеней подъема в двухмерной системе (или какой-
275
либо другой) — пить — представлено в некоторых диалек-
тах немецкой Швейцарии. Наибольшее количество
контрастов «во втором измерении» это три: передние не-
лабиализованпые, передние лабиализованные и задние
лабиализованные (немецкий, французский, голланд-
ский), а также передние нелабиализованные, задние не-
лабиализованные и задние лабиализованные (болгарский,
микстек, румынский). Наиболее сложная двухмерная
система имеет четыре ступени подъема и три контраста
другого типа, что дает в общей сложности двенадцать
взаимно пересекающихся гласных. Эта система не засви-
детельствована вполне достоверным образом, но с ней мо-
жно встретиться в некоторых датских диалектах.
В некоторых двухмерных системах контрасты во вто-
ром измерении реализуются па всех ступенях подъема,
в результате чего возникают прямоугольные системы, ко-
торые можно встретить в датских диалектах. В других
случаях второе измерение актуально только для некото-
рых ступеней подъема. В общем можно считать, что при
низких положениях языка возникает меньше контрастов,
чем при высоких (латинский или испанский), и системы
тогда являются треугольными. Бывают, однако, и исклю-
чения: потаватоми имеет две гласные высокие и две низ-
кие, и только одна из них является средней.
В одной из разновидностей трехмерных систем поло-
жение губ и заднее или переднее положение языка вза-
имно пе связаны: среди восьми турецких гласных четыре
являются высокими и четыре низкими, четыре пелабиа-
лпзованпыми и четыре лабиализованными. В другой раз-
новидности третьим измерением становится ретро-
флексия.
В пашем обзоре мы пользовались только четкими при-
мерами. Были оставлены в стороне некоторые менее
изученные варианты, хотя бы столь же прозрачные и сим-
метричные, как ужо только что описанные; существует
также некоторое количество языков с диагональными си-
стемами — системами, в которых отсутствует прямая диф-
ференциация по категориям подъема. Существующие опи-
сания таких систем пе являются вполне достоверными.
Значительно чаще преимущественная часть гласных кон-
кретного языка укладывается в какую-либо прозрачную
схему, и лишь их незначительная часть оказывается вне
1	Под вторым измерением имеются в виду в данном случае
контрасты (фонологические оппозиции), основанные па противопо-
ставлениях гласных по месту подъема языка (по ряду).
276
этой схемы. Большинство французских ротовых гласных
укладывается в двухмерную модель (детализация которой
зависит от диалекта), за пределами которой остается, од-
нако, гласная (о) с нетипичной дистрибуцией. Француз-
ские носовые гласные (в одних диалектах их четыре, в
других — три) образуют отдельную систему, в которой
дистинктивную роль играет только менее или более перед-
нее положение языка и положение губ, степень подъема
языка является нерелевантной.
11	.6. Системы согласных. В большинстве языков со-
гласные фонемы распадаются в наиболее общем виде на
два основных класса: обструэпты, к которым относятся
смычные, аффрикаты, щелевые, и сонорные, к которым
принадлежат носовые, плавные и проходные вокоиды,
такие, как английские /w/ и /j/. Однако количество со-
гласных, образуемых только в гортани или с помощью
голосовой щели, остается вне этой дихотомической клас-
сификации. Обструэнты часто образуют прозрачную вы-
моделированную систему, основанную на контрастах
места и способа артикуляции. Сонорные часто выражают
случайные маргиналии этой системы.
Наименьшее зафиксированное количество контрастов
по месту артикуляции в области обструэнтов составляет
два: гавайский имеет губно-губной /р/ и язычный /к/ —
этот последний факультативно является или передне- или
заднеязычным. Системы наиболее сложные с этой точки
зрения характеризуются девятью контрастами: нутка, ду-
гами и спокальми имеют губпо-губной /р/, апикально-зуб-
ной /Ь/, передне- и задпеязычково-вслярпые /к, q/, аффри-
каты /с, с/ и лабиализованные передне- и задпеязычково-
велярные (kw, qw). Необходимо отметить, что некоторые из
них не представляют различных точек артикуляции в ка-
честве первоначальной основы, но строят свои системы на
основе аффрпкацни пли лабиализации. О том, что функ-
ционально эти средства равнозначны менее очевидным
«местам артикуляции», свидетельствует тот факт, что де-
вятипризнаковый контраст, о котором уже говорилось,
пересекается с присущими каждому из трех языков конт-
растами способа артикуляции.
Наименьшее известное количество способов артику-
ляции обструэнтов составляет единицу, что равносильно
отсутствию контрастов в этой области. Гавайский не плюет
щелевых и располагает только двумя смычными /р, к/.
Кроме пего, существует очень мало языков, лишенных
щелевых согласных. Наибольшее известное количество
277
контрастов способа артикуляции достигает пяти: грузин-
ский имеет глухие непридыхательпые смычные (иногда
глотализованные), глухие щелевые придыхательные смыч-
ные, звонкие смычные, глухие щелевые и звонкие щелевые.
Гораздо чаще встречаются системы, основанные на четырех
или трех контрастах в области способа артикуляции;
встречаются они в различных вариантах.<...>
Языки, которые имеют нетипично большое количество
сегментных фонем, а в связи с этим и согласных, приходят
к этому в общем путем расширения системы обструэнтов:
чипеви имеет 34 обструэпта. Ни один язык не обладает,
однако, одновременно наибольшим известным количеством
контрастов артикуляционных позиций и одновременно
наибольшим количеством контрастирующих способов ар-
тикуляции.
Немногие языки (дувами, спокальми, квилеут) не
имеют долгих носовых согласных. Некоторые (тилламук,
ирокуа, арапахо) имеют только одну согласную этой ка-
тегории, во всех же языках, имеющих только одну дол-
гую носовую фонему, она является апикальным звуком
типа |п]. Носовых, различающихся только на основе мес-
та артикуляции, может быть максимально четыре: на-
пример, в языке кота. Места артикуляции носовых всегда
являются местами артикуляции смычных, и редко когда
(если это вообще возможно) количество носовых превы-
шает количество смычных какого-либо определенного
способа артикуляции.
Общие сведения о пеносовых сонорных, а также о гло-
точных и гортанных слишком ограничены, чтобы имело
смысл о них часто говорить.
В немногих языках основная классификация соглас-
ных подвергается некоторым изменениям. В русском,
видимо, основной является классификация по непала-
тальности и палатальности, так как здесь большинство
согласных — если не все — с этой точки зрения распола-
гаются противопоставленными парами. Вместе с тем в
пределах каждой из этих подсистем можно обнаружить
разделения на обструэнты и сонорные.
Краткие сведения о менее известных языках,
упоминаемых в работе Ч. Хоккета (прим, сост.)
Адыгейск и й —- один из языков абхазско-адыгской ветви
иберийско-кавказской семьи.
Апачи —язык а па чей, кочующих в северо-западной Канаде
и Аляске.
278
Арапахо — язык американских индейцев. Наряду с языка-
ми фокс, шавни и др. принадлежит к алгонкинской группе. Алгон-
кинские языки занимали некогда огромную территорию в восточ-
ной части Северной Америки, в настоящее время кое-где сохрани-
лись в США и Канаде.
Bella Coola — язык американских индейцев на побережье
штата Британская Колумбия на севере от северной оконечности
острова Ванкувер.
В и in р а м — один из диалектов индейского языка чинук, рас-
положенного в районе устья реки Колумбия.
Гавайский — принадлежит к малайско-полинезийской
семье языков (Индонезия, Меланезия, Микронезия и Полинезия).
Д у в а м и — язык американских индейцев в прибрежной части
штата Вашингтон.
И р о к у а — язык американских индейцев, сохранившийся в
настоящее время в резервациях штатов Нью-Йорк, Висконсин, а
также в Канаде.
Квилеут — язык американских индейцев, который существо-
вал на берегу Тихого океана в штате Вашингтон. Теперь, по-види-
мому, исчез.
Кота — принадлежит к дравидской языковой семье (юго-
восток Индии и Белуджистан).
Миксте к — принадлежит к одноименной группе языков, рас-
пространен на узкой территории, пересекающей Центральную Аме-
рику.
Н у т к а — язык американских индейцев, живущих на западной
половине острова Ванкувер.
Потаватоми — также принадлежит к алгонкинской группе
языков.
Снокальми — вместе с дувами (см.) распространен в
прибрежной части штата Вашингтон.
Тилламук — язык американских индейцев в северной части
штата Орегон.
Фокс и шавни — см. арапах о.
Ч и и е в и — один из многочисленных языков племен, кочую-
щих на территории северо-западной Канады и Аляски.
РЕФОРМАТСКИЙ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ (1900—1978)
Специалист по общему языкознанию, фонологии, русскому
языку, доктор филологических наук, профессор. В течение ряда лет
заведовал кафедрами в различных вузах Москвы. С 1958 по 1970 г.
заведовал сектором структурной и прикладной лингвистики в Ин-
ституте языкознания АН СССР.
Одна из первых книг А. А. Реформатского — монография
«Техническая редакция книги» (1933). Хотя эта книга и была заду-
мана как практический учебник по техническому исследованию
книги, она в то же время представляет собой глубокое исследова-
ние по теории знаковых систем. А. А. Реформатский предвосхитил
здесь некоторые идеи теории информации, в частности понятие
избыточности информации. Исключительно важное значение для
развития советской теоретической лингвистики имел его учебник
«Введение в языковедение», выдержавший уже четыре издания
(1947, 1955, 1960 и 1967). Достаточно популярно и в то же время
глубоко и оригинально излагаются в этом учебнике самые разно-
образные вопросы общей лингвистики. В разделе фонологии
279
наряду с изложением общих вопросов содержится и глубокое
описание фонологической системы русского языка. Проблемам фо-
нологии посвящены и такие фундаментальные труды А. А. Рефор-
матского, как «Из истории отечественной фонологии (очерк и хресто-
матия)» (1970), «Фонологические этюды» (1975).
На постоянный интерес, который проявляет Л. Л. Реформат-
ский к вопросам фонологии, указывает и ряд его статей, посвящен-
ных этим же вопросам: «Проблема фонемы в американской лингви-
стике» (1941), «Дихотомическая классификация дифференциальных
признаков и фонетическая модель языка» (1951), «К проблеме фо-
немы и фонологии» (1952), «Фонологические заметки» (1957), «Тру-
бецкой и его основы фонологии» (1960), «Иерархия фонологических
единиц и явление сингармонизма» (1966).
Перу А. А. Реформатского принадлежит и большое количество
статей по другим вопросам лингвистики. Здесь антропонимика и
топонимика: «О собственных именах» (1952), «Топономастика как
лингвистический факт» (1964), «Орфография собственных имен»
(1965); терминология: «Термин как член лингвистической системы
языка» (1961), «Что такое термин и терминология?» (1961); грам-
матика: «Число и грамматика» (1960), «Агглютинация и фузия как
две тенденции грамматического строения слова» (1965); направле-
ния современного языкознания: «Что такое структурализм» (1957);
транскрипция и транслитерация: «Практическая транскрипция
иноязычных собственных имен» (1960), «Транслитерация русских
текстов латинскими буквами» (1960) и др.
А. А. Реформатский немало внимания уделял и вопросам пре-
подавания современного русского языка. Об этом свидетельствует,
например, книга «Методические указания и руководство по совре-
менному русскому языку» (1950).
Ниже приведен с сокращениями один из разделов книги «Из
истории отечественной фонологии», в которой говорится о рас-
хождениях между Московской фонологической школой (МФШ)
и ленинградскими фонологами. Центром Московской фонологиче-
ской школы была кафедра русского языка Московского городского
педагогического института. Создателем этой школы был Р. И. Ава-
несов. Ленинградские фонологи объединялись вокруг академика
Л. В. Щербы.
Суть разногласий между школами сводится к различному по-
ниманию фонемы и ее произносительных вариантов. В представле-
нии Л. В. Щербы и его сторонников фонема — это автономная,
независимая от морфемы, звуковая единица, звуковой тип, в кото-
ром по принципу акустической близости объединяются различные
произносительные оттенки. В отличие от этого отправной точкой
во взглядах московских лингвистов на фонему была морфема.
Фонема и ее границы определяются в данном случае тождеством
морфем. Здесь вводится понятие фонемного ряда, т. е. видоизмене-
ний фонемы в пределах одной морфемы, понятие вариаций и
вариантов фонем и т. д.
В приведенном ниже отрывке фонема рассматривается с пози-
ций МФШ, но читатель получит представление, хотя и в критиче-
ском освещении, также о взглядах сторонников ленинградской
школы.
280
IV. О расхождении МФШ с ленинградскими
фонологами *
Несмотря на личные добрососедские и даже друже-
ственные отношения между московскими и ленинград-
скими фонологами и на полное взаимоуважение, расхож-
дение этих двух школ настолько серьезно, что обойти его
молчанием нельзя. Это было бы преступлением перед
истиной, а тем самым и перед наукой о языке.
Ленинградцы превосходят москвичей (за исключени-
ем С. С. Высотского и, пожалуй, покойного П. С. Кузне-
цова) в чисто фонетическом и особенно в эксперименталь-
но-фонетическом плане. Большую роль играет в этом от-
ношении Лаборатория экспериментальной фонетики имени
Л. В. Щербы при филологическом факультете Ленинград-
ского университета. Это старейшая из существующих ны-
не фонетических лабораторий, основанная Л. В. Щербой
еще до революции (более старые лаборатории В. А. Бого-
родицкого в Казани и А. И. Томсона в Одессе прекратили
свое существование после смерти их основателей).
У Л. В. Щербы оказались верные преемники:
М. И. Матусевич и Л. Р. Зиндер, которые возглавляли
Ленинградскую лабораторию после смерти Л. В. Щербы
(1944 г.) и воспитали целую плеяду фонетистов треть-
его поколения (Л. В. Бондарко, Л. А. Вербицкая,
М. В. Гордина и др.), которые уже сами воспитывают се-
бе смену, что создает непрерывную традицию истори-
ческого конвейера. Казалось бы, что проще всего этой
школе взять за основу мысли ее патриарха, учителя
Л. В. Щербы, И. А. Бодуэна де Куртенэ. Но получилось
не так: сам Л. В. Щерба во многом отошел от исходных
позиций Бодуэна как в частностях (вопрос об и и ы,
мягких к, г, х в русском языке), так и в основополагаю-
1ощих принципах. Расхождение Щербы и Бодуэна воспри-
няло и последующее поколение — М. И. Матусевич и
Л. Р. Зиндер и передало своим ученикам. <...>
Постараемся наметить главные пункты расхождения
ленинградцев с Бодуэном и сделать необходимые выводы
из этого. А это одновременно будут и главные пункты
фонологических расхождений ленинградцев и москвичей.
1. Основное у ленинградцев в «отходе от Бодуэна» —
это «антиморфематпзм», установка на «автономность
* Реформатский А. Л. Из истории отечественной фонологии.—
М., 1970.— С. 47-74.
281
фонетики», боязнь морфемы и ее связи с фонемой, от
чего идут и все прочие пункты как следствия.
Вопреки многим мнениям, говорящим о том, что Бо-
дуэн радикально менял свои позиции в отношении по-
нимания фонемы и фонологии, я смею утверждать об-
ратное: при всех различиях формулировок в сочинениях
Бодуэна он всегда оставался последовательным «морфе-
матистом».
Так, М. И. Матусевич пишет: «Понятие фонемы встре-
чается в литературе впервые у русского лингвиста
И. А. Бодуэна де Куртенэ, но понимание им фонемы в
течение его научной деятельности менялось. Сначала
Бодуэн рассматривал фонему как явление этимолого-
морфологическое (взгляд, который развивал и его уче-
ник И. В. Крушевский), одпако впоследствии он перешел
на психологические позиции, па которых и оставался до
конца, давая психологическое определение фонемы» Ч
Еще в 1871 г. и в 1881 г. в статье «Некоторые отделы
«сравнительной грамматики» славянских языков» Боду-
эн писал: «...понятие «фонема» разлагается на два суще-
ственно различные: 1) просто обобщение антропофони-
ческих свойств, 2) подвижной компонент морфемы и при-
знак известной морфологической категории» 1 2.
В той же статье несколько выше сказано: «Морфемы
как морфемы (все равно, живые ли еще или же уже
аморфные) разложимы пе па звуки, по па фонемы» 3.
В своем «Введении в языковедение» (5 литографиро-
ванных изданий) вплоть до последнего издания 1917 г.,
когда Бодуэну было уже 72 года, он повторял ту же за-
ветную главную мысль: «Психические (морфологичес-
ки-семасиологические) составные части морфем. С этим
связана морфологизация и семасиологизация отдельных
дальше неделимых произносительно-слуховых представ-
лений (см. § 119 127)»4. И, наконец, знаменитый § 119,
который я уже цитировал:
«§ 119. С точки зрения языкового мышления и осно-
ванного на нем научного языковедного (лингвистическо-
го) мышления, фонемы и вообще все произносительно-
1 М. И. Матусевич. Введение в общую фонетику, изд. 3-е. М.,
1959, стр. 10.
2 См.: П. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. труды по общему языко-
знанию, т. I. М., 1963, стр. 122.
3 См.: Там же, стр. 121.
4 См.: И. А. Бодуэн де Куртенэ. Указ, соч., т. II, стр. 256.
282
< луховые элементы не имеют сами по себе никакого зна-
чения. Они становятся языковыми ценностями п могут
быть рассматриваемы лингвистически только тогда, ког-
да входят в состав всесторонне живых языковых элемен-
тов, каковыми являются морфемы, ассоциируемые как с
семасиологическими, так и с морфологическими пред-
ставлениями» 5.
И эту точку зрения Бодуэна следует считать собст-
венно лингвистической. Что же касается психологиче-
ской, социальной, антропологической и тому подобных
мотивировок, то это были для Бодуэна попытки подкре-
пить и углубить его основную лингвистическую позицию,
что связано с его постоянными исканиями и раздумьями
философского и научного порядка.
Об «антиморфематизме» Л. В. Щербы и его последо-
вателей правильно писал еще в «откликах» на фоноло-
гическую дискуссию 1952—1953 гг. М. Б. Панов... но еще
более определенно высказался он в своей книге «Русская
фонетика»:
«...Щерба совершенно отвергал использование морфо-
логического критерия в фонологии. Это понятно: если
фонема понимается просто как звуковой тип, то сопо-
ставление морфем и пе нужно. Но здесь-то совсем иной
взгляд на фонему!» 6
2. Боязнь морфемы коренится в еще более глубоком
убеждении Ленинградской школы — в желании исхо-
дить из «голой материи», а не из материи, понятой семи-
отически в ее знаковой функциональности. Ведь объеди-
нение звуков речи в некие единства по схожести мате-
риальных свойств, т. е. построение «звуковых типов»,
абсолютно афункционально и асемиотично. Так мог рас-
суждать Д. Джоунз, который считал, что «фонема — это
семейство звуков», а не тождественный элемент морфем
как значимых единиц языка.
С одной стороны, включая фонетику в грамматику
(на чем очень настаивал Л. В. Щерба и что имеет под
собой безусловные основания, хотя терминологически это
и запутывает вопрос), а с другой стороны, настаивая на
автономности фонетики и на непричастности фонемы к
морфеме и не допуская никакого морфематического ак-
цента в фонологии, ленинградские фонологи впадают в
порочный круг противоречий, следствием которых явля-
5 См.: И. А. Бодуэн де Куртенэ. Указ соч., т. II, 276.
6 См.: М. В. Панов. Русская фонетика. М., 1967, стр. 379.
283
ется трактовка ими вопроса о чередованиях: и [беГу] —
[беЖишь], и [дуП] — [дуБа] квалифицируются как мена
фонем. По воззрениям МФШ, в первом случае — тради-
ционная альтернация позиционно независимых разных
фонем <Г> и <Ж>, а во втором случае — позиционно
обусловленное варьирование одной и той же фонемы. Так
думал и Бодуэн (см. его статью «Фонема» 7, а также
его «Опыт теории фонетических альтернаций»8). И это
мнение не «молодого Бодуэна» 60—80-х годов, а работы
90-х годов, когда Бодуэну было за 50...
С этим связано еще одно терминологическое недора-
зумение, в появлении которого не только Бодуэн, по и
Щерба неповинны: это пресловутая «звуковая оболочка»,
термин, пущенный Л. И. Смирпицким, широко введенный
О. С. Ахмановой, а вслед за этим и Р. И. Аванесовым
(см. его статью 1955 г. «Звуки 1 и У»). <...>
В чем же, па наш взгляд, порочность этого термина?
«Оболочкой» является любой футляр, например от скрип-
ки, по футляр — пе сама скрипка! Если скинуть футляр,
то то, что будет вынуто — скрипка, будет едиственным
предметом, а футляр может и не существовать или же
быть каким угодно. Литейная форма — тоже своего рода
«футляр» или «оболочка», по то, что отлито, освободясь
от этого футляра, только тогда и делается предметом и
результатом литейного процесса. Разве таково качество
фонетики в структуре языка? Можно ли «очистить» от
нее язык? Отринуть эту «оболочку», не изменяя качества
целого — языка? Могут ли морфемы и слова существо-
вать в языке без этой якобы «оболочки»? Думаю, что
сторонники термина «звуковая оболочка» втайне должны
быть также и сторонниками «автономности фонетики» и
врагами «морфематпзма».
4.	Надо ясно понять, что никакие компромиссы «мос-
ковской» точки зрения и «ленинградской» невозможны,
хотя попытки и делались неоднократно. <...> Иным пу-
тем шел Р. И. Аванесов, предложив в связи с различением
единиц в составе морфемы и в составе слова два ряда фо-
нем: сильных и слабых. <...> У М. В. Панова в связи
с законным различением синтагматического (линейного)
аспекта и аспекта парадигматического возникает тоже
два набора фонем: сиптагмо-фопемы и парадигмо-фоне-
мы. Как бы пи были глубоки и интересны соображения
7 И. А. Бодуэн де Куртенэ.— Указ, соч., т. I, стр. 351—352.
8 Там же, стр. 265—347.
2S4
указанных авторов, они приводят к тому, что я назвал
бы «двойной бухгалтерией» (как, например, в XIX в. в
России считали «на ассигнации» и «на серебро», и еди-
ницы этих двух принципов счета по ценности не совпа-
дали). А фонем в языке (речь тут ни при чем!) может
быть один ряд, а не два. В этом мнение «ортодоксов»
МФШ — II. С. Кузнецова, В. 11. Сидорова и Л. А. Рефор-
матского совпадало с высказанным еще в 20-х годах мне-
нием Н. Ф. Яковлева... о конечном количестве фонем в
данном языке па данном этапе его существования, опре-
деляемом одним счетом. Иначе как же можно составить
рациональный алфавит и решить все другие прикладные
задачи, опирающиеся па теорию фонем? Тут даже возни-
кает как будто бы общность МФШ и Ленинградской шко-
лы, также пе признающей «двойной бухгалтерии», хотя
«фонемы» у этих школ и разные.
5.	Если признавать один ряд фонем как семиотиче-
ские единицы языка, а пе как результаты различных по-
зиционных «накладок» и начинать с целого, то следую-
щим вопросом будет вопрос об оппозициях (а тем самым
и о дифференциальных и недифференциальных призна-
ках фонем) и о нейтрализациях (что в свою очередь при-
водит к проблеме гиперфонемы — понятию, выдвинутому
В. И. Сидоровым, но им печатно не сформулированному).
При решении этих вопросов сразу выявляются следствия
указанных выше исходных нунктов, что еще более четко
разделяет МФШ и Ленинградскую школу.
При описании фонологических оппозиций сразу вста-
ет вопрос: образуют ли оппозиции фонемы или более мел-
кие элементы, которые с 30-х годов стали называть диф-
ференциальными признаками. <...>
Понятие дифференциальных признаков в 30-е годы
нашло себе место в книге Л. Блумфилда «Language»
(N. Y., 1933), в «Фонетике французского языка»
Л. В. Щербы (М., 1937), в статьях 11. С. Кузнецова и др.
Сейчас это понятие прочно вошло в лингвистический оби-
ход. <...>
6.	Вопрос о позициях, их определение и их классифи-
кация составляет важное звено в трудах МФШ. Эти воп-
росы широко освещены в работах II. С. Трубецкого9.
9 N. S. Trubetzkoy. Die Aufhebung der phonologischen Gegen-
satze.— TCLP, 1936, t. VI; N. S. Trubetzkoy. Essai d’une Theorie des
oppositions phonologiques.— «J. on de psychologic normale ot patho-
logiques», 1936, t. XXII, № 1; N. S. Trubetzkoy. Grundziige der Pho-
nologic.— TCLP, 1939, t. 4 (пер. па русск. яз.: II. С. Трубецкой.
Основы финологии. М., 1960.
285
Ленинградская школа сравнительно мало уделяла вни-
мания этой проблематике и пе создала какой-нибудь
цельной концепции по данному вопросу. Характерно, что
в самом капитальном труде ленинградцев «Общая фоне-
тика» Л. Р. Зиндера )0 (заметим: не «фонология»!) в
указателе нет рубрики «Позиция», а есть только «Пози-
ционные оттенки», и то только потому, что Л. Р. Зиндер
справедливо различает «позиционные оттенки» и «ком-
бинаторные оттенки» (кстати, это различие было более
остро показано в «Основах фонологии» Н. С. Трубецко-
го). «Новым в этой статье («Die Aufhebung der phonolo-
gischen Gegensatz») является раздел о классификации
позиций, который Трубецкой подразделяет на контекст-
ные (Kontextbedingle), зависящие от соседних звеньев
речевой цепи, и структурные (Strukturbedingte), завися-
щие от структуры слова или морфемы» и.
Отсутствие интереса к проблеме позиций у ленинград-
цев объясняется просто: ведь они считают, что такие слу-
чаи, как дуба (звучит [б]) и дуб, дубка (звучит И),— это
мена фонем (простой вопрос: зачем? — убивает эту кон-
цепцию наповал!), а тогда причем же тут позиция, по
ведь именно эти-то позиции — позиции нейтрализации оп-
позиций и корреляций и являются наиболее интересными!
Это прекрасно понимали «пражцы» и прежде всего сам
Н. С. Трубецкой, по это «не входит в профиль» ленин-
градцев.
И естественно, что эта проблема — проблема оппози-
ций во всем ее многообразии — занимала очень важное
место в работах МФШ.
В связи с теорией вариаций и вариантов возникает не-
обходимость различать позиции, в которых возникают
вариации, и позиции, в которых возникают варианты,
т. е. позиции нейтрализации оппозиций фонем. В проти-
вовес этим последним следует выделять те позиции, в
которых данная оппозиция не нарушается; это то, что
Трубецкой называл Relevantsstellungen (см. указанные
выше его работы). <...>
Итак, следует различать:
1. Фонетические чередования разных звуков в преде-
лах одной фонемы, что обусловлено позициями как ли-
нейными, сегментными (по Н. С. Трубецкому, «коптекст-
10 Л. Р. Зиндер. Общая фонетика. Л., 1960.
11 А. А. Реформатский. Н. С. Трубецкой и его «Основы фоноло-
гии».— В кн.: Н. С. Трубецкой. Основы фонологии. М., 1960, стр.
339 (послесловие).
286
ио обусловленными»), так и нелинейными, суперсегмент-
ными, выявляющимися в пределах более высоких единиц
(морфема, слово, синтагма), что связано не только со
структурой морфемы и слова (по Н. С. Трубецкому,
«структурно обусловленными»), каковы факторы ударе-
ния, условия морфемных швов и т. и., но даже и с неко-
торыми общими тенденциями языка (тенденции фузии
или агглютинации, объединение слова ударением или син-
гармонизмом и т. д.).
2. Морфонологические альтернации, не объясняемые
в синхроническом плане, но связанные с построением тех
или иных словоформ и различением грамматических ка-
тегорий, когда морфонологические альтернации стано-
вятся грамматическим способом внутренней флексии;
при морфонологических альтернациях возникает чередо-
вание разных фонем, но локализованных в тех же «мес-
тах» тех же морфем (по Н. С. Трубецкому: в пределах
одной «морфонемы»), например: беГу — беЖишъ, из-
бегать — избеЖатъ, рваН — рваПЬ (последний случай
спорный, ср.: диК — диЧЬ, суХ — суШЬ и тому подобные
аналогичные пары).
3. Смена фонем, когда разные фонемы различают
разные морфемы и разные слова, например: меЛ —
меЛЬ, Там — Дам, Рук — Сук (и номинатив единствен-
ного числа мужского рода, и генитив множественного
числа от сука, где различие целиком семасиологизирова-
но) или рваН — рванНЬ (если -II и -НЬ разные морфемы),
стол-А — стол-У, морж-И — сторож-А, бег-У — да-М, где
различие морфологизовано (по Бодуэпу). <...>
Возникает вопрос: к чему относятся сигнификативно
сильные и сигнификативно слабые позиции — к фонемам
или к дифференциальным признакам? Первоначальное
решение было: к фонемам. Но ведь одна и та же позиция
для одних диферепциальных признаков может быть силь-
ной, а для других — одновременно слабой: так, в русском
языке конец слова для признаков звонкости — глухости
шумных согласных — слабая позиция, в которой звонкие,
оглугааясь, совпадают в одном варианте с глухими, а для
признаков твердости — мягкости та позиция будет силь-
ной, где твердые и мягкие различаются. Поэтому точный
ответ на поставленный вопрос будет сигнификативно та-
ков: сильная и слабая позиция существует для группы
фонем, имеющих тот или иной общий дифференциальный
признак (для всех парных глухих и звонких шумных со-
гласных, для всех парных твердых и мягких согласных
287
и т. п.). Тем самым никаких «абсолютно сильных или сла-
бых» позиций пет и быть не может. <...>
Для ленинградских фонологов вся приведенная выше
проблематика чужда: если вообще отрицается нейтрали-
зация фонем в сигнификативно слабых позициях, то и
таких позиций быть не может. Гораздо проще все случаи
нейтрализаций (ассимилятивные озвончения и оглуше-
ния, смягчения и т. п.) квалифицировать как смену фо-
нем (см. выше). Но ведь тогда придется, например, для
русского языка признать наличие особых фонем <*дз>,
<*дж>, <*ц> (в примерах: отец бы, Коиецборская,
мечты, алчба, следствие [с’л’эц’т’в’ипЛ] и т. д.). В случа-
ях же с редуцированными гласными па месте ударных
<а> <о> большое затруднение вызывает это [ъ]: либо
по общему ходу операций его падо признать особой фо-
немой, либо его падо «подтянуть» под какую-нибудь
«законную» фонему [а] или [ы], что и делают представи-
тели Ленинградской школы 12, где [ъ] «подтянут» под
фонему <а>, по у последователя взглядов Л. В. Щер-
бы — В. И. Лыткина с не меньшим успехом [ъ] «подтянут»
к «фонеме» <ы>! 13
Спорить здесь бесполезно: если отрицать «морфема-
тизм» как запрещенный прием, то единственно, что ос-
тается,— это гадание на кофейной гуще об артикуляци-
онно-акустическом «сходстве» звучаний. Но фонология в
этом не обнаруживается: это какая-то испорченная доб-
рая старая фонетика 14.
Но если признавать правильным тезис Бодуэна о том,
что «фонемы — это подвижные элементы морфем» и его
§ 119 во «Введении...» (см. выше), то придется еще раз
поговорить о тех «условиях» проявления фонем, которые
пикак не связаны с линейно-фонетическими причинами.
Речь идет о морфологических позициях, о чем я писал в
своей публикации «Фонологические заметки», где разби-
рается пример: почему в купаться от соседства в линей-
ной цепи возникает аффриката ц, а в пяться — пе возпн-
кает? В указанной публикации я писал:
12 См.: Л. В, Щерба. Русские гласные в качественном и коли-
чесгвеппбм отношении.— «Записки псторпко-фплол. ф-та С.-Петерб.
уп-та% 1912, ч. СУП, стр. 97.
13 В. И. Лыткин. Фонетика и научная транскрипция звуков.—
РЯШ, 1946, № 3—4.
14 По данному вопросу о «подтягивашш» редуцированных глас-
ных см.: М. В. Панов. Указ, соч., стр. 72—78 (хотя, на мой взгляд,
автор в этом случае немного грешит пальбой из пушки по во-
робьям...).
288
«Что в примерах купаться [купац:л] и пяться [п’ат’с’Л]
(где различие [ц:] и [т’с’] очевидно): 1) разный состав фо-
нем в тех же «условиях» или же 2) тот же состав фонем
в разных «условиях»? Мы вотируем за второе... акцент-
ные «условия» те же, соседство — то же, а результат
разный. Можно ли сказать, что здесь та же позиция и,
значит, разный состав фонем? Нет, здесь разная позиция,
т. е. пе «те же условия». Дело в том, что, вопреки мнению
многих сторонников «автономии» фонетики, она — член
общей структуры языка и через морфонологию теснейшим
образом связана с морфологией. Бодуэн де Куртенэ всегда
подчеркивал теснейшую связь фонем и морфем. Фонемы
существуют не «где-то», а только в морфемах, и сами
морфемы (их тип: корень, суффикс, префикс, флексия),
и характер соединения в слове — необходимые «условия»
для существования фонем.
В данном случае... секрет в том, что в купаться стык
инфинитивного суффикса [т’] с начальным [с’] возвратного
аффикса и это стык фузионный, а в пяться — стык конеч-
ной согласной корня [т’] с таким же аффиксом, но это
стык агглютинирующей тенденции. Здесь «...одинаковые
фонемы, находясь в разных морфонологических
позициях, дают различный результат при той же линей-
ной расположенности». В заключение еще раз хотелось
бы сказать, что фонологи, боящиеся «морфематизма»,
морфонологического аспекта, сугубо неправы... И кроме
того, следует еще и еще раз подчеркнуть, что без уче-
ния о позициях (в том числе и морфонологических) по-
строить фонологию нельзя» 15. <...>
8.	Вопрос о признании или непризнании проблем ней-
трализации фонологических оппозиций в том или другом
общем варианте проводит грань между воззрениями Ле-
нинградской фонологической школы, пе признающей
нейтрализации, и не только МФШ, по и Трубецким,
пражцами, Мартине, Якобсоном (за вычетом трактовки
безударных гласных в таких языках, как русский) и мно-
гими другими, признающими нейтрализацию. Споры о
характеристике самой нейтрализации и об архифопеме и
других понятиях, связанных с нейтрализацией,— это уже
особый вопрос среди сторонников нейтрализации, к чему
ленинградцы отношения не имеют. Наиболее последова-
15 И. Реформатский. Фонологические заметки.— ВЯ. 1957,
Nj 2, стр. 102.
10 Зак. 2555	289
тельно проведена идея нейтрализации у сторонников
МФШ, что связано с идеей гиперфонемы, отнюдь не сов-
падающей с архифонемой пражцев или даже Мартине
(между которыми тоже не все в согласии).
Идею гиперфонемы еще в начале 30-х годов выдвинул
В. Н. Сидоров, но, к сожалению, нигде печатпо эту идею
не изложил. В упоминавшейся уже статье 30-х годов
«К вопросу о фонематической системе французского
языка» (вышла в 1941 г.) П. С. Кузнецов писал: «...в
определенных положениях не различаются друг по отно-
шению к другу некоторые фонемы, которые в то же
время в этих же положениях отличаются от всех
остальных фонем...» (стр. 159). Такие фонемы «...при-
нято объединять в совокупности, которые разными линг-
вистами называются различно. Представители Пражской
школы называют эти совокупности архифонемами»
(стр. 159); «...в кругах московских лингвистов уже около
10 лет в этом значении употребляется термин гиперфопе-
ма, введенный впервые, если пе ошибаюсь, В. Н. Сидоро-
вым, но не получивший до сих пор отражения в печати,
и я не вижу оснований в данной статье отказываться от
этого термина. Впрочем, понятие архифонемы приближа-
ется к нашему понятию гиперфонемы только в работах
Мартине, который дает этому понятию новое содержа-
ние...» (стр. 159). <...>
У А. А.,Реформатского с проблемой гиперфопемы бы-
ла связана попытка наметить новые пути для решения
вопроса о сингармонизме еще в 1955 г. 16, подробнее в
связи с теорией уровней эти же проблемы развиты в
статье «Иерархия фонологических единиц и явления син-
гармонизма». Еще одно высказывание на тему о гипер-
фонеме имеется в работе А. А. Реформатского «О ней-
трализации оппозиций» 17, где говорится (в переводе на
русский язык): «Что касается единицы, находящейся
сверху фонемы в структуре ярусов, мнения пе представ-
ляют единства, и я думаю, что мнение Мартине об ар-
хифонеме не совпадает с терминологией Пражской шко-
лы. Московская фонологическая школа предложила по-
нятие «гиперфонема», которое не совпадает с понятием
архифонемы, поскольку гиперфопема пе предполагает
16 А. А. Реформатский. О соотношении фонетики и грамматики,
стр. 102—106.
17 A. A. Reformatsky. De la notion dos oppositions.—«Travaux
de 1’institut de linguistique», v. II. Paris, 1958.
290
обязательно совокупность фонем, но может ограничить-
(‘я и одной фонемой. Например, в русском языке разли-
чаются на уровне ударных гласных пять единиц: и, а, а,
о, г/,— но на другом уровне (безударные гласные) после
твердых согласных лары гласных и/д и а/о являются не-
различимыми, и остается различение трех гиперфонем:
ii/j, а/о и у\ гиперфонемы охватывают нейтрализацию
и, и а, а и о, ио у остается таким же, но на этом уровне —
это не фонема, а гиперфонема z/» (стр. 105—106). <...>
9.	Мне кажется, что приведенные выше соображения,
показывающие основные положения Ленинградской фо-
нологической школы и МФШ, достаточны для понимания
расхождений этих двух взаимоисключающих концепций
и частных случаев можно уже не касаться. Упомяну
лишь суммарно, в виде сводки, те, по которым было боль-
ше всего полемики и расхождений.
К таким случаям относится, например, вопрос о том,
представляют ли звуки и и ы в русском языке две глас-
ные фонемы или же вариации одной фонемы.
Аргументация в пользу первой точки зрения имеется
в следующих работах: Л. В. Щерба «Русские глас-
ные...» 18, Я. В. Лоя «О гласной фонеме ы» 19, Л. Р. Зин-
дер «Общая фонетика»20, М. И. Матусевич «Введение
в общую фонетику» 21. <...>
Аргументация в пользу второй точки зрения изложе-
на прежде всего у Бодуэна де Куртенэ во многих рабо-
тах22 («изучение об I мутабиле»), например, «Лекция по
введению в языковедение» (любое издание, литографиро-
ванное; по изданию 1914 г., стр. 78, 107, 111), а также
в книге «Об отношении русского письма к русскому язы-
ку» (1912, §44) и в других статьях; Н. Ф. Яковлев «Ма-
тематическая формула построения алфавита»23,
Р. И. Аванесов и В. Н. Сидоров «Реформа орфографии
в связи с проблемой письменного языка» 24, А. А. Рефор-
18 Л. В. Щерба. Указ соч., стр. 50 (правда, с некоторыми ого-
ворками) .
19 Я, В. Лоя. О гласной фонеме ы, стр. 22—23.
20 Л. Р. Зиндер. Общая фонетика. Л., 1960, стр. 64—65.
21 М. И. Матусевич. Указ, соч., стр. 15.
22 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Указ, соч., т. II, стр. 200—235,
246—293.
23 Н. Ф. Яковлев. Указ, соч., стр. 50.— См. также доклад
II. Ф. Яковлева на I Тюркологическом съезде в Баку, 1926 (имеет-
ся стенографический отчет).
24 Р. И. Аванесов, В. Н. Сидоров. Реформа орфографии в связи
с проблемой письменного языка.— РЯШ, № 4, стр. 116.
10*	291
матский «Проблема фонемы в американской лингвисти-
ке» 25. <...>
Трактовка мягких [к’, г’, х’] также расходится у ленин-
градцев и москвичей. Первые считают их в современном
русском языке особыми фонемами, наряду с другими
парными согласными ио признаку твердости/мягкостн
(<т и т\ л и л’> и т. д.), москвичи же квалифицируют
отношения к!к\ г/г,' х/х' как вариации в составе одной
фонемы каждый раз. <...>
Упомянуть можно еще один фонологический вопрос - -
это мнение о различении монофонемных и бифонемных
явлений, где опять (как и следовало ожидать) ленин-
градская и московская точки зрения расходятся. <...>
Суть спора заключалась в мопофонемной или бифонем-
ной трактовке «произношений» интервокальных соглас-
ных в таких словах, как тёщи, вожжи, где по Зиндеру
есть бифонемпое сочетание, а по Аванесову и Реформат-
скому — не всегда, а именно при московском (и обще-
сценическом) произношении этих согласных как «долгих
дорсально мягких фрикативных» налицо мопофонем-
ность, тогда как при других «произношениях» (щ как [шч]
или же [ш:] твердое!) следует признать бифонемность.
Все эти частные расхождения между решениями Ле-
нинградской фонологической школы и МФШ давно уже
выявлены, и останавливаться па них больше пет смысла:
дело не в них, а в общих основаниях.
10.	Остается лишь подвести итоги параграфу, по-
священному разногласиям Ленинградской школы и
МФШ, где после всего сказанного и процитированного
оказывается, что взгляды Ленинградской школы живы и
популярны среди членов этой школы в трех поколениях
(будь они в самом Ленинграде, в Киеве, в Тбилиси или
же даже в Москве!); по отношению же к мнениям миро-
вой фонологии — ленинградцы остаются в изоляции.
Объясняется это положение тем, что: 1) ленинград-
цы вслед за Л. В. Щербой «изменяли» Бодуэну и его мор-
фематическому пониманию фонологии, из-за чего у них
«за бортом» оказались такие вопросы, как различение
варьирования и альтернации, проблема нейтрализаций,
учение о разном качестве позиций, идея гиперфонемы и
ложная концепция «автономности» фонетики, что ведет
25 Л. А. Реформатский. Проблема фонемы в американской
лингвистике, стр. 138—139.
292
к отрицанию единства языка как целостной структуры;
<...> 2) искусственно согретым «культом Щербы» и ве-
рой в его непогрешимость, хотя сам Лев Владимирович
всю жизнь сомневался и перерешал свои «тезы», приго-
варивая: «А, может быть, наоборот!» и искал, а не кано-
низировался, и 3) остатками и пережитками старой доб-
рой фонетики, не доросшей до фонологии и пе принявшей
истинные идеи этой повой ступени науки о «звуковом
строе языков».
7. ГРАММАТИКА
тонко
и
глубоко!
45 [37] Логика похожа на грамматику
тем, что для начинающего ото — одно, для
знающего язык (и языки) и дух языка,—
другое. «Она есть одно для того, кто
только приступает к пей и вообще к нау-
кам, и нечто другое для того, кто возвра-
щается к ней от них».
(Ленин В. И. Философские тетра-
ди Н Поли. собр. соч. — Т. 29.— С. 90)
* * *
ПОТЕБНЯ АЛЕКСАНДР АФАНАСЬЕВИЧ (1835-1891)
Известный русский и украинский языковед и литературовед.
Автор ряда исследований в области фольклора, этнографии, исто-
рии литературы, среди которых особенно видное место занимает
«Слово! о полку Игореве. Текст и примечания» (1878, второе изда-
ние — 1914).
Из лингвистических работ А. А. Потебни наибольшее значение
имеют «Мысль и язык» (1862 и ряд последующих изданий) и капи-
тальный труд «Из записок но русской грамматике», сыгравший
исключительно важную роль в истории русского языкознания и во
многом не утративший своего значения и в наше время. Эта книга
выходила отдельными частями в течение длительного времени
(первые две части — в журнале «Филологические записки» за
1874 г., а затем отдельным изданием — в 1888 г.; обе последующие
части вышли в свет уже после смерти автора: третья — в 1899 и
четвертая —в 1941 г.). В 50—60-х гг. было осуществлено переизда-
ние труда А. А. Потебни: 1—II (1958), III (1968).
В книге «Из записок по русской грамматике» А. А. Потебня
на огромном фактическом материале прослеживает историю ста-
новления и развития частей речи и членов предложения в русском
языке. При этом история языка интересовала А. А. Потебню преж-
де всего как средство объяснения структуры современного языка.
Большое значение в истории отечественного языкознания име-
ла критика А. А. Потебней формалыю-логического понимания языка
в практике представителей так называемого логического направ-
ления, которые отождествляли предложение с логическим сужде-
нием, а члены предложения — с членами логического суждения.
294
Подтверждением того значения, которое сохраняют и для на-
шего времени многие идеи и рассуждения А. Л. Потебни, может
служить приведенный ниже раздел книги «Из записок по русской
грамматике».
IV. Грамматические формы *
Определение слов как звукового единства
с внешней стороны и единства представления
и значения с внутренней без дополнений применимо
только к языкам простейшего строения. Приводя в при-
мер слово верста, мы оставили в стороне то обстоя-
тельство, что оно не только значит, наир., длину в 500 са-
женей, но одновременно с этим есть существительное
женского рода, в именительном падеже единственного
числа. Подобное слово заключает в себе указание на из-
вестное содержание, свойственное только ему одному, и
вместе с тем указание па один или несколько общих раз-
рядов, называемых грамматическими категориями, под
которые содержание этого слова подводится наравне с
содержанием многих других. Указание на такой разряд
определяет постоянную роль слова в речи, его постоянное
отношение к другим словам. Верста, в каком бы ни
было значении, и всякое другое слово с теми же суффик-
сами, будучи существительным, само по себе не может
быть сказуемым, будучи именительным, может быть толь-
ко подлежащим, приложением или частью сложного ска-
зуемого и т. д. Из ближайших значений двоякого рода,
одновременно существующих в таком слове, первое мы
назовем частным и лексическим, значение второго ро-
да — общим и грамматическим. Ближайшее значение
первого рода мы прежде назвали формальным по отно-
шению к значению дальнейшему...; по по отношению к
грамматическим категориям само это формальное зна-
чение является вещественным. По такому значению сло-
во, как верста, назовем вещественным и лексическим.
Кроме таких слов, в арийских языках **есть другие, кото-
рые не имеют своего частного содержания и не бывают
самостоятельными частями речи. Вся суть их в том, что
они служат указателями функций других слов и предло-
жений. Нередко слова эти лишены даже звуковой само-
стоятельности (пб-воду, знаетъ-ли), так что могут па-
* Потебня Л. Л. Из записок по русской грамматике.-—М.,
1958.- Т. 1-2.— С. 35—70.
** Л р и й с к и е языки — индоевропейские языки (прим. сост.).
295
зываться словами лишь в том смысле, в каком суффиксы
и предлоги, считаемые слитными, суть слова. Такие сло-
ва называются чисто формальными и грамматическими.
Их можно также называть служебными, противопо-
лагая вещественным («знаменательным»), как главным,
на содержании которых сосредоточен весь интерес мысли;
по при этом не следует смешивать принятого нами деле-
ния слов на лексические и формальные с делением на
знаменательные и служебные в том виде, в каком оно
у Буслаева (Гр., § 138, 159). К служебным словам, озна-
чающим «отвлеченные понятия и отношения»,
Буслаев относит, кроме предлога и союза, еще числитель-
ные, местоимения и местоименные наречия и вспомога-
тельные глаголы. Оснований деления здесь два: отвле-
ченность и значение отношения (формальность); но не
всякая отвлеченность есть формальность, так что в сущ-
ности здесь смешаны два деления. Число есть одно из
высших отвлечений, но числительное не есть слово фор-
мальное: в языках простейшего строения оно пе имеет
никаких грамматических определений, как детское «ц а-
ц а, вава»; в языках арийских оно заключает в себе,
а пе предполагает только в прошедшем как лексические,
так и формальные стихии, т. е. имеет и свое специальное
содержание, и отношение к грамматической категории
существительного, прилагательного, наречия, рода, паде-
жа, числа и пр. То же следует сказать о местоимении.
Не требует доказательства то, что в тот, этот мы
различаем указание, как частное содержание этих слов,
и грамматическую форму: род, число и пр. Местоимения,
кроме некоторых случаев, означают не отношения и свя-
зи, а явления и восприятия, но обозначают их не посред-
ством признака, взятого из круга самых восприятий, а
посредством отношений к говорящему, т. е. не качествен-
но, а указательно. Что до личных местоимений, то они,
смотря по присутствию или отсутствию грамматических
форм в языке, могут быть или только вещественными сло-
вами, пли то вещественно-формальными, как и указатель-
ные тот, этот, то чисто формальными. Об этом, а равно
и о вспомогательных глаголах будет сказано ниже. Здесь
ограничусь ссылкой на Штейпталя (Gram. Log. u Psych.,
§ 128). Если наречия отместопмеппые служебпы потому,
что образованы от слов, принятых за служебные, то поче-
му не отнесены к служебным наречиям числительные?
Если это педомолвка, то что значит «служебпость»? Во
всяком случае пе формальность в пашем смысле. В место-
296
пмоппых наречиях формально пе то, что они указательно
означают «качество» ( так, как), «количество» (сколько,
столько), «место» (где, там), «время» (когда, тогда) (Бу-
слаев, Гр., § 160, 2), а то, что они суть наречия, т. е.
что они, в качестве особого члена предложения, равно-
сильны деепричастиям и наречиям от других качествен-
ных (пеместонменных) слов. Это слова столь же ве-
щественные, как верста ит. и. Потеря склоняемости
не связана в них с уничтожением специального значения,
как в предлогах и союзах, а есть только средство обозна-
чения категории наречия.
Формальная часть слова по строению сходна со сло-
вами чисто вещественными. Грамматическая форма тоже
имеет или предполагает три элемента: звук, представ-
ление и значение. Так, напр., суффиксы: вр. -е н о к, укр.
-е н к о, образующие отечественные и фамильные имена,
предполагают действительно существующие однозвучные
с ними или близкие к ним суффиксы со значением умень-
шительности. Отечественность (патронимичность) в них
сравнена с уменьшительностью, фамильность с отечест-
венпостью, и каждое из этих сравнений основано на приз-
наке, общем его членам, признаке, который по отноше-
нию к значению есть представление. Как бы пи было
трудно здесь и вообще отделить представление от пред-
шествующего значения, мы, основываясь на случаях, где
эти величины явственно различаются, можем быть уве-
рены, что они и здесь различны. В каждом из приведен-
ных суффиксов можно различить по три составные части,
в свою очередь подлежащие такому же разбору.
Несмотря на такую сложность внутреннего строения
вещественно-формальных слов в арийских языках, в сло-
вах этих есть единство значения, по крайней мере в неко-
тором смысле. Моменты вещественные и формальные
различны для нас не тогда, когда говорим, а лишь
тогда, когда делаем слово предметом наблюдения. На
мышление грамматической формы, как бы она ни была
многосложна, затрачиваем так мало новой силы, кроме
той, какая нужна для мышления лексического содержа-
ния, что содержание это и грамматическая форма состав-
ляют как бы один акт мысли, а не два или более и живут
в сознании говорящего как неделимая единица. Говорить
на формальном языке, каковы арийские,— значит систе-
матизировать свою мысль, распределяя ее по известным
отделам. Эта первоначальная классификация образов и
понятий, служащая основанием позднейшей умышлен-
297
пой и критической, но обходится нам, при пользовании
формальным языком, почти пи во что. Но этому свойству
сберегать силу арийские языки суть весьма совершенное
орудие умственного развития: остаток силы, сбережен-
ной словом, неизбежно находит себе другое применение,
усиливая паше стремление возвыситься над ближайшим
содержанием слова. Паш ребенок, дошедший до пра-
вильного употребления грамматических форм, при всей
скудости вещественного содержания своей мысли, в не-
котором отношении имеет преимущество перед филосо-
фом, который пользуется одним из языков, менее удоб-
ных для мысли.
Есть языки, в коих подведение лексического содер-
жания под общие схемы, каковы предмет и его простран-
ственные отношения, действие, время, лицо и пр., требу-
ет каждый раз нового усилия мысли. То, что мы пред-
ставляем формою, в них является лишь содержанием, так
что грамматической формы они вовсе не имеют. В них,
напр., категория множествен, числа выражается слова-
ми «много», «все»; катег. времени — словами, как «ког-
да-то», «давно»; отношения, обозначаемые у нас предло-
гами,— словами как «зад», «спина»; напр., а спина б —
а за б. То же в словообразовании. Есть, положим, тема
для вещественного значения «спасти». Чтобы образо-
вать нот. agentis «спаситель», нужно к этой теме при-
соединить «человек»: спасти-человек (retten-mensch).
Так прибавка материального слова «вещь» образует имя
действия (спасти-вещь, retten-sache = спасение), прибавка
слов «место», «орудие» — имена места, орудия (Humb.,
Ueb. Verschied. etc., 260 *; Steinth., Charakterist., 317—
8**). Хотя в тех же языках могут быть и более совер-
шенные способы обозначения категорий, по тем не менее
для них характеристично то, что в них слово, долженст-
вующее обозначать отношение, слишком тяжеловесно по
содержанию; что оно слишком часто заключает в себе
указание на образ или понятие, чуждые главному содер-
жанию, усложняющие это содержание прибавками, не
нужными с нашей точки зрения, уклоняющие мысль от
прямого пути и замедляющие ее течение.
* Имеется в виду работа В. Гумбольдта “Uber die Verschieden-
heit des menschlichen Spachbaues und ihren Einflufl auf die geisti-
ge Entwicklung des Menschengeschlechts”, 1836 (прим. сост.).
** Имеется в виду труд Г. Штайнталя “Charakteristik der haupt-
sachlichsten Typen der Sprachbaues”, 1860 (прим. сост.).
298
Арийские языки представляют лишь случаи мнимого
сходства с вещественным обозначением категорий. Ко-
нечно, мы говорим, напр., «па лицевой стороне дома», по
в таком случае мы останавливаемся на значении «лице-
вая сторона», как на содержании, коего форму, отноше-
ние к «дом», выражаем невещественными флексия-
ми. <...>
V.	По чем узнается присутствие грамматической формы
в данном слове?
Грамматическая форма есть элемент значения слова
и однородна с его вещественным значением. Поэтому на
вопрос: «должна ли известная грамматическая форма
выражаться особым звуком» — можно ответить другим
вопросом: всегда ли создание нового вещественного зна-
чения слова при помощи прежнего влечет за собою из-
менения звуковой формы этого последнего? И наоборот:
может ли одно изменение звука свидетельствовать о при-
сутствии повой грамматической формы, нового вещест-
венного значения? Конечно, пет. Выше мы нашли мно-
гозначность слов понятием ложным: где два значения,
там два слова. Последовательно могут образоваться одно
из другого десятки вещественных значений при совер-
шенной неизменности звуковой формы.
То же следует сказать о грамматических формах: зву-
ки, служившие для обозначения первой формы, могут
пе изменяться и при образовании последующих. При
этом может случиться, что эти последние собственно для
себя в данном слове не будут иметь никакого звукового
обозначения Так, напр., в глаголе различаем совершен-
ность и несовершенность. Господство этих категорий в со-
временном русском языке столь всеобще, что нет ни од-
ного глагола, который бы не относился к одной из них.
Но появление этих категорий не обозначалось никаким
изменением прежних звуков: д а т и и д а я т и имели ту
же звуковую форму и до того времени, когда первое ста-
ло совершенным, а второе несовершенным. Есть значи-
тельное число случаев, когда глаголы совершенный и не-
1 Высказываемый здесь взгляд отлпчоп от обычного. Сф., папр.,
слова проф. Ягича: <Л мЦгу во всяком синтаксисе найти примеры,
чго одна и та же форма в разных отношениях получает различные
значения; но еще никому не приходило в голову сказать, что это
не одна форма, а две, три и т. д. (Primjetbe k sintaksi, 186. Knjizev-
nik, II, 1865).
299
совершенный но внешности ничем пе различаются: ж е-
нить, настоящее женю (несов.) и женить, будущ.
женю (соверш.), суть два глагола, различные но
грамматической форме, которая в них самих, отдельно
взятых, не выражена ничем, так как характер и сохра-
няет в них свою прежнюю функцию, не имеющую отно-
шения к совершенности и несовершенности.
Вещественное и формальное значения данного слова
составляют, как выше сказано, один акт мысли. Именно
потому, что слово формальных языков представляется
сознанию одним целым, язык столь мало дорожит его
стихиями, первоначально самостоятельными, что позво-
ляет им разрушаться и даже исчезать бесследно. Разру-
шение это обыкновенно в арийских языках начинается
с конца слова, где преимущественно сосредоточены фор-
мальные элементы. Но литов, garsas осталось при том
же значении сущ. именит, ед. м. р. и после того, как, от-
бросивши окончание им. ед., стало русским голос. Вот
еще пример в том же роде. Во время единства славянско-
го и латышско-литовского языка в именах мужских яв-
ственно отличался именительный падеж от винительно-
го: в единствен, числе имен с темою на -а первый имел
форму -а-с, второй---а-м. По отделении слав, языка, но
еще до заметного разделения его на наречия, на место
обоих этих окончаний стало ъ, и тем самым в отдельном
слове потерялось внешнее различие между именительным
и винительным. Но это нисколько пе значит, что в созна-
нии исчезла разница между падежом субъекта и падежом
прямого объекта. <...>
В литовском за немногими исключениями, а в латыш-
ском за исключением it (идет, идут) суффикс 3-го лица
в настоящем и прошедшем потерян. То же и в некоторых
слав, наречиях; но в латышско-литовском 3-е лицо ед.,
кроме того, никаким звуком не отличается от 3-го лица
множ. Оставляя в стороне вопрос, точно ли в этих языках
потеряно сознание различия между числами в 3-м лице,
можем утвердительно сказать, что сама категория 3-го
лица в них не потеряна, ибо это лицо, при всем внешнем
искажении, отличается от 1-го и 2-го как един., так и
множ, чисел. <...>
После этого спрашивается, как возможно, что значе-
ние, все равно вещественное пли формальное, возникает
и сохраняется в течение веков при столь слабой поддерж-
ке со стороны звуков? В одном слове это и невозможно,
300
по одного изолированного слова в действительности и
не бывает. В ней ость только речь. Значение слова воз-
можно только в речи. Вырванное из связи слово мертво,
не функционирует, пе обнаруживает пи своих лексиче-
ских, ни тем более формальных свойств, потому что их
не имеет (Humb., Ueber Verscliiod, 207; Steintb., Charakte-
ristik, 318 —19, Б у с л a e в, Гр., § 1). Слово конь вне
связи пе есть ни именительный, пи винительный ед., ни
родительный множ.; строго говоря, это даже вовсе не
слово, а пустой звук; по в «къдк есть копь мой?» — это
есть именительный; в «помяну конь свой», «повел'Ь ocb-
длати конь» — это винительный; в «отбЪгонта копь сво-
ихъ» — родительный множественного. Речь в вышеупо-
мянутом смысле вовсе не тождественна с простым или
сложным предложением. С другой стороны, она не есть
непременно «ряд соединенных предложений» (Бус-
лаев, Гр., § 1), потому что может быть и одним предло-
жением. Она ость такое сочетание слов, из которого вид-
но и то, как увидим, лишь до некоторой степени, значе-
ние входящих в пего элементов. Таким образом, «хочю
ити» в стар.-русском пе есть еще речь, так как не показы-
вает, есть ли «хочю» вещественное слово (volo) пли чи-
сто формальное обозначение будущего времени. Итак,
что такое речь — это может быть определено только для
каждого случая отдельно. <...>
Если не захотим придать слову речь слишком ши-
рокого значения язык а, то должны будем сказать, что
и р е ч и, в значении известной совокупности предложе-
ний, недостаточно для понимания входящего в нее слова.
Речь в свою очередь существует лишь как часть большего
целого, именно языка. Для понимания речи нужно присут-
ствие в душе многочисленных отношений данных в этой
речи явлений к другим, которые в самый момент речи
остаются, как говорят, «за порогом сознания», не осве-
щаясь полным ого светом. Употребляя именную или гла-
гольную форму, я пе перебираю всех форм, составляю-
щих склонение или спряжение; по тем пе менее данная
форма имеет для меня смысл по месту, которое она зани-
мает в склонении или спряжении (Humb., Ueb. Versch.,
261). Это есть требование практического знания языка,
которое, как известно, совместимо с полным почти отсут-
ствием знания научного. Говорящий может не давать се-
бе отчета в том, что есть в ого языке склонение, и, одна-
ко, склонение в нем действительно существует в виде бо-
лее тесной ассоциации известных форм между собой, чем
301
с другими формами. Без своего ведома говорящий при
употреблении данного слова принимает в соображение то
большее, то меньшее число рядов явлений в языке. Напр.,
в русском литературном языке творит, п. ед. находится
в равномерной связи с другими падежами того же скло-
нения и, в частности, не стремится вызвать в сознании
ни одного из них, так как явственно отличается от всех
их в звуковом отношении. Но в латышском этот падеж
не имеет особого окончания и совпадает в единств, числе
с винительным (greku, грех, грехом), а в множ, с дательн.
(grekinv грехам, грехами). Было бы ошибочно думать,
что этот язык вовсе не имеет категории творительного,
или, точнее говоря, группы категорий, обозначаемых име-
нем творительного. Вследствие звукового смешения тво-
рительного с винительным в единственном говорящий
был бы наклонен смешивать в одну группу категории
творительного и винительного; но бессознательно справ-
ляясь со множественным числом, под звуковою формою
винительного множественного он не находит значений,
которые мы обозначаем именем творительного, и отыски-
вает эти значения под звуковою формою дательного
множ. ч. Таким образом, в говорящем по-латышски осо-
бенность категории творительного поддерживается по-
средством более тесной ассоциации между единствен-
ным и множественным числом, чем в русском.— Когда
говорю: «я кончил», то совершенность этого глагола ска-
зывается мпе но непосредственно звуковым его составом,
а тем, что в моем языке есть другая подобная форма
«кончал», имеющая значение несовершенное. То же и на-
оборот. Случаи, в которых совершенность и несовершен-
ность приурочены к двум звуковым формам, поддержи-
вает в говорящем наклонность различать эти значения
и там, где они пе разлучены звуками. Следовательно, го-
воря «женю» в значении ли совершенном, или несовер-
шенном, я нахожусь под влиянием рядов явлений, образ-
цами коих могут служить кончаю и кончу. Чем со-
вершенней становятся средства наблюдения, тем более
убеждаемся, что связь между отдельными явлениями язы-
ка гораздо теснее, чем кажется. В каждый момент речи
наша самодеятельность направляется всею массою преж-
де созданного языка, причем, конечно, существует раз-
ница в степени влияния одних явлений па другпе. Так,
говоря «кончил» и «кончал», я заметным образом пе под-
чиняюсь действию того отношения между к о н ь ч и т и
302
it к ой ьч а т п в стар.-русском, которое сказывается в
том, что не только аорист копьч ахъ, копьчаша,
ио и к о н ь ч а т и, коньчавъи пр. мы принуждены
переводить нашими совершенными формами: окончил,
окончить, окончивши.
VI.	Формы этимологические *
и синтаксические
Сказанное выше о том, что нет формы, присутствие
и функция коей узнавались бы иначе, как по смыслу, т. е.
по связи с другими словами и формами в речи и языке,
заставляет думать, что ниже следующее разделение форм
на этимологические и синтаксические, хотя и имеет в
основании действительное явление, но выражено сбивчи-
во и понимается ошибочно. Говорят, что «все языки (т. е.
флексивные) с течением времени теряют или же искажа-
ют этимологические формы» и что недостаток их вос-
полняют формами «синтаксическими, описательными»,
откуда явствует, что в истории языков первоначальное
господство этимологии уступает место последующему
за ним господству синтаксиса, и притом синтаксиса в его
позднейшем виде, когда он основывается уже не на пер-
воначальной этимологической форме, а на отвлеченном
понятии, ею выраженном» (Буслаев, Гр., § 117).
Взгляд на различие форм этимологических и синтаксиче-
ских зависит, конечно, от того, как понимать вообще
деление грамматики на части. Буслаев смотрит на это
таким образом. Во-первых грамматика, по его мнению,
есть паука о языке (§ 18), а пе о формах только.
Впрочем, здесь он сам противоречит своему определению,
потому что посвящает свою грамматику только формам,
а не лексическому составу языка, да и в том же парагра-
фе, вслед за приведенным определением, говорит, что
грамматика «отдельные грамматические формы подводит
под общие законы». Во-вторых, грамматику, именно
как учение о форме языка, он делит «на этимоло-
гию, или словопроизведеиие, и синтаксис,
или словосочинение. Первая рассматривает каж-
дое слово в отдельности, вторая рассматривает слова во
взаимном их сочетании в предложениях простых и слож-
* В данном случае А. А. Потебня употребляет термин «этимо-
логический» в устаревшем теперь значении «морфологический»,
соответственно далее этимология — наука о строении единиц язы-
ка, т. е. морфология (прим. сост.).
303
ных». «Так как значение частей речи и их изменений оп-
ределяется в синтаксической связи слов, то этимология
не входит в рассуждения об этом предмете и ограничи-
вается только звуковой частью речений. Она рассматри-
вает сначала свойства звуков, потом образование слов
с помощью производства и сложения и наконец измене-
ния слов по склонениям и спряжениям; синтаксис же
объясняет значение и употребление частей речи и их
изменений... Таким образом, этимология и синтаксис от-
дельно исследуют то, что в языке существует в совокуп-
ности, именно членораздельные звуки и мысли, ими выра-
жаемые. Первое составляет предмет этимологии, вто-
рое — синтаксиса» (Гр., § 19). <...>
Если держаться того, что этимология и синтаксис
суть лишь две различные точки зрения па одно и то же
явление языка, а в частности на грамматическую форму,
то нельзя и опять, почему форма, представляющая звуко-
вое единство, имеет более права называться этимологи-
ческою, чем форма раздельная, так называемая описа-
тельная или синтаксическая? И как с возможностью
рассматривать всякую форму синтаксически примирить
первоначальное господство этимологии? Впрочем,
говоря о первоначальном господстве этимологии, Буслаев
разумеет, как кажется, уже не то, что формы с самого
начала бывают слитны, а нечто другое. Понятия звуковой
раздельности и слитности относительны. В обширном
смысле не только предложение, но и период суть звуковые
единства. Более тесно звуковое единство сочетаний, лег-
ко разложимых, как предложные падежи {по-воду. на-
реке) и как глагольные формы, вроде «буду-говорить»,
напр., «казавКси». Еще теснее единство сочетаний, в коих
произошли уподобления, слияния, опущения звуков, как
в местоименном склонении (добрааго, доброго, dobrego
и т. д.). Таким образом, формам слитным, как пол. znalem,
укр. знатиму, серб, зиайу, предшествуют раздельные
з н а л ъ К смь и пр. Полное звуковое слияние здесь
позже формального значения вспомогательного слова.
Более чем вероятно, что так бывало и в древнейшие
времена, т. е. напр., что формы глагола ас-,К с- имели
уже чисто формальное значение прежде, чем слились
с темою другого глагола для образования аориста
{вЪсъ, ведохъ). Следовательно, если бы здесь была речь
лишь о раздельности и слитности, то о времени доисто-
рического образования форм можно бы сказать словами
Буслаева, только наоборот, что в доисторические времена
304
господство синтаксиса (в смысле раздельности) смени-
лось господством этимологии. <...>
Возвратимся еще раз к оспариваемому нами положе-
нию: «(Флексивные) языки с течением времени теряют
этимологические формы, вместе с чем господство этимо-
логии сменяется в них господством синтаксиса». Против
того, что этимология и синтаксис, как две взаимно услов-
ливающие себя точки зрения, нераздельны, так что нель-
зя допустить строя языка, выказывающего господство
этимологии или синтаксиса, можно возразить, что ведь
в китайском, как говорят, вся грамматика состоит в син-
таксисе, и этимологии как части грамматикп вовсе нет;
что флексивные языки, по-видимому, с течением време-
ни приближаются к такому состоянию, что под господ-
ством синтаксиса во флексивных языках разумеются те
случаи, когда, напр., число третьего лица в глаголе, взя-
том отдельно от местоимения, не указано (как в литов-
ском arie, орет, орют) или когда род и число существи-
тельного не обозначаются в прилагательном, так что,
как говорят, последнее вовсе не согласуется с существи-
тельным, как в английском.
Но в китайской грамматике этимология имеет лишь
другой характер, а не отсутствует. Это язык, хотя и фор-
мальный, но не имеющий и никогда не имевший флек-
сий. В нем слово (говорят «корень») без всяких приспо-
соблений становится членом речи (Steinth., Charakter,
133). Между тем флексивный язык никогда не доходит до
такого состояния и даже не приближается к нему. «Про-
должительное существование флексий в таком языке,
его флексивная природа уже определили известным обра-
зом (и на всегда) направление мысли в языке (hat dem
Sprachsinn seine Gestalt gegeben). Между духом народа,
говорящим таким языком, духом, сформированным флек-
сивностыо языка, и внешним видом этого языка (отсут-
ствием флексий) существует только мнимое несоответ-
ствие (Humb., Ueber Verschied., 292—3).
Вообще, рассмотревши вышеприведенное мнение о
смене господства этимологии господством синтаксиса,
мы не берем себе из этого мнения ничего, кроме сырых
фактов, лежащих в его основании, именно: что а) звуко-
вые элементы отдельных форм с течением времени сти-
раются; Ь) формы, как значения, сменяются другими;
с) эти последние могут состоять более чем из одного сло-
ва и пе составлять звукового единства.
305
Противоположение этимологии синтаксису есть лишь
неудачное преобразование другой противоположности
создания и падения форм, или создания и
употребления форм, противоположности, к кото-
рой и переходим.
VIII. Грамматика и логика
<...> Грамматическое предложение вовсе не тож-
дественно и пе параллельно с логическим суждением.
Названия двух членов последнего (подлежащее и ска-
зуемое) одинаковы с названиями двух из членов пред-
ложения, по значения этих названий в грамматике и ло-
гике различны. Термины «подлежащее», «сказуемое» до-
быты из наблюдения пад словесным предложением и в
нем друг другом незаменимы. Между тем для логики
в суждении существенна только сочетаемость или несоче-
таемость двух понятий, а которое из них будет названо
субъектом, которое предикатом, это для нее, вопреки
существующему мнению, должно быть безразлично, ибо
в формально-логическом отношении, независимо от спо-
соба возникновения и словесного выражения, все равно,
скажем ли «лошадь — животное», «лошадь не собака»
или «животное» включает «лошадь» (в числе животных
есть лошадь), «собака пе лошадь». Категории предмета и
его признака по нужны для логики, для которой и то и
другое — только понятия, совокупности признаков 2. Тем
менее возможно вывести из логического суждения прочие
члены предложения: определение, обстоятельство, допол-
нение.
Совершенное, т. е. вполне согласное с требованиями
языка, предложение может соответствовать не логическо-
му суждению, а только одному понятию, содержание кое-
го, конечно, разложимо в суждение. Напр., на известной
ступени развития языка, т. е. понимания, «гремит» озна-
чает действие без действователя: гром (в смысле дейст-
вия) происходит; по экзистенциальность в обширном
смысле, т. е. существование вне нас или только в нашей
мысли, есть признак, входящий во всякое понятие; суж-
дение «понятие существует» тавтологично и в этом смыс-
ле вовсе не есть логическое суждение, так как не требу-
ет никакой логической поверки.
2 Ошибочно в 1-м издании этог^ сочинения «логическое подле-
жащее... бывает грамматическим сказуемым, логическое сказуемое
грамматическим подлежащим».
306
С другой стороны, простое предложение может соот-
ветствовать более чем одному логическому суждению.
Не только каждая пара членов предложения (подлеж.
и сказ., подл, и определ., сказуемое и обстоятельство, ска-
зуемое и дополи.) может соответствовать суждению, но
и один член предложения может соответствовать одному
и более чем одному суждению, притом не только в со-
ставных словах (укр. п i ч к у р, истопник, человек, «ку-
рящий» печи; дривиня, место, где «тнут», рубят
дрова), но и в простых: укр. и стар.-рус. (Ип. лет.) го-
лу б и т и, ласкать другого, как милуются голуби.
Грамматических категорий несравненно больше, чем
логических. Поэтому недостаточное отвлечение логиче-
ского содержания мысли от словесного выражения обна-
руживается внесением в логику категорий, вовсе не нуж-
ных для ее целей, напр., связки, некоторых делений
суждений. Наоборот, подчинение грамматики логике ска-
зывается всегда в смешении и отождествлении таких яв-
лений языка, которые окажутся различными, если при-
ступить к наблюдению с одною предвзятой мыслью о том,
что априорность в наблюдательных науках, каково язы-
кознание, весьма опасна.
Логическая грамматика пе может постигнуть мысли,
составляющей основу современного языкознания и добы-
той наблюдением, именно, что языки различны между со-
бою не одной звуковой формой, по всем строем мысли,
выразившимся в них, и всем своим влиянием на после-
дующее развитие пародов. Индивидуальные различия
языков не могут быть понятны логической грамматике,
потому что логические категории, навязываемые ею язы-
ку, народных различий пе имеют.
Многие до сих пор держатся того мнения, что логи-
ка есть нечто вроде естественной истории мышления,
что она рассматривает всякие явления мысли по край-
ней мере со стороны их формы, но в то же время не мо-
гут не признать, что можно мыслить весьма деятельно
и не логично, из чего следует, что логика рассматри-
вает такое свойство мысли, которого в мысли может и не
быть. Между тем в этом последнем наблюдении даны
пределы логики, переходя которые опа перестает быть
сама собой. Совершенствование наук выражается в их
разграничении относительно цели и средств, а по смеше-
нии, в их взаимодействии, а не в рабском служении дру-
гим. Логика может быть самостоятельна только в том
случае., если ее задача будет поставлена лишь в изыска-
307
пии условий логической истины, которая есть лишь одна
из сторон полной истины, доступной в данное время. Ло-
гика должна спрашивать лишь о том, не заключает ли
данная мысль противоречий, независимо от новых на-
блюдений, которыми опа может быть подтверждена или
опровергнута? Иначе: мыслима ли мысль сама в себе?
Напр., суждения «некоторые корни растут вверх (или го-
ризонтально)», «корпи имеют лиственные почки» истин-
ны с логической точки, если под корнем разумеется во-
обще подземная часть растения. Логика не может дать
никакого руководства к другой поверке этих суждений.
Но как скоро независимо от логики составлено иное поня-
тие о корне, как о нисходящей оси растения, то и логика
найдет, что вышеприведенные суждения ложны, что ко-
рень по может расти вверх, не может иметь лиственных
почек, иначе он не корень. Здесь видно, что логическая и
грамматическая правильность совершенно различны, так
как последняя возможна и без первой, и наоборот, грам-
матически неправильное выражение, насколько оно по-
нятно, может быть правильно в логическом отношении.
В этом заключены две существенные черты логики. Во-
первых, опа есть паука гипотетическая. Она говорит:
если дана мысль, то отношения между ее элементами
должны быть такие-то, а в противном случае мысль не
логична. Но логика пе говорит, каким путем мы дошли
до данной мысли, т. е. опа пе есть паука генетическая,
какова психология. Напр., в суждении логика не рас-
сматривает процесса сказывания, а со своей
односторонней точки зрения оценивает результаты со-
вершившегося процесса. Напротив, языкознание принад-
лежит к числу наук исторических.
Во-вторых, логика есть наиболее формальная из па-
ук. Она судит о всякой мысли, относящейся к какой бы
ни было области знания, так как всякая мысль допускает
одностороннюю логическую поверку: согласие или несо-
гласие с требованиями тождества мысли с самой собою.
Язык есть тоже форма мысли, но такая, которая ни
в чем, кроме языка, пе встречается. Поэтому формаль-
ность языкознания вещественна сравнительно с формаль-
ностью логики. Языкознание, и в частности грамматика,
ничуть пе ближе к логике, чем какая-либо из прочих наук.
Сказанное имеет целью указать на путь, по которому
п е л ь з я дойти до верхнего определения основных по-
нятий языкознания, который пе ведет к объяснению яв-
лений языка.
>08
СИДОРОВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ (1903-1968)
Советский лингвист, доктор филологических наук. На протяже-
нии многих лет вел научно-исследовательскую и педагогическую
работу в научных учреждениях и вузах Москвы. С 1944 г. и до
конца жизни работал в качестве старшего научного сотрудника в
Институте русского языка АН СССР.
Круг научных интересов В. И. Сидорова был очень широк, по
особенно его интересовали вопросы исторической фонетики русско-
го языка, фо[нологип (наряду с Р. И. Аванесовым В. Н. Сидоров
был одним из создателей Московской фонологической школы),
диалектологии, грамматики и лексикографии. В. Н. Сидоров при-
нял активное участие в создании словаря языка А. С. Пушкина:
один из составителей I и II термов, редактор II и III томов.
Наиболее значительные из напечатанных трудов В. Н. Сидоро-
ва по русской диалектологии: «О происхождении умеренного
яканья в среднерусских говорах» (1951), «Об одной разновидности
умеренпо|го якапья в среднерусских говорах» (1952); по орфогра-
фии русского языка: «Реформа орфографии в связи с проблемой
письменного языка» (в соавторстве с Р. И. Аванесовым — 1930),
«Современное русское правописание» (в соавторстве с И. С. Ильин-
ской— 1953); по исторической фонетике: «Из истории звуков рус-
ского языка» (1966), «Из русской исторической фонетики» (1969);
по фонетике и грамматике современного русского литературного
языка: «Очерк грамматики русского литературного! языка, ч. I,
фонетика и морфология» (в соавторстве с Р. И. Аванесовым —
1945).
В хрестоматии помещен отрывок из «Очерка грамматики рус-
ского литературного языка» — вступление в морфологию, где чет-
ко и в доступной читателю форме В. И. Сидоров формулирует ос-
новные понятия грамматической науки и описывает грамматиче-
ские разряды слов в русском языке.
Формы и грамматические разряды слов *
Предмет грамматики и морфологии
Грамматика — это раздел науки о языке, в кото-
ром изучается строй языка. Кроме грамматики, строй язы-
ка изучается также фонетикой, и между этими науками
поэтому существует тесная связь.
Фонетика изучает звуковой строй языка. Она уста-
навливает, какие фонемы имеются в языке, каково их
акустическое качество, как они образуются и видоизме-
няются в зависимости от положения в ряду других фонем
и от положения в слове и речи и т. д. Но, изучая звуковой
строй, фонетика пе рассматривает тех значений, которые
выражаются фонемами языка. Это не значит, конечно, что
в фонетике звуковая сторона языка изучается в полном
* Аванесов Р. И., Сидоров В. Н. Очерк грамматики русского ли-
тературного языка.— М., 1945.
309
отрыве от его значений. Звуковой строй рассматривается
в ней как система материальных зпаков-фопем, являю-
щихся различителями значений. Следовательно, звуковая
сторона изучается в фонетике в отношении к значению.
Но сами эти значения в ней не изучаются — они как бы
выводятся за скобки.
В отличие от фонетики основная задача грамматики
заключается в изучении значений языка. Однако посколь-
ку эти значения выражаются, материализуются в звуках
языка, грамматика рассматривает не только те или иные
значения, по также и звуковые средства и способы их
выражения. Поэтому между грамматикой и фонетикой
устанавливается определенное взаимоотношение.
Указанием на то, что грамматика изучает значения
в языке, еще не определяется ее задача, так как значения
изучаются и в других разделах языкознания. Предметом
грамматики являются те значения, которые обнаружива-
ются в связной речи и прежде всего в отдельных ее еди-
ницах, высказываниях-предложениях. В предложениях
находят свое оформление отдельные акты мышления,
средством выражения и сообщения которых является
язык. Представляя собой законченные по значению вы-
сказывания, предложения имеют различное строение, в
связи с чем различается и их значение. Задачей грамма-
тики является изучение этого строения предложения и оп-
ределяемых этим строением значений, или, иначе говоря,
задачей грамматики является изучение форм предложе-
ния как основной единицы речи.
Непосредственно изучение форм связной речи, предло-
жения, принадлежит разделу грамматики, называемо-
му синтаксисе м. По, кроме этого раздела, грамма-
тика имеет раздел, называемый морфологией, в ко-
тором изучаются уже не формы самого предложения, а
формы кратчайших его элементов — слов. Оба эти раз-
дела грамматики, морфология и синтаксис, тесно связаны
между собой, так как изучение одного из них невозмож-
но без изучения другого.
Формы слов
В значении большой части слов русского языка раз-
личаются два рода значений — значения реальные и фор-
мальные. Например, слова береза, осина, сосна обозна-
чают определенную породу деревьев, слова овца, корова,
коза — определенные виды домашних животных и т. д.
310
Ито их реальные значения. По, кроме того, приведенные
слова имеют значение именительного падежа единствен-
ного числа, и это их формальные значения. Реальным зна-
чением называется та сторона в значении слова, которой
обозначается какой-либо признак или явление действи-
тельности, формальным же значением — те значения в
слове, которыми выражаются или отношения между сло-
вами (например, падежные значения), или добавочные
значения, присоединяемые к основному значению слова
(например, значение единственного и множественного
числа). Общее значение того или иного слова представ-
ляет собой единство реального и формальных значений.
В слове можно выделить реальное и формальные зна-
чения благодаря тому, что они обозначаются в слове
посредством определенных звуков. Звуковое выражение
формального значения в слове называется его формой.
Например, можно сказать, что слово береза имеет фор-
му именительного падежа единственного числа, потому
что эти формальные значения имеют свое звуковое вы-
ражение в окончании -а (ср. березы, березу и пр.), Или
что слово березка является формой с ласкательным зна-
чением, так как это формальное значение выражается
звукосочетанием -ка (ср. береза).
Формальные значения, а следовательно, и формы слов
могут быть синтаксическими и н е с и и т а к с и-
ч е с к и м и. Синтаксические формы выражают различ-
ные отношения между словами, не изменяя их реального
значения. Например, слова, из которых состоят словосо-
четания посылка сестры и посылка сестре или взял вил-
ку и взял вилкой, имеют совершенно одинаковое реаль-
ное значение, но каждое словосочетание в целом имеет
различное значение, потому что слова, входящие в эти
словосочетания, находятся в различных отношениях меж-
ду собой. Эти отношения в данном случае выражаются
падежными формами существительных. Л именно, роди-
тельный падеж слова сестра (посылка сестры) выра-
жает отношение принадлежности, а дательный падеж
(посылка сестре)—отношение адресата. Винительный
падеж слова вилка (взял вилку) обозначает предмет, на
который направлено действие, а творительный падеж
(взял вилкой) — орудие действия. Обозначая различные
отношения существительного к другим словам речи, па-
дежные формы выражают, следовательно, синтаксические
формальные значения и являются синтаксическими фор-
мами существительных.
311
В отличие от синтаксических форм, формы несинтак-
сические не выражают отношений между словами, а из-
меняют само реальное значение, присоединяя к нему до-
полнительные значения. Например, существительным в
единственном п множественном числе стол н столы со-
ответствуют различные представления (один стол и боль-
ше одного); также имеют различное значение существи-
тельные стол и столик (вообще стол и маленький стол)
и т. д. Таким образом, формы числа существительных или
их уменьшительные формы, поскольку этими формами
изменяется реальное значение слова, являются несин-
таксическими формами. Будучи песинтаксическими, фор-
мы числа и уменьшительности пе выражают отношений
между словами. Например, в словосочетании: накрыл
стол, накрыл столы, накрыл столик, накрыл столики —
отношения между словами остаются совершенно одина-
ковыми, потому что слова стол, столы, столики стоят
в одном и том же падеже (винительном), обозначающем
предмет, на который направлено действие. Различие меж-
ду этими словосочетаниями не в отношениях между сло-
вами, а в самом реальном значении слов стол, столы, сто-
лик, столики.
Синтаксические формы, поскольку они имеют одно и
то же реальное значение, являются видоизменениями,
формами одного и того же слова, которое лишь употреб-
ляется в различных функциях в предложении. Эти формы
поэтому называются также формами словоизмене-
ния. Напротив, несинтаксические формы, имея раз-
личное реальное значение, представляют собой не из-
менения одного и того же слова, а различные слова. Эти
формы поэтому называются также формами словооб-
разования. Таким образом, формами словоизмене-
ния, например, являются падежи существительных, так
как ими обозначаются различия в отношениях существи-
тельного к другим словам речи, функция существитель-
ного в предложении при одинаковом реальном значении
слова. Но, например, формы уменьшительности у суще-
ствительных (стол — столик) являются формами слово-
образования и, следовательно, особыми словами, так как
они отличаются от соответствующих неуменьшительных
форм своим реальным значением. Также в качестве форм
словообразования и, следовательно, особых слов следу-
ет рассматривать и формы числа существительных, по-
скольку различия между ними заключаются в реальном
значении, а не в выражаемых ими отношениях. Однако,
312
благодаря смысловой близости этих слов, их обычно поме-
щают среди форм словоизменения.
Роль форм словоизменения и словообразования в язы-
ке неодинакова, в связи с чем они изучаются в основном
в разных отделах науки о языке. Формы словоизмене-
ния являются основным средством грамматической свя-
зи слов в предложении. Поэтому изучение их составляет
непосредственную задачу грамматики языка и в част-
ности морфологии. Формы же словообразования являют-
ся средством образования слов, средством обогащения
словаря языка, и изучение их в основном принадлежит
лексикологии, т. о. пауке о словаре того или иного язы-
ка. Однако между обоими типами форм существует тес-
ное взаимодействие, благодаря чему в грамматике нель-
зя ограничиваться изучением только форм словоизмене-
ния, хотя именно этими формами главным образом
определяются основные черты морфологического строя
языка. Прежде всего необходимо иметь в виду, что когда
образуется то или иное слово (например, столик), то это
слово получает вместе с определенным реальным значе-
нием (маленький стол) также и определенные синтак-
сические формальные значения и формы (например, фор-
мы падежа). Иначе говоря, посредством форм словооб-
разования образуются слова с определенными формами
словоизменения. Ужо одно это не дает возможности пол-
ностью оторвать изучение одних форм от других. Кроме
того, у некоторых форм словообразования имеется еще
более тесная связь с формами словоизменения. Напри-
мер, у имен существительных формы рода и числа, по-
скольку опи но выражают отношений между словами,
являются формами словообразования, но от этих форм
зависят синтаксические формы рода и числа (т. о. формы
словоизменения) прилагательных, которые, определяя
в предложении существительное, согласуются с ним в ро-
де и числе. Наконец, в ряде случаев само звуковое выра-
жение форм словоизменения определяется принадлеж-
ностью слова к определенным формам словообразования,
к словообразовательным разрядам слов (ср., например,
различия в звуковом выражении падежных окончаний
у существительных мужского, женского и среднего
рода).
Формальные значения могут выражаться пли тем же
словом, в котором выражаются и реальные значения, плп
особым словом, выражающим только формальные зна-
чения, тогда как реальное значение выражается другим
313
словом. В связи с этим различаются два типа форм по
способу выражения формальных значений: формы син-
тетические и формы аналитические. Приме-
ром первых могут служить формы рода, числа и падежа
имен существительных (земля, земли, землей, землями
и пр.) и прилагательных (темный, темная, темные, тем-
ного, темных и пр.), формы лица и числа глаголов в на-
стоящем и будущем простом времени (решу, решит, ре-
шат и пр.), формы вида глагола (толкать, вытолкать,
толкнуть, выталкивать и пр.), формы возвратности гла-
гола (умываться, решаться, биться и пр.) и многие дру-
гие формы. Все эти формы являются синтетическими, так
как выражаемые ими формальные значения обозначают-
ся частями самих слов. Примером аналитических форм
могут служить формы условного наклонения глагола
(сказала бы, решил бы и др.), форма будущего сложного
времени (будет говорить, будет решать и др.), некоторые
формы повелительного наклонения глагола (давай ре-
шать, давай решим, пусть решит и пр.) и некоторые дру-
гие преимущественно глагольные формы. Эти формы яв-
ляются аналитическими, так как выраженные ими фор-
мальные значения выражаются отдельными словами.
Таким образом, синтетические формы это те, в которых со-
вокупность реального и формального значения выражает-
ся вместе в одном слове, аналитические же формы это
те, в которых реальное значение и формальные значения
выражаются раздельно, так, что в одном слове выража-
ется реальное значение, а в другом — формальные зна-
чения.
Слово, которым в аналитических формах выражаются
формальные значения, называется в с н о м о г а т е л ь-
п ым словом. Оно может быть изменяемым (ср., на-
пример, буду говорить, будешь говорить, будут говорить
и пр.) и неизменяемым (ср. сказал бы, сказала бы, ска-
зало бы). В последнем случае оно называется вспомо-
гательной частицей. Выражая формальные зна-
чения, вспомогательные слова и частицы не обязатель-
но выражают все формальные значения данной формы.
Обычно опп выражают лишь некоторые формальные зна-
чения, тогда как прочие выражаются словом — носите-
лем реального значения. Например, в форме условного
наклонения глагола вспомогательной частицей бы выра-
жается только значение условности, а словом с реаль-
ным значением выражаются значения числа, рода, вида,
возвратности, ср.: учил бы, учила бы, учило бы, учился
314
пы, выучил бы и пр. Следовательно, в аналитических
формах выражение формальных значений распределено
между вспомогательным словом и словом, выражающим
реальное значение.
Аналитические формы являются формой того или ипо-
ю слова, поскольку они входят в систему форм данного
слова, протпвопоставляясь по значению другим формам
этого же слова. Например, будущее время у глаголов не-
совершенного вида выражается путем соединения инфи-
нитива спрягаемого глагола с изменяемым по лицам и
числам словом буду (буду решать, писать, читать и пр.).
Такое будущее время является аналитической формой со-
ответствующего глагола, так как опа занимает опреде-
ленное место в системе его времен, противоноставляясь
ио значению формам настоящего (решаю, пишу, читаю
и пр.) и прошедшего времени (я решил, писал, читал
и пр.). Этим аналитические формы слов отличаются от
сходных с ними аналитических же синтаксических соче-
таний, в которых отношение одного слова к другому вы-
ражается посредством особых, так называемых служеб-
ных слов. Ср., напр., с будущим сложным временем так
называемое составное сказуемое: он был учителем, день
был дождливый, он будет летчиком и др. В этих приме-
рах сочетания был учителем, был дождливый, будет лет-
чиком являются аналитическими сказуемыми, а не ана-
литическими формами существительных учитель, летчик
или прилагательного дождливый, так как у существи-
тельных и прилагательных нет таких форм, которым бы
по значению противопоставлялись эти сочетания. <...>
Грамматические разряды слов
Слова в языке характеризуются пе только своим ре-
альным значением, но и определенными формальными
значениями. При этом из формальных значений, кото-
рые выражаются в слове, наиболее существенными яв-
ляются значения синтаксические, так как ими определя-
ется роль слова в речи. Одними словами выражаются
одни синтаксические формальные значения, другими —
другие, и поэтому разные слова имеют в речи неодинако-
вую функцию. В зависимости от того, какого рода син-
таксические формальные значения выражаются у разных
слов, они делятся на определенные грамматиче-
ские разряды.
315
Основными грамматическими разрядами слов явля-
ются так называемые части речи, т. е. грамматиче-
ские разряды, заключающие в себе слова, которые, входя
в состав основной единицы речи — предложение, выпол-
няют в нем определенную грамматическую роль. Однако
не все слова русского языка могут быть отнесены к час-
тям речи. Некоторые разряды слов, например слова, вы-
ражающие утверждение и отрицание (да и нет), воскли-
цательные слова, называемые междометиями (ой, ах, увы
и др.), вводные слова (дескать, мол, значит, конечно, сле-
довательно и пр.) и некоторые другие, выступают в речи
вне состава предложения и, следовательно, не являются
частями речи, а представляют собой особые разряды
слов.
Из слов, относящихся к частям речи, одни выступают
в предложении в качестве его членов (подлежащего, ска-
зуемого, дополнения и пр.), другие же, не будучи члена-
ми предложения, выражают отношение между словами
(членами предложения) или присоединяют к их значе-
нию дополнительные смысловые оттенки. В зависимости
от того, являются ли слова членами предложения пли
нет, они подразделяются па слова самостоятель-
ные и несамостоятельные. Самостоятельные
слова это те, которые выступают в предложении в ка-
честве его членов, несамостоятельные же те, которые, хо-
тя и входят в состав предложения, пе явля отся его чле-
нами. Такому различию в синтаксическом употреблении
самостоятельных и несамостоятельных слов соответст-
вуют различия в их значении: первые выражают и реаль-
ные и формальные значения, вторые же — только фор-
мальные значения. Таким образом, в самостоятельных
словах формальные значения, в том числе и синтаксиче-
ские, которыми определяется функция слова в предло-
жении, выражаются синтетически, тогда как несамостоя-
тельные слова являются средством аналитического выра-
жения формальных значений. Наличие в русском языке
и самостоятельных и несамостоятельных слов отражает
тот факт, что его грамматический строй не является по-
следовательно синтетическим или аналитическим. Если
бы в русском языке формальные значения передавались
только синтетически, то в нем имелись бы лишь разряды
самостоятельных слов и отсутствовали бы несамостоя-
тельные слова; если бы, наоборот, формальные значения
в русском языке выражались последовательно аналити-
чески, то в нем отсутствовали бы разряды самостоятель-
316
пых слов и имелись бы только разряды слов несамостоя-
тельных. В основном русский язык является все же язы-
ком синтетического строя. Поэтому он имеет сложную
систему разрядов и форм самостоятельных слов и относи-
тельно слабо развитую систему слов несамостоятельных.
Части речи, на которые подразделяются самостоятель-
ные слова (их можно назвать самое т о я т е л ь п ы м и
частями речи), различаются между собой своим зна-
чением и формами, синтаксическими и песиптаксически-
ми. Самостоятельных частей речи в русском языке пять:
имя существительное, имя прилагатель-
ное, имя числительное, наречие и глагол.
Противопоставляя^ друг другу по значению и формам,
они образуют систему, которой определяются основные
черты морфологии русского языка. Это противопостав-
ление осуществляется следующим образом: глагол проти-
вопоставляется совокупности остальных частей речи, ко-
торые в противопоставлении к глаголу могут быть объ-
единены общим термином имена; затем в группе частей
речи, называемых именами, имя существительное проти-
востоит имени прилагательному и наречию в их совокуп-
ности, и, наконец, имя прилагательное и наречие проти-
вопоставляются друг другу. Особое положение в системе
частей речи занимает имя числительное.
Глаголы по значениям противопоставляются именам
как слова, которые выражают обозначаемые ими различ-
ные признаки в виде процесса, т. е. как явления, развер-
тывающиеся, развивающиеся во времени (бежит, белеет,
кричит и т. д.), тогда как имена, даже в том случае, ког-
да они обозначают те же признаки, не имеют такого зна-
чения, не выражают обозначаемых ими признаков как
процесс (ср. бег, беготня, белизна, белый, набело; крик,
крикливый и т. д.). Обладая сложной системой синтак-
сических предикативных форм, т. е. форм наклонения,
времени, лица, в которых глагол выступает в качестве
сказуемого предложения (он работал, ты работаешь, я
буду работать, он работал бы, работай и пр.), глаголы по
наличию этих форм также противостоят именам, у кото-
рых предикативных форм нет, благодаря чему имена са-
ми по себе не могут быть сказуемым в предложении. Из
несинтаксических форм глаголы характеризуются фор-
мами возвратности и невозвратности, которыми выража-
ется или не выражается непереходность обозначаемого
ими процесса, ср. мыться и мыть, стучаться и стучать
и пр., а также формами совершенного и несовершенного
317
вида, которыми выражается или не выражается завер-
шенность, законченность процесса, см. смыть и мыть, ре-
шить и решать, написать и писать и пр. По этим формам
глаголы подразделяются на разряды: на глаголы
возвратные (мыться, стучаться) и невозврат-
ные (мыть, стучать) и глаголы совершенного
(смыть, решить, написать) и несовершенного
(мыть, решать, писать) вида.
В группе самостоятельных частей речи, именах, проти-
востоящих в совокупности глаголу, имя существительное,
выражая независимый самостоятельный признак — пред-
мет (камень, изба, человек, белизна, движение и пр.),
противопоставляется имени прилагательному и наречию,
которые выражают признаки, зависимые, несамостоя-
тельные (большой, новый, заново, набело и пр.). Грам-
матически имя существительное характеризуется син-
таксическими песогласуемыми формами падежа и несип-
таксическими формами числа и рода. Падежными
формами, выражающими различные синтаксические от-
ношения существительного к другим словам предложе-
ния, определяется функция существительного в предло-
жении— функция подлежащего (лежит книга) или до-
полнения (прочел книгу, доволен книгой, нет книги
и пр.). В формах числа имен существительных содержит-
ся указание на некоторое количество, в котором выража-
ется обозначаемый ими предмет (лес — леса, роща — ро-
щи). По формам рода существительные подразделяются
на разряды: мужской (лес), женский (роща) и
средний (поле) роды.
Прилагательное и наречие, вместе противопоставля-
ясь имени существительному как слова, которые обозна-
чают несамостоятельные признаки значений других слов,
в то же время противопоставляются друг другу. Имя при-
лагательное, выражая несамостоятельный признак, вме-
сте с тем указывает, что этот признак является свойством
или качеством предмета, выраженного именем сущест-
вительным. Указание на отнесение признака, выраженно-
го прилагательным, к существительному выражается
у прилагательных синтаксически согласуемыми форма-
ми рода, числа и падежа: новая книга, новый альбом,
новые книги, новой книгой, новым альбомом, новыми кни-
гами и пр. Согласуясь в роде, числе и падеже с именем
существительным, имя прилагательное выступает в пред-
ложении в качестве его члена — определения. В отличие
от имени прилагательного, наречие выражает несамо-
318
стоятельный признак значений других слов без указаний
на отнесение этого признака к предмету, выраженному
существительным. Поэтому оно может выступать в пред-
ложении в качестве второстепенного члена, определяю-
щего разные части речи, ср.: читать вслух, очень интерес-
ная книга, прийти слишком поздно, в доме напротив и пр.
Отсутствие указаний на то, что признак, обозначаемый
наречием, относится к существительному, грамматически
выражается неизменяемостью наречий, отсутствием у них
согласуемых форм.
Как уже говорилось, особое положение среди имен за-
нимают имена числительные. Действительно, в одних
формах они подобны существительным, в других —име-
нам прилагательным, представляя по отношению к ним
своеобразную промежуточную часть речи. Именами чис-
лительными являются слова с количественным значени-
ем. Они, как и имена существительные и прилагательные,
имеют синтаксические формы падежа. Однако именитель-
ный и винительный падежи у них — это несогласуемые
формы, в которых числительные, подобно существитель-
ным, выступают в предложении в функции подлежащего
(Девять самолетов поднялось в воздух) и дополнения
(Истребители сбили шесть самолетов неприятеля), тог-
да как прочие падежи, подобно падежам прилагатель-
ных, являются согласуемыми формами, в которых числи-
тельные выступают в предложении в функции определе-
ния к существительному {встретился с тремя друзьями,
послал четырем друзьям письмо, вспомнил о двух друзь-
ях и пр.). Следовательно, в им. и вин. падежах числитель-
ные выражают независимые, самостоятельные признаки,
а в прочих — признаки зависимые, несамостоятельные.
Помимо частей речи, самостоятельные слова могут
быть еще подразделены па слова з и а м е п а т е л ь-
п ы с и слова местоименные, или местоиме-
ния. Однако па знаменательные слова и местоимения
подразделяются пе все самостоятельные слова, а только
те, которые входят в группу имен. Следовательно, па зна-
менательные слова и местоимения подразделяются име-
на существительные, прилагательные, числительные и
наречия, но не подразделяются глаголы. Это подразделе-
ние основано на различиях в способе выражения реаль-
ного значения имен. Знаменательные слова — это слова-
названия с определенным реальным значением, т. е. сло-
ва, являющиеся названиями определенных явлений
познавательного опыта человека {вода, темный, деготь,
319
вслух и пр.). Им противостоят местоимения — слова-ука-
зания, не имеющие определенного реального значения
и получающие его в зависимости от того, на какое явле-
ние действительности или слова в речи они указывают
[он, этот, столько, там и пр.).
Совокупности самостоятельных частей речи противо-
стоят части речи несамостоятельные, т. е. разряды неса-
мостоятельных слов, которые входят в состав предложе-
ния, но не выступают в пем в роли его членов. В отличие
от самостоятельных слов, несамостоятельные слова не
имеют реального значения и выражают лишь формаль-
ные значения, синтаксические или несинтаксические,
сближаясь в этом отношении с аффиксами самостоятель-
ных слов.
В зависимости от того, выражают ли несамостоятель-
ные слова формальные значения, синтаксические или не-
сиптаксические, они подразделяются на служебные
слова и ч а с т и ц ы. К служебным словам, т. е. к сло-
вам, которыми выражаются синтаксические формальные
значения, относятся: предлоги, выражающие различ-
ные отношения существительного к другим словам пред-
ложения [поехал в город, вернулся из города, подъезжал
к городу и пр.); союзы, выражающие различные от-
ношения между словами в сочинительных словосочетани-
ях [волк и лиса; просто, ио хорошо сказал; или ты, или
он и пр.) или между простыми предложениями в составе
сложного (Надвинулись тучи, и пошел дождь. Когда по-
казалась станция, поезд замедлил ход и пр.); относ и-
тельные слова, выражающие, как и союзы, отноше-
ния между предложениями [Была уже ночь, когда мы
вернулись. Деревня, где скучал Евгений, была прелест-
ный уголок и др.); связка — служебное слово, посред-
ством которого слова, пе имеющие предикативных форм,
выступают в предложении в функции сказуемого [День
был пасмурный. Обед будет поздно. Будь весел и здо-
ров и пр.).
В отличие от служебных слов, частицы выражают
несинтаксические формальные значения, присоединяя
к значению самостоятельных слов пли пх сочетаний до-
бавочные смысловые оттенки [прийти-то приду, я-то при-
ду и пр.). По различиям в значении они также могут
быть подразделены на определенные разряды.
Таковы основные грамматические разряды слов, пред-
ставленные в современном русском литературном языке.
320
Изучение их, описание их значения и форм составляет од-
ну из существеннейших задач грамматики русского
языка.
ЗАЛИЗНЯК АНДРЕЙ АНАТОЛЬЕВИЧ (род. 1935)
Советский языковед, доктор филологических наук, профессор.
Старший научный сотрудник Института славяноведения и балка-
нистики АН СССР. Член Парижского лингвистического общества.
Окончил романо-германское отделение филологического факуль-
тета МГУ им. М. В. Ломоносова. В 1965 г. по защите кандидатской
диссертации «Классификация и синтез именных парадигм совре-
менного русского языка» ему присвоена ученая степень доктора
филологических наук.
Круг научных интересов А. А. Зализняка широк. Его привле-
кает историческая акцентология русского и других славянских
языков, историческая морфология и исторический синтаксис рус-
ского языка, новгородские берестяные грамоты с лингвистической
точки зрения, типология языков (синтаксис). Интересуют его и
вопросы преподавания общелингвистических дисциплин в вузах
страны, а также проблемы составления двуязычных учебных сло-
варей. А. А. Зализняком опубликовано свыше 70 работ. Среди них:
«Краткий русско-французский учебный словарь» (М., 1961; 2-е
изд.— М., 1964; 3-е — М., 1969; 4-е — М., 1978); «Русское именное
словоизменение» (М., 1967); «Грамматический словарь русского
языка (словоизменение)» (М., 1977; 2-е изд.—М., 1980). Он автор
«Грамматического очерка санскрита», помещенного в книге: Кочер-
гина В. А. Санскритско-русский словарь (М., 1978). А. А. Зализняк
является составителем (в соавторстве с другими) сборников «200
задач по языкознанию и математике» (М., 1978), «Лингвистические
задачи» (М., 1983).
В хрестоматии представлены извлечения из книги «Русское
именное словоизменение» (М., 1967), содержащие оригинальную
трактовку ряда грамматических и лексико-грамматических поня-
тий.
Глава первая. Исходные положения *
§ 1.1. Всякий языковой текст есть двусторонний объ-
ект: он имеет внешнюю сторону («выражение») и внут-
реннюю сторону («содержание»). <...> Мы исходим ни-
же из того, что внешняя сторона любого рассматриваемого
русского текста представлена в письменной (а именно
акцентуированной орфографической) форме, т. е. в виде
последовательности букв и пробелов.
Различные смыслы слова, «слово»:
сегмент, словоформа, лексема.
§ 1.2. Едва ли пе в любой лингвистической работе
встречается слово «слово». К сожалению, оно пеоднознач-
* Зализняк А. А. Русское именное словоизменение.—М., 1967.—
С. 19—34.
П Зак. 2555	321
но. В обычном, неспециальном языке оно может употреб-
ляться по меньшей мере в пяти различных смыслах:
1—2. Слово как единица внешней стороны текста.
Пример такого словоупотребления: Во фразе «три его три
минуты» слово «три» встречается дважды. В этом значе-
нии мы будем употреблять термин сегмент. Поскольку
мы исходим из письменной формы текста, под сегментом
будет пониматься любая цепочка букв от пробела до про-
бела с проставленным знаком ударения.
Следует различать конкретный сегмент — эле-
мент внешней стороны некоторого конкретного текста (за-
нимающий в пей определенное место) и абстрактный
сегмент — понятие, возникающее в силу так называемой
абстракции отождествления (т. е. абстракции, позволя-
ющей пам говорить о двух одинаковых объектах как об
одном и том же объекте)... Так, в приведенном выше при-
мере слово «слово» означает абстрактный сегмент (по-
скольку первая и третья единица внешней стороны текста
рассматриваются как одна и та же единица). Ср. другой
пример: Во фразе «три его три минуты» первые три слова
трехбуквенные, а последнее — шестибуквенное. Здесь
«слово» означает конкретный сегмент. При этом можно
сказать, что первый и третий конкретные сегменты во
фразе три его три минуты одинаковы и являются предста-
вителями одного и того же абстрактного сегмента \ а пер-
вый и второй конкретные сегменты в этой фразе неодина-
ковы и являются представителями разных абстрактных
сегментов.
3—4. Слово как двусторонняя единица текста (т. е.
как единица, обладающая и выражением и содержанием).
В этом значении мы будем употреблять термин слово-
форма. Как и в случае сегментов, следует различать
конкретные и абстрактные словоформы. Вот пример, ког-
да «слово» означает конкретную словоформу: Во фразе
«мчатся тучи, вьются тучи» четыре слова, из которых пер-
вое и третье — глаголы в настоящем времени, а второе и
четвертое — существительные во множественном числе.
Вторая и четвертая конкретные словоформы во фразе
мчатся тучи, вьются тучи одинаковы 1 2 и служат предста-
1 Конкретные сегменты считаются одинаковыми, если они об-
стоят из одинаковых и одинаково расположенных букв и имеют
одинаково расположенный знак ударения.
2 Внешней стороной конкретной словоформы служит конкрет-
ный сегмент (в исключительных случаях — комбинация конкрет-
ных сегментов или часть конкретного сегмента; <...>). Две конк-
322
вителями одной и той же абстрактной словоформы, а пер-
вая и третья словоформы фразы три его три минуты неоди-
наковы (поскольку имеют — при одинаковой внешней
стороне — различные внутренние стороны) и потому суть
представители разных абстрактных словоформ. Приведем
пример, в котором «слово» означает абстрактную слово-
форму: Слово «брал» и слово «брали» переводятся на ан-
глийский язык одним и тем dice словом «took». Словоформы
(абстрактные и конкретные) мы будем называть иначе
синтагматическими словами (абстрактными и
конкретными).
5. Слово как единица словаря, т. е. как двусторонняя
внетекстовая единица языка, возникающая па основе ана-
лиза всех текстов данного языка. Ср. следующий пример:
«Брал» и «брали» — одно и то же слово русского языка.
Такое понимание слова «слово» воплощается в термине
лексема. Вместо этого термина мы будем употреблять
также — в качестве равнозначного — термин парадиг-
матическое слово.
Элементы значения
§ 1.3. Внутренняя часть каждой словоформы может
быть разделена на отдельные части — элементы з н а-
ч е н и я. Формального определения термину «элемент
значения» не дается. Поясним на примере, что имеется
здесь в виду. Рассмотрим словоформу домиком. Ее внут-
реннюю сторону можно расчленить на ряд элементов зна-
чения. А именно, эта словоформа:
1)	означает вообще предмет;
2)	означает нечто неодушевленное;
3)	означает предмет определенпого вида;
4)	означает нечто маленькое;
5)	информирует о том, что имеется в виду один пред-
мет (а не несколько);
6)	допускает, например, словосочетания белым доми-
ком, любуюсь домиком, перед домиком и не допускает
хорошо домиком (иначе говоря, принадлежит к классу
словоформ с синтаксическими функциями существитель-
ного) ;
ретные словоформы считаются одинаковыми, если они имеют одну
и ту же внутреннюю сторо(ну и одинаковые внешние стороны.
11*	323
7)	допускает, например, словосочетания белым доми-
ком или домиком, который стоит на горе, и пе допускает
белой домиком, или домиком, которое стоит на горе (т. е.
относится к мужскому роду);
8)	допускает, например, словосочетание домиком, ко-
торый я построил (этот элемент значения можно назвать
«синтаксической неодушевленностью»);
9)	допускает, например, словосочетание белым доми-
ком и не допускает белыми домиком (этот элемент значе-
ния можно назвать «синтаксическим ед. числом»);
10)	допускает, например, словосочетания любуюсь до-
миком, доволен домиком, стою перед домиком, и не допу-
скает стою в домиком, лишился домиком (этот элемент
значения можно условно назвать «подчиненным Т. паде-
жом») ;
11)	допускает, например, словосочетание белым доми-
ком и не допускает белому домиком (этот элемент значе-
ния можно условно назвать «подчиняющим Т. падежом»).
Важно подчеркнуть, однако, что выделение тех или
иных элементов существенно зависит от выбранного спо-
соба описания и поэтому не полностью избавлено от про-
извола. Так, выделение элементов значения в приведенном
примере соответствует принятому в настоящей книге спо-
собу описания русского именного словоизменения. Для
других целей может потребоваться и несколько иное
выделение; в частности, некоторые из выделенных элемен-
тов значения (например, элемент 3) можно расчленить; са-
мостоятельными элементами значения могут быть приз-
наны также некоторые более топкие синтаксические свой-
ства дайной словоформы.
Всякий элемент значения входит в некоторый ряд
однородных с ним (и противопоставленных ему)
элементов. Так, элемент значения «единичность» (№ 5)
входит в ряд «единичность — множественность», элемент
значения «мужской род» (№ 7) — в ряд, состоящий из
родов, и т. п. Формального определения понятию однород-
ности не дается.
Для всякой словоформы должно соблюдаться следу-
ющее основное требование: ее внутренняя сторона не мо-
жет содержать двух или более однородных элементов зна-
чения.
324
Номинативные и синтаксические элементы значения
§	1.4. Элементы значения всякой словоформы могут
быть отнесены к одному из двух классов — классу номи-
нативных элементов или классу синтаксических
элементов. Номинативные элементы образуют в своей со-
вокупности номинативное значение словофор-
мы, а синтаксические элементы — ее синтаксичес-
кое значение. Так, в приведенном выше анализе
словоформы домиком номинативными являются элемен-
ты 1—5, а синтаксическими — элементы 6—11.
Формального определения номинативных и синтакси-
ческих элементов не дается. На неформальном уровне
укажем, что здесь имеется в виду то противопоставление,
которое называют также противопоставлением несинтакси-
ческого и синтаксического или противопоставлением лек-
сического и синтаксического... Различие между этими
двумя типами значений можно в наиболее общей форме
передать так: номинативное значение непосредственно от-
ражает («называет») внеязыковую действительность
(предметы, события, признаки, отношения и т. д.); син-
таксическое значение отражает лишь способность слово-
формы вступать при построении фразы в определенные
типы синтаксической связи с определенными классами
словоформ 3 * * * * В.
Грамматические и неграмматические элементы значения
§	1.5. Независимо от предшествующего деления эле-
ментов значения па номинативные и синтаксические, их
можно разделить по другому основанию на следующие два
3 Неверно было бы считать, что синтаксические элементы зна-
чения словоформ вообще не участвуют в отражении внеязыковой
действительности. Так, например, атрибутивная синтаксическая
связь между словоформами белый и дом в словосочетании белый
дом отражает внеязыковое отношение между домом и белизной (а
именно то, что свойство белизны принадлежит до)му). Однако здесь
означающим для внеязыкового отношения принадлежности являет-
ся нечто, что существует именно в словосочетании белый дом и пе
может быть про|сто разложено на две части, принадлежащие соот-
ветственно словоформам белый и дом. Таким образом, синтаксичес-
кие элементы значения словоформ участвуют в отражении дейст-
вительности лишь в качестве средства построения означающих
другого уровня (ср. фонемы как средство; построения морфем).
В связи с этим следует признать обоснованным взгляд, согласно
которому сам термин «значение» не должен применяться к синтак-
сическим элементам внутренней стороны словоформ (поскольку
эти элементы сами по себе ничего не обозначают). <...>
325
класса: грамматические элементы й й ё г р а М М а-
т и ч е с к и е элементы. Грамматические элементы значе-
ния словоформы образуют в своей совокупности грам-
матическое значение этой словоформы, а неграм-
матические — ее н е г р а м м а т и ч е с к о е значение.
В примере, приведенном в § 1.3, грамматическими явля-
ются элементы 5—11, а цеграмматическими — элементы
1—4.
Формального определения грамматических и неграм-
матических элементов пе дается. На неформальном уров-
не укажем, что практически мы исходим в этом вопросе
из следующих представлений. Грамматическими могут
быть как синтаксические, так и номинативные элементы
значения. Чтобы элемент значения был признан грамма-
тическим, он должен прежде всего удовлетворять требо-
ванию обязательпост и... которое состоит в следу-
ющем. Ряд однородных элементов значения считается обя-
зательным для некоторого класса словоформ, если в любой
словоформе этого класса содержится какой-нибудь из
членов данного ряда. Элемент значения считается обяза-
тельным для некоторой словоформы, если его ряд обязате-
лен для класса словоформ, в который она входит. Посколь-
ку, однако, одна и та же словоформа может входить в
разные классы словоформ, обязательность или необязатель-
ность некоторого элемента значения для одной и той же
словоформы, вообще говоря, зависит от того, какой класс
словоформ рассматривается нами как выделенный. Если
принять в качестве выделенного класса совокупность всех
словоформ русских существительных, то, например, для
словоформы волчицам обязательными следует признать, в
частности, синтаксический элемент «женский род» и но-
минативный элемент «множественность» (поскольку вся-
кая словоформа русского существительного относится к
какому-то роду... и имеет значение либо одного предмета,
либо нескольких); напротив, номинативный элемент
«женский пол» для этой словоформы не обязателен (не
всякое русское существительное означает либо самца, ли-
бо самку).
Замечание. Когда речь идет о номинативных элементах
значения, вопрос об их обязательности часто бывает нелегко ре-
шить. Прежде всего, трудно отличить так называемый немаркиро-
ванный член противопоставления от отсутствия самого противопо-
ставления (например, едипочность от отсутствия указаний о коли-
честве предметов). В лингвистической практике решение такого
вопроса связывается с характером внешнего выражения рассмат-
риваемых элементарных значений — прежде всего с наличием или
326
отсутствием соответствующих морфологических показателей (мор-
фем), а также с тем, насколько последовательно эти показатели
используются. Правда, указанная выше трудность может сохранить-
ся и па морфологическом уровне, где опа предстает как про-
блема различия между так называемым пулевым показателем и
отсутствием какого бы то ни было показателя. Здесь, однако, мы
эти вопросы не рассматриваем, поскольку предполагается, что все
элементы значения всех словоформ уже каким-то образом выде-
лены.
Соблюдение требования обязательности достаточно для
признания грамматическим синтаксического элемента зна-
чения. Для номинативного элемента значения, кроме того,
необходимо соблюдение требования регулярности,
которое состоит в следующем. Ряд однородных номинатив-
ных элементов значения считается регулярным для неко-
торого класса словоформ, если все словоформы этого клас-
са (или по крайней мере подавляющее их большинство)
можно разбить на группы, такие, что в каждую входит
столько словоформ, сколько номинативных элементов со-
держит данный ряд, и внутренняя сторона этих словоформ
различается только номинативными элементами из данно-
го ряда. Номинативный элемент значения считается регу-
лярным для словоформы, если его ряд регулярен для клас-
са словоформ, в который она входит. Разумеется, регуляр-
ность, как и обязательность, зависит от принятого
выделения класса словоформ. Если рассматривать, как и
выше, класс, состоящий из всех словоформ русских сущест-
вительных, то, например, номинативный элемент «множест-
венность» будет признан регулярным для словоформы
волчицам (поскольку практически для любой словофор-
мы существительного можно построить словоформу про-
тивоположного числа); напротив, номинативный элемент
«одушевленность» нерегулярен для этой словоформы (по-
скольку для словоформы существительного обычно нельзя
построить словоформу, отличающуюся от нее только по
признаку одушевленности — неодушевленности).
Неграмматические номинативные элементы значения
словоформ мы будем называть собственно номи-
нативными. В примере, приведенном в § 1.3, это
элементы 1—4. Совокупность собственно номинативных
элементов значения словоформы образует ее с о б с т в е п-
н о номинативное з п а ч е и и е.
Граммемы и грамматические категории
§	1.6. Два элемента значения могут оказаться связан-
ными таким образом, что в любой словоформе они либо
оба присутствуют, либо оба отсутствуют. Такие элементы
будем называть сопряженными ДРУГ с другом. Так,
для широго класса словоформ сопряжены между собой
элементы 1 и 6, 2 и 8, 5 и 9, 10 и 11 из примера, приведен-
ного в § 1.3.
Некоторые ряды однородных элементов находятся друг
с другом во взаимно-однозначном соответствии, так что
каждый элемент одного ряда сопряжен с соответствующим
элементом другого ряда. В таком соответствии находятся,
например, такие ряды:
1)	РЯД «семантическая одушевленность — семантиче-
ская неодушевленность» и ряд «синтаксическая одушев-
ленность — синтаксическая неодушевленность»;
2)	ряд «единичность — множественность» и ряд «син-
таксическое ед. число — синтаксическое мн. число»;
3)	ряд «подчиненных» падежей и ряд «подчиняющих»
падежей.
Особый интерес для нас будут представлять параллель-
ные ряды однородных грамматических элементов (таковы,
например, ряд «единичность — множественность» и ряд
«синтаксическое ед. число — синтаксическое мп. число»).
Члены каждого из этих рядов естественно объединяются
с сопряженными с ними членами параллельного ряда в па-
ры сопряженных элементов. Эти пары оказываются одно-
родными друг другу в том смысле, что будут порознь одно-
родны их составные части.
Введем теперь важное для дальнейшего понятие грам-
мемы... Граммемой мы будем называть всякий от-
дельный грамматический элемент значения, для которого
не нашлось сопряженного с ним грамматического же эле-
мента, а также всякую пару сопряженных между собой
грамматических элементов.
Совокупность всех однородных между собой граммем
называется грамматической категорией. При-
меры грамматических категорий: число (как обозначение
совокупности граммем «ед. число» и «мн. число»), падеж,
РОД и т. д.
Замечание. Как известно, термину «грамматическая кате-
гория» в разных лингвистических работах придается разный смысл.
Основное расхождение состоит в том, что в одних работах грамма-
328
тическими категориями называются лингвистические объекты
типа «мужской род», «ед. число]» и т. д., т. е. то, что мы называли
выше граммемами, а в других — лингвистические объекты типа
«род», «число» и т. д. В некоторых работах этот термин применяет-
ся к объектам обоего рода. В данной работе допускается только
словоупотребление второго типа.
Основная зависимость, связывающая грамматические
значения словоформ и грамматические категории, состоит
в том, что грамматическое значение словоформы может со-
держать не более одной граммемы одной и той же грам-
матической категории. (Это — следствие из сформули-
рованного в конце § 1.3 требования о невозможности двух
однородных элементов в одной словоформе). Так, напри-
мер, в грамматическое значение словоформы не могут
одновременно входить граммемы «Д. падеж» и «П. падеж»,
«ед. число» и «мн. число» и т. д.
Парадигма
§ 1.8.	Совокупность всех грамматических значений,
представленных у некоторой лексемы или дополнитель-
но приписанных ей, с указанием для каждого из них, ка-
кая словоформа (или словоформы) этой лексемы имеет
данное грамматическое значение, называется парадиг-
мой данной лексемы. Таким образом, парадигма ставит
в соответствие друг другу грамматические значения и сло-
воформы. При этом обычно грамматическому значению со-
ответствует ровно одна словоформа. Несколько словоформ
соответствуют одному грамматическому значению, только
если они являются вариантами друг друга. Наконец, неко-
торым грамматическим значениям (а именно, всем допол-
нительно приписанным) не соответствует никакой слово-
формы. В дальнейшем мы будем часто пользоваться сле-
дующим образным представлением парадигмы: парадигма
есть набор клеток, каждая из которых имеет в качестве
названия некоторое грамматическое значение и содержит
одну словоформу (нормальный случай) или несколько сло-
воформ (являющихся вариантами друг друга) или ничего
пе содержит (так называемая пустая клетка). <...>
Используя равнозначность терминов «лексема» и «(пара-
дигматическое) слово», мы будем в дальнейшем говорить:
«парадигма данного слова», «парадигма слова волк» и т. п.,
а также сокращенно — «парадигма волк» и т. п. Сокраще-
ние последнего типа позволяет также вообще пользовать-
329
ся термином «парадигма» без уточнения в родительном
падеже (т. е. в значении «парадигма некоторого слова») 4.
Словоизменительные и классифицирующие грамматические
категории
§ 1.9.	Мы будем говорить, что грамматическая катего-
рия является словоизменительной для данной
парадигмы, если в грамматических значениях, представ-
ленных в этой парадигме, встречается пе менее двух раз-
ных граммем этой грамматической категории. Мы будем
говорить, что грамматическая категория является клас-
сифицирующей5 для данной парадигмы, если в грам-
матических значениях, представленных в этой парадигме,
встречается ровно одна граммема этой грамматической ка-
тегории...
Примеры словоизменительных грамматических кате-
горий: падеж и число у слова волк; род, число и падеж у
слова новый. Пример классифицирующей грамматической
категории: род у слова волк.
Из данных выше определений вытекает, в частности,
следующее. Любые две словоформы одной парадигмы, не
являющиеся вариантами друг друга, противопоставлены
по одной или нескольким словоизменительным граммати-
ческим категориям. В то же время никакие две словофор-
мы одной парадигмы не противопоставлены по классифи-
цирующей грамматической категории. Таким образом,
граммемы словоизменительных грамматических категорий
характеризуют отдельные словоформы парадигмы, про-
тивопоставляя их другим словоформам той же парадигмы.
Граммема классифицирующей грамматической категории,
напротив, характеризует парадигму в целом, противопо-
ставляя ее другим парадигмам.
Словоизменительное грамматическое значение
(грамматическая форма)
§ 1.10.	Во многих случаях приходится рассматривать
отдельно ту часть грамматического значения словоформы,
4 Заметим, что в связи с этим в некоторых контекстах термины
«парадигма» и «слово» («лексема») оказываются практически
равнозначными.
5 Термин «классифицирующая» следует рассматривать как со-
кращение от «словоклассифицирующая»; именно противопоставле-
ние «словоизменительная — словоклассифицирующая» ясно пока-
зывает идею, определившую такой, а не иной выбор терминов.
330
которая состоит только из граммем словоизменительных
грамматических категорий. Мы будем называть ее слово-
изменительным грамматическим значе-
нием словоформы. Например, словоизменительное грам-
матическое значение словоформы волкам — «Д. мп.».
Словоизменительное грамматическое значение может быть
названо также грамматической формой; в таком
использовании этого не всегда одинаково понимаемого тер-
мина 6 мы следуем за А. И. Смирпицким... Следует учиты-
вать, однако, что этот термин предполагает несколько иное
словоупотребление: так, можно сказать, что словоформа
волкам имеет словоизменительное грамматическое значе-
ние «Д. мн.» или что слово волк стоит в данном случае в
грамматической форме «Д. мп.». В более общей форме:
словоформа слова А, имеющая словоизменительное грам-
матическое значение х,— это то же самое, что слово А в
грамматической форме х.
Грамматический разряд слов
§ 1.11.	Набор словоизменительных грамматических
значений ( = грамматических форм), представленных в па-
радигме некоторого слова, называется парадигмати-
ческой схемой этого слова7. Парадигматическая
схема слова в точности совпадает с совокупностью назва-
ний всех клеток его парадигмы. Парадигматическая схема
может мыслиться и как самостоятельный объект, в отвле-
чении от конкретных парадигм.
Совокупность всех слов, имеющих одинаковую пара-
дигматическую схему, называется грамматическим
разрядом слов... Очевидно, что грамматическая кате-
гория, являющаяся словоизменительной для некоторого
слова, является таковою и для всего грамматического раз-
ряда слов, в который это слово входит.
Вообще говоря, в каждом грамматическом разряде слов
могли бы быть представлены свои грамматические катего-
рии, не совпадающие с грамматическими категориями дру-
гих разрядов слов. Обычно, однако, грамматические кате-
6 Шире распространено понимание грамматической формы как
выражения грамматического значения (пе только словоизмени-
тельного) внешними средствами; иногда грамматической формой
называют само грамматическое значение. Очень часто грамматиче-
скими формами называют словоформы. <...>
7 Термин А. И. Смирницкого...
331
гории русских имен описываются иначе: например, грам-
матическая категория падежа признается у всех разрядов
имен. В связи с этим мы будем различать так называемые
частные и обобщенные грамматические категории. Част-
ная грамматическая категория — это грамматическая
категория в определенном грамматическом разряде слов.
Обобщенная грамматическая категория — это сово-
к^пность частных грамматических категорий, имеющих в
определенном описании одинаковое название. Такое тер-
минологическое разграничение необходимо прежде всего
потому, что... совпадение названий у разных частных грам-
матических категорий не есть нечто, с необходимостью вы-
текающее из фактов языка, а должно рассматриваться (по
крайней мере, в части случаев) как результат применения
определенных принципов описания. Иначе говоря, одно-
именные (в существующих описаниях) частные грамма-
тические категории могли бы рассматриваться и как раз-
ные категории.
ВИНОГРАДОВ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ (1895-1969)
Выдающийся советский лингвист, литературовед, блестящий
текстолог. Доктор филологических наук, профессор, академик Ака-
демии паук СССР, член ряда зарубежных академий. Лауреат Госу-
дарственной премии СССР.
Окончил в Петрограде одновременно историко-филологический
и археологический институты (1918). С 1920 г. начал педагогическую
деятельность. Был профессором Петроградского и Московского уни-
верситетов и ряда других вузов. Более четверти века возглавлял
кафедру русского языка Московского университета. С 1950 г. акаде-
мик-секретарь Отделения литературы и языка АН СССР. Почти
два десятилетия В. В. Виноградов — директор сначала Института
языкознания, а затем Института русского языка АН СССР. С 1952 г.
он главный редактор журнала «Вопросы языкознания». Был пред-
седателем Советского комитета славистов, Международного коми-
тета славистов, президентом Международной ассоциации препода-
вателей русского языка и литературы.
В. В. Виноградов известен прежде всегц своими капитальными
трудами в области русского языкознания. Грамматика и стилисти-
ка, лексика и фонетика, поэтика и текстология, язык писателей и
история языкознания — это неполный перечень областей научных
изысканий В. В. Виноградова. Он создатель такой научной и учеб-
ной дисциплины, как истфия русского литературного языка.
В. В. Виноградов опубликовал свыше 300 работ, среди которых
ряд книг и монографий, в частности «Очерки по истории русского
литературного языка XVII—XIX вв.» (1938), «Язык Пушкина»
(1935), «Стиль Пушкина» (1941), «Русский язык. Грамматическое
учение о слове» (1947; 2-е изд.— 1972), «О языке художественной
литературы» (1959), «Проблема авторства и теория стилей» (1961),
«Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика» (1963), «Сюжет и
332
стиль» (1963) и др. Посмертно изданы работы «О теории художест-
венной речи» (учебное пособие, 1971), «История лингвистических
учений» (учебное подобие, 1978), «Проблемы русской стилистики»
(1981). Издаются также «Избранные труды» В. В. Виноградова.
Уже вышло из печати пять томов: «Исследования по русской грам-
матике» (1975), «Поэтика русской литературы» (1976), «Лексиколо-
гия и лексикография» (1977), «История русского литературного
языка» (1978), «О языке художественной про|зы» (1980). В томах,
посвященных лингвистическим вопросам, содержится библиография
работ В. В. Виноградова.
В. В. Виноградов был одним из составителей «Толкового слова-
ря русского языка» под ред. Д. И. Ушакова, членом редколлегии
семнадцатитомного «Словаря русского литературного языка» и
«Словаря языка Пушкина». Принимал активное участие в написа-
нии учебников и учебных пособий для вузов.
Труды В. В. Виноградова — целая эпоха в науке о русском
языке. Многие его научные положения получили широкое призна-
ние в русской лингвистической науке и нашли воплощение в учеб-
ных пособиях по русскому и другим славянским языкам.
Предикативность и интонация сообщения как основные
грамматические признаки предложения *
30.	Изучая правила составления предложений, синтак-
сис прежде всего должен выяснить, как слова и слово-
сочетания, объединяясь в структуре предложения в качест-
ве его членов, образуют предложение — эту основную
синтаксическую единицу языкового общения, и в чем за-
ключаются характерные конструктивно-грамматические
признаки предложения. В пашей отечественной граммати-
ческой науке выдвинуты два общих характерных признака
предложения в русском языке, хотя их взаимоотношение
и взаимодействие до настоящего времени остаются не впол-
не определенными. Это — интонация сообщения и предика-
тивность, т. е. совокупность таких грамматических катего-
рий, которые определяют и устанавливают природу пред-
ложения как грамматически организованной единицы
речевого общения, выражающей отношение говорящих к
действительности и воплощающей в себе относительно за-
конченную мысль.
Обычно говорится, что слова и словосочетания, сое-
диненные в предложении посредством тех же приемов
согласования, управления и примыкания, которые харак-
терны для словосочетаний, без соответствующей органи-
зации их интонационными средствами еще пе представ-
ляют собой сообщения. Пптопацпоппымп средствами
* Грамматика русского языка: Синтаксис.-- М., 1960.— Т. 2,
ч. 1.- С. 76—83.
333
устанавливается коммуникативное значение слов в пред-
ложении, производится членение предложения и осуще-
ствляется его внутреннее единство. Благодаря интонации
не только соединения слов, но и отдельные слова могут
приобрести значение предложений. <...>
Можно сомневаться в том, что в каждом предложе-
нии, даже в предложении резко эмоционального, грамма-
тически нерасчленепного характера, вроде Ну и ну! То-
то! Ваня! Еще бы! Вот тебе на! Ай, ай, ай! и т. п., выража-
ется предикативное сочетание субъекта и предиката, но
нельзя сомневаться в том, что этим выражениям или вы-
сказываниям присуща интонация сообщения. Таким обра-
зом, интонация является грамматическим средством
оформления предложения и выступает в качестве одного
из постоянных характерных признаков предложения.
Именно в этом признаке — в наличии интонации сообще-
ния — заключается одно из коренных отличий предложе-
ния от словосочетания.
Различием интонаций определяются основные функ-
циональные и вместе с тем модальные типы предложе-
ний — предложения повествовательные, вопросительные и
побудительные. <...>
Главными интонационными средствами, выполняющи-
ми основные функции в организации предложения и в вы-
ражении его содержания, являются ударение и мелодика.
Будучи существенным, неотъемлемым признаком предло-
жения, интонация, однако, не исчерпывает грамматиче-
ской сущности предложения и своими вариациями не оп-
ределяет и не создает всего многообразия видов предло-
жений в русском языке. Ведь если даже признать, что
интонация является самым непосредственным, единст-
венным, безусловно необходимым способом выражения
законченности мысли, а следовательно, и самым главным
признаком «единицы языкового общения» (т. е. предло-
жения), то все же нельзя обойтись без ответа на вопрос:
все ли слова и формы слов, все ли словосочетания и их
формы могут непосредственно с помощью соответствую-
щей интонации становиться «единицами речевого обще-
ния» (т. е. предложениями или «фразами», как выража-
ются некоторые языковеды), или же необходимы
какие-нибудь дополнительные способы формально-грамма-
тической организации речевого целого, быть может, даже
разные в разных условиях?
31.	Интонация сама по себе, т. е. вне словесного со-
держания, вне отношения речи к действительности, мы-
334
ели пе выражает. Интонация не является средством фор-
мирования и воплощения мысли. Без слов опа может
быть выразительной, но не является содержательной,
т. е. не служит материальной оболочкой мысли.
Вот почему авторы наших грамматик, особенно те,
которые осознали неправомерность и ошибочность как
смешения предложения с суждением, так и полного отры-
ва предложения от суждения, старались установить
структурные формально-грамматические признаки пред-
ложения в русском языке (так же, как и в других язы-
ках) и выделить грамматические категории, типичные
для предложения. Сначала в качестве такого структур-
ного формально-грамматического признака предложения
выдвигалась личная форма глагола (verbum finitum).
Следовательно, в основу определения предложения пола-
галась морфологическая категория глагола и тем самым
как бы ставился знак равенства между глаголом и ска-
зуемым. Значительная часть современных синтаксиче-
ских теорий в области изучения русского языка продол-
жает и теперь ставить общее определение структуры
предложения в зависимость от наличия (реального или
потенциального) verbum finitum, т. е. глагольных форм,
имеющих значение лица, времени и наклонения (эти
формы и получают название предикативных форм глаго-
ла или форм сказуемости). Таким образом, выдвижение
глагола на роль организатора предложения объясняется
пе только преобладанием, особенной употребительностью
глагольных типов предложения, но и тем обстоятельст-
вом, что в личных формах глагола непосредственно, на-
глядно, морфологически выражены те грамматические
категории лица, времени и модальности, с которыми свя-
зано понятие синтаксической предикативности как суще-
ственного признака предложения. Но при таком чисто
морфологическом подходе синтаксическое учение о пред-
ложении в целом получало односторонний и искаженный
характер: оно не отражало всего многообразия струк-
турно-грамматических форм предложения в русском
языке.
Глагольный тип предложения не только ставился в
центре русского синтаксиса, по и подавлял все другие
типы и виды предложений. Вообще «морфологизм» в чи-
стом виде как принцип построения теории предложения
не может привести к пониманию всего разнообразия
структурных типов предложений. Дело в том, что со стру-
ктурой предложения связаны свои особые спнтакси-
335
ческие категории, базирующиеся на морфологических
категориях, но далеко выходящие за их пределы. Катего-
рии времени и модальности, а также — в широком
синтаксическом понимании — и категория лица, т. е. кате-
гории, выражающие отношение сообщения к действитель-
ности и подводимые под общее понятие «предикативно-
сти», могут быть свойственны предложению в целом —
независимо от наличия глагола в его составе. Так, без-
глагольные односоставные предложения представляют
собой единицы речевого общения, грамматически органи-
зованные на основе тех же категорий модальности и вре-
мени, даже если они содержат лишь одно единственное
понятие пли представление, соответствующим образом
соотнесенное с действительностью (папр.: Мороз, Тише!
Внимание! и др.).
Среди одночленных (или односоставных) предложе-
ний есть предложения, функция которых сводится к про-
стому утверждению или отрицанию, выражению согласия
или несогласия или к общей экспрессивно-модальной
оценке предшествующего высказывания. Это — предло-
жения, основу которых составляют утвердительные или
отрицательные слова — да и нет, модально окрашенные
слова и частицы (типа Разве? Едва ли! Может быть! Ко-
нечно! Вероятно! и т. п.), междометия и слова, близкие к
междометиям. Внутренняя сущность ярко сказывается в
том, что иногда в диалогической речи они становятся
своеобразными заместителями глагольного сказуемого с
присущими ему значениями времени, лица и наклонения,
напр.:— А в прошлом году вы имели отпуск? — В прош-
лом году да; — Ас мамой ты согласна остаться? — С ма-
мой да, а с тобой нет! <...>
Таким образом, значение и назначение общей катего-
рии предикативности, формирующей предложение, за-
ключается в отнесении содержания предложения к дейст-
вительности. В этом и состоит различие между словом
зима со свойственным ему лексическим значением и пред-
ложением Зима в таком пушкинском стихе: Зима. Что
делать нам в деревне? На этот характерный признак
предложения обращали внимание и многие лингвисты
прошлого, хотя и не всегда правильно его истолковыва-
ли. Так, И. Рис считал, что главным признаком, отличаю-
щим предложение от словосочетания, является выраже-
ние в предложении того, как относится содержание пред-
ложения к действительности. Он писал: «Становящееся
соединение, форма образования предложения, происхо-
336
дящее в данный момент (впервые или повторно) соотне-
сение (Zuordnung) оказывается необходимым проявле-
нием свойственных именно ему (предложению) задачи и
функции: выработки отношения содержания представле-
ний к действительности». Если в этом рассуждении от-
влечься от субъективно-идеалистического истолкования
мыслительной сущности предложения как сочетания
представлений, то останется верная мысль о соотнесен-
ности содержания высказывания с действительностью
как основном признаке предложения.
В том же направлении старался найти основные
свойства предложения и чешский языковед В. Матезиус.
По его словам, «предложение — это элементарное вы-
сказывание, в котором говорящий активно и притом та-
ким способом, который с формальной точки зрения вы-
зывает впечатление обычности и субъективной полноты
(законченности), относится к какому-нибудь факту».
32.	Общее грамматическое значение отнесенности ос-
новного содержания предложения к действительности,
составляющее сущность категории предикативности, рас-
членяясь, выражается в синтаксических категориях
модальности, времени и лица. Именно эти категории при-
дают предложению конкретность и актуальность основ-
ного средства общения. В конкретном предложении зна-
чения лица, времени, модальности устанавливаются с
точки зрения говорящего лица. Но сама эта точка зре-
ния определяется объективным положением говорящего
лица в момент речи по отношению к собеседнику и к вы-
ражаемому в предложении «кусочку» действительности.
Если категория предикативности выражает общую
соотнесенность содержания предложения с действитель-
ностью, то отношение сообщения, содержащееся в пред-
ложении, к действительности есть прежде всего мо-
дальное отношение. То, что сообщается, может мыслить-
ся говорящим как реальное, наличное в прошлом или в
настоящем, как реализующееся в будущем, как жела-
тельное, требуемое от кого-нибудь, как потенциальное,
как недействительное и т. д. Формы грамматического
выражения такого рода отношений содержания речи к
действительности и составляют синтаксическое существо
категории модальности. Категорией модальности опреде-
ляются различия между разными модальными типами
предложения. Кроме форм глагольных наклонений, кате-
гория модальности выражается модальными частицами
и словами, а также особыми формами интонаций. Извест-
337
по, например, сложное и тонкое разнообразие модальных
красок инфинитивных предложений. Модальность инфи-
нитивных предложений определяется самой формой ин-
финитива и интонацией, а усиливается и дифференциру-
ется частицами. Характерно для модальных функций
этих предложений и то обстоятельство, что они обознача-
ют действие, которое совершится в будущем или должно
совершиться по воле говорящего лица.
[София] Вот вас бы с тетушкою свестъ. Чтоб всех зна-
комых перечесть. Гриб., Горе от ума, д. 1, явл. 7; Одну
минуту, еще одну минуту видеть ее, проститься, пожать
ее руку... Лерм., Кн. Мери; Не расти траве После осени;
Не цвести цветам Зимой по снегу. Кольц., Русская пес-
ня [Ах, зачем меня Силой выдали...] <...>
С категорией модальности тесно связана категория
времени.
Предложение как форма сообщения о действительно-
сти включает в себя синтаксическое значение времени.
Это значение создается не только формами времен гла-
голов, кратких прилагательных и категории состояния
(с помощью связки), но и глагольными формами накло-
нения, а также формой инфинитива — при известных ин-
тонациях — для выражения события, относящегося к
будущему, в связи с той или иной модальной окраской;
в сообщениях же о настоящем или о прошлом, изобра-
жаемом как наличное,— также отсутствием морфологи-
ческой формы с грамматическим значением времени.
Синтаксическое значение времени, создаваемое си-
туацией и контекстом речи, присуще и таким предложе-
ниям, как Огонь! — в значении 1) «стреляй!», 2) «зажги
огонь» или «принеси огня», 3) «виден огонь», Брр! — в
значении «холодно» или «я озяб»; Пора, пора! Минуту
внимания! Тишина и т.п. В вопросо-ответных предложе-
ниях, составляющих парное единство, в ответе значение
времени нередко предопределено предшествующим во-
просительным предложением.
Так как предложение как основная форма речевого
общения служит одновременно и средством выражения
мысли для говорящего лица и орудием понимания вы-
сказанной мысли для лица слушающего, то структура
предложения, естественно, включает в себя и разные
способы выражения синтаксической категории лица (ес-
ли пе иметь в виду в основном словообразовательную ка-
тегорию лица в системе имен существительных, подчи-
ненную категории предметности и противопоставленную
338
категории не-лица). Как известно, в русском языке грам-
матическая категория лица, связанная с характеристи-
кой отношения речи к говорящему (или говорящим), к
собеседнику (или собеседникам) и к посторонним пред-
метам речи, к тому третьему, о чем может идти речь, вы-
ражается главным образом формами местоимений и
глагола. В строго определенных типах предложений отно-
шение к лицу может выражаться также посредством осо-
бых интонаций, например требования, побуждения,
просьбы, приказа или упрека, желания и т. п.: И, полно,
что за счеты... Крыл., Демьянова уха; [Лиза] А вам, иска-
телям невест, Не нежиться и не зевать бы... Гриб., Горе
от ума, д. IV, явл. 12; Полно врать пустяки... Пушк., Кап.
дочка, гл. III; Еду, еду в чистом поле... Пушк., Бесы; Про-
щай, свободная стихия! Пушк., К морю; Будь гражда-
нин! Служа искусству, Для блага ближнего живи...
Некр., Поэт и гражданин. Ср. предложения типа Спаси-
бо; Вон! Прочь! Сюда! Долой поджигателей войны! и т. д.
Во всяком предложении (к предложениям пе относят-
ся номинативные заглавия, вывески и т. п.) категория
предикативности находит свое полное или частичное вы-
ражение. Способы ее выражения, связанные с синтакси-
ческими категориями лица, времени и модальности, бы-
вают морфологическими, конструктивно-синтаксическими
и интонационно-синтаксическими.
Приведем примеры конструктивно-синтаксических и
интонационно-синтаксических способов выражения пре-
дикативности.
— Огня! — кричат.— Огня! Крыл., Волк на псарне;
Заутра казнь. Пушк., Полтава, песнь вторая; На полном
бегу На бок салазки — и Саша в снегу! Некр., Саша, 2;
— Эй! Воры идут! — закричал я Фингалу.— Украдут,
украдут! Ну, прячь поскорей! Некр., Крестьянок, дети;
[Агния] Погода-то! Даже удивительно. А мы сидим.
А. Остр., Не все коту масленица, сцена I, явл. I; [Нес-
частливцев] Куда и откуда? [Счастливцев] Из Вологды в
Керчь-с... А. Остр., Лес, д. II, явл. 2. <...>
Многообразие форм и способов выражения предика-
тивности, разные виды сочетаний и переплетения синтак-
сических категорий времени и модальности, широкие
возможности выражения отношения говорящего лица к
действительности посредством интонаций модальной ок-
раски, осуществляемое посредством тех же интонаций
эмоционально-волевое воздействие говорящего лица на
слушателя и эмоционально-волевая его реакция на те
339
или иные факты, явления действительности — все это об-
наруживается в разнообразии конкретно языковых форм
(или типов) предложений современного русского языка.
МАТЕЗИУС ВИЛЕМ (1882-1954)
Чешский языковед, профессор англистики в Карловом универ-
ситете в Праге, создатель и президент Пражского лингвистическо-
го кружка. В исследовательский работе обращал преимущественное
внимание па изучение системы языка в синхроническом аспекте.
Одним из первых обосновал синхронический подход к изучению
языка («О потенциальности языковых явлений» — 1941). Занимал-
ся характерологией языка, под которой понимал сопоставление
элементов различных языков для выяснения типических свойств
данного языка. Разработал теорию так называемого актуального
членения предложения, в соответствии с которой предложение в
зависимости от намерения говорящего делится на две части: отно-
сительно известное и новое (предицируемая часть). Подобное чле-
нение может не совпадать с традиционным грамматическим соста-
вом предложения (в качестве предицируемой части могут высту-
пать, например, и второстепенные члены предложения).
Избранные статьи В. Матезиуса собраны в книге «Чешское и
общее языкознание» (1947). Ряд работ В. Матезиуса переведен на
русский язык и опубликован в сборнике «Пражский лингвистиче-
ский кружок» (1967).
В. Матезиус был также одним из первых, кто обратил внима-
ние на важность изучения проблемы актуального членения предло-
жения. Ниже помещена статья В. Матезиуса, в которой излагается
сущность актуального членения предложения, противопоставляе-
мого формальному членению предложения.
О так называемом актуальном членении предложения *
Актуальное членение предложения ** следует противо-
поставлять его формальному членению. Если формальное
членение разлагает состав предложения на его граммати-
ческие элементы, то актуальное членение выясняет способ
включения предложения в предметный контекст, на базе
которого оно возникает. Основными элементами формаль-
ного членения предложения являются грамматический
субъект и грамматический предикат. Основные элементы
актуального членения предложения — это исходная точка
[пли основа] высказывания, то есть то, что является в
данной ситуации известным или по крайней мере может
быть легко понято и из чего исходит говорящий, и ядро
высказывания, то есть то, что говорящий сообщает об
исходной точке высказывания. Актуальное членение пред-
ложения — проблема, на которую лингвистика уже давно
* Пражский лингвистический кружок.— М., 1967.— С. 239—245.
** Статья относится к 1947 г. (прим. сост.).
340
обратила внимание, но она не изучалась систематически,
поскольку пе было выяснено отношение актуального чле-
нения к формальному членению предложения. Больше
всего об актуальном членении предложения писали (хотя
и пе употребляя этого названия) в третьей четверти XIX в.
Уже в 1855 г. французский лингвист Анри Вейль (Henri
Weil) обратил внимание па важность актуального члене-
ния предложения для решения проблемы порядка слов;
над этой темой усердно работали лингвисты, группировав-
шиеся вокруг журнала «Zeitschrift fur Volkerpsychologie».
Важнейшие труды по этому вопросу я анализировал уже
более тридцати лет назад в первой части своей работы
«Studie k dejinam anglickeno slovosledu» («Vestnik Ceske
Akademie», XVI, 1907, стр. 261 и сл.). Исходную точку
высказывания лингвисты называли тогда психологическим
субъектом, а ядро высказывания — психологическим пре-
дикатом. Термины эти пе были удачными, так как, во-пер-
вых, исходная точка высказывания не всегда является его
темой, что, казалось бы, должно вытекать из термина «пси-
хологический субъект», во-вторых, близость терминов «пси-
хологический субъект» и «психологический предикат» ни-
как не способствует четкой дифференциации двух по
существу различных явлений. Психологическая окраска
обоих терминов привела еще и к тому, что вся эта проблема
была вытеснена из поля зрения официальной лингвистики.
Есть о чем сожалеть, ибо как раз отношение между акту-
альным и формальным членением предложения — одно из
самых характернейших явлений в каждом языке.
Как уже говорилось, исходная точка высказывания не
всегда является темой высказывания в распространенном
предложении, хотя нередко та и другая совпадают. Чаще
всего это случается в простом связном высказывании, где
обычно исходным пунктом является тема, вытекающая из
предыдущего предложения. Например: Byl jednou jeden
krai I a ten mel tri syny. Nejstarsino z nich napadlo, ze si
pujdedo sveta hledat nevestu. «Жил-был когда-то один ко-
роль, и было у пего три сына. Старшему из них пришло на
ум пойти но свету искать невесту». Как видно, здесь ис-
ходным пунктом второго предложения служит тема, пред-
ставленная в развернутом виде в первом предложении, а
исходным пунктом третьего предложения выступает тема,
контурно намеченная во втором предложении. В самом на-
чале высказывания, когда еще ничего пе известно, стоит
бытийное предложение с самым общим указанием време-
ни — Byl jednou jeden krai «Жил-был когда-то один ко-
341
роль». С точки зрения актуального членения это предло-
жение можно рассматривать как нерасчленепное выска-
зывание, ибо оно содержит собственно ядро высказывания
с сопутствующими словами. Неопределенное обстоятель-
ство времени jednou «когда-то» целиком оттеснено на зад-
ний план, вследствие чего данное предложение по содер-
жанию целиком равнозначно предложениям, не содержа-
щим подобного обстоятельства времени вообще: Byl jeden
krai a byl tak rozumny, ze vsem zivocichum rozumel, co si
povidali. «Жил-был одни король, и был он такой умный,
что даже всех зверей понимал, о чем они говорили»; Byla
jedna vdova, ta mela dve dcery, Dorlu a Lenke. «Жила одна
вдова, было у нее две дочери, Дорла и Ленка». Иногда та-
кое вводное бытийное предложение снабжается различны-
ми замечаниями, указывающими па разнообразие отноше-
ний, выступающих в начале высказывания. В произноси-
мом высказывании вводное бытийное предложение может
быть связано с изображаемой ситуацией различными вы-
ражениями, общий смысл которых примерно таков: Chcete
па шпё pohadku a tedy ji tedy mate «Хотите от меня сказ-
ку — и вот вы ее имеете». Эти выражения могут меняться
в зависимости от отношения говорящего к цели своего вы-
сказывания: Так byl jednou jeden krai... «Итак, жил-был
когда-то один король...»; Так tedy byl jednou jeden krai
«Так вот, жил-был когда-то один король». Чем простран-
нее эти вступительные замечания, тем скорее они могут
достичь самостоятельности и измениться в предложение
с собственной мелодической концовкой. Например: No tak
tedy. Byl jednou jeden krai «Ну, так вот. Жил-был когда-то
один король». Таким предложением с самостоятельной ме-
тодической концовкой выражается иногда отношение гово-
рящего к тому, что он собирается сказать: «Было — пе бы-
ло: жил-был когда-то один король».
Собственно, для нашей темы самыми важными явля-
ются случаи, при которых для первого предложения ис-
пользуются предметные ситуации, содержащиеся в самом
высказывании. Иногда в предложении, своеобразно пред-
восхищая еще не раскрытую предметную ситуацию вы-
сказывания, отбираются обстоятельства места или време-
ни, которые ставятся в начале бытийного предложения
в качестве исходной топки высказывания. Например:
V jedne zemi pa nova! krai, ktery byl nesmirne boliaty
«В одной стране царствовал король, который был безмерно
богат»; V jednom meste bydlili rodicove a meli tri dcery
«В одном городе жил муж и жена и было у них три доче-
342
ри»; Daleko, az tamhle nekde za cervenym morem, byval
kdysi jeden mlady pan «Далеко, где-то там, за красным
морем, жил-был один молодой господин». Иной раз говоря-
щий вообще обходится без вводного бытийного предложе-
ния и начинает повествование о герое в таком тоне, как
будто бы мы с ним уже давно знакомы, и лишь потом
вследствие недостаточной определенности мы убеждаемся
(иногда вследствие явной неопределенности), что с этим
героем встречаемся впервые. Например: Chuda selka sla do
lesa на stlani. «Бедная крестьянка пошла в лес за травой
для подстилки»; Vavrovi umfela zena «У Вавры умерла
жена»; Myslivec sei jednoho dne na lov «Лесник пошел
однажды на охоту»; Libor byl jediny syn chude vdovy» Ли-
бор был единственным сыном бедной вдовы». Вводные
предложения рассказа, в которых на основе ситуации пе-
реданы обстоятельства места или времени, можно назвать
началом обоснованным, а вводные предложения, в которых
говорится о герое,— началом переносным, ибо, например,
предложение Myslivec sei jednoho dne na lov «Лесник по-
шел однажды па охоту» можно было бы передать двумя
предложениями: Byl jeden myslivec a ten sei jednoho dne
na lov «Жил один лесник, и пошел он однажды на охоту».
Простое предложение бытийного типа Byl jednou jeden
krai «Жил-был когда-то один король» можно назвать на-
чалом пераспрострапенным. Типы вводных предложений,
которые мы здесь установили на примере чешских сказок,
представлены, конечно, и в художественных произведени-
ях — в рассказах и романах.
В отрывистой повседневной речи картина актуального
членения предложения гораздо богаче, чем в речи обрабо-
танной, особенно в письменной форме языка; богатство
такой речи тем более возрастает, чем ближе соприкасаются
в повседневной жизни лица, ведущие беседу. Объясняется
это тем, что в таком случае чрезвычайно обогащается ситу-
ация, на базе которой можно отбирать темы высказывания
или по крайней мере обстоятельства, которые могут стать
исходным пунктом высказывания. К ситуации относится,
собственно, все, что собеседникам известно и что можно
использовать в речи как что-то известное. В случае необ-
ходимости актуализация будет подчеркнута внутренним
указанием, имеющим, естественно, всегда эмоциональную
окраску; по отношению же к присутствующему лицу или
предмету может быть использовано внешнее указание.
(О внутреннем и внешнем указании см. мою работу «Рп-
vlastkove ten, ta, to v hovorove destine».)
343
Из подобных отрывков повседневного разговора отме-
чу, папример, следующие предложения: U Jirsu budou mit
svatbu «У Йпрсов должна быть свадьба»; Zaruba za nami
stavi novych p6t domku «Заруба за нами строит пять но-
вых домов»; Ten vas vchod se mi pranic nelibi «Этот ваш
вход мне совсем не нравится»; Tady ly knihy musi ргус
«Вот эти книги нужно унести». Во временном отношении
всего понятнее настоящее с непосредственным прошедшим
п будущим: Dnes uz k vam neprijdu «Сегодня я к вам уже
пе приду»; Vcera byla sobota a to se vzdycky koupeme
«Вчера была суббота, и мы всегда моемся»; Zitra bude
hezky «Завтра будет прекрасно». Естественно, что частью
данной ситуации всегда является лицо говорящее и лицо,
с которым ведется разговор: Ja pujdu zitra do mesta a kou-
pim ti to. Ту tedy nechces. «Я пойду завтра в город и куп-
лю тебе это. Ты, значит, пе хочешь». За часть данной си-
туации принимается также обобщенное подлежащее, ибо,
как правило, оно связано с опытом, приобретенным гово-
рящим. Например: Lide si па tom moc pochutnavaji «Люди
этим здорово полакомятся»; Nekteri lide jsou takovi, ze
nechteji vubes nic menit «Некоторые люди; таковы, что не
хотят вообще ничего менять». Само собой разумеется, что
и в повседневной речи можно встретиться с началом пере-
носным, как мы назвали его в предыдущем абзаце. В ка-
честве примера приведем следующее предложение: Nejaci
(lide) prijeli ze Strakonic a fikali, ze je tam hotove pozdvi-
zeni «Некоторые (люди) приехали из Стракониц и сказа-
ли, что там настоящий переполох». Очень часто исходный
пункт высказывания содержит не один, а два, три и более
элементов, почерпнутых из ситуации. Однако централь-
ным становится более актуальный из них, а остальные
элементы выступают как элементы сопутствующие. Так, в
предложении Pani Meisnerova to dela bez kvaseni a take se
ji to nezkazilo «Пани Мейснерова делает это без закваски,
и у нее также это не портится» общая ситуация дана в
разговоре о приготовлении малинового сока (на что ука-
зывает местоимение to), п на этом фоне в качестве акту-
ального выступает приобретенный пани Мейснеровой
опыт, также имеющий отношение к данной ситуации.
В предложении Ted’ tam ti lide stoji a povfdaji «Теперь там
эти люди стоят и рассказывают» исходный пункт выска-
зывания содержит три различных элемента данной ситуа-
ции, хотя среди них актуальным является только обстоя-
тельство времени. Ядро высказывания также очень часто
(возможно, как правило) наряду с собственно центром со-
344
держит сопутствующие выражения, которые связаны с
этим центром и связывают последний с исходным пунктом
высказывания. Так, в предложении Zaruba za nami stavi
novych pet domku «Заруба строит за нами пять новых до-
мов» известная ситуация выражается частью Zaruba za
nami, тогда как остальная часть предложения stavi novych
pet domku сообщает об этом исходном моменте нечто но-
вое. Собственно, ядро высказывания содержится здесь в
словах pet novych domku, а слово stavi является сопутству-
ющим выражением, соединяющим исходный пункт выска-
зывания с его ядром. С ними обоими оно связано как
грамматической функцией, так и значением. Говорящий и
собеседник знают, что речь идет о застройщике домов, за-
нятие которого не вызывает сомнений.
Сопутствующие выражения заслуживают внимания по
ряду соображений. В данной связи укажем только на од-
но из них. Уже приводились предложения, в которых те-
мой высказывания является говорящий или собеседник,
которые, естественно, обозначаются в предложении лич-
ными глагольными формами, а именно глаголами первого
и второго лица. Тема может быть выражена и формой тре-
тьего лица, если речь идет о лице или недавно названном
в контексте предмете. В языках, где в повествовательном
предложении при личной форме глагола всегда ставится
самостоятельно выраженное подлежащее, это обычное яв-
ление. Иначе обстоит дело в тех языках, где глагол в лич-
ной форме в повествовательном предложении требует спе-
циально выраженного подлежащего лишь в особых слу-
чаях. В подобных языках — чешский язык относится имен-
но к таким языкам...— встречаются случаи, когда тема
высказывания, которая должна быть передана личной фор-
мой глагола, специально не выражена вообще, а отражена
лишь в морфологическом аспекте слова, относящемся к яд-
ру высказывания или в качестве его собственного центра,
пли в виде сопутствующего выражения. Сказку, первые
два предложения которой были разобраны в начале вто-
рого абзаца, можно продолжить следующим образом: Hoz-
loucil se s otcem a bratry, vzal si na cestu песо jtdla a sol,
kam ho oci vedly «Простился on с отцом и братьями, взял
себе па дорогу немного еды и пошел куда глаза глядят».
Тут, собственно, все является ядром высказывания, те его
тема — старший сын короля, о котором шла речь в преды-
дущем предложении, выражена формой третьего лица гла-
голов rozloncil se, vzal si, sei. Аналогичное явление встре-
чается и в отрывочном повседневном разговоре. Чаще
345
всего личное местоимение отсутствует в исходном пункте
высказывания, если оно является лишь сопутствующим вы-
ражением другого, более актуального высказывания, отно-
сящегося к данной ситуации. Примером могут служить
предложения: Так jsem dal uz nevybirala a sla jsem domu
«Так я уже дальше пе выбирала и пошла домой»; Zitra ро
tom nebudete mit ani pamatky «Завтра об этом даже не
вспомните». Но в отрывистой повседневной речи можно
зафиксировать немало предложений, которые из-за невы-
раженного местоименного подлежащего целиком состоят
из ядра высказывания. Приведем в качестве примеров
следующие предложения: Jdu do mesta a tak jesem se te
pfisla zeptat, jestli песо nepotfebujes «Я иду в город и вот
пришла тебя спросить, не нужно ли тебе чего»; Potfebova-
la bych, aby to nekdo za me udelal «Мне бы нужно было,
чтобы это кто-нибудь за мепя сделал»; Nemel ses do nice-
ho michat «Ты пе должен был пи во что вмешиваться».
Исходный пункт высказывания и его ядро, если они
слагаются из нескольких выражений, сочетаются по-раз-
ному в предложениях. И все же, как правило, можно опре-
делить, какая часть предложения относится к исходному
пункту высказывания и какая — к его ядру. При этом
обычным порядком является такой, при котором за исход-
ный пункт принимается начальная часть предложения, а
за ядро высказывания — его конец. Эту последователь-
ность можно назвать объективным порядком, ибо в дан-
ном случае мы движемся от известного к неизвестному,
что облегчает слушателю понимание произносимого. Но су-
ществует также обратный порядок: сначала стоит ядро
высказывания, а за ним следует исходный пункт. Это по-
рядок субъективный, при нем говорящий не обращает вни-
мания на естественный переход от известного к неизвест-
ному, ибо он так увлечен ядром высказывания, что
именно его ставит на первое место. Поэтому такая
последовательность придает ядру высказывания особую
значимость. Наглядно это можно проиллюстрировать при
сравнении двух предложений: Dala jesem za ni dvacet
korun «Я отдала за нее 20 крон» (порядок объективный) —
Dvacet korun jesem za ni dala «20 крон я за нее дала» (по-
рядок субъективный). Примерами субъективного порядка
являются следующие фразы: Takove tmave cervene to
bylo «Такое темно-красное это было»; Dvakrat jsem tam
byl a nikdy jsem nikoho nenasel doma «Дважды я там был,
и пи разу я никого не застал дома»; Мос si na tom tide
pochutnavaji «Здорово этим люди полакомятся»; Jenom
346
noviny pfisly «Сейчас только газеты пришли». При объек-
тивном порядке слов эти фразы звучали бы так: Bylo to
Iakov б tmave cervene «Было это такое темно-красное»; Byl
jsem lam dvakrat a nikdy jsem nikoho nenasel doma «Я был
там дважды, и пи разу я никого не застал дома»; Lide si па
tom moc pochutnavaji «Люди этим здорово полакомятся»;
Pfisly jenom noviny «Пришли только сейчас газеты». Сред-
ства, удовлетворяющие потребностям объективного и
субъективного порядков при актуальном членении пред-
ложения, почти в каждом языке различны, и изучение их
весьма важно. <...>
Как явствует из приведенных примеров, я ограничился
в данной работе лишь разбором самостоятельных повество-
вательных предложений, и то лишь тех, в которых пред-
ставлен глагол в личной форме и которые не могут служить
ответом на предыдущий вопрос. Я сделал это главным об-
разом потому, что на примере указанных предложений
легче решить рассматриваемые проблемы. Кроме того, эти
предложения являются самым распространенным типом
фраз в разговорной речи и в несложной прозе. Смею на-
деяться, что на очень ограниченном материале мне все-
таки удалось рассмотреть важнейшие вопросы изучаемой
проблемы. Дальнейшая работа еще впереди. Предстоит ис-
следовать не только материал, которого я пока не касался
(другие виды самостоятельных повествовательных пред-
ложений, вопросительные, повелительные, восклицателы
ные, побудительные и сложные предложения), но также
выявить тонкие оттенки структуры предложения, на ко-
торых я не останавливался. Дальнейшая задача — пока-
зать на конкретном материале соотношение формального
и актуального членения предложения, ибо только в таком
случае станет ясным, как важно все то, что здесь излага-
лось.
УСПЕНСКИЙ БОРИС АНДРЕЕВИЧ (род. 1937)
Советский языковед, доктор филологических наук, профессо|р
Московского университета (с 1977 г.), специалист в области типо-
логического описания языков.
В 1960 г. окончил романО-германское отделение филологическо-
го факультета Московского университета. Кандидатскую диссерта-
цию «Некоторые вопросы структурной типологии (К типологичес-
кому описанию языков на грамматическом уровне)» защитил в
1963 г. Тема докторской диссертации, защищенной в 1972 г.,— «Книж-
ное произношение в России (Опыт исторического исследования)».
Основная научная проблематика, интересующая Б. А. Успен-
ского в настоящее время,— история русского литературного языка
347
и семиотика культуры. Им опубликовано свыше 230 работ. Среди
них получившие широкую известность книги: «Принципы структур-
ной типологии» (М., 1962), «Структурная типология языков» (М.,
1965), «Архаическая система церковнославянского произношения»
(М., 1967), «Пз истории русских канонических имен» (М., 1968),
«Поэтика композиции» (М., 1970), «Первая русская грамматика на
родном языке» (М., 1975), «Филологические разыскания в области
славянских древностей» (М., 1982), «Языковая ситуация Киевской
Руси и ее значение для истории русского литературного языка»
(М., 1983) и др.
В хрестоматии помещены извлечения из статьи, посвященной
проблемам типологического описания языка, в частности разработ-
ке методики поисков языковых универсалий и выработке приемов
изучения универсалий.
Языковые универсалии и актуальные проблемы
типологического описания языка *
Типологические исследования имеют два непосредст-
венно взаимосвязанных аспекта: в одних случаях целью ис-
следования является оптимальная и действенная мето-
дика сравнения (т. е. ответ на вопрос: «как сравнивать
разные языки?»), в других случаях — сама типологическая
эмпирика (т. е. ответ па вопрос: «что бывает в раз-
ных языках?»). Иначе говоря, в первом случае в центре
внимания исследователя — метаязык типологического опи-
сания, а во втором — интерпретация этого метаязыка или
вообще сами результаты типологического описания. По-
нятно, что оба подхода — взаимно дополнительны. В пер-
вом случае решающим обстоятельством является правиль-
ность (непротиворечивость) типологической теории и
затем уже обсуждается ее целесообразность, т. е. эффектив-
ность получаемых с ее помощью результатов; во втором
же случае именно целесообразность той или иной теории
(эффективность получаемых результатов) является исход-
ным моментом.
Можно заметить, что интерес к методам и интерес к
языковой действительности последовательно сменяли друг
друга в истории языкознания. Если для типологий XIX в.
характерен преимущественный акцент на том, что в д е й-
ствительности есть в разных языках, то для типо-
логического подхода нашего времени характерен интерес
прежде всего к тому, как вообще можно описывать
разные языки.
* Языковые универсалии и лингвистическая типология.— М.,
1969.— С. 5-18.
348
Такая постановка вопроса связана, очевидно, с при-
стальным вниманием научной мысли нашего времени к
языку описания, т. е. формализованной системе, не зави-
сящей непосредственно от интерпретации: «объяснять»
становится здесь фактически равнозначным «описывать»,
тогда как с более узкой — типологической — точки зрения
«описывать» выступает как синоним по отношению к
«сравнивать» *.
Итак, типологии XX в. обращают преимущественное
внимание на метод ы типологического описания, а не
на его результаты: действительно интерпретация
той пли иной типологической схемы на материале кон-
кретных языков выступает здесь скорее как иллюстрация
возможностей данной схемы, нежели ее непосредственный
результат, имеющий самостоятельную ценность (харак-
терно, в частности, что возможность иной интерпрета-
ции данного материала обычно не отражается на самой
схеме).
Подобный подход представляется, вообще говоря, и оп-
равданным и актуальным как потому, что получение адек-
ватных результатов непременно предполагает большую ра-
боту над самой методикой типологического сравнения, так
и потому, что исследователь, если он занимается типоло-
гией в собственном смысле слова, т. е. сопоставительным
исследованием в принципе самых разнообразных языков
(без каких-либо априорных ограничений в охвате материа-
ла), по необходимости должен иметь дело с языками, ему
известными недостаточно хорошо или даже неизвестными
вовсе. Материал типологического описания характеризу-
ется принципиальной открытостью, и типологические ме-
тоды поэтому должны иметь универсальный характер 1 2.
Исследователь-типолог при таком подходе полностью
отдает себе отчет в том, что имеющийся в его наличии ма-
териал обладает лишь относительной достоверностью —
поскольку сведения о многих языках по необходимости
получены им из вторых рук, существующие описания язы-
1 Соответствующая разница в подходах проявляется, между
прочим, и в понимании самого понятия «тип». О различии в пони-
мании данного понятия в типологии XIX в. и в типологии XX в.
см.: Б. А. Успенский. Структурная типология языков. М., 1965,
стр. 46.
2 Ср. Б. А. Успенский. Несколько замечаний о языке-эталоне.—
Лингвистическая типология и восточные языки. М., 1965, стр. 309.
Об открытости материала типологического исследования см.:
Б. А. Успенский. Структурная типология языков. М., 1965, стр. 37—
39, 66.
349
Кой неадекватны, произведены с разных позиций, а иног-
да и неполны и т. д. Но ему (исследователю) важно сде-
лать так, чтобы сама теория от этого не страдала. Иначе
говоря, исследователь в этом случае стремится сделать
свою теорию универсальной, принципиально не
зависящей от интерпретации, т. е. сформулировать ее так,
что если его представления о некотором языке и окажутся
неадекватными, изменилось бы лишь место данного
языка в предлагаемой типологической схеме, но ни в коем
случае не сама схема 3. По необходимости он оперирует не
конкретными величинами, а переменными, значе-
ние которых может меняться, но он устанавливает вза-
имосвязь между этими переменными (независимо от их
значения). Образно говоря, его подход, таким образом,—
не арифметический, а алгебраический.
Итак, характерный для современной типологии подход
и оправдан и необходим; и тем не менее такая постановка
вопроса, несомненно, очень ограниченна по своим задачам
и представляет лишь определенное приближение к непо-
средственным задачам типологии и вообще лингвистики.
В самом деле, по своим непосредственным ин-
тересам лингвистика есть, конечно, прежде всего паука
эмпирическая — наука с достаточно определенным и спе-
цифическим объектом исследования. Иными словами, лин-
гвистика имеет дело с определенной индуктивно постига-
емой действительностью, т. е. повое в лингвистических
открытиях связывается в первую очередь с постижением
каких-то ранее неизвестных сторон изучаемого объекта
(языка),— иначе говоря, с фактами, а не с методами. Во-
обще нам естественно, по-видимому, говорить об «откры-
тии» в лингвистике именно в тех случаях, когда речь идет
об открытии новых фактов, а не новых методов.
Значение универсалий для типологии на современном
этапе развития и заключается в большой степени в том,
что они представляют собой обращение непосредственно к
3 Иначе можно сказать, что исследователь рассматривает при
таком подходе не сами языки, но некоторые* описания языков (ре-
альные или идеальные). Соответственно задача типологии сводится
к рассмотрению всех вообще возможных описаний, т. е. к тому,
чтобы очертить логическое пространство языком,— иначе говоря,
исследовать потенциальные возможности языкового разнообразия
(ср. Б. А. Успенский. Проблемы лингвистической типологии в ас-
пекте различения «говорящего» (адресанта) и «слушающего» (адре-
сата).—В кн.: “То Honor Roman Jakobson, Essays on the Occasion
of his Seventieth Birthday”, The Hague — Paris, 1967, p. 2087).
350
эмпирике типологического разнообразия языков.
Действительно, актуальность проблемы универсалий в
наши дни связывается прежде всего с исследованием так
называемых эмпирических или индуктивных универса-
лий 4 (в то же время дедуктивные универсалии, особенно
так называемого операционного характера 5, не представ-
ляют собой чего-либо качественно нового в пауке о языке;
исследования в этой области, по существу, велись с тех
пор, как началась разработка методов дедуктивного языко-
знания) .
* * *
Если значение проблемы универсалий для языкозна-
ния представляется в общем достаточно очевидным, то это-
го никак нельзя сказать о методах их исследования.
В самом деле, информативные («эмпирические») уни-
версалии предполагают, по своему существу, независимые
описания языков, произведенные с адекватных позиций.
Между тем таких описаний пе имеется для сколько-ни-
будь значительной совокупности языков; в отдельных слу-
чаях они могут лишь предполагаться данными, по-
этому методика обнаружения и формулирования универ-
салий в настоящее время может быть только случайной и
не всегда достоверной.
Целесообразно в самых общих чертах остановиться на
методах обнаружения эмпирических универсалий, которы-
ми располагает лингвистика в настоящее время. Процесс
работы над эмпирическими универсалиями состоит из двух
этапов: предположение об универсальности некоторого
явления, т. е. выдвижение определенной гипотезы (гипоте-
тической универсалии), и затем проверка этой гипотезы.
Нас будет интересовать сейчас первый этап: на осно-
вании чего мы предполагаем, что некоторое явление мо-
жет быть универсальным. Иначе говоря, нас интересует
сама подоплека выдвижения гипотез об универсалиях, ме-
тодика отбора среди необозримой совокупности возможных
явлений и соответствий таких, которые предполагается
целесообразным проверять па их универсальность.
4 См. об этом: J. Н. Greenberg, Ch. Osgood, J. Jenkins. Memo-
randum concerning language universals.— “Universals of Language”,
ed. by J. H. Greenberg. Cambridge (Mass.), 1963; Б. Л. Успенский.
Структурная типология языков. М., 1965, стр. 14.
5 См. о них: Б. А. Успенский. Структурная типология языков.
М., 1965, стр. 179.
351
Можно констатировать следующие критерии, которым
соответствуют определенные методы поиска универсалий.
Прежде всего следует назвать эволюционный критерий,
который имеет место в том случае, когда гипотеза об уни-
версальности некоторого явления следует из определенных
предпосылок о закономерностях эволюционного процесса.
Здесь может идти речь как об индивидуальной эволюции,
т. е. закономерностях приобретения языка в онтогенезе
или его утраты при афазии... так и о социальной эволюции,
т. е. о закономерностях диахронического развития языка.
В первом случае гипотеза об универсальности того или
иного явления высказывается на основании наблюдений
за процессами приобретения и расстройства речи у инди-
вида. Исследователь a priori исходит из того, что индиви-
дуальные и социальные процессы в языке подчиняются
одним и тем же общим законам. Такой подход развивается
прежде всего в работах Якобсона. Элементарный пример:
как известно, в речи ребенка появляются сначала противо-
поставления гласных по подъему и затем — по ряду... (и,
напротив, при афатических нарушениях речи утрата про-
тивопоставлений по ряду предшествует утрате противопо-
ставлений по подъему). Отсюда естественно предположить,
что противопоставления по ряду носят менее общий ха-
рактер и находятся в зависимости от наличия противопо-
ставлений по подъему в языке, т. е. что в тех языках, где
имеется противопоставление гласных по ряду, должно на-
блюдаться и противопоставление по подъему, но обратное
не должно быть обязательным. И действительно, это име-
ет место: противопоставление по подъему имеется во всех
языках, где гласные вообще противопоставлены друг дру-
гу, при том что есть такие языки, где отсутствует противо-
поставление по ряду 6 (Аналогичные соотношения наблю-
даются между носовыми и ртовыми, смычными и фрика-
тивными согласными и т. п.).
Далее, появление противопоставлений гласных по ря-
ду в закрытых гласных предшествует у ребенка появлению
таких противопоставлений в открытых гласных. Эта за-
кономерность находит свое отражение в определенной
универсалии (т. е. закономерности принципиально иного
порядка), гласящей, что если в языке имеется некоторое
противопоставление по ряду в открытых гласных, то та-
кое же противопоставление имеется и в закрытых
гласных...
6 //. С. Трубецкой. Основы фонологии. М., 1960, стр. 109.
352
Вообще, относительно более ранние приобретения в
онтогенезе (и, соответственно, более поздние утраты при
афазии) носят более общий характер, а более поздние —
более частный. На этом основании можно формулировать
универсалии импликационного типа, в которых утвержда-
ется, что если в языке есть явление у и при этом известно
вообще, что в онтогенезе появлению данного явления пред-
шествует некоторое явление р, то в этом языке должно
непременно иметься и явление р...
Соответственно возможно переводить одни и то
же общие закономерности из сферы индивидуальной (сфе-
ры идиолекта) в сферу социальную (сферу языка).
С другой стороны, в основе предположения об универ-
сальности тех или иных отношений может лежать опреде-
ленное представление о закономерностях диахронического
процесса.
Так, если пам известно, например, что носовые гласные
возникают из сочетания гласного и носового согласного...
то естественно ожидать, что в тех языках, где имеются
носовые гласные, имеются и носовые согласные; и в самом
деле, это имеет место. Точно так же известные универса-
лии Гринберга о связи позиции определения по отноше-
нию к определяемому и наличия предлогов или же после-
логов в языке... являются следствием предположения, что
предлоги и послелоги, как правило, восходят к самостоя-
тельным словам в позиции определяемого, т. е. предполо-
жения диахронического характера.
В результате мы можем переформулировать одни и те
же общие закономерности, переводя их из диахронических
универсалий в синхронические, или наоборот. При этом
одни универсалии лучше выражаются в диахронической
форме (а именно те, где речь идет о каких-то общих тен-
денциях), а другие — в синхронической...
Итак, в случае эволюционного критерия при поисках
универсалий гипотеза об универсальности того или иного
явления сводится к какой-то другой гипотезе — об опре-
деленных закономерностях развития языка.
Другой критерий можно назвать априорным* в этом
случае в основе представления об универсальности того
пли иного явления в языках мира лежит некоторое апри-
орное предположение, касающееся системы языка вообще
(а не какого-то конкретного языка).
Как показал Гринберг, большинство имеющихся уни-
версалий основывается на имплицитном представлении об
12 Зак. 1255^
353
иерархии соотносимых явлений и, в частности, об их мар-
кированности... Так, большая часть импликационных уни-
версалий сводится к утверждению о том, что если в языке
имеется маркированное явление, то должно иметься и со-
ответствующее немаркированное явление. Вообще из при-
знания маркированности того или иного явления следует
целый ряд следствий в принципе универсального харак-
тера о том, что маркированных явлений в языке не может
быть больше, чем немаркированных, о большей частотнос-
ти немаркированных форм по отношению к соответствую-
щим маркированным, о большей вариантности немаркиро-
ванной формы, и напротив, относительной регулярности
в выражении формы маркированной, о соотношении явле-
ния нейтрализации с маркированными категориями, а ну-
левого выражения с немаркированными, и т. п.
Однако к каждому из этих следствий может быть вы-
двинут целый ряд исключений. Поэтому в такой общей
форме подобные утверждения являются универсалиями
лишь на уровне метатеории лингвистического опи-
сания, по пе самой лингвистической теории... Иначе гово-
ря, утверждения подобного рода имеют отношение не
столько непосредственно к самим языкам, сколько к про-
цедуре их рационального представления — в том смысле,
что, если мы описываем неизвестный язык, нам целесооб-
разно прежде всего предполагать в нем соответствующие
отношения.
Это общее замечание может быть отнесено и к другим
универсалиям, основывающимся на априорном критерии:
в основе их всех лежит некоторое универсальное утверж-
дение (априорного характера), относящееся не собствен-
но к языкам, а к метатеории лингвистического описания.
Следующий метод поисков универсалий можно назвать
эвристическим.
Возможны, вообще говоря, четыре вида объяснения
языкового сходства: генетическое, ареальное, типологичес-
кое (т. е. связанное с универсалиями) и, наконец, призна-
ние рассматриваемого явления случайным совпадением.
Если мы обнаруживаем язык, совпадающий по какому-
то признаку с другим языком, причем два первых объяс-
нения (генетическое и ареальное) в отношении данных
языков исключаются, мы гипотетически предполагаем, что
здесь имеет место некоторая универсалия.
Далее смотрим, как обстоит дело в третьем языке. Если
он не составляет исключения к предложенной закономер-
354
ности, мы переходим к следующему языку и т. д. Если же
мы встречаем язык, противоречащий данной закономер-
ности, мы пытаемся найти в тех языках, в которых она
наблюдается, какое-то общее явление, которое отсутствует
в этом новом языке; это явление мы ставим в связь с ис-
следуемым признаком. Иначе говоря, мы переформулируем
пашу универсалию (в виде импликационной универсалии)
и проверяем ее уже в новом виде на следующих языках.
Или же мы предполагаем, что обнаруженное явление
есть проявление какого-то общего явления, которое может
проявляться по-разному — и соответственно универсалию
можно сформулировать, если обратиться от нашего конк-
ретного явления к более общему.
Наконец, нередко при наличии достаточно большого
количества исключений универсалию можно сформулиро-
вать в виде диахронической универсалии, т. е. можно го-
ворить в этом случае о некоторой тенденции языкового
изменения. Все случаи, которые противоречат данной за-
кономерности, можно объяснить как возникающие на пе-
реходном этапе.
Пожалуй, наименее интересным в методологическом
отношении является критерий, который можно назвать
эмпирическим. Именно этот критерий имеет место в тех
случаях, когда утверждается, что в языках не может быть
более 85 или менее 13 фонем, когда определяется макси-
мальное количество падежей или рядов, зафиксированное
в языках мира, и т. п. Универсалии такого рода сводятся
к эмпирическому установлению некоторых известных пре-
делов разнообразия того или иного явления в языках
мира. Они обычно представляют относительно мало инте-
реса с точки зрения интерпретации.
Таковы, по-видимому, основные методы обнаружения
универсалий, имеющихся в настоящее время. Из их рас-
смотрения видно, что в одних случаях они сводятся к
подтверждению какой-то гипотезы общелингвистического
характера — сами универсалии в этом случае не сообщают
исследователю ничего принципиально нового к уже имею-
щемуся знанию, задача собственно сводится лишь к п о д-
тверждению этого знания.
В других случаях универсалии сообщают исследовате-
лю нечто новое, но метод их поиска совершенно с л у ч а-
е н и, видимо, зависит от интуиции исследователя.
Таким образом можно сделать вывод, что методы ис-
следования универсалий в настоящее время ограниченны,
12*
355
как ограниченна и сама интуиция лингвиста, или же слу-
чайны.
Необходимо вместе с тем планомерное и комплексное
исследование универсалий.
$ * *
11 л а н о м е риал и к о м и л с к с п а я работа по
обнаружению универсалий возможна лишь при наличии
свода достаточно большого количества единообразно опи-
санных языков мира. (В то же время это условие часто
предполагается как бы у ж е осуществленным при
типологических исследованиях.) Наличие такого свода
позволит решить целый ряд других не менее важных задач
и может считаться вообще насущно необходимым для
языкознания. Именно в силу отсутствия такого собрания
положение языкознания как эмпирической науки невы-
годно отличается от положения других наук, связанных
с исследованием какой-то индуктивно постигаемой дейст-
вительности. Не будет преувеличением сказать, что общее
языкознание пока пе знает своего предмета: языковеды
могут знать, в той или иной степени, что имеет место в
некотором конкретном языке, по они не знают должным
образом, что может иметь место в общей совокупности
языков. Действительно, мы знаем кое-что о языках, но
много ли мы знаем о самом языке — о том, что в нем
может и чего не может быть, какие явления в нем связа-
ны, что в нем закономерно, а что случайно и т. д.?
В настоящее время мы не можем даже ответить на
элементарный вопрос типа: «в каких языках мира имеется
такое-то или такое-то явление?» (положим, сослагатель-
ное наклонение), не говоря уже о вопросе более сложного
вида, относящемся к некоторой совокупности явлений.
Иначе говоря, лингвистика не имеет достаточно четко-
го и непредвзятого представления об ограничениях язы-
кового пространства, т. е. представления о тех ограниче-
ниях, которые накладываются на область знания самим
исследуемым материалом. (Очевидна непосредственная
связь этой проблемы с исследованием универсалий.) Это
отставание парадоксально сочетается с продвинутостью
методологической стороны языкознания как точной науки.
Иными словами, общее языкознание сейчас более напо-
минает по своим абстрактным характеристикам такую
пауку, как математика (которая решает свои проблемы
па уровне метаязыка, а не на уровне интерпретации), не-
356
жели такие науки, непосредственно связанные с эмпири-
ческой реальностью, как, скажем, зоология, ботаника, ми-
нералогия и т. п.; между тем языкознание — это и то, и то.
Причину такого отставания можно усмотреть в том
обстоятельстве, что в языкознании отсутствует то, что ха-
рактерно для большинства эмпирических паук,— ф п к-
с и р о в а н п о е представление о с в о е м и р е д-
м е т е. В самом деле, если в минералогии существуют
исчерпывающие коллекции минералов, в ботанике — по-
дробнейшие гербарии, в химии — описание и классифика-
ция всех известных химических элементов, то в языко-
знании до сих пор пе имеется каталожного собрания адек-
ватно описанных языков мира... Творческое изумление
перед необычностью того или иного языка или того или
иного явления в языке, вероятно, свойственно лингвисту
пе в меньшей мере, чем свойственно биологу удивление
перед тем или иным явлением природы: язык с одной
гласной фонемой пе менее замечателен, чем млекопитаю-
щее, откладывающее яйца. Но разница между биологом
и лингвистом состоит в том, что лингвист часто не знает,
чему удивляться — он, если угодно, может быть безгра-
мотен в своем удивлении, он исходит нередко лишь из
своего неизбежно ограниченного лингвистического круго-
зора, не зная, вообще говоря, настолько ли удивительно
удивившее его явление. Лингвисты не единодушны в сво-
ем удивлении, и именно поэтому многие утверждения в
лингвистических описаниях носят тривиальный, избыточ-
ный характер.
Итак, языкознание нуждается в составлении свода
единообразно описанных я з ы к о в...; в иде-
альном случае такое собрание может мыслиться, напри-
мер, в виде каталога перфокарт, па каждой из которых
закодирована наиболее существенная информация о не-
котором языке (в этом случае мы без труда можем нахо-
дить язык по тому или иному заданному признаку или
совокупности признаков).
При наличии такого свода языков, закодированных по
одинаковым признакам, задача обнаружения универсалий
в большой степени сводится к автоматическому алгоритму
перебора признаков,— тогда как сейчас выбор того, какие
признаки могут быть поставлены в связь друг с другом,
зависит всецело от интуиции исследователя.
Трудности, которые стоят на пути к созданию такого
описания, более чем очевидны. По представляется, что
357
работа в этом направлении, пусть пока поисковая, должна
быть начата уже сейчас.
Указанная задача в свою очередь ставит задачу макси-
мального сжатия информации о языке, т. е. задачу к о м-
п р е с с и и структуры языка. Необходимо уметь
свертывать структуру языка таким образом, чтобы было
возможно единообразно и предельно экономно кодировать
информацию о данной структуре. Речь идет, следователь-
но, о том, чтобы сводить структуру каждого языка к опре-
деленному структурному ядру, к какой-то ядерной фор-
муле, в которой была бы заключена информация, доста-
точная для того, чтобы восстановить по этой формуле
структуру языка в его первоначальном виде. Процедуру
такого свертывания можно представить как последова-
тельное устранение избыточных моментов, характеризую-
щих структуру данного языка. Именно к таким избыточ-
ным моментам относятся прежде всего сами языковые
универсалии.
* * *
Возможным путем к осуществлению поставленной
проблемы — накоплению адекватной информации о язы-
ках мира и созданию единообразных, трафаретных описа-
ний их структуры — может быть разработка очень подроб-
ной типологической анкеты, охватывающей все аспекты
структуры языка.
Можно заметить при этом, что типологическая анкета,
в которой с исчерпывающей полнотой были бы учтены
все возможности языкового разнообразия, сама по себе
может рассматриваться как универсальная схема описа-
ния языков — она легко может быть переформулирована
в виде универсалий так называемого операционного типа.
Иначе говоря, в идеале может мыслиться настолько по-
дробная и развернутая анкета,— содержащая в себе все
необходимые пояснения и определения использованных
терминов и т. д.,— что ответы на ее вопросы примени-
тельно к разным языкам и составят те единообразные
описания соответственных языков, о которых только что
говорилось. (При этом вопросы анкеты представляют со-
бой те признаки, по которым может быть закодирована
информация о каждом языке на перфокартах.)
Такая анкета должна строиться как предельно развер-
нутая: в ней должны быть учтены все возможности язы-
кового разнообразия — она может строиться аналогично
358
учебнику программированного обучения, когда в зависи-
мости от ответа на некоторый вопрос отвечающий отсыла-
ется к тому или другому вопросу (т. е. сама постановка
следующего вопроса каждый раз обусловливается ответом
на какой-то из предыдущих). Иначе говоря, подобная
анкета должна строиться как динамическая (эвристичес-
кая) программа для описания языка (в принципе любого),
в идеале обеспечивающая описывающему исследователю
максимально короткий путь (минимум процедурных опе-
раций) к достижению желаемого результата.
Однако уже непосредственно па настоящем этапе воз-
можна и целесообразна разработка методов типологи-
ческого анкетирования и составление частных типо-
логических анкет, затрагивающих какие-то огра-
ниченные области и аспекты языка... Составление таких
специальных анкет уже сейчас — т. е. независимо от об-
щих задач, сформулированных выше,— может считаться
реальным методом выявления (эмпирических) универса-
лий, их проверки... подтверждения имеющихся гипотети-
ческих универсалий, а также получения информации о
типологической специфике языка в рассматриваемом
аспекте. (Эти специальные анкеты могут затем войти как
составные части в универсальную схему типологического
описания или быть использованы при ее составлении.)
8. ЛЕКСИКОЛОГИЯ
Название какой-либо вещи не имеет ничего общего с
ее природой. Я решительно ничего не знаю о данном че-
ловеке, если знаю только, что его зовут Яковом. Точно
так же и в денежных названиях — фунт, талер, франк,
дукат и т. д.— изглаживается всякий след отношения
стоимостей. Путаница в том, что касается скрытого
смысла этих кабалистических знаков, тем значительнее,
что денежные названия выражают одновременно и стои-
мость товаров и определенную часть данного веса метал-
ла, денежного масштаба. С другой стороны, необходимо,
чтобы стоимость, в отличие от пестрых в своем разнооб-
разии тел товарного мира, развилась в эту иррационально
вещную и в то же время чисто общественную форму.
(Маркс К. Капитал//Маркс К., Эн-
гельс Ф. Соч.- Т. 23.-С. 110-111)
Значение названий. В органической химии значение
какого-нибудь тела, а, следовательно, также и название
его, не зависит уже просто от его состава, а обусловлено
скорее его положением в том ряду, к которому оно при-
надлежит. Поэтому, если мы находим, что какое-нибудь
тело принадлежит к какому-нибудь подобному ряду, то
его старое название становится препятствием для пони-
мания и должно быть заменено названием, указывающим
этот ряд (парафины и т. д.).
(Энгельс Ф. Диалектика природы!/
Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— Т. 20.—
С. 609)
Чувства показывают реаль-
ность; мысль и слово—общее.
Всякое слово
(речь) уже обоб-
щает
(Ленин В. И. Философские тетра-
ди/ /Полн. собр. соч. — Т. 29. — С. 246)
360
NB
bien
dil! *
NB
bien
dil!
«Если не стыдятся допускать происхождение
чувственного, материального мира из мышления
или воли какого-то духа, если не стыдятся
утверждать, что вещи не потому мыслятся, что
они существуют, но потому существуют, что мыс-
лятся, то пусть не стыдятся также допускать их
происхождение из слова, пусть не стыдятся
утверждать, что не слова существуют потому, что
существуют вещи, но что вещи существуют толь-
ко благодаря словам» (341—342) [785—786].
(Ленин В. И. Философские тетра-
ди//Поли. собр. соч.— Т. 29. — С. 56)
«... В чем же в таком случае заключается
различие между разумом и чувством или спо-
собностью к ощущениям? Чувственное восприя-
тие дает предмет, разум—название для него.
В разуме нет ничего, чего бы не было в чув-
ственном восприятии, но то, что в чувствен-
ном восприятии находится фактически, то в
разуме находится лишь номинально, по назва-
нию. Разум есть высшее существо, правитель
мира; но лишь по названию, а не в действитель-
ности. Что же такое название? Отличительный
знак, какой-нибудь бросающийся в глаза приз-
нак, который я делаю представителем предме-
та, характеризующим предмет, чтобы предста-
вить его себе в его тотальности» (195).
(Ленин В. И. Философские тетра-
ди // Поли. собр. соч.— Т. 29.— С. 74)
ОБ ОЧИСТКЕ РУССКОГО ЯЗЫКА
(размышления на досуге, т. е. при слушании речей на собраниях)
Русский язык мы портим. Иностранные слова употреб-
ляем без надобности. Употребляем их неправильно. К чему
говорить «дефекты», когда можно сказать недочеты или
недостатки или пробелы?
Конечно, когда человек, недавно научившийся читать
вообще и особенно читать газеты, принимается усердно
читать их, он невольно усваивает газетные обороты речи.
Именно газетный язык у пас, однако, тоже начинает пор-
титься. Если недавно научившемуся читать простительно
* — хорошо сказано! Ред.
361
употреблять, как новинку, иностранные слова, то литера-
торам простить этого нельзя. Не пора ли нам объявить
войну употреблению иностранных слов без надобности?
Сознаюсь, что если меня употребление иностранных
слов без надобности озлобляет (ибо это затрудняет па-
ше влияние на массу), то некоторые ошибки пишущих
в газетах совсем уже могут вывести из себя. Например,
употребляют слово «будировать» в смысле возбуждать,
тормошить, будить. Но французское слово «bonder» (бу-
дэ) значит сердиться, дуться. Поэтому будировать зна-
чит на самом деле «сердиться», «дуться». Перенимать
французски-нижегородское словоупотребление значит пе-
ренимать худшее от худших представителей русского по-
мещичьего класса, который по-французски учился, по
во-первых, не доучился, а во-вторых, коверкал русский
язык.
Не пора ли объявить войну коверканью русского
языка?
(Ленин В. И. Поли. собр. соч.—
Т. 40.—С. 49)
* * **
СМИРНИЦКИЙ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ (1903—1954)
Специалист по общему и германскому языкознанию, доктор
филологических наук, заведующий кафедрой романо-германского
языкознания Московского университета и руководитель сектора
германских языков в Институте языкознания АН СССР.
Диапазон научных интересов А. И. Смирпицкого был весьма
широк. Учение о слове, его лексическом значении занимает одно
из главных мест в теоретическом наследии А. И. Смирпицкогц.
Разработка этих проблем отражена в его публикациях «К вопросу
о слове» (проблема «отдельности слова»— 1952), «К вопросу о сло-
ве» (проблема «тождества слцва» — 1954), «Лексическое и грамма-
тическое в слове» (1955), «Значение слова» (1955 — «Вопросы язы-
кознания» № 2), «Звучание слова и его семантика» (1960 — «Вопро-
сы языкознания» № 5). Вопросам исторической фонологии посвя-
щена работа А. И. Смирницкого «Фонетика древнеанглийского
языка», опубликованная в составе книги «Древнеанглийский язык»
(1956). Проблемы словообразования рассматриваются в полемиче-
ской по своему характеру статье «Некоторые замечания о грани-
цах морфологического анализа» (1948).
Особым направлением в научном творчестве А. И. Смирницко-
го являлись его исследования скандинавских рунических памятни-
ков. Этому посвящены его статьи «Шведские рунические надписи
эпохи викингов» (1931) и «К вопросу о языке северных рунических
надписей» (1939), а также ряд статей в «Большой советской энци-
клопедии».
362
А. И. Смирницкий является также одним из ведущих лексико-
графов. В 1948 г. вышло первое издание созданного при его участии
и под его редакцией русско-английского словаря, который пере-
издавался уже семь раз.
Многолетняя педагогическая и научно-исследовательская рабо-
та А. И. Смирпицкого в области английского языка получила отра-
жение в трех его курсах лекций — «Лексикология английского
языка» (1956), «Синтаксис английского языка» (1957) и «Морфоло-
гия английского языка» (1959). Книги эти дают детальное описание
словарного состава и грамматического строя английского языка и
содержат ряд новых идей общелингвистического характера.
В хрестоматии помещен отрывок из курса лекций А. И. Смир-
пицкого, посвященных проблемам лексикологии.
Глава I. Содержание и задачи лексикологии *
§ 1.	Предметом лексикологии (если оставить пока в
стороне лексикологию общую) является лексика (словар-
ный состав) того или другого конкретного языка или груп-
пы языков. <...>
Лексика какого-либо языка представляет собой сово-
купность всех слов, входящих в его состав. Сюда же, кро-
ме того, могут быть отнесены и те сочетания слов, которые
в речи играют роль таких же единиц, какими являются
отдельные слова...
§ 2.	Тот факт, что лексика какого-либо конкретного
языка представляет собой совокупность многих тысяч
отдельных единиц (слов и эквивалентных им словосо-
четаний), из которых каждая в той или иной степени
индивидуальна, неповторима и заслуживает как будто
некоторого особого внимания, составляет главную труд-
ность не только построения курса лексикологии, но и
самого формирования ее как отдельной отрасли научно-
го языковедения. До последнего времени словари, в
сущности, остаются наиболее ценными и серьезными лек-
сикологическими трудами, если не считать очень специаль-
ных монографий и статей, посвященных отдельным лек-
сикологическим вопросам и деталям лексики. Но ведь сло-
варь — это, по сути дела, лишь известным образом
расположенный и более или менее обработанный материал,
но не планомерное описание и обобщающее изложение
предмета. Что же касается специальных монографий и ста-
тей, то они знакомят лишь с произвольно выделенными
частями совокупного лексического материала, затрагивают
лишь отдельные его стороны.
* Смирницкий Л, II, Лексикология английского языка.— М.,
1956.
363
§ 3.	Указанную основную трудность предмета лекси-
кологии — распыленность и обширность материала —
большею частью пытаются преодолеть распределением
материала по проблемам и явлениям. Это в общем харак-
терно и для советской лексикологии. При всех различиях
между отдельными трудами и пособиями, построенными
по названному принципу, суть дела в подобных случаях
неизменно сводится к следующему: различные лексиколо-
гические проблемы и разнообразные явления в области
лексики известным образом группируются и располагают-
ся — согласно взглядам и умению автора,— и из много-
тысячного лексического состава языка подбирается боль-
шее или меньшее число более или менее удачных иллюст-
раций к отдельным проблемам и примеров отдельных
явлений. Этим и предполагается достигнуть планомернос-
ти описания, известного обобщения в изложении и осво-
бодиться от необозримой многочисленности индивидуаль-
ных лексических единиц.
§ 4.	Важнейшим недостатком описанного построения
научных и, в особенности, популярно-научных и учебных
трудов по лексикологии является следующий: в них
сравнительно очень мало внимания уделяется наиболее
обычным, часто повторяющимся, повседневным и стили-
стически нейтральным словам, составляющим основное
ядро лексики. Лексиколог подробно останавливается на
архаизмах, выискивает различные окаменелости, рас-
сказывает о поразительных сдвигах значения отдельных
слов,— но о скромных исконных словах данного языка,
издавна выражавших в нем такие простые, но вместе с
тем существенные понятия, как «видеть», «лежать»,
«стоять», «ходить», «делать», «красный», «синий»,
«огонь», «вода», «дерево» и т. п. лексиколог обычно го-
ворит очень немного (если вообще говорит что-нибудь),
и то лишь мимоходом. И это понятно: подобные слова
большею частью малопригодны или вовсе непригодны как
примеры описываемых явлений. А между тем, разумеется,
если такие наиболее широко распространенные и часто
употребительные слова оставлять без особого внимания,
то нечего и думать о действительной характеристике дан-
ной лексики, о выявлении се существенных особеннос-
тей. <...>
§ 5.	Из сказанного следует, что к любой данной лек-
сике нужно обязательно подходить как к чему-то цело-
му, сделать ее всю действительно предметом изучения
и изложения. Иными словами: надо увидеть в лексике
364
данного языка не кучу разнообразных примеров, по спе-
цифическую для этого языка систему лексических
единиц. Ведь, в самом деле, лишь подойдя к лексике как
системе и изучив ее как систему, можно должным обра-
зом выделить в ней существенное и характерное и опи-
сать ее состав, следуя внутренним связям между его
элементами, а не абстрактной классификационной схе-
ме явлений. И тем самым главная трудность, с которой
сталкивается лексикология,— обширность и распылен-
ность предмета,— оказывается преодоленной. Отдельные
факты при этом располагаются по известным линиям.
Общая масса материала естественно подразделяется па
части, определенным образом связанные между со-
бой и соподчиненные друг другу,— и появляется воз-
можность дать верное описание данной лексики, пе
загромождая его тысячами и тысячами единичных фак-
тов.
Действительно, поскольку система выяснена, по-
стольку всегда возможно верно описать ее в более или
менее сжатом виде, оставляя в стороне большее или
меньшее число второстепенных ее деталей в зависимо-
сти от цели описания и не искажая этим ее существен-
ных и характерных черт.
§ 6.	Следующие моменты представляются особо важ-
ными при описании лексики данного языка как системы:
1.	Необходимо показать, какие типы лексических еди-
ниц характерны для данного языка. Для этого, очевид-
но, в первую очередь нужно осветить вопрос о том, ка-
кими признаками определяется в этом языке элемент
слова (корневой и аффиксальный), цельное отдельное
слово и словосочетание по отношению друг к другу.
Особо нужно отметить, в какой степени слово в данном
языке вообще выделяется как особая единица и какие
здесь могут быть градации и типичные случаи. Далее
следует дать характеристику основных фонетических и
структурных, а отчасти также и семантических типов
слов.
2.	Следует осветить лексику данного языка с точки
зрения исторически известного происхождения ее соста-
ва. Как уже было сказано выше...в отношении этой
темы дело обстоит наиболее благополучно па современном
этапе развития лексикологии. Здесь достаточно ограни-
читься лишь такими замечаниями:
Во-первых, необходимо строго отличать непосредст-
венный источник лексического элемента от того его ис-
365
точника, к которому он может быть исторически возве-
ден в конечном счете. Так, например, нужно строго от-
личать лат. paradisus, как непосредственный источник
англ, paradise, рай, фр. paradis и нем. Paradies, от древ-
неперсидского слова paradaeza, к которому эти слова
восходят в конечном счете, так как с точки зрения фор-
мирования английской, французской и немецкой лекси-
ки мы имеем в данном случае заимствование из церков-
ной латыни, а отнюдь не из древнеперсидского.
Во-вторых, заимствование следует в принципе стро-
го отличать от развития и изменения слова в системе
данного языка. Так, приведенное выше французское pa-
radis следует отличать в качестве заимствования из ла-
тинского языка (лат. paradisus) от случаев развития
латинских слов во французском языке в процессе обра-
зования последнего на основе галльской латыни (ср.
фр. on и рёге, развившиеся из лат. homo, patrem и т. п.).
Необходимо, однако, заметить, что два этих явления, в
принципе различные, могут иногда и взаимодействовать
друг с другом.
В-третьих, необходимо отличать заимствование сло-
ва от образования нового слова па основе заимствован-
ного. Например, английское прилагательное correct
правильный является заимствованием из латинского
языка (лат. correctus), но английский глагол (to) cor-
rect исправлять должен приводиться пе как заимство-
ванный из латинского (лат. corrigere, прич. 2-е correc-
tus), но как образованный в английском языке от заим-
ствованного прилагательного correct.
В-четвертых, нужно учитывать возможность слияния
заимствованного слова с существовавшим ранее — ис-
конным или заимствованным — безразлично. Так, на-
пример, английское слово rich богатый, по-видимому,
представляет собой продукт слияния заимствованного
из старофранцузского rich со среднеанглийским riche
(из древнеанглийского rice), почему современное анг-
лийское rich нельзя полностью отнести ни к числу заим-
ствованных слов, ни к числу исконных английских слов.
3.	Необходимо далее учитывать, что язык определен-
ной эпохи — это язык, существующий и развивающийся
во времени, т. е. заключающий в себе момент диахро-
нии: сделать «поперечный разрез языка», пе имеющий
протяженности во времени, в принципе невозможно;
фактор времени по самому существу входит в язык хотя
бы уже потому, что любая единица языка есть то, что
366
она есть, лишь при условии ее последовательного, зако-
номерного развертывания во времени: морфема, слово,
фразеологическая единица имеют начало и конец, опре-
деленное следование элементов во времени.
Поэтому также и синхроническое изучение единиц
языка (в частности, лексических единиц) должно неиз-
бежно проводиться во времени. При этом одни явления
должны выделяться как развивающиеся, продуктивные,
другие — как отмирающие или окаменевающие, третьи —
как относительно стабильные; но все же все они
должны быть так или иначе отнесены к развитию языка
во времени, т. е. к его диахроническому аспекту
4.	Нужно дать представление о различных семантиче-
ских группировках слов. Задача отбора наиболее суще-
ственного, типичного и характерного в этом случае, мо-
жет быть, является наиболее трудной, но в общем все
же вполне разрешимой. Для того чтобы достаточно удо-
влетворительно решить ее, необходимо прежде всего
учесть, что наиболее существенное и типичное для лек-
сики данного языка может быть, очевидно, скорее всего
найдено в той ее части, которая является наиболее упо-
требительной...
5.	Необходимо показать, как группируются слова на
основе словопроизводства, словосложения и соединения
во фразеологические единицы. Здесь важно обратить
внимание па различия, зависящие от того, вокруг какой
части речи группируются производные слова, сложные
слова и фразеологические единицы. Иначе говоря, не-
обходимо выделить словообразовательные группы и
группы фразеологических единиц с существительным,
прилагательным, глаголом и т. п. в качестве централь-
ного (основного) слова. При этом нужно отметить раз-
личные степени связи между словами одной словообра-
зовательной группы и наличие в известных случаях двух
(или даже более) основных слов, стоящих в центре та-
кой группы: ср., например, современный английский гла-
гол (to) love любить и существительное love любовь, из
которых оба являются структурно простыми сло-
вами и поэтому оба могут считаться центральными для
словообразовательного гнезда love любить, love любовь,
lover возлюбленный, lovely красивый, loveless не любя-
щий и т. п.
1 Подробнее о соотношении синхронии и диахронии см. статью
А. И. Смирницкого «По поводу конверсии в английском языке».—
«Иностранные языки в школе», 1954, № 3.
367
Нужно показать также, какие типы семантических
отношений (противопоставлений, различий, оттенков)
выражаются преимущественно посредством словообра-
зования и как вообще сочетается словообразование с
употреблением разнокорневых слов (слов с разными,
пе связанными между собой корнями) в пределах тес-
ных семантических групп (семантических гнезд): ср.
в русском: ‘печать’, ‘печатный’, ‘печатать’, ‘печатник’—
‘типограф’, ‘типография’, ‘типографский’, ‘типографиче-
ский’ и т. п.
6. Нужно ознакомить с лексическими особенностями
языка, характерными для различных сфер его употреб-
ления, и с лексическими особенностями различных стилей.
Эта тема в значительной мере может основываться на том
же материале, который требуется для развития и иллю-
страции ранее указанных тем, по организация этого мате-
риала в данном случае должна быть иной. Наиболее
целесообразным представляется дать характеристику
лексики в различных сферах речи по возможности в соот-
ветствии с темами 2—5, т. е. со стороны происхождения
самого ее состава, с точки зрения семантических ее осо-
бенностей, с точки зрения словообразования в различных
сферах лексики и т. п. <...>
Глава II. Основные проблемы слова
4. Слово как основная единица языка
§ 20. Не случайно человеческий язык нередко назы-
вают языком слов: ведь именно с л о в а, в их общей
совокупности, как словарный состав языка, являются тем
строительным материалом, без которого немыслим ника-
кой язык; и именно слова изменяются и сочетаются в
связной речи по законам грамматического строя данного
языка. Таким образом, слово выступает как необходимая
единица языка и в области лексики (словарного со-
става) , и в области грамматики (грамматического
строя), и поэтому слово должно быть признано вообще
основной языковой единицей: все прочие единицы языка
(например, морфемы, фразеологические единицы, какие-
либо грамматические построения) так или иначе обуслов-
лены наличием слов и, следовательно, предполагают
существование такой единицы, как слово.
В области словарного состава слово является той еди-
ницей, которая представляет собой отчетливо выделимый,
в связи с достаточной его оформленностью, кусок строи-
368
тельного материала языка, как бы своего рода «кирпич»,
по выражению Л. В. Щербы. Морфемы выделяются лишь
в результате анализа уже самого слова; словосочетания
же, как правило (т. е. если оставить в стороне известные
готовые сочетания — фразеологические единицы), уже
выходят за пределы словарного состава языка: для них
характерна принадлежность их к определенным речевым
произведениям, создаваемым в процессе применения язы-
ка, а пе к языку как таковому, как применяемому сред-
ств у...
В области грамматического строя слово является той
единицей, к которой в первую очередь относятся законо-
мерности этого строя, прилагаются грамматические пра-
вила.
Слово, таким образом, будучи основной единицей язы-
ка и с точки зрения словарного состава, и с точки зрения
грамматического строя, представляет собой соединение
лексического и грамматического моментов и имеет как
лексическую, так и грамматическую стороны.
5. Слово как единица языка с лексической
и с грамматической точки зрения
§ 21.	Каждое слово с лексической точки зрения вы-
ступает как данная, конкретная, индивидуализированная
единица, отличная от других единиц того же порядка,
т. е. от других слов: так, например, в нужных случаях бе-
рутся именно слова: house дом, horse лошадь, red крас-
ный, weep плакать, а пе слова: mouse мышь и building
здание, source источник и steed конь, bad плохой и scar-
let алый, sweep сметать и sob рыдать и пр.
Наоборот, для грамматики характерным является от-
влечение от какой-либо конкретности слова. Однако, от-
влекаясь в грамматике от какой-либо конкретности от-
дельных слов, мы все же имеем в виду «слова вообще»,
т. е. пе отвлекаемся от слова как определенной единицы
языка, в частности единицы его лексики. Абстрагируясь
от всего конкретного в слове, можно сказать, что с грам-
матической точки зрения speaking равно reading равно
writing и т. д. Но то, что грамматическая форма, которую
мы находим в speaking, как и в reading, writing и т. д.,
есть форма именно слова, является фактом граммати-
ческого строя. И если мы имеем дело с порядком слов,
то это совсем не то же, что порядок морфем.
369
Это вовсе пе означает, однако, что слово как единицу
словарного состава следует рассматривать только как
некоторую конкретную, особую единицу, отличную от
других аналогичных единиц. Отдельные слова, как из-
вестно, могут находиться в самом словарном составе язы-
ка в разных отношениях друг к другу (например, в от-
ношении антонимии, синонимии — более или менее пол-
ной, в различных словообразовательных отношениях).
В связи с этим могут более или менее четко выделяться
различные лексические группы и тины, р а з р я-
д ы слов (например, имена деятеля, имена действия, сло-
ва с приставками, с удвоением корня и т. п.). Таким
образом, и в области лексики имеется известное о б о б-
хц е н и е частных случаев, но конкретность слова здесь
все же полностью не исчезает. <...>
§ 23.	Тесная соединенность грамматического момен-
та в слове с моментом лексическим сама по себе ни в ка-
кой мере не ведет к смешению этих моментов: будучи
тесно соединенными в одних и тех же морфемах, эти мо-
менты все же четко и принципиально отли-
чаются друг от друга.
С лексической точки зрения образования вроде Ъоу-
( ), boy-’s, boy-s, boy-s’ равны друг другу. Корневая мор-
фема -boy- во всех этих словоформах одна и та же: в от-
ношении ее мы имеем простое тождество. Но если эта
морфема тождественна во всех этих словоформах, то из
их равенства друг другу, с лексической точки зрения,
следует, что с этой точки зрения и грамматические мор-
фемы -( ), -’s, -s, -s’ в приведенном примере равны друг
другу. Иначе говоря, в лексическом плане безразлич-
н о, какая из этих морфем имеется, но важно, чтобы в
каждом отдельном случае была какая-нибудь из
п и х (иначе будет пе слово, а только его основа), причем
каждая из них должна выступать как принадлежащая
определенной парадигме. Парадигма же характеризу-
ет данное слово именно как слов о, как целую единицу,
остающуюся тождественной себе в различных представля-
ющих ее словоформах. Поэтому-то с лексической точки
зрения важно пе различие между отдельными граммати-
ческими морфемами, участвующими в образовании отдель-
ных словоформ, а именно то общее, что в них есть: равная
принадлежность их к одной и той же парадигме и связан-
ное с этим определение ими данного слова как слова
такого-то грамматического класса, такого-то грамматиче-
ского разряда.
370
Напротив, с грамматической точки зрения
наиболее существенным оказывается именно разли-
чие между отдельными словоформами, представляющи-
ми собой данное слово; а следовательно, здесь важно не
то, что все грамматические морфемы, входящие в состав
соответствующих словоформ, принадлежат к одной и той
же парадигме, а то, что они определенным образом раз-
личают отдельные формы внутри этой парадигмы, а
тем самым выделяют известную систему собственно грам-
матических форм.
§ 24.	Выше было обращено внимание на то, что па-
радигма слова, т. е. система его грамматического измене-
ния, выступает как явление грамматическое, поскольку
она рассматривается, так сказать, изнутри, с точки
зрения различий и соотношений между отдельными вхо-
дящими в нее формами. Ио взятая как целое, как данная
система форм, рассматриваемая как бы и з в н е, в отвле-
чении от различий между морфемами, ее составляющими,
но со стороны других парадигм, отличных от нее, парадиг-
ма данного слова характеризует его именно как слово
определенного типа, определенного грамматического раз-
ряда, определенного грамматического класса.
С этим непосредственно связано то, что парадигма,
характеризуя слово в целом, извне, по отношению к дру-
гим словам выступает как словообразователь-
ное средство. Участвуя в самом создании слова и
различая конкретные слова друг от друга, парадигма
выступает в качестве словообразовательного средства
всегда. Так, например, существительное receiver по-
лучатель образовано от глагола receive не только посред-
ством суффикса -ег (как это нередко представляется при
неточном описании явления), но и посредством субстан-
тивной парадигмы-----( ), -’s, -s, -s’. Однако здесь словооб-
разовательная роль парадигмы менее заметна, так как
имеется специально словообразовательный элемент —
суффикс -ег-. Особенно наглядно словообразовательная
роль парадигмы выступает при конверсии, когда какое-
либо другое словообразовательное средство, кроме самой
парадигмы, вообще отсутствует. <...>
6.	Проблема, отдельности слова,
§ 26.	Для того чтобы определить, вернее, выяснить,
что такое слово как единица языка, необходимо уточ-
371
нить самое постановку вопроса и должным образом рас-
членить его. Думается, что решение этой задачи нередко
дополнительно затрудняется именно тем, что к нему при-
ступают, если можно так выразиться, не разобравшись
как следует «в условиях самой задачи» и пе выделив в
ней отдельных вопросов. Поэтому прежде всего нужно
хотя бы в общих чертах рассмотреть, с какими более спе-
циальными, более частными вопросами приходится иметь
дело при попытке выяснить, что такое слово как единица
языка.
Представляется, что отдельные более частные, более
специальные вопросы, связанные с задачей определения
слова как единицы языка, лежат в плоскости одной из
следующих двух проблем: (1) проблемы отдельно-
сти слова и (2) проблемы тождества слова.
В самом общем виде эти проблемы могут быть сфор-
мулированы так: (1) что такое одно отдельное сло-
во в каждом данном случае его употребления в связной
речи; (2) что такое одно и то же, то же самое
слово в различных случаях его употребления.
Следовательно, ставя первую проблему, мы имеем в
виду отыскание и определение тех признаков, которыми
слово характеризуется как таковое, как особая языковая
единица, в каждом данном отдельно взятом случае его
употребления.
Ставя вторую проблему, мы имеем в виду отыскание и
определение тех признаков, которыми некоторые единицы,
выделяемые в различных отрезках речи в качестве слов,
характеризуются как лишь отдельные случаи употребления
одного и того же слова, а не как разные слова. Отсюда яс-
но, что вторая проблема всегда предполагает сопоставле-
ние по меньшей мере двух единиц, из которых каждая вы-
деляется как слово с точки зрения первой проблемы.
§ 27.	Слово в каждом конкретном случае употребле-
ния его в связной речи само является известным отрезком
речи. Для того чтобы выступать в качестве отдельной осо-
бой единицы, этот отрезок, представляющий собой слово,
должен характеризоваться, с одной стороны, определенной
и достаточно легкой виде л и м о с т ь то из потока речи,
т. е. по отношению к соседним аналогичным отрезкам, а с
другой стороны, значительной внутренней цельностью.
В самом деле: определенная и притом именно доста-
точно легкая выделимость слова в речи, т. е. его отдели-
мость от смежных единиц, от соседних слов, необходима
372
для того, чтобы слово отличалось как некоторое це-
лое от той или иной осмысленной составной части сло-
ва; вместе с тем значительная внутренняя цельность сло-
ва необходима для того, чтобы оно отличалось именно
как одно отдельное слово от словосочета-
п и я. Таким образом, проблема отдельности слова рас-
членяется па два основных вопроса: (а) вопрос в ы д е-
л и мости слова, представляющий собой вместе с тем
вопрос о различии между словом и частью
слова (компонентом сложного слова, основой, суф-
фиксом и пр.); и (б) вопрос цельности слова,
являющийся вместе с тем вопросом о различии меж-
ду словам и словосочетанием.
§ 28.	Прежде всего необходимо поставить вопрос в ы-
делимости слова и выяснить, чем отличается целое
слово от какой-либо части слова.
§ 29.	Давно уже известно, что выделение слова по
фонетическим признакам часто не приводит к удов-
летворительным результатам: выделяемые таким обра-
зом куски речи по своему характеру могут слишком рез-
ко расходиться с тем, что в жизненной практике понима-
ется под словом, и вместе с тем различные фонетические
признаки могут противоречить друг другу (например,
ударение и определенные звуковые особенности соедине-
ния различных единиц: sandhi, явления начала и конца
слова).
Нельзя, конечно, отрицать того, что в известных слу-
чаях те или иные фонетические моменты служат для вы-
деления слова, для отграничения его от соседних слов, и
тем самым способствуют выражению его законченности.
Так, например, отсутствие ударения на полнозначной
единице, имеющей субстантивное значение (не местои-
менного характера), в германских языках обычно явля-
ется показателем того, что мы имеем дело лишь с ч а-
с т ь ю слова: ср. английские railway, blackboard и пр., не-
мецкие Eisenbahn, Schwarzbrot и пр., где отсутствие
ударения на -way, board, -bahn, -brot показывает, что эти
единицы в данных случаях не представляют собой от-
дельных слов, но являются лишь компонентами слов.<...>
Самое важное, па что следует обратить внимание в
связи с вопросом о фонетических признаках слова,—
это на то, что выделение слова по одним фонетическим
признакам неправильно, недопустимо методологически,
поскольку при таком выделении слово рассматривается
так, как если бы оно представляло собой только зву-
373
ковой отрезок. Между тем слово, как единица языка,
представляет собой образование, имеющее как звуковую
сторону, так и сторону смысловую, семантическую...
§ 30.	Из сказанного ясно, что и выделение слова по
логико-семантическому признаку как таковому тоже не
может быть признано правильным и пе может дать удо-
влетворительных результатов. Ничего ценного не может
дать и механическое комбинирование фонетического и
логико-семантического критерия.
§ 31.	Исходя из понимания слова как основной еди-
ницы словарного состава (см. § 20) и вместе с тем как
такой единицы, которая способна грамматически изме-
няться и грамматически соединяться в предложении в
связную осмысленную речь с другими единицами того же
порядка, мы должны искать основные, существеннейшие
признаки законченности и выделимости слова в сфере
этих его особенностей как единицы языка.
Изменяемость слова предполагает известную его
оформленность: поскольку одно и то же слово
(именно слово как таковое, а не одна его звуковая обо-
лочка) изменяется, постольку в нем выделяется нечто
основное, собственно словарное, лексическое, остающееся
тем же самым при различных изменениях слова, и с дру-
гой стороны,— нечто дополнительное, переменное, при-
надлежащее вместе с тем не данному конкретному слову, а
известному классу или разряду слов, отвлекаемое от
конкретных слов — грамматическое, связанное с исполь-
зованием слова в различных произведениях речи. Таким
образом, основное лексическое значение слова оказывает-
ся дополненным, осложненным теми или другими грамма-
тическими значениями, которые являются материально
выраженными во внешних, звуковых различиях между от-
дельными разновидностями — грамматическими формами
слова: это и придает слову определенную оформлен-
ность.
Далее необходимо помнить также, что различные
классы и разряды слов характеризуются не только оп-
ределенной изменяемостью (частным, «пулевым» случа-
ем которой является неизменяемость), но и определенны-
ми закономерностями, правилами соединения с другими
словами. Этим в них также могут выделяться и выра-
жаться известные Оолее общие, более отвлеченные значе-
ния (например, значения частей речи, определенных
классов в пределах той или другой части речи: ср. грам-
матический род у существительных, переходность-непе-
374
реходпость у глаголов и пр.). Таким образом, индивиду-
альное, собственно лексическое конкретное значение
того или другого слова оказывается как бы облеченным из-
вестными более общими, более абстрактными объективно
выраженными дополнительными значениями, в связи с
чем различным словам как бы отводится определенное
место в словарном составе языка с точки зрения их о т-
ношения к грамматическому строю я з ы-
к а. Это значит, что слова оказываются грамматически,
как морфологически, так и синтаксически, оформленны-
ми, определенным образом приспособленными к их сов-
местному функционированию в связной осмысленной
речи. Этой оформленностыо слова ему и придается из-
вестная законченность, позволяющая достаточно легко и
отчетливо выделить его из речи.<...>
§ 34.	Теперь возможно перейти к другому вопросу,
относящемуся к проблеме отдельности слова,— вопросу
цельности слова и выяснить, чем определяется
цельность слова, отличающая его от словосоче-
таний.
§ 35.	Если слово вообще выделяется в речи как та-
ковое специфической для него оформленностыо, с кото-
рой связана и определенная его законченность (причем
данное слово может выделяться, главным образом, вслед-
ствие соответствующей оформленности и законченности
сочетающихся с ним слов), то в отличие именно от
словосочетания слово может быть охарактеризова-
но как обладающее цельнооформленностью. Это
нужно понимать так, что даже наименее цельное по
своему строению слово все же оказывается по существу
более близким, в самом своем оформлении, к несомненно
простому, монолитному слову, чем любое сочетание слов.
Цельнооформленность слова выявляется в специфиче-
ских особенностях внутреннего строения слова сравни-
тельно со строением словосочетания, в особенностях,
которые определяются меньшей законченностью и оформ-
ленностыо частей слова сравнительно с частями словосо-
четания, т. е. с отдельными словами. В отличие от слов
как цельпооформлепных образований словосочетания мо-
гут быть определены как образования раздельно-
оформленные.
Сказанное можно пояснить следующим примером.
Если сопоставить языковое образование shipwreck корабле-
крушение и языковое образование (the) wreck of (а)
ship, включающее те же самые корневые элементы, что
375
и первое образование, то легко увидеть, что они, обо-
значая одно и то же явление объективной действительно-
сти и существенно не отличаясь по своему значению,
принципиально различаются по своему отношению к грам-
матическому строю, по своей оформленпости. Это раз-
личие состоит в том, что в первом языковом образова-
нии — слове — оба компонента оформлены единожды:
ср. ship-wreck-(), ship-wreck-s и т. д.; <...> между тем
как во втором языковом образовании — словосочета-
нии — имеется самостоятельное грамматическое оформ-
ление для каждого компонента: ср. (the) wreck-s of the
ship-s, (the) wreck of (the) ship-s и т. д. Иначе говоря,
образование shipwreck является цельнооформленным, а
образование (the) wreck of (a) ship — раздельнооформлеп-
ным. <...>
7.	Проблема тождества слова
<...> Проблема тождества слова возникает... в связи
с тем, что, в процессе применения языка, слова вновь и
вновь воспроизводятся как некоторые определенные уже
существующие в составе языка единицы и каждое дейст-
вительно существующее в данном языке слово регулярно
наблюдается в различных отдельных случаях его упот-
ребления, в разных конкретных его воспроизведениях.
При этом различные конкретные случаи употребления
(воспроизведения) одного и того же слова, объ-
единяясь тождеством этого слова, вместе с тем противо-
поставляются всей возможной массе случаев употребле-
ния других слов, хотя бы и очень близких к данному
и имеющих с ним много общего. Поэтому центральным
вопросом всей проблемы тождества слова в специально
лингвистической (т. е. не общефилософской) плоскости
является вопрос о том, каковы возможные разли-
чия между отдельными конкретными случаями употре-
бления (воспроизведения) одного и того же сло-
в а, т. е. какие различия между такими случаями сов-
местимы и какие, напротив, несовместимы с
тождеством слова.
§ 38.	Особое значение имеют отношения между раз-
новидностями слова в грамматическом плане.
<...> Качественно отличаясь от лексических значений,
являющихся семантическим ядром слова, различные грам-
матические значения, естественно, сами по себе не расще-
пляют единства этого ядра, и тем самым различия между
376
грамматическими формами слова совершенно беспрепят-
ственно соединяются с его тождеством. <...>
§ 42.	Что касается лексических разновидностей
слова, то для того, чтобы эти разновидности представля-
ли собой варианты одного и того же слова, необходимо:
Во-первых, чтобы, различаясь, они имели общую
корневую часть, а следовательно — материально, в их
звуковой оболочке выраженную лексико-семан-
тическую общность.
Во-вторых, чтобы, вместе с тем, не было соот-
ветствия между материальными, звуковыми разли-
чиями и различиями лексико-семантическими, т. е. что-
бы первые п е выражали последних.
Из сказанного в пункте первом следует также, что
различие между вариантами слова как в звуковой обо-
лочке, так и в лексико-семантическом ядре может быть
только част и ч п ы м (поскольку и в той, и другой сто-
роне должна быть общность). При этом, если хотя бы од-
на корневая морфема из выделяемых в данной сложной
лексической разновидности отсутствует в другой лекси-
ческой разновидности, то эти лексические разновидности
представляют собой разные слова (ср. railway железная
дорога и railroad с тем же значением).
Из сказанного в пункте втором следует, что различие
между вариантами, пе являющееся различием граммати-
ческих форм, может быть либо лексико-семантическим,
п е выраженным во внешней стороне слова, либо,
напротив, внешним, но тогда пе выражающим ни-
какого лексико-семантического различия. Таким образом,
в вариантах слова мы находим материально, в
звуках объективированную, в ы р а ж е и н у ю лексико-
семантическую общность либо при внешне не вы-
раженном лексико-семантическом различии, либо при
внешнем различии, не выражающем никакой лек-
сико-семантической дифференциации. Именно благодаря
такому соотношению между общностью и различиями
единство оказывается преобладающим над
разностью — и данные лексические разновидности вы-
ступают как варианты одного слова.
Сказанное можно пояснить следующими примерами:
В качестве именно вариантов одного и того же слова
выступают в английском языке, например, often и oft. Хо-
тя эти языковые образования и различаются внешне, они
вовсе пе различаются по своему лексическому значению:
и то и другое языковое образование имеет значение ча-
377
сто. Также варианты одного и того же слова будут пред-
ставлять shade в значении тень (не освещенное место) и
shade в значении оттенок, поскольку они различаются
только семантически, но по своему звучанию полностью
совпадают. Но уже shade в указанных значениях и shadow
со значением тень (отбрасываемая предметом) следует
отнести к разным словам, поскольку в этих языковых
образованиях различие внешнее сочетается с различием
семантическим. Необходимо особо подчеркнуть, что при
наличии внешнего различия даже самое небольшое раз-
личие в значении ведет к разрыву тождества слова. Так,
по-видимому, обстоит дело с образованиями joyful и
joyous, имеющими очень тонкое и трудно уловимое семан-
тическое различие, но отличающимися друг от друга вне-
шне.
Кроме того, следует еще раз напомнить, что различия
только в звуковой оболочке слова или только в его зна-
чении не ведут к разрыву тождества слова только при
том условии, если эти различия сочетаются с известной
общностью в том и другом. При отсутствии же указан-
ной общности хотя бы в одной из сторон (звуковой или
семантической) тождество слова неизбежно разрушает-
ся. Выше уже приводился пример с railway и railroad,
которые, несмотря на одинаковость их значения, были от-
несены к разным словам, поскольку одна из основ этих
слов материально совершенно различна. К разным сло-
вам-омонимам следует отнести и spring весна и spring
пружина на том основании, что, несмотря на звуковое
тождество, они не обнаруживают никакой общности в их
семантике. <...>
§ 44. Слово, как известно, имеет не только звуковую
оболочку и определенное значение или значения, оно
имеет также и ту или другую стилистическую харак-
теристику, или, как говорят, окраску. Здесь под сти-
листической характеристикой слова подразу-
меваются всевозможные оценочно-эмоциопально-экспрес-
сивпые моменты, характеризующие тот или иной «с т и л ь»
речи,— в самом широком смысле этого слова,— но не яв-
ляющиеся составной частью собственно смыслового со-
держания, самой семантики данной лексемы. При этом
надо заметить, что и стилистическая «нейтральность»
слова, его стилистическая «бесцветность», также является
известной стилистической его характеристикой.
Различие между языковыми образованиями в их сти-
листической характеристике не делает их разными сло-
378
вами. Таким образом, стилистически могут различаться
пе только слова, но и отдельные в а р и а и т ы одного и
того же слова. Это непосредственно определяется самым
существом взаимоотношений между разными моментами
в слове.
Эмоционально-экспрессивные, стилистические момен-
ты, как бы они порою ни привлекали к себе внимания, не
могут быть поставлены наравне с моментами собственно
семантическими, интеллектуальными, относящимися к
выражению именно мыслей и обмену мыслями и являю-
щимися наиболее специфически м и для языка.
Поэтому различие или тождество з паче п и я, естест-
венно, трактуется обществом совершенно иначе, чем раз-
личие или тождество стилистической характери-
стики. Так, например, различие между (to) black окраши-
вать черной краской и (to) blacken чернить, пачкать
(являющееся семантическим: окрашивать черной крас-
кой — чернить, пачкать) оценивается как качественно
иное сравнительно с различием между often и oft, кото-
рое является стилистическим (often используется в ней-
тральном стиле, a oft — в торжественно-поэтическом
стиле).
Как бы ни были важны эмоционально-экспрессивные
стилистические моменты, но все же они понимаются как
лишь некоторое дополнение, приложение к основ-
ному в слове — к его значению, к его смысловому содер-
жанию. Поэтому естественно, что различие между двумя
языковыми образованиями в отношении этих моментов
трактуется как менее существенное, как второстепенное:
пе случайно большею частью говорят об этом различии,
как о различии лишь «оттенков», т. е. как о различии в
пределах основного общего. <...>
ДОРОШЕВСКИЙ ВИТОЛЬД (1899—1976)
Известный польский славист-языковед и лингвист-теоретик,
профессор, академик Польской академии наук, член Болгарской,
Сербской, Австрийской академий наук, член Лингвистической ассо-
циации США, Института славянских исследований в Париже, док-
тор honoris causa Университета им. В. Гумбольдта в Берлине, Кар-
лова университета в Праге.
Родился в Москве. Учился на философском факультете Москов-
ского университета, а с 1918 г. в Варшавском университете, где
учителем В. Доро|шевского был И. А. Бодуэн де Куртенэ, оказав-
ший большое влияние на формирование его как лингвиста. После
окончания университета (1923) по специальности «польская фило-
логия» начинается преподавательская и научная деятельность
В. Дорошевского в Варшавском университете сначала в должности
379
ассистента (1924), доцента (1928), а затем профессора кафедры
польского языка (1930). В. Дорошевский — участник второго и по-
следующих съездов славистов. С 1932 г. редактировал журнал
“Poradnik jgzykowy”. По инициативе и под руководством В. Доро-
шевского создан 11-томный «Словарь польского языка» (1969) —
один из лучших славянских толковых словарей.
Будучи крупнейшим специалистом nq общему языкознанию,
лексикологии п лексикографии, диалектологии, польскому и сла-
вянскому словообразованию, В. Дорошевский глубоко интересовал-
ся также проблемами семиотики, психофизиологии и патологии
речи. Он был одним из инициаторов и активных участников в орга-
низации лингвистической работы по составлению «Общеславянского
лингвистического атласа». В. Дороптевскому принадлежит более
500 научных работ. Советскому читателю В. Дорошевский известен
как автор опубликованной в русском переводе книги «Элементы
лексикологии и семиотики» (1973) (издание па польском языке —
1970 г.).
В хрестоматии приводится глава из сборника В. Дорошевскогр
«Об общественно-познавателыюй функции языка» (1973), переве-
денная с польского языка Б. И. Косовским. В ней рассматривает-
ся интересный вопрос о связи словообразовательной структуры
слова с восприятием речи, пониманием семантики слова и вытекаю-
щими отсюда особенностями поведения человека.
Некоторые наблюдения и понятия в области
содержания и структуры слова *
<...> Предметом исследования языкознания как науки
историко-сравнительной является грамматический строй
языков и его история, как науки же общественно-педаго-
гической — языковой код как совокупность мыслитель-
но отработанных и социально закрепленных в процессе
языкового общения двигательных реакций на словесные
раздражители. Предположим, что где-нибудь построен
мост, но люди, переходящие по этому мосту с одного бе-
рега реки на другой, не могут успешно объясняться меж-
ду собой и, что отсюда неизбежно вытекает, совместно
работать; тогда бы не имело смысла и строить мост.
Постройка моста — задача техника, задачу же язы-
коведа, которая в известной степени также является тех-
нической задачей, составляет работа над языком как ору-
дием мысли, что значит, в сущности, работа над культу-
рой речи, над сооружением мостов между людьми.
Архимедовой точкой опоры в этой работе должна быть
естественно присущая каждому человеку способность
здраво рассуждать, умение удачно приспосабливаться к
окружающей человека действительности. Сформулиро-
* Doroszewski W. О funcji poznawczo-spolecznej j^zyka.—War-
szawa, 1973.— S. 60—74.
380
ванная крестьянами дефинация roli «пашни»,— то, что
пашут» является образцовым примером определения, ос-
нованного па здравом смысле, простого и точного, могу-
щего быть соотнесенным как с пашней — десигнатом, так и
со смысловым содержанием и словообразовательной
структурой слова пашня. Как словообразовательная
структура rola (*or-lja) «пашня» — «то, что пашут, что
вспахано» представляет собой название пассивного объ-
екта действия. Можно привести другие примеры слов, мо-
гущих уложиться в эту лексико-синтаксическую формулу
и образованных от глагольных основ с помощью суффик-
сов, образующих существительные. Эти слова, невзирая
па всю разнохарактерность их значений, относятся к од-
ной понятийной сфере: названия пассивных субъектов
или названия пассивного объекта действия. Среди при-
меров этого словообразовательного типа встречаем, в
частности, следующие существительные: piwo «пиво, то,
что пьется или то, что может быть выпито», paliwo «топ-
ливо, то, чем топят (palic «топить»)», pieczywo «то, что пе-
чется (хлебобулочные изделия)», lakocie «лакомство, то,
что может быть желаемым (ожидается в качестве лаком-
ства) »... Jadlo «еда, то, что едят» или «то, что можно есть».
Словесную формулировку наших представлений может
облегчить дальнейший анализ. Так, ответу на вопрос, «что
такое еда?» можно придать форму первого лица: еда —
это то, что я могу есть или ем, то, что может быть потен-
циальным пассивным объектом выполняемого мной дей-
ствия еды. С учетом возможности определения десигна-
та в форме первого лица можно, например, истолковать
существительное paliwo как обозначающее «то, чем я
могу топить». Определяя paliwo таким образом, мы рас-
сматриваем десигнат в ином отношении по сравнению с
определением paliwo «то, что может гореть (горит) или
может быть зажжено» или, наконец, «субстанция, могу-
щая гореть»; в этих формулировках утверждается отно-
шение десигната к состоянию (горимости), в котором он
может находиться, в первом же определении: «то, чем я
могу топить» выделяется отношение десигната к субъек-
ту, которым он оперирует. На этих двух способах вос-
приятия десигната, означаемого отглагольным существи-
тельным, основывается различие между названием пас-
сивного субъекта и названием инструмента. Как название
инструмента не может быть интерпретировано существи-
тельное piwo: его десигнат принадлежит к полю познава-
тельного знакового анализатора и поэтому пе может под-
381
вергаться каким-либо операциям технически-манипуля-
циопного характера.
Wgzel «узел, то, что связано, то, что является резуль-
татом деятельности вязания (веревки, шнура, каната)»,
Wgzel, помимо общего отличия от jadla... или roli с логи-
ко-синтаксической точки зрения, представляет собой пас-
сивный субъект деятельности, так же как maslo «мас-
ло»— «то, что есть или может быть (раз) мазанным»
(строение слова здесь не играет роли).
Dar «дар, то, что дано». В разных употреблениях это-
го слова различным может быть его реальное содержа-
ние, существенно, однако, что каждый десигнат этого сло-
ва, за исключением переносных значений, может быть
субъектом «технических» операций, и это облегчает поме-
щение различных значений в общую понятийную рубри-
ку названия пассивных субъектов. Примеры переносного
употребления слова dar: «Swietny dar losu — pigkne dzi-
edzictwo» — «Великолепный дар судьбы — богатое на-
следство» — Ожешко; «Szczodre dary fortuny» — Щед-
рый дар фортуны» — Домбровская; «Wszystkie dary na-
tury» — «Всевозможные дары природы» — Качковский.
Независимо от переносного характера этих случаев упо-
требления существительного dar все они позволяют оха-
рактеризовать их в целом как названия пассивных субъ-
ектов.
Zawiniqtko «сверток, то, что заворачивают». Уменьши-
тельный определенным оттенком экспрессивности харак-
тер слова не исключает возможности его отнесения к той
же логико-синтаксической категории, что и слова в пред-
шествующих примерах. «Niosfa na rgkach zawinigtko zu-
pelnie podobne do mafego dziecka w pieluchach» — «Нес-
ла на руках узелок совсем как малое дитя в пеленках» —
Хлендовский. Возможно на образование слова zawiniqt-
ko повлияла аналогия с dzieci^tko, которое так же заво-
рачивается, вследствие чего и мог быть употреблен умень-
шительный суффикс -qtko.
iWykopalisko «то, что выкопано (из глубины земли)»,
а также „czynnosc wykopawania“, например, „Uniwersytet
Warszawski wraz z instytutem Francuskim Archeologii
Wschodu w Kairze zorganizowaf w latach 1936—39
wykopaliska archeologiczne w Egipcie11— «Варшавский уни-
верситет с Французским Институтом Археологии Во-
стока в Каире в 1936—1939 годах организовал археоло-
гические раскопки в Египте». «Организовал раскопки»
означает организовал работу по выкапыванию древпо-
382
стей. Смысловые колебания между понятием пассивного
субъекта действия, активного производителя действий и
самим действием в истории значений слов встречаются
очень часто, почти регулярно. Это явление чаще всего
можно было бы объяснить тем, что эти колебания явля-
ются следствием различных способов восприятия фраг-
ментов, объединяющихся в познавательном поле зритель-
ного анализатора (эта тема нуждается в отдельном ис-
следовании) .
Lamaga «калека»... Отличается от синонимичного ро-
lomaniec меньшей буквальностью значения: poloma-
niec — это «человек, искалеченный болезнью, выгля-
дящий изувеченным (также — реже — сломанная, разби-
тая вещь)». Lamaga—это прежде всего «неуклюжий
человек, растяпа». В форме polomaniec формант -ес обу-
словливает ассоциацию с понятием лица, смысловое
содержание глагольной основы заключает в себе элемент
стереогпозии мануальной (используя термин проф. Ко-
норского) *. Значение пассивного субъекта, действия, то
есть сломанной вещи, является для существительного тем
самым естественным.
В смысловом содержании приведенных выше слов,
в частности слов piwo, paliwo, lakocie, jadlo, rola, dar, za-
winiQtko, wykopalisko, lamaga, откладываются элементы
различных смысловых представлений, а именно впечатле-
ний вкусовых, осязательных, зрительных, чувственных
(кинестетичных); помимо разнохарактерности этих ощу-
щений и помимо различий в их формантах, с помощью
которых эти слова образованы, конечный результат струк-
турной трансформации глагольной основы в существи-
тельное является одним и тем же, это значит, что с логи-
ко-синтаксической точки зрения мы имеем дело с одним
и тем же структурно-семантическим типом, что одна и та
же понятийная область охватывает элементы, различные
с точки зрения своего конкретно-смыслового содержания.
Из этого утверждения следуют дальнейшие выводы. Эле-
менты смысловых представлений в некотором роде «пред-
словпые», то есть еще не вербализованные, образуют есте-
ственную, подсознательную, биологическую подоснову
смыслового содержания слов. Отправными точками поня-
тий являются элементы познавательных полей различных
анализаторов: то, что доходит до нашего сознания с по-
мощью органов зрения,— это наше зрительное познание,
* Т. е. физического воздействия (прим. сост.).
383
то, что достигает нашего мозга по другим нервным пу-
тям,— это гностические (познавательные) поля других
анализаторов.
Одинаковые с научно-технической точки зрения тер-
мины postrzezenie «восприятие» и percepcia различаются
по происхождению познавательного поля. Postrzezenie —
«то, что замечено глазом»; strzec — это «наблюдать,
смотреть»: «Bacznym argusowym okiem stregla corki» —
«Зорким аргусовым оком наблюдала за дочерьми» (Иг.
Домбровский). Связанное этимологически с глаголом
strzec прилагательное ostrozny «осторожный, осмотри-
тельный» достаточно живо связывается в нашем созна-
нии с представлением об осмотре, то есть о деятельности
зрительного анализатора. Этот оттенок явственно ощу-
щается, например, в выражении Кохаповского «Ani ost-
roznych psow za soba wodzi» — «Они водят за собой ос-
мотрительных псов». «Осмотрительные псы» — это не то,
чтобы себе не причинить вреда, внимательные к себе, а
собаки бдительные, зорко наблюдающие.
Если postrzezenie объединяется со зрительным позна-
вательным полем, то термин percepcja связан с познава-
тельным полем, которое можно определить, как поле
чувственного, осязательного воприятия: мы имеем здесь
дело со «стереогнозией мануальной», то есть с ручной об-
работкой чего-либо, уже от этой стадии индивид перехо-
дит далее к другим формам познания действительности L
Фонетическая (звуковая) и словообразовательная
разнохарактерность вышеназванных форм пе нарушает,
как уже отмечалось, их основной понятийной общности.
Если центральной проблемой в анализе указанных
форм является установление отношения между восприя-
тиями (перцепциями) и понятиями, то очевидно, что мы
в данном случае выходим за пределы не только польско-
го языка, но в общем и за рамки любого закрепленного
в известной среде языкового кода. Преобразование (транс-
формирование) восприятий и представлений в понятия
представляет собой процесс в нервной системе, происхо-
дящий в языках с разнообразнейшими морфологическими
1 Станислав Шобер в одной из своих грамматик написал, что
мир познается не только зрением и слухом, но также и всякими
другими чувствами. Это вызвало даже выступление в сейме депута-
та Гломбинского, который высмеял это утверждение и назвал сума-
сшествием мысль о том, что действительность познается, напри-
мер, ногами. Однако же познание мира не является результатом
деятельности только одной мысли, а процессом, в котором участ-
вуют руки, ноги и все другие органы.
384
структурами (точнее, в сознании людей, говорящих на
этих языках).
Различия между языками в области как словообразо-
вания, так и семантики сводятся к различным формам
понятийной организации содержания смысловых пред-
ставлений, то есть к различным формам их интеграции и
«управления» ими со стороны мозговых центров.
Смысловое содержание слова piwo «пиво», napoj «пи-
тье», napitek «напиток» замыкается в познавательном
поле вкуса (элементы которого сильнее акцентированы
в содержании слова piwo, нежели в словах napoj и napi-
tek, имеющих более общее значение). Понятие пассивно-
го субъекта действия, иллюстрацией которого может
быть каждое из трех названных слов, является домини-
рующим в их словообразовательной структуре. Напра-
шивается вывод, что если мы можем поместить в один ло-
гико-синтаксический класс слова с одним и тем же основ-
ным смысловым содержанием piwo, napoj, napitek, то в
тот же класс можно включить, например, французское
boisson. Слово это образовано из латинск. bibitio «питье»
(точнее, из формы винительного падежа этого слова Ы-
bitionem, являющегося именным соответствием глагола
bibere «пить», то есть со словообразовательной точки
зрения — названием действия). Десигнат слова boisson,
которое в сознании современного француза, несмотря на
утрату словообразовательной делимости на формант и
основу, может ассоциироваться с глаголом boire, тот же
самый, что и у польского napoj; в обоих случаях совпа-
дает соотношение элементов смыслового содержания с
основным по отношению к этим элементам понятием то-
го, что пьется (либо то, что может быть выпито), то есть
с понятием потенциального пассивного субъекта действия.
Французские слова boisson и boire в семантическом,
а тем самым логико-синтаксическом аспекте сохраняют
то же самое взаимное отношение, что и польские napoj
или napitek и глагол pic. В словообразовательном анали-
зе лексического материала безусловно большое значение
имеет установление того, что в данном слове является
формантом, а что основой, но нам необходимо поднять-
ся выше этой схемы и исследовать пе только взаимоот-
ношения языковых элементов, но также и онтологиче-
ские * отношения элементов, соответствующих языковым
знакам.
* Т. е. связанные с самым существом соответствующих явле-
ний (прим. сост.).
13 Зак. 2555
385
В результате фонетических изменений границы меж-
ду формами слов могут сглаживаться (франц, boire —
boisson в сравнении с лат. bibere —— bibitio), но отноше-
ние между понятием действия и понятием того, на что
это действие направлено (то есть пассивного субъекта
действия), остается неизменным. Слово rola (праслав.
*orlja) является генетически словообразовательной струк-
турой, в которой основа обозначала понятие действия, а
формант — понятие пассивного субъекта этого действия.
Существительное rola в современном виде не поддается
такой аналитической интерпретации, по крестьянин, опре-
деливший rol§ «пашню» как «то, что пашут», руково-
дясь при этом не ощущением строения слова, а здравым
смыслом и своим житейским опытом, знанием того, что
связано с десигнатом слова, сумел выразить все это в
словах, которые хорошо определяют и десигнат как объ-
ект, на который направлено действие говорящего, и знак
этого десигната со стороны взаимоотношений между об-
разующими его компонентами (rola — в терминах мета-
языка: пассивный субъект деятельности пашущего). Оба
эти момента — онтологический и морфологический (струк-
турный, словообразвательный) — нужно всегда иметь в
виду в процессе словообразовательного анализа и семанти-
ческой интерпретации слов. С такой точки зрения можно
сравнивать слова независимо от их этимологических
связей.
Десигнат французского существительного trottoir яв-
ляется пространственным субстратом2 глагола trotter,
обозначающего «топтать, идти, применительно к лоша-
ди — бег трусцой». Аналогичным польским словом, на-
званием места, на котором осуществляется действие гла-
гола trotter, в польском же — действие глагола chodzic
«ходить», является chodnik «тротуар». Слова trottoir и
chodnik принадлежат к одному логико-синтаксическому
классу, а именно к классу названий пространственных
субстратов определенных действий, классу, который
2 Слово субстрат, лат. substratum можно перевести как «под-
почва, подслой»; это причастная форма, включающая в себя корень
глагола sternere «распростирать, развертывать» (лат. ster-, польск.
scier- этимологически связаны). Пространственный субстрат—это
то место, на которое направлено какое-либо действие, которое вос-
принимает действие. Так, па читаемую карточку направлено чье-
либо действие чтения. Она является пассивным объектом чьей-ли-
бо читательской деятельности.
386
очень тесно смыкается с классом пассивных субстратов
действия. Chodnik представляет собой производное обра-
зование от непереходного глагола chodzic. Переходность
и непереходность являются понятиями относительными:
если я беру в руки трость, то переходность действия на
десигнат заключается в том, что я рукой овладеваю
тростью, делаю ее своим орудием. Если я читаю напи-
санный текст, то это тоже известная форма овладения
элементами зрительного восприятия, т. е. буквами, кото-
рые являются знаками только для того, кто знает соот-
ветствующий алфавит. Когда идешь тропкой — chodni-
kiem в горском диалекте — руководствуешься зрительны-
ми впечатлениями и соответственно соразмеряешь шаги;
независимо от непереходности глагола chodzic его имен-
ной дериват chodnik и в значении «тропка» и в значении
«тротуар» толкуется как название того, по чему ходишь,
того, на что направлена деятельность хождения, т. е. как
пространственный субстрат этой деятельности. Таково же
отношение франц, trottoir к trotter.
К той же группе названий относится французское су-
ществительное passerelle. Passer означает «переходить».
Если мы утверждаем, что во французском языке сущест-
вует глагол passer, о котором известно, что он значит
«переходить», и если в том же языке есть образованное
от основы этого глагола существительное passerelle, то
значение существительного легко предугадать. Количе-
ство структурных, логико-сиптаксических типов, которы-
ми объединяется бесконечное многообразие конкретных
смысловых элементов, ограничено. Если passer означает
«переходить», то производное существительное passerelle
должно означать «то, по чему переходят», так дело об-
стоит и в действительности: passerelle — это «помост,
мостик».
Аналогичное отношение можно усмотреть в польских
формах przelazic-przelaz «то, через что пролезают» или
«место, в котором приходится через что-то перелезать».
Значительно больше можно было бы привести примеров
из других языков.
В основе нашей классификации значений слов лежит
понятие частей, подвергающихся структурным транс-
формациям. Подобно тому, как мы это наблюдали в слу-
чае с понятием переходности, относительными и неясны-
ми могут быть иногда и границы, отделяющие одну часть
речи от другой. Какой частью речи является, например,
13*
387
морфема run в английском слове runway, означающем
«взлетную дорожку» для самолета? Run является потен-
циально и глаголом и существительным в зависимости
от того, что ему предшествует в изолированной позиции —
глагольная форма (представляющая специфическую осо-
бенность английского языка) или именной артикль the.
В сложении runway run является элементом определяю-
щим, то есть выполняет функцию, которая в польском (и
других языках) принадлежит именно прилагательному.
Сущность проблемы заключается пе в том, каким мета-
языковым способом определить морфему run, а в том,
каким способом представления пространственного субст-
рата действия (way) и самого действия, направленного
на это пространство (run), будучи организованы в
словесную структуру, стали означать «взлетную до-
рожку».
Мы уже отмечали, что слова, у которых смысловое
содержание складывается из весьма различных конкрет-
но-смысловых элементов, представляются как известные
логико-синтаксические структуры. Происходит это пото-
му, что элементы смыслового содержания подвергаются
понятийным трансформациям в нашем уме. Известный
афоризм «Nihil est in intellectu quod non fuerit ante in
sensu» — «Нет ничего в разуме, чего бы пе было раньше
в чувствах» вместе с его дополнением: «nisi intellectus ip-
se» — «за исключением самого разума» приобретает ре-
альное вещественное содержание лишь при условии, что
разум понимается как мозг. В выражении «в разуме»
пространственное содержание выражается пе только
предлогом в, но и употреблением этого слова в форме
местного падежа, синтаксически зависящего от этого пред-
лога. Мы всегда должны помнить о том, что научные рас-
суждения исчерпываются, теряют смысл тогда, когда
мы перестаем оперировать понятиями о пространственном
содержании слова. Конкретное пространственное содер-
жание слово разум п приобретает тогда, когда мы его по-
нимаем как мозг.
Положение сенсуалистов гласит, что источником зна-
ния являются чувства, которые интегрируются в гности-
ческих полях, обобщаются в центрах мозга. В «Сабало-
вых временах» Станислава Непджи Кубинца есть сцепка,
в которой горец, недовольный приходом к нему финан-
совых чиновников, задумывается над тем, какую лучше
дать отповедь непрошеным гостям: «аж у него в ра-
зуме заболело», так трудно ему было найти необходимые
388
слова... Ё разуме значит «в мозгу». Здравый смысл пар-
ия отождествил одно с другим. Можно это обобщить в
положении, что нельзя думать о функции, не думая од-
новременно о материальной субстанции, являющейся
субъектом этой функции. Это высказывание горца цити-
руется в нашем новом Словаре в статье rozum «разум»
как иллюстрация значения «мозг».<...>
Мозг является своеобразным микрокосмом, правиль-
ное функционирование которого является условием по-
знания и овладения космосом, теперь раскрытым перед
человеком. В процессе овладения реальным миром язы-
кознание не принимает непосредственного участия: его
задачей является познание человека, а в этом познании
выдвигается па передний план проблема мозга, машины,
имеющей то преимущество над всеми остальными маши-
нами, что это машина живая и самоуправляемая, а поэ-
тому способная произвольно и целеустремленно реагиро-
вать на воздействия раздражителей и не только тех, ко-
торые хранятся п запрограммированы в ее памяти.
К педагогическим обязанностям языкознания отно-
сится поэтому и забота о том, чтобы в языковых традици-
ях общества укреплялись навыки реагирования на внеш-
ние раздражители с помощью слов, правильно употреб-
ленных и согласованных в перцептивном и понятийном
отношениях.
АПРЕСЯН ЮРИЙ ДЕРЕНИКОВИЧ (род. 1930)
Советский лингвист, доктор филологических наук. Заведую-
щий сектором лингвистического обеспечения информационных си-
стем одного из институтов Министерства электротехнической про-
мышленности СССР.
В 1953 г. окончил 1-й Московский институт иностранных язы-
ков (факультет английского языка), а в 1956 г. аспирантуру того же
института по кафедре лексикологии и стилистики английского
языка. Докторскую диссертацию «Лексическая семантика. Синони-
мические средства языка» защитил в 1983 г.
Ю. Д. Апресян — известный специалист в области семантики
синтаксиса, лексикографии и математической лингвистики. Им
опублико(вано около 100 научных работ (общим объемом свыше
270 п. л.), среди которых книги «Идеи и методы современной струк-
турной лингвистики (Краткий очерк)» (1966), «Экспериментальное
исследование семантики русского глагола» (1967), «Русский язык в
исследованиях по автоматическому переводу» (1973 — в соавторст-
ве), «Лексическая семантика. Синонимические средства языка»
(1974), «Русский глагол — венгерский глагол. Управление и соче-
389
таемость» (1982 —в соавторстве). Кроме того, Ю. Д. Апресян явля-
ется соавтором таких лексикографических изданий, как «Большой
англо-русский словарь» (1972, переиздание 1977, 1979), «Дополнение
к Большому англо-русскому словарю» (1980), «Материалы к толко-
во-комбинаторному словарю русского языка», 9 выпусков (1970—
1973), «Апгло-русский синонимический словарь» (1979) и др.
Многие работы Ю. Д. Апресяна выходили в переводах на
английский, немецкий, французский, испанский, польский, порту-
гальский, японский языки.
В хрестоматии приведены отрывки из фундаментального иссле-
дования Ю. Д. Апресяпа по лексической семантике, которые содер-
жат рассуждения автора о семантике как таковой, словаре и син-
таксисе семантического языка.
Современная семантика как часть общей теории языка *
Для многих современных лингвистических школ харак-
терно понимание семантики как особого компонента полно-
го описания языка, которое в свою очередь мыслится как
формальное устройство, моделирующее языковое поведе-
ние людей. Чтобы составить себе представление о модели
языка в целом и о ее семантическом компоненте в особен-
ности, необходимо уяснить, из каких умений складывается
тот феномен, который называется «языковое поведение»,
«владение языком» и т.п.
Люди, знающие тот или иной естественный язык, мо-
гут выполнять с его помощью следующие операции:
1)	Строить на этом языке текст, выражающий нужное
значение (способность говорения), а также извлекать зна-
чение из воспринимаемого текста (способность понима-
ния). Неумение выбрать слова и конструкции, выража-
ющие требуемое значение, приводит к семантической
ошибке, например, такой: Преступники угнали несколько
государственных и собственных машин. Это предложение
либо неправильно (надо было сказать частных, а пе собст-
венных), либо правильно, но нелепо (преступники обокра-
ли себя, угнав свои собственные машины). Ошибка объ-
ясняется тем, что автор приведенного высказывания спу-
тал два близких, но не совпадающих по значению слова:
частный Х—'Х, принадлежащий отдельному лицу’ и
собственный X— ‘принадлежащий тому лицу, которое поль-
зуется Х-ом\..
2)	Соединять слова друг с другом идиоматично, т. е. в
соответствии со сложившимися в данном языке и подчас
трудно мотивируемыми нормами синтаксической, семанти-
* Апресян Ю. Д. Лексическая семантика.—М., 1974.—С. 11—56.
390
"ческой и лексической сочетаемости. По-русски нельзя
сказать транжирить или мотать деньгами (надо: транжи-
рить или мотать деньги), приходить в хандру (надо: впа-
дать в хандру}, хотя никакой семантической ошибки тут
нет: форма творительного падежа деньгами может иметь
требуемое по смыслу объектное значение (ср. сорить или
бросаться деньгами}, а глагол приходить — требуемое по
смыслу значение ‘начинать находиться в состоянии, обо-
значенном зависимым существительным’ (ср. приходить
в ярость}.
3)	Устанавливать различные семантические отноше-
ния между высказываниями, в частности; а) отношения
синонимии, ср. Пет на свете дела, более трудного, чем со-
ставление словаря — Составление словаря — самое труд-
ное дело на свете; б) отношения логического следования,
ср. Мальчик в ылечился=> Мальчик выздоровел=^Мальчик
здоров. При говорении эта способность проявляется в уме-
нии перефразировать построенный текст многими различ-
ными способами, оставляя неизменным его содержание
или меняя последнее строго определенным способом,
а при понимании — в умении увидеть полное или ча-
стичное семантическое тождество внешне различных
текстов.
4)	Устанавливать различные семантические свойства
предложений, в частности: а) отличать семантически
правильные предложения от семантически неправильных,
б) отличать семантически связные тексты от семантичес-
ки несвязных.
Подчеркнем, что здесь имеются в виду умения, осно-
ванные на владении чисто языковой (словарной и грамма-
тической), а не энциклопедической информацией. Текст
Он проплыл 100 метров кролем за 45 секунд для всякого
носителя русского языка значит: ‘Плывя стилем «кроль»,
он покрыл расстояние в сто метров и затратил на это 45
секунд’. Для тех, кто знает не только русский язык, но и
таблицу мировых достижений в плавании (элемент энци-
клопедической, а пе языковой информации), то же самое
предложение может оказаться гораздо содержательнее.
Оно может быть воспринято как сенсационное сообще-
ние о феноменальном мировом рекорде, как напомина-
ние о безграничных физических возможностях челове-
ка и т. п.
Достаточно знать только грамматику языка и словар-
ные значения слов, чтобы построить перифразы Стометро-
391
вую дистанцию (стометровку) он проплыл кролем за 45
секунд, На сто метров кролем у него ушло 45 секунд, Сто-
метровку он прошел кролем за 45 секунд, Он затратил 45
секунд на то, чтобы пройти кролем расстояние в 100 мет-
ров, Стометровку он проплыл кролем за 3/4 минуты и
очень многие другие. К услугам знатока спорта будут и со-
вершенно иные возможности перефразирования: Крат-
чайшую олимпийскую дистанцию он проплыл кролем за
45 секунд, На стометровой дистанции кролем он на 10 се-
кунд улучшил прежний мировой рекорд и т. д.
Если человек владеет только языковой информацией,
он не сумеет сказать, являются ли семантически связными
тексты Он проплыл 100 метров кролем за 45 секунд, уста-
новив, таким образом, феноменальный мировой рекорд и
Он проплыл 100 метров кролем за 45 секунд, едва выпол-
нив, таким образом, норму третьего разряда. Если же че-
ловек владеет и соответствующей энциклопедической ин-
формацией, первое предложение будет для пего семанти-
чески связно, хотя и неправдоподобно, а второе — несвяз-
но или ложно.
Итак, речь идет лишь о моделировании знания язы-
ка, а пе знания действительности. В указанных рамках
носители языка выполняют все перечисленные операции
интуитивно и не отдают себе отчета в том, на каком осно-
вании они выбирают то или иное решение. Рассмотрим,
например, предложение Хороший кондитер не жарит хво-
рост на газовой плите. Его значение непосредственно оче-
видно всякому человеку, владеющему русским языком,
хотя можно сомневаться в том, что рядовой носитель язы-
ка сумеет теоретически удовлетворительно объяснить су-
щество закона, который он интуитивно использует при по-
нимании данного предложения. Однако модель не может
апеллировать к интуиции, которой у нее нет, и если мы хо-
тим, чтобы она выполняла доступные человеку операции
с текстами, мы должны заложить в нее необходимую ин-
формацию в явном виде. Эта информация складывается,
прежде всего, из знания фонетических, морфологических
и синтаксических единиц и правил и знания словаря, но,
конечно, не исчерпывается этим. Существуют еще некие
семантические правила интерпретации текстов; ниже мы
эксплицируем одно из них, допустив, что синтаксическая
структура предложения и значения входящих в него слов
уже известны...
Оставляя в стороне многозначность слов хороший, не,
на, выпишем в столбец значения всех других слов...
392
кондитер 1	жарить 1	хворост 1	газовый 1	плита 1
‘тот, кто	‘изготовлять	‘сухие от-	‘состоящий	‘плоский
изготовляет	пищу нагре-	павшие	из газа’	кусок твер-
сласти’	ванием на/в	ветви’	(облако)	дого мате-
	масле’			риала
2	2	2	2	2
‘торговец	‘обдавать	‘печенье,	‘произво-	‘нагрева-
сластями*	зноем’	изготовлен-	дящий газ’	тельное
		ное кипяче-		устройство
		нием в		для изготов-
		масле		ления пищи’
3			3	
‘владелец			‘работаю-	
кондитер-			щий на энер-	
ской’			гии сжигае-	
			мого газа’	
Если модель не знает закона, по которому из значе-
ний слов строится значение предложения, ничто не поме-
шает ей понять это высказывание, например, в следующем
смысле: ‘Хороший торговец сластями пе обдает зноем су-
хие отпавшие ветви на плоском куске металла, производя-
щем газ’. Это осмысление получается в результате такой
комбинации значений: кондитер 2, жарить 2, хворост 1,
газовый 2, плита 1; общее же число принципиально мысли-
мых комбинаций значений и, следовательно, принципиаль-
но возможных прочтений предложения в пределах задан-
ной информации достигает 3X2X2X3X2 = 72. Из них
лишь одно является оптимальным по своей информатив-
ности и естественности. Чтобы сформулировать закон, на
основании которого носитель языка безошибочно выбирает
именно его, присмотримся внимательнее к значениям слов,
дающим оптимальное осмысление предложения. Это зна-
чения кондитер 1, жарить 1, хворост 2, газовый 3 и плита 2;
характерным для них является наличие ряда общих се-
мантических элементов, а именно элемента ‘изготовлять’
(‘тот, кто изготовляет’, ‘изготовлять пищу’, ‘изготовлен-
ное’, ‘для изготовления пищи’), элемента ‘нагревание’ (‘на-
греванием на/в масле’, ‘изготовленное кипячением’, ‘энер-
гия сжигаемого газа’, ‘нагревательное устройство’), эле-
мента ‘пища’ (‘сласти’, ‘изготовлять пищу’, ‘кипячением в
масле’). Выбор названных значений обеспечивает макси-
мальную повторяемость семантических элементов в пре-
делах предложения; легко убедиться, что при любом дру-
гом осмыслении предложения повторяемость семантиче-
ских элементов будет менее высокой.
393
Это и есть основной семантический закон, регулиру-
ющий правильное понимание текстов слушающим: выби-
рается такое осмысление данного предложения, при ко-
тором повторяемость семантических элементов достигает
максимума. Этот закон представляет собой строгую фор-
мулировку старого принципа, в силу которого нужное зна-
чение многозначного слова «ясно из контекста»...
Теперь можно формально эксплицировать, хотя бы в
первом и самом грубом приближении, и понятие семанти-
ческой связности текста: текст семантически связан, если
в лексических значениях синтаксически связанных слов
имеются повторяющиеся смысловые компоненты; если ни
для одной пары синтаксически связанных друг с другом
слов это правило не соблюдено, текст семантически не
связан.
Уже этот пример показывает, что попытка смоделиро-
вать понимание человеком семантически связных текстов
или его умение отличать семантически связные тексты от
несвязных приводит к постановке серьезного вопроса о
языке, на котором описываются значения слов. Очевидно,
например, что, поскольку повторяться в тексте могут толь-
ко части сложных значений, а не эти значения целиком,
каждое из сложных значений должно быть представлено в
виде комбинации более простых значений, а каждое из
этих простых значений должно (в формальном языке)
всегда называться одинаково: если одно и то же простое
значение будет называться по-разному в зависимости от
того, входит ли оно в сложное значение ‘А’ или ‘В’, факт
его повторяемости в словосочетании АВ пе может быть
непосредственно установлен.
Сказанное позволяет заключить, что искомый язык су-
щественно отличается от естественного языка хотя бы тем,
что его слова семантически гораздо проще слов естествен-
ного языка и не имеют синонимов. <...>
Неудивительно поэтому, что вопрос о языке для запи-
си значений слов и — шире — целых высказываний ока-
зался в центре внимания многих современных школ и на-
правлений семантики, которой теперь отводится очень
важная роль: она не просто «изучает значения слов», но
отвечает за разработку языка для записи семантической
информации и (отчасти) правил перехода от предложений
этого языка к предложениям естественного языка. <...>
<...> Несмотря на некоторые расхождения между
представителями различных направлений и школ совре-
менной семантики, имеется определенный минимум пред-
394
ставлений, общий для них всех. В этот минимум входит
представление о том, что семантика является компонен-
том полного лингвистического описания, мыслимого в ви-
де модели, которая умеет 1) строить правильные предло-
жения естественного языка по заданным значениям или
извлекать значения из заданных предложений, 2) пери-
фразировать эти предложения, 3) оценивать их с точки
зрения семантической связности и выполнять ряд других
задач. Главным средством решения всех этих задач при-
знается специальный семантический язык для записи со-
держания высказывания, а также словари и правила, с
помощью которых устанавливается соответствие между
переводящими друг друга предложениями естественного
и семантического языков. <...>
Семантический язык — лишь один из компонентов мо-
дели, имитирующей владение языком... Поскольку владе-
ние языком проявляется в способности переводить с ес-
тественного языка на семантический и обратно, другим
необходимым компонентом модели оказываются двуязыч-
ные словари особого рода — естественно-семантический
(для анализа) и семантико-естественный (для синте-
за). <...>
Словарь семантического языка
Словарь семантического языка (в идеале, который по-
ка никем пе был достигнут) должен удовлетворять сле-
дующему условию: каждое его слово должно выражать
ровно одно, по возможности элементарное значение (ЭЗ),
а каждое элементарное значение должно выражаться од-
ним словом семантического языка, совершенно независи-
мо от того, в составе какого толкования оно встречается
(ЭЗ и их наименования должны находиться во взаимно-
однозначном соответствии). Например, если какая-то часть
значения прилагательного короткий толкуется с помощью
слова ‘небольшой’, то в толкованиях прилагательных низ-
кий, узкий, тонкий, легкий и др. подобных опа должна быть
представлена тем же самым словом, а пе словами ‘малый’,
‘незначительный’ и т. п., как это принято в толковых сло-
варях обычного типа... С другой стороны, если узкий истол-
ковано как ‘небольшой в поперечнике’, а широкий — как
‘большой в поперечнике’, то нельзя толковать тонкий как
‘небольшой в поперечнике’ и толстый как ‘большой в по-
395
перечнике’. В противном случае выражение ‘в поперечни-
ке’ получает фактически два разных осмысления — ‘в
ширину’ для первой пары антонимов и ‘в толщину’ — для
второй. Иными словами, в словаре семантического языка
не должно быть ни синонимии, ни омонимии имен ЭЗ. По-
кажем, почему соблюдение этих требований необходимо в
рамках поставленной нами задачи.
<...> Мы уже приводили словарные толкования глаго-
лов колоть и рубить. Обратим внимание па то, что колка
рассматривается в них как деление на кус к и, а рубка —
как деление па част и. Куски п части — явным образом
неточные синонимы. Когда, например, мы кусаем яблоко,
то у нас во рту оказываются скорее куски, чем части. На-
оборот, если мы разрежем яблоко тгополам, то получившие-
ся доли естественней назвать частями, чем кусками. Мы
можем сказать, что на верхней части яблока есть пятныш-
ко, даже если яблоко не разрезано; слово кусок, как пра-
вило, обозначает уже отделенную часть предмета и поэто-
му в данном контексте было бы неуместно. Частями
называются более или менее однородные доли предмета,
каждая из которых отвечает какой-то естественной особен-
ности его формы или строения, так что из частей склады-
вается целое; для кусков это вовсе не обязательно. Итак,
кусок и часть обозначают не вполне одно и то же; но раз-
личаются ли колоть и рубить по этому признаку? Доста-
точно поставить данный вопрос, чтобы убедиться, что в
этом отношении они как раз совпадают: колоть и рубить
можно и на куски и на части. Поэтому, если автоматиче-
ски действующая система перефразирования, работающая
на основе толкований, пользуется словарем, в котором
глаголам колоть и рубить даны приведенные выше опреде-
ления, а существительные кусок и часть различены, она
не сможет, например, выполнить синонимического пре-
образования До чего ловко он колет березовые чурки новым
топором!^До чего ловко он рубит березовые чурки новым
топором... Допустим теперь, что имеет место противопо-
ложная ситуация: несовпадающие семантические элемен-
ты двух разных значений названы одинаково (омонимия),
например, широкий^‘большой в поперечнике’ п толстый =
‘большой в поперечнике’. Между широким и толстым име-
ется существенное семантическое различие (толстый пред-
полагает объемное, трехмерное тело), а толкования семан-
тически их уравнивают; поэтому ничто не помешает моде-
ли допустить при перефразировании ошибку типа Он
шел по широкой дороге — *Он шел по толстой дороге, Та-
396
ким образом, если в словаре семантического языка есть
синонимия или омонимия ЭЗ, семантические тождества и
различия слов естественного языка пе могут быть пред-
ставлены в явном виде без многочисленных дополнитель-
ных правил.
Далее, число ЭЗ должно быть небольшим (требование
экономности), по достаточным для того, чтобы все лекси-
ческие значения в рамках фиксированного объекта были
описаны исчерпывающим образом (требование полноты)...
Синтаксис семантического языка
Синтаксис семантического языка, как и его словарь,
должен обеспечивать однозначность записи значений.
Синтаксическая организация семантических элементов
в составе толкуемого значения может быть формально
представлена многими различными способами; мы поль-
зуемся для этой цели системой зависимостей.
Система зависимостей, составляющая ядро синтаксиса
семантического языка, почти целиком содержится в его
элементарном словаре. Это — зависимости, отражающие
валентные свойства ЭЗ различных классов (субъектная,
объектная, контрагента, содержания, места, времени и
количества — ср. предикаты существовать, иметь, быть
больше (кого-чего), хотеть, находиться, начинаться, быть
больше (на сколько). Кроме них, в исходный синтаксис
входит определительная зависимость. Расширение слова-
ря семантического языка приводит к тому, что в него вклю-
чаются слова с другими валентными свойствами. Допу-
стим, что мы уже истолковали глагол перемещаться... Тем
самым мы не только свели основной глагол перемещения
к основному глаголу местоположения, по и одновременно
вывели из простого понятия места более сложные понятия
начальной и конечной точки, являющиеся существенными
элементами валентной структуры перемещаться... Таким
образом, вместе с раширением словаря семантического
языка происходит и расширение его синтаксических
средств.
Предложение ла семантическом языке — это дерево, в
узлах которого стоят элементы словаря (исходного пли
расширенного), связанные друг с другом стрелками зави-
симостей (исходными или «расширенными»). Деревья
организованы следующим образом: па местах предикатов
стоят имена предметов или — когда это возможно — пре-
397
дикаты более низкого порядка. Логические связки (конъ-
юнкция и дизъюнкция), присоединяются определительной
стрелкой к «левому» предикату в качестве главного и
присоединяют к себе на второй стрелке «правый» предикат
в качестве зависимого. Отрицание присоединяется к име-
ни предмета или предиката определительной стрелкой.
Поддерево, в состав которого входит связка и, может запи-
сываться двумя способами: либо как Р^г и 2~^. либо
как pcoord r Дерево глагола вешать будет выгля-
деть па семантическом языке следующим образом:
А вешает В на С —
каузирует
1-Snb
2-Result
висеть
А
l-Snb -------------•-------
2-Loc
В	с
Помимо этих правил образования предложений семан-
тический язык (по крайней мере, расширенный) должен
располагать и определенными правилами преобразова-
ния, эксплицирующими, в частности, существующие в
языке законы взаимодействия (согласования, сложения)
значений.
ТОЛСТОЙ НИКИТА ИЛЬИЧ (род. 1923)
Советский ученый-славист, доктор филологических наук, про-
фессор, член-корреспондент АН СССР, заведующий сектором этно-
лингвистики и фольклора Института славяноведения и балканисти-
ки Академии наук СССР.
Внимание Н. И. Толстого как ученого привлекают многие про-
блемы славянского языкознания (сравнительно-типологическое
исследование старославянского и других славянских языков, про-
цессы формирования и развития литературных языков восточных
и южных славян, славянская географическая терминология и др.).
По основным направлением его научной деятельности является
славянская диалектология и лексикография.
398
И. И. Толстой принимал непосредственное участие в сборе и
обработке диалектного материала для «Атласа болгарских говоров
в СССР» и для «Болгарского диалектологического атласа». Под ру-
ководством и с участием Н. И. Толстого проводится фронтальное
обследование полесских говоров, в процессе которого апробируется
структурно-типологическая методика исследования диалектной лек-
сики, выработанная 11. И. Толстым. В основе этой методики лежит
теория семантического микрополя, которое конструируется не
только на основании генетического родства слов или их принадлеж-
ности к одной тематической группе, но и с учетом формально-липг-
вистического тождества слов. Данная методика изложена
II. И. Толстым в ряде его статей. Приводимые ниже выдержки из
статьи «Некоторые проблемы сравнительной славянской семасио-
логии» дают возможность познакомиться с сущностью этой мето-
дики.
Н. И. Толстым написано и опубликовано свыше 200 работ *.
Среди них видное место занимает монография «Славянская геогра-
фическая терминология (семасиологические этюды)» (М., 1969).
Некоторые проблемы сравнительной славянской
семасиологии **
<...>Правомерно ли говорить о «славянской» или
«русской», «сербской», «болгарской» семасиологии на та-
ком же основании, как мы говорим о славянской, соответ-
ственно русской, арабской и т. д. фонетике, морфологии,
синтаксисе? Существует ли в отдельных славянских язы-
ках семантическая специфика, каким образом она выяв-
ляется и на каких основах возможно ее изучение в сравни-
тельном плане? Не являются ли семантические категории
универсальными, как универсально и человеческое мы-
шление, и можно ли говорить о различиях в плане содер-
жания так же, как мы говорим о различиях в плане выра-
жения — на уровнях фонетическом, морфологическом и
синтаксическом?
В фонетике (resp. фонологии), как известно, план со-
держания в классическом смысле этого слова отсутствует.
В морфологии и семантике наблюдаются оба плана: и вы-
ражения и содержания, причем чаще всего принято исхо-
дить из первого, на основании которого определяется вто-
рой. Словарный состав языка следует также рассматривать
в двух планах — выражения (лексикология) и содержа-
* Полный перечень работ Н. И. Толстого см.: Библиографичес-
кий указатель по славянскому и общему языкознанию. Никита
Ильич Толстой.— Самарканд, 1983.
** Славянское языкознание: VI Международный съезд славис-
тов.— М., 1968.— С. 339-365.
399
йия (семасиология) \ однако их тесная взаимосвязь при-
водила исследователей обычно к тому, что так называемая
лексикология занималась одновременно как формальной,
так и внутренней стороной слова, а на долю семасиологии
долгое время оставалось лишь рассмотрение «изменения
значении слов», т. е. определенная часть ее диахроничес-
кого аспекта. Между тем семасиология как автономная
научная дисциплина, занимающаяся планом содержания
словарного состава языка (однако не в отрыве от плана
выражения), может существовать лишь в том случае, ког-
да определенен ее предмет в синхроническом плане, когда
решается вопрос о семантической структуре языка. Такую
проблему достаточно четко поставил Л. Ельмслев в своем
докладе на VIII конгрессе лингвистов в Осло1 2. С тех пор
в сравнительно короткий срок в этом направлении было
сделано многое. Тем пе менее остается неясным вопрос, в
какой мере можно говорить об особенностях семантичес-
ких структур отдельных языков и диалектов, об их раз-
личии...
Сравнительный анализ отдельных семантических си-
стем или их фрагментов как в синхронном, так и в диа-
хронном аспекте требует типологического подхода, т. е.
сопоставительного анализа на едином основании, резуль-
татом которого оказывается установление соотношений (от-
дельных языковых (диалектных) систем с единой (надъ-
языковой, наддиалектной) сеткой-моделью, включающей
максимальное число признаков.
Если рассматривать типологию исключительно сквозь
призму универсалий, то придется признать резонность рас-
суждений В. Скалички 3 о том, что «в отношении лексики
все языки очень похожи друг на друга» и потому примени-
тельно к этому уровню языка следует говорить лишь о
«микротипологии», а также о том, что конфронтация
близкородственных, в частности славянских языков, тоже
не выходит за рамки «микротипологии» (в таком случае
1 Разграничение дисциплин — лексикологии, рассматривающей
словарный состав в аспекте лексем, и семасиологии, рассматриваю-
щей словарный состав в аспекте семем, требует специального
обоснования. Отметим толькф что в последнее время развитие лек-
сикологии дает все больше основания говорить о «чистой» лексико-
логии, обращенной исключительно к лексемной стороне словаря.
Ср. возникновение частотных словарей, обратных словарей и т. п.
2 См.: <...> Л. Ельмслев. Можно ли считать, что значения слов
образуют структуру? — В кн.: Новое в лингвистике, II. М., 1962.
3 См.: В. Скаличка. К вопросу о типологии.— Вопросы языко-
знания, 1963, № 4, стр. 23.
400
типология славянского словарного состава окажется «ми-
кромикротипологией»). Но если понимать типологию (ти-
пологический подход) как определенный инструмент —
метод анализа, то нет нужды операции на одном материа-
ле считать более, а на другом менее типологическими.
Дело заключается, естественно, не в спорах о терми-
нологии; для конфронтации систем близкородственных
языков на едином основании можно было бы принять лю-
бой другой термин, если бы он достаточно хорошо отра-
жал суть операций и создаваемых на их основании постро-
ений. Для типологии близкородственных языков, как и для
типологии вообще, существенны не только формальные
различия, но и общность, которую можно характеризовать,
как общность «типа», или «типовой структуры». Славян-
ский семасиологический «тип» в широком смысле этого
слова (если вообще можно говорить о таковом как об еди-
ном явлении) определяется во многом славянским морфо-
логическим и лексическим (лексемным, включая сюда и
словообразовательный) типом. При этом типология близко-
родственных, например славянских языков, особенно их
лексико-семантическая типология («микромикротиполо-
гия»), может иметь также достаточно специфический ас-
пект исследования — в отличие от «классической» общей
типологии, устанавливающей в основном, как одни и те же
категории, одно и то же содержание выражаются различ-
ными средствами; она способна продемонстрировать, как
одними и теми же или весьма близкими формальными
средствами языка выражается разное содержание.
Именно этот аспект вызывает особый теоретико-лингви-
стический и специально-славистический интерес. <...>
Возвращаясь к поднятому В. Скаличкой вопросу о том,
насколько результаты типологических исследований пред-
определяются материалом, и соглашаясь с ним, что «уни-
версалии славянских языков (или других близкородствен-
ных языков) принципиально отличаются от универсалий
языка вообще»... отметим, что и в пределах самих славян-
ских языков выводы, касающиеся различий и общности в
семантической структуре отдельных конкретных систем,
будут не одинаковы в зависимости от того, обратимся мы к
славянским диалектам или к литературным языкам. Дли-
тельное взаимодействие славянских литературных языков,
их сближение и отталкивание, наконец, их связь с други-
ми европейскими литературными языками привели к тому,
что в сфере семантической славянские литературные язы-
ки оказались очень близки друг к другу... Большее разно-
401
образце п сложность соотношений типов наблюдается в
диалектах, что делает диалектный материал более эффек-
тивным п результативным для семасиологических иссле-
дований типологического плана. Если же речь пойдет о
необходимости дальнейшего перехода от синхронно-совре-
менных типологических исследований к исследованиям
сравнительно-историческим (не исключающим также ти-
пологического подхода), направленным на реконструкцию
праславяпского состояния, то преимущество диалектного
материала будет бесспорным.
Нынешний славянский диалектный ландшафт в отно-
шении многих явлений представляет собой нечто вроде
развернутой в пространстве диахронии, в которой времен-
ная последовательность развития систем или их фрагмен-
тов манифестируется в территориальной проекции. Это
положение осознавали еще в начале нашего века А. А. Шах-
матов и другие диалектологи, говорившие о значении
диалектологии для истории языка. В самом деле, если
обратиться, например, к такой проблеме, как историческая
фонетика (фонология) словенского языка, то станет ясно,
что именно наличие многочисленных рефлексов звуков,
образовавших прасловенскую звуковую систему в совре-
менных диалектах, и их организованность в виде отдель-
ных локальных диалектных систем дает возможность пол-
нее восстановить последовательность явлений и процессов,
учитывая ряд этапов и промежуточных звеньев. Не будь
этого диалектного разнообразия рефлексов и конкретных
диалектных фонологических систем, многие процессы ока-
зались бы неучтенными, а весь путь развития словенского
вокализма и консонантизма представлялся бы нам упро-
щенно, а может быть, даже и ошибочно... То же самое
можно сказать применительно к отдельным семантическим
микросистемам, демонстрирующим различные семантиче-
ские сдвиги и трансформации, учет которых необходим
для исторической семасиологии... Именно поэтому жела-
тельно, чтобы лексико-семантические исследования сла-
вянских диалектов, в которых, наряду с типологическим,
был бы достаточно последовательно соблюден и лингво-
географический аспект, предваряли сравнительно-истори-
ческие штудии, направленные на праязыковую реконст-
рукцию. При этом, надо полагать, реконструкция семантики
слова (или группы слов), а в какой-то мере и его слово-
образовательной модели, окажется во многих случаях по-
строенной на вероятностной основе в виде набора более
или менее возможных единиц значения (resp. аффиксов
402
и т.п.), в отличие от корневых и отдельных лексемных
реконструкций, которые могут быть представлены одной
формой.
Трудность построения лексико-семантической типоло-
гии современных славянских диалектов заключается не
только в том, что нынешнее состояние славянской диалект-
ной лексикографии, оснащенной, и то довольно неполно,
в основном дифференциальными словарями, во многих
случаях затрудняет, а то и вовсе делает невозможным, си-
стемное исследование отдельных лексических групп, но
также, а может быть, прежде всего, в том, что до сих пор
лингвистика не выработала достаточно точных и надеж-
ных способов характеристики лексико-семантической си-
стемы языка в целом. Более того, даже для фрагментов
этой системы — лексико-семантических микрополей — пе
установлены четкие лингвистические, а пе предметно-логи-
ческие и другие критерии выделения. Иначе говоря, поми-
мо препятствий практического свойства немало чисто тео-
ретических затруднений. В общем между более или менее
умозрительными требованиями типологического рассмот-
рения семантической системы языка и возможностями ана-
лиза конкретного материала остается дистанция довольно
внушительного размера. <...>
Задача семасиолога, очевидно, должна состоять в том,
чтобы найти способ выделения микрополя, которое заклю-
чало бы в себе не только однокоренные слова (гнезда слов
и т. п.), но и было бы в то же время построено па формаль-
но-лингвистических, а не логических основаниях. Кроме
того, для семасиолога-компаративиста важно, чтобы это
поле могло служить основой для сравнения фрагментов
лексико-семантических систем близкородственных языков
и диалектов. Второе требование означает, что такое
«поле» следует конструировать на падъязыковом (мета-
языковом) уровне так, чтобы дедуктивным путем с его
помощью в каждой конкретной языковой (диалектной) лек-
сико-семантической системе можно было выделять анало-
гичные по объему поля (ограниченные семантические про-
странства). Что же касается распределения внутри этого
пространства (поля) отдельных лексем в каждом отдель-
ном языке (диалекте), то их конфигурация (а в каком-то
отношении и состав лексем) и будет определять конкрет-
ный семантический (resp. лексико-семантический) «ми-
кротни», служащий исходным показателем для дальней-
ших типологических штудий.
Лингвистический индуктивный способ построения по-
403
добного эталона-модели для микроноля мы находим в
установлении междиалектной (межъязыковой) амплитуды
колебания «опорной» лексемы, которая представляет собой
сумму возможных семантических переходов (сдвигов) сло-
ва или слов, выраженных одной лексемой, в группе близ-
кородственных языков (диалектов). Естественно, что, чем
меньше группа близкородственных языков, тем короче
«амплитуда колебания», т. е. тем меньше сумма семанти-
ческих сдвигов.
В двух ранее опубликованных наших работах предла-
галось рассмотрение полей «дождь — погода — время —
год — час» и «дерево — лес — древесный материал — ствол
дерева — ветки», конструированных на основе «опорных»
лексем +*godina и +*berzina4. В них демонстрировалось
различное распределение лексем на семантической сетке
(на микрополе), но не говорилось о задачах выбора «опор-
ной» лексемы. В принципе «опорной» лексемой может
быть любая лексема, выражающая междиалектную омо-
нимию. Из числа лексем, входящих, кроме «опорной», в
каждое конкретное поле (поле конкретного диалекта),
многие могут стать, в свою очередь, опорными и образовать
другие поля. Таким образом, может быть установлена
связь разных полей, которые в общем не примыкают, а
перекрещиваются и входят друг в друга, что придает лек-
сико-семантической системе языка не только прочную
внутреннюю спаянность, но и известную мобильность и
гибкость. Однако допустимость выбора любой из лексем,
имеющих некоторую, пусть даже небольшую, междиалект-
ную (межъязыковую) амплитуду колебания, может при-
вести практически к такому значительному количеству
микрополей, которое окажется приближенным к числен-
ности словарного состава конкретного языка (диалекта).
Поэтому в первую очередь следует строить микрополя, в
которых бы амплитуда колебания «опорной» лексемы, или
ее значительный отрезок (большая часть «семантических
звеньев»), повторялась другой или, что еще важнее, други-
ми лексемами 5.
Так, в поле «дождь — погода — время — год — час»...
опорная лексема *godina образует на материале всех сла-
4 См.: II. И. Толстой. Из опытов типологического исследования
славянского словарного состава.-— ВЯ, статья I, 1963, № 1; статья
II, 1966, № 5.
5 Чем больше число лексем, повторяющих в разных языках
(диалектах) те же семантические сдвиги, тем большую силу зако-
номерности («закона») эти сдвиги имеют.
404
вяпских диалектов звенья «благодатный дождь», «дождь»,
«хорошая погода», «погода», «плохая погода», «год»,
«час», однокоренная лексема *pogoda только на великорус-
ском диалектном материале, по данным О. Н. Морахов-
ской, отмечается в звеньях «осадки (дождь со снегом,
снег)», «хорошая погода», «погода», «плохая погода», лек-
сема *vermg — на материале всех славянских диалектов в
звеньях «плохой дождь», «хорошая погода», «погода»,
«плохая погода», «время» 6, лексема *cas — на том же ма-
териале в звеньях «погода», «время», «час», «мгновенье»
и т.п. (Ср. укр. диал. хвйля «погода», «хорошая погода»,
«буря», «время», «минута» и т. д.).
С формально-логической точки зрения отрезок тюля
«дождь (осадки)» — «погода» не связан с отрезком «вре-
мя» — «год» — «час» — они окажутся отнесенными к
разным понятийным полям. Однако при предлагаемом на-
ми лингвистическом подходе они будут составлять одно
поле...
Определением границ семантического поля на основе
амплитуды колебания «опорной» лексемы, или что то же —
наддиалектной «семантической цепи» 7, не ограничиваются
операции надъязыкового (метаязыкового) порядка. Одно-
временно устанавливается семантическая сетка внутри
поля, состоящая из конечного множества клеток (в ряде
случаев совпадающих с «семантическими звеньями»).
Каждой семантической клетке должна соответствовать от-
дельная лексема (т. е. не занимающая отдельных клеток),
обнаруживаемая хотя бы в одном из диалектов (языков)
исследуемого континуума. Таким образом, достигается
максимальная дробность (частота) и полнота сетки.
Естественно, что при обращении к конкретному материалу
(т. е. уже не на метаязыковом уровне) во многих диалек-
тах (языках) обнаружатся случаи, когда одна лексема
будет покрывать две и более клетки. Так может быть опре-
делен семантический объем («значение») слова, выражен-
ный конкретной лексемой и обусловленный в каждой кон-
кретной системе противопоставлением другим словам —
лексемам, занимающим соседние клетки семантического
микрополя.
6 В поле «дождь — погода — время — год — час» звено «время»
устанавливается на основе амплитуды колебания лексемы* verme,
частично повторяющей амплитуду лексемы * godtna.
7 «Семантическая цепь» (resp. «звено»)—понятие, более при-
менимое к диахроническому аспекту, «амплитуда колебания лек-
сем на семантической сетке» — к метаязыковому.
405
Подобная процедура исследования позволяет с доста-
точной наглядностью подтвердить в принципе известное
положение: семантический объем слов тем шире, чем мень-
шее число лексем приходится на замкнутое семантическое
пространство (поле), в которое они входят, и тем уже, спе-
циальнее, чем большее число лексем приходится на то
пространство. <...>
Практика перевода давно вскрыла неодинаковость се-
мантического объема ряда «эквивалентных» слов в разных
языках, в том числе и в родственных, где эти слова часто
выражаются одной и той же лексемой. Проблема разности
семантического объема достаточно остро встает при созда-
нии дифференциальных (по отношению к литературному)
диалектных словарей, двуязычных словарей, автоматиче-
ского перевода и т. п. Она возникает при любом сопостави-
тельном анализе лексико-семантических единиц или си-
стем разных языков и диалектов...
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ *
А
Абаев В. И. 206
Аванесов Р. И. 280, 284, 291,
292, 309
Аврорин В. А. 70
Адамар Ж. 123
Андреев Н. Д. 40, 203—205
Апресян Ю. Д. 389, 390
Ахманова О. С. 284
Б
Баженов Л. Б. 76
Беккер К. 195
Бенвенист Э. 38, 40, 205, 212
Бергсленд К. 33
Березин Ф. М. 45, 238
Бертони Дж. 40
Биркгоф Дж. 127
Бирюков Б. В. 76
Бланар В. 214
Блатт Г. 6
Блокк Ж. Р. 88
Блох И. 246
Блумфилд Л. 58, 269, 285
Боас Ф. 45
Богородицкий В. А. 197, 198,
281
Бодуэн де Куртенэ И. А. 89,
172, 197, 198, 238, 281—284,
287—289, 291, 292, 379
Бондарко Л. В. 281
Бопп Ф. 195
Бор Н. 19
Бругман К. 182, 189, 190, 197,
204
Буало Н. 126
Будде Е. Ф. 247
Бузук П. А. 218, 219
Буслаев Ф. И. 296, 297, 301,
303, 304
Бусленко В. Н. 53
Бюлер К. 84, 266
* Составила С. Г. Левина.
В
Вандриес Ж. 73, 74, 88, 136,
137
Вегелип К. 81
Вейль А. 341
Вербицкая Л. А. 281
Вертель В. А. 54
Вертель Е. В. 54
Винер Н. 127
Виноград Т. 53
Виноградов В. В. 237—239,
332, 333
Винокур Г. О. 198
Во Н. 20
Волк-Леванович И. В. 222
Вундт В. 5
Выготский Л. С. 108
Высотский С. С. 281
Г
Гавроньский А. 6
Галантер Е. 122
Гальтон Ф. 125, 126
Гамперц Дж. 49, 50
Гегель Г. В. Ф. 124
Гельфанд И. М. 26
Георгиев В. И. 34
Гердер И. Г. 124
Гёдель К. 27
Гете И. В. 131
Гладун В. П. 53
Головин Б. Н. 237, 238
Гордина М. В. 281
Горнунг Б. В. 204, 205
Григорьев В. П. 161
Гримм Я. 42, 74, 188, 189, 195
Гримшоу А. 44
Гринберг Дж. 46, 351, 353
Гумбольдт В. 124, 298, 301, 305
Гурфинкель В. С. 26
Гухман М. М. 201
407
д
Дайен И. 33
Десницкая А. В. 201, 203, 206
Дешериев Ю. Д. 49
Дженкинс Дж. 351
Джоунз Д. 89, 283
Дикинсон К. 80
Дикинсон Э. 80
Диц Ф. 195
Добрушин Р. Л. 17, 18
Доза А. 157
Долгопольский А. Б. 206
Донн Дж. 80
Дорошевский В. 379, 380
Дуглас Д. 127, 128
Дурново II. II. 220, 224
Дюринг Е. 64, 194, 195
Е
Елизаренкова Т. Я. 225
Елъмслев Л. 58, 71, 77, 400
Есперсен О. 89
Ж
Жильерон Ж. 37, 223
Жинкин Н. И. 139
Жирмунский В. М. 44—46,
133, 154, 155, 201
3
Зализняк А. А. 321
Звегинцев В. А. 41, 42, 71, 74
Зиндер Л. Р. 281, 286, 291, 292
И
Иванов В. В. 15, 16, 23, 28, 30,
89, 225, 226
Ивкович М. 221
Иллич-Свитыч В. М. 206, 207
Ильинская Г. А. 225
Ильинская И. С. 309
Ингве В. 22
Истрин В. М. 198, 247
Иогансен М. 221
К
Нант И. 125
Кантор Г. 130
Капанцян Г. 206
Каринский Н. М. 44
Карский Е. Ф. 223
Келер В. 124
Киплинг Д. Р. 22
Клычков Г. С. 204, 205
Клюге Ф. 217
Кнорозов Ю. В. 27, 28, 30
Кодухов В. И* 46
Колмогоров А. И. 17, 19
Кольцова М. М. 120
Конорский Е. 391
Копнин И. В. 116
Косовский Б. И. 380
Кочергина В. А. 321
Кратил 212
Кронекер Л. 130
Крушевский И. В. 282
Кузнецов И. С. 281, 285, 290
Кулагина О. С. 18
Купман 129
Курилович Е. 88, 89
Курциус Г. 189
Кэррол Дж. 33
Кюни А. 206
Л
Лабов В. 43
Ларин Б. А. 44
Лебег А. 130
Леви П. 123
Леви-Строс К. 129
Лейбниц Г. В. 125
Леман В. П. 40
Ленин В. И. 5, 65, 66, 107, 294,
360—362.
Леонтьев А. А. 66
Леруа М. 37, 39
Локк Дж. 125
Лонгфелло Г. У. 80
Лотреамон 79
Лоя Я. В. 291
Лурия А. Р. 108
Лыткин В. И. 288
Ляпунов Б. М. 247
М
Майер А. 129
Малиновский Б. 84
Мальмберг Б. 37, 40
Мансикка В. 84
Марвелл 80
Марков А. А. 52
Маркс К. 39, 63—65, 116—119,
153, 154, 157, 195, 200, 246,
360
Марр Н. Я. 44, 132, 198—201
Марти А. 82
408
Мартинс Л. 289, 290
Маслов IO. С. 76
Матвеева Е. 160
Матезиус В. 337, 340
Матусевич М. И. 281, 282, 291
Мачавариани Г. И. 206
Махек В. 210
Мойе Л. 88, 177, 209, 221
Меллер Г. 206
Мельничук А. С. 98
Мещанинов И. И. 132, 133, 200
Милевский Т. 66
Милле Дж. 125
Миллер Дж. 122
Мораховская О. II. 405
Мэнли Д. 79
Мюллер М. 124, 125, 131
Н
Нейман П. В. 20
Нитш К. 5
Новак А. 160
Норвид Ц. 79
Ньютон И. 229
О
Облак В. 221
Огдон Ч. 84
Ольмстед Д. 46
О’ Нил Ю. 83
Осгуд Ч. 351
Остгоф Г. 189, 190
П
Павлов И. П. 74, 120, 142
Панов М. В. 283, 284, 288
Паркер Д. 84
Пастернак Б. Л. 131
Паустовский К. Г. 241
Педерсен X. 206
Потерсоп М. II. 238
Пешковский А. М. 238
Пиотровский Р. Г. 51—53
Платон 107, 212
Пойя Г. 128
Покровский М. М. 247
Полевой А. 224
Поливанов Е. Д. 161, 162, 238
Поливанов М. К. 28
Поржезинский В. К. 197, 198
247
Поспелов Д. А. 53
Потебня А. А. 294, 295, 303
При брам К. 122
Пушкин А. С. 309
Пушкин В. Н. 53
Пыпин А. 160
Р
Рабинович 3. Л. 53
Раск Р. 42, 189
Расторгуев П. А. 224
Ревзин И. И. 17, 21, 22, 61
Ре-Дебов Ж. 208
Реформатский А. А. 279—281,
285, 286, 289—292
Рибо Т. 129, 130
Рис И. 336
Ричардс Дж. 84
Розвадовский Я. М. 5, 6, 211
Романов Е. Р. 221, 224
Романович Е. 219
Руднев А. Г. 115
Рыбников П. II. 84
С
Садовский В. II. 53
Солищев А. М. 220
Семерепьи О. 184, 185, 209
Сопир Э. 45, 46, 81, 89
Сергиевский М. В. 44
Серебренников Б. А. ИЗ, 114
Сержпутовский А. К. 220
Сибеок Т. А. 185
Сидоров В. Н. 285, 291, 309
Симони П. К. 214
Ска личка В. 400, 401
Смирницкий А. И. 66, 284, 331,
362, 363, 367
Соколов А. II. 120
Сократ 212
Соссюр Ф. де 36, 38, 58, 66, 70,
71, 75, 99, 103, 104, 198, 208,
209, 229, 247
Спасович В. 160
Спивак Д. Л. 54
Сталин И. В. 201
Станиславский К. С. 83
Супрун А. Е. 57
Т
Тальбицер 178
Толстой Л. П. 243
Толстой П. 11. 398, 399, 404
409
Томсон А. И. 197, 247, 281
Томпсон Дж. 80
Топоров В. Н. 207, 225, 22G
Тройский И. М. 195, 196, 204
Трубачев О. II. 207, 208, 225
Трубецкой Н. С. 58, 220, 2G1,
2G2, 266, 285—287, 289, 352
У
Ульянов Г. К. 197
Уорф Б. 45, 46
Успенский Б. А. 347, 349—351
Успенский В. А. 19
Ушаков Д. Н. 247, 333
Ф
Фант Г. М. 77
Фасмер М. 207, 247
Федоровский М. 222, 224
Фёре Дж. 43
Фитиалов С. Я. 21
Фишмен Дж. 44, 46—49
Фогт X. 33
Фортунатов Ф. Ф. 196—198,
247’, 248
Фосслер К. 43
Францев В. А. 160
Фринта А. 221
Фурке Ж. 37
X
Хаймс Д. 46, 49, 50
Халле М. 23, 77
Хартман П. 40
Хейзе К. В. 195
Хейниц А. 38
Хойер Г. 46
Хойл Ф. 19
Хоккет Ч. 269, 278
Хомский II. 17, 21, 22, 24
ц
Цветаева М. И. 28
Цейтин Г. С. 23, 27
Цетлин М. Л. 26
Ч
Чемоданов Н. С. 206
Черри К. 77
Чёрч А. 26
Чжао Юаньжэнь 31, 32
Чистович Л. А. 23
Ш
Шахматов А. А. 198, 221, 247,
402
Шекспир У. 80, 84
Шеллинг Ф. 124
Шенк Р. 53
Шеннон К. 17, 52
Шерер В. 189
Широков О. С. 206
Шобер С. 384
Шопенгауэр А. 125
Штейнталь Г. 37, 296, 298, 301,
305
Шухардт Г. 37
щ
Щерба Л. В. 57, 66, 257, 258,
261, 265, 281, 283-285, 288,
291-293, 369
Э
Эдмон Э. 223
Эйзенштейн С. М. 28
Эйлер Л. 126, 127
Эйнштейн А. 127, 128
Эндзелин Я. М. 197, 198
Энгельс Ф. 64, 65, 115—119,
153, 154, 195, 200, 246, 360
Ю
Юревич А. Л. 219
Я
Ягич В. (И. В.) 160, 261, 299
Якобсон Р. О. 77, 131, 261, 265,
289, 352
Яковлев Н. Ф. 265, 285, 291
Якубец Я. 160
Якубинский Л. П. 44
Яглом А. М. 17, 52
Яглом И. М. 17, 52
Яцимирский А. И. 221
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ *
А
Актуальное членение предло-
жения 340—347
Альтернации морфонологиче-
ские 287
Анализ дистрибутивный 236
— структурный 232, 236, 237
Аналогия 190
Архифопема 93, 289, 290
Б
Бинарная теория в фонологии
77
В
Внутренняя речь 119, 120, 122,
139, 143, 145-152
Внутренняя флексия 287
Вспомогательные слова 314
Г
Гиперфопема 285, 290, 291
Глоссематика 89, 97, 98
Грамматика 283, 294, 303, 305,
306, 309, 310, 313, 321, 368,
369
— и логика 294, 306—308
Грамматическая категория
133—139, 295, 307, 328—332,
335
----обобщенная 332
---- частная 332
Грамматическая форма 137,
138, 297—299, 304, 330, 331,
374, 377
----и лексическое содержа-
ние 297
Грамматический разряд слов
331
Грамматическое значение —
см. Значение грамматиче-
ское
Граммема 328—331
д
Денотат 26
Диахронический план языка
41
Диахроническое изучение язы-
ка 367
3
Звуки речи 250, 251, 258—261,
267—270
— — и фонема 267
—	слова и предмет мысли 253
Звуковой закон 190, 191
Звуковые изменения 185—191
Знаменательные слова 296, 319
Значение грамматическое 295,
326, 329-331, 374, 376
— лексическое 295, 374—377
— лингвистического знака
100—106
— реальное 310—314, 319, 320
— формальное 310—316, 320
—	этимологическое 216
И
Изоморфизм 89, 92
Интонация 333—335
К
Качественная характеристика
языка 240
Квазиязык 112
Классы слов 94—96 (см. так-
же. Части речи.
* Составила С. Г. Левина.
411
Количественные признаки язы-
ка 238, 239
Концепт 26
Л
Лексема 323, 329, 330
Лексика 363—365, 367—370
Лексикология 313, 363—365,
399
Лексическое содержание 297,
298
Лингвистика диахроническая
80
—	инженерная 52—62
,— математическая 36, 58, 59,
239
—	прикладная 80
—	синхроническая 80
— структурная 58, 59, 81, 226—
235
— теоретическая 59—61, 80
— традиционная 229—231, 235
— и поэтика 78—80, 86—88
Лингвистическая география
218—220, 222, 223
Лингвистические законы 38,
41
Логическая категория 133—139
Логические и грамматические
категории 133—139
М
Марковские цепи 52
Метаязык 30, 85, 87, 88, 140,
141, 348, 356
Модальность 337—339
Морфема 272, 273, 280, 282—
284, 287—289, 325, 368-371
Морфология 289, 303—306, 310,
313, 399
Морфонология 289
Н
Название 360, 361
П
Парадигма 329—331, 370, 371
Парадигматическая схема сло-
ва 331
План выражения 235, 399, 400
— содержания 235, 399, 400
Понятие 107, 121
Поэтическая функция языка
86—88
412
Предикативность 333—337, 339
Предложение 333—340, 397
— и словосочетание 336
— и суждение 140, 294, 306,
307, 335
Просодема 95
Р
Реконструкция слова 208—218
Речь 66—69, 142
С
Самостоятельные слова 95
Сегмент 322
Семантика 390, 395, 399
— лингвистической единицы
99
Семасиология 400
Семиология (семиотика) 36,
72, 78
Сингармонизм 290
Синтаксис 303—305, 310, 333,
335
Синхронический план языка
41
Синхроническое изучение язы-
ка 367
Слово и понятие 253—255
•— и словосочетание 369, 373,
375, 376
— как языковая единица 145,
368—379
Словоформа 322, 323, 329—331
— абстрактная 322, 323
— конкретная 322, 323
Слог как речевая единица 145
Служебные слова 296
Содержание лингвистического
знака 104—106
Социолингвистика 42—51
—	американская 45
—	советская 45
Сравнительно - исторический
метод в языкознании 196—
207, 247
Статистические законы разви-
тия языка 238—241
Статистическое изучение язы-
ка 236-245
Структурный подход к языку
226-237
Т
Текст 67—69
Типология языков 271, 348—
350, 359, 400, 401
Тождество слова 376—379
Ф
Фатическая функция языка
84, 87
Фонема 89, 93, 95, 259—261,
265—269, 273-278, 280, 282—
284, 286—292, 309, 310, 325
Фонемный ряд 268, 280
Фонемы варианты 268, 280,
286
— вариации 280, 291, 292
— дифференциальные призна-
ки 285, 287
— оттенки 259, 260
— реализация 267, 268
Фонетика 191, 283, 284, 288,
289, 309, 310, 399
Фонетические законы 37, 199,
247
— чередования 286
Фонологическая (смыслораз-
личительная) единица 264,
265
— система 271, 272, 280
Фонологические (смыслораз-
личительные) оппозиции
262-267, 285, 286, 289
Фонология (фонемика) 270,
272, 279, 280, 282, 288, 289
Формы аналитические 314, 315
— синтетические 314
— словоизменения 312, 313
— словообразования 312, 313
Фразеологические единицы
369
Ч
Части речи 316—320
----несамостоятельные 316,
317, 320
—	— самостоятельные	316—
320
Члены предложения 316, 320
—	жестов 257
Э
Энтропия речи 17
Я
Язык внутренней речи 149—
151
—	древний 194
— государственный 72
— живой 72, 141, 194, 195
— мертвый 72, 140, 194, 195
— национальный 72, 154—161
— родной 194
— родственный 195, 203
— синтетический 96
— и другие знаковые систе-
мы 70-78
— и мышление 107, 112—134,
139—142, 146, 150, 151, 247,
248, 255, 310
— и общество 75, 117
— и речь 66, 68, 69, 142, 145,
248
— и сознание 63—65, 108,
110—113, 116—119
— как система знаков 70—75,
248-257
— как средство коммуника-
ции 75, 76, 152
-------общения 65
«Язык» животных 72—74, 112,
ИЗ
Языка история 40
— происхождение 40, 41
— структура 38, 39, 41
— эволюция (изменения) 39—
41, 162-184
Языки искусственные 72—77
Языковой знак 234
Языковые универсалии 351 —
359
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие (3).
1.	Предмет л задачи языкознания
Я. М. Розвадовский. Значение пауки о языке (6). Вяч. Вс. Иванов.
Некоторые проблемы современной лингвистики (16). В. Георгиев.
Методологические проблемы лингвистики (34). В. А. Звегинцев.
О предмете и методах социолингвистики (42). Р. Г. Пиотровский.
Теория и методы инженерной лингвистики (52).
2.	Специфика языка и его роль в обществе
Т. Милевский. Определение языка (66). В. А. Аврорин. Введение
(70). Р. О. Якобсон. Лингвистика и поэтика (78). Е. Курилович.
Понятие изоморфизма (89). А. С. Мельничук. Значение и содержа-
ние лингвистических единиц различных уровней (99).
3.	Язык и мышление
А. Р. Лурия. Проблема языка и сознания (108). Б. А. Серебренни-
ков. К проблеме «язык и мышление» (всегда лн мышление вер-
бально?) (114). Ж. Адамар. Слова и мысли без слов (123).
И. И. Мещанинов. Соотношение логических и грамматических ка-
тегорий (133). II. И. Жинкии. О кодовых переходах во внутрен-
ней речи (139).
4.	Закономерности исторического развития языка
В. М. Жирмунский. Образование национальных языков (155).
Е. Д. Поливанов. Где лежат причины языковой эволюции (162).
А. Мейе. О развитии языков от эпохи первоначальной общности до
исторической эпохи (177). О. Семереньи. Изменения в языке (185).
5.	Методы исследования языка
И. М. Тройский. Сравнительно-исторические исследования (196).
О. Н. Трубачев. Реконструкция слов и их значений (208). П. А. Бу-
зук. Лингвистическая география как вспомогательный метод при
изучении истории языка (129). В. II. Топоров. О структурном изу-
чении языка (226). Б. II. Головин. Основания и условия вероятно-
стно-статистического изучения языка и речи (238).
6.	Фонетика и фонология
Ф. Ф. Фортунатов. Значение звуковой стороны в языке (248).
Л. В. Щерба. Что такое отдельный звук языка? (258). II. С. Тру-
414
бецкой. Учение о смыслоразличеппи (дпстпиктнвпая, или смысло-
различительная, функция звука) (262). Ч. Ф. Хоккет. Сигнализа-
ция с помощью звука: фонология (269). А. А. Реформатский. О рас-
хождении МФШ с ленинградскими фонологами (281).
7.	Грамматика
А. А. Потебня. Грамматические формы (295). В. II. Сидоров. Фор-
мы и грамматические разряды слов (309). А. А. Зализняк. Исход-
ные положения (321). В. В. Виноградов. Предикативность и инто-
нация сообщения как основные грамматические признаки предло-
жения (333). В. Матезиус. О так называемом актуальном члене-
нии предложения (340). Б. А. Успенский. Языковые универсалии
и актуальные проблемы типологического описания языка (34S).
8.	Лексикология
А. И. Смирницкий. Содержание и задачи лексикологии (363). В. До-
рогие в ский. Некоторые наблюдения и понятия в области содержа-
ния и структуры слова (380). Ю. Д. Апресян. Современная семан-
тика как часть общей теории языка (390). II. II. Толстой. Некото-
рые проблемы сравнительной славянской семасиологии (399).
Именной указатель (407).
Предметный указатель (411).
Составители Борис Израилевич Косовский
Николай Андреевич Павленко
ОБЩЕЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Хрестоматия
Зав. редакцией К. М. Смирнова
Редактор G. Г. Левина
Переплет В. И. Шелка
Худож. редактор В. Н. Валентович
Техн, редактор М. Н. Кислякова
Корректор Н. Б. Назарева
ИВ № 2330
Сдано в набор 16.06.86. Подписано в печать 19.01.87. Формат
84х108’/з>. Бумага типогр. № 1. Гарнитура обыкновенная новая.
Высокая печать. Усл. печ. л. 21,84. Усл. кр.-отт. 21,84. Уч.-пзд. л.
25,37. Тираж 7700 экз. Зак. 2555. Цена 1 р. 30 к.
Издательство «Вышэйшая школа» Государственного комитета
БССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
220048, Минск, проспект Машерова, И.
Минский ордена Трудового Красного Знамени полиграфном-
Ринат МППО им. Я. Коласа. 220005, Минск, Красная, 23.