ДЕТЕКТИВЫ ДЕТЕКТИВЫ

A/II/ICTEP
ll/IAK/ll/IH

ека


Scan Kreyder - 29.05.2014
STERLITAMAK
A/ll/ICTEP
MAK/ll/IH

том

Баку
Концерн «Олимп»
1993
ББК 84.4

Ответственный за выпуск

Р. Ю. ДАМ ИР ЛИ

Концерн «ОЛИМП» выпускает серии:

«Библиотека приключений» — «БП»

«Волшебная полочка сказок» — «ВПС»

«Super present» — «SP»

«Галактика фантастов» — «ГФ»

Мы будем счастливы, если книги этих серий украсят
полки вашей библиотеки*

4703010100—050 л е
М----------------без ооъявл.

93

© Художественное оформление
Концерн «Олимп», 1993

ПОНЕДЕЛЬНИК — Рассвет 4 г- ВТОРНИК — Пополудни-**

2	—ПОНЕДЕЛЬНИК —Сумерки 5 — ВТОРНИК — Ночь

3	— ВТОРНИК — Рассвет	6 — СРЁДА —10.30

7 —СРЕДА —16.00

Курс конвоя	ЕЙ-77

1(У W

0е

10°
20° Е

30° Е

40е Е

50° Е

СССР

40

11 — СУББОТА — Рассвет

8 — ЧЕТВЕРГ — Рассвет

12 — СУББОТА — 18 00

9 —ЧЕТВЕРГ —16.00

о. Медвежин

Кольский залив

Мурманск

10 — ПЯТНИЦА — Рассвет

13 —СУББОТА —Ночь

14 — ВОСКРЕСЕНЬЕ — Утро
0 60 120 180
Морские мили У	.
Вперед, друзья!
Еще не поздно искать иные земли.
Толкните челн, на весла навалясь,
Вонзайте их в валы, бегущие нам встречь!
Покуда живы, поплывем туда,
Где гаснет солнце, звезды тонут в море.
Быть может, разом нас поглотит бездна,
А, может, ждут нас Счастья Острова,
Великого Ахилла где увидим.

Пусть мы не так сильны, какими были прежде
Пусть меньше нас, нежли в былые годы,
Когда мы сотрясали небеса и землю,
Сердца наши, как встарь, полны отваги.

Слабей мы телом, но не духом. Наш девиз
Бороться и искать, найти и не сдаваться!

Альфред Теннисон
Глава 1

Прелюдия» Воскресенье, пополудни

Неторопливым жестом Старр придавил тлеющий коней
сигареты к пепельнице. Сколько решимости и бесповорот
ности в этом жесте, подумал командир «Улисса» капитан
первого ранга Вэллери. Он знал, что теперь произойдет
и пронзительная горечь поражения заглушила тупую боль,
сдавливавшую его лоб все эти дни. Но на один лишь миг*
Вэллери устал до такой степени, что ничто его более не
трогало.

— Сожалею, господа, искренне сожалею, едва улыб-
нулся тонкими губами Старр.— Позвольте вас уверить,
в сложившихся обстоятельствах Адмиралтейство приняло
правильное и оправданное решение. Однако ваше э-э-э
нежелание понять нашу точку зрения прискорбно

Помолчав, он протянул свой платиновый портсигар
поочередно четырем офицерам, сидевшим за круглым сто
лом в каюте контр-адмирала Тиндалла Четыре головы
разом качнулись из стороны в сторону, и улыбка снова
мелькнула на губах вице-адмирала. Взяв сигарету, он сунул
портсигар в нагрудный карман серого в полоску двубортно
го пиджака и откинулся на спинку кресла На лице его уже
не было и тени улыбки. Теперь присутствующим было
нетрудно представить более привычный их взорам блеск
золотых галунов на рукавах вице-адмирала Винсента Стар
ра, заместителя начальника штаба военно-морских Сил.

— Когда я летел утром из Лондона,— продолжал он
своим ровным голосом,— я испытывал досаду Вот именно
досаду. Ведь я... я очень занятой человек. Первый лорд
адмиралтейства, думал я, лишь отнимает у меня время
И не только у меня, но и у себя самого Придется перед
ним извиниться. Сэр Хэмфри был прав Как всегда
В напряженной тишине послышался щелчок зажигалки.
Облокотись о стол, Старр вполголоса продолжал:

— Давайте будем до конца откровенны, господа.
Я рассчитывал — и у меня были на то все основания,—
рассчитывал на вашу поддержку и намеревался как можно
скорее уладить этот неприятный инцидент. Я сказал инци-
дент? — усмехнулся он криво.— Сказано слишком слабо.
Скорее, мятеж, господа, государственная измена. Вряд ли
нужно объяснять, что сие значит. И что же я слышу? —
он обвел взглядом сидящих за столом.— Офицеры флота
его величества, флагман в их числе, сочувствуют мятежно-
му экипажу!

«Тут он перегибает,— устало подумал Вэллери.— Хочет
нас спровоцировать». Слова и тон, какими они были произ-
несены, подразумевали вопрос, вызов, на который надо
было ответить.

Но ответа не последовало. Все четверо казались апатич-
ными, равнодушными ко всему. Хотя каждый из четверых
был своеобразен и самобытен, в этот момент все до стран-
ности походили друг на друга. Лица их были угрюмы
и неподвижны, изрезаны глубокими складками, но глаза
смотрели спокойно.

— Вы не разделяете моего убеждения, господа? — не
повышая голоса, продолжал Старр.— Находите мой выбор
эпитетов слишком... э-э-э... резким? — он откинулся на-
зад.— Гм... «мятеж».— Медленно, словно смакуя, он про-
изнес это слово, сжав губы, снова обвел взором сидящих за
столом.— Действительно, звучит не очень-то приятно, не
так ли, господа? Вы бы дали этому другое определение, не
правда ли?

Покачав головой, Старр наклонился и разгладил паль-
цами лежавший перед ним листок.

«Вернулись после рейда на Лофотенские острова,— чи-
тал он шифровку.

15.45. Прошли боновые заграждения. 16.10. Закончен
осмотр машин. 16.30.— Производится погрузка провианта
и снаряжения из лихтеров, ошвартовавшихся лагом.
16.30— Смешанная группа матросов и кочегаров отряжена
для погрузки бочек со смазочными материалами.

16.50.— Командиру корабля доложено о том, что коче-
гары отказались выполнить приказания, поочередно, глав-
старшины Хартли, старшины котельных машинистов Генд-
ри, инже не p-лейте нанта Грайрсона и, наконец, старшего
инженер-механика. Зачинщиками, вероятно, являются ко-
чегары Райли и Петерсон. 17.05.— Отказ выполнить распо-
ряжение командира корабля. 17.15.— Во время выполне-
ния служебных обязанностей подверглись нападению на-
чальник караула и дежурный унтер-офицер».

Старр поднял глаза.— Каких именно обязанностей? При
попытке арестовать зачинщиков?

Вэллери молча кивнул.

«17.15. Палубная команда прекратила работу, очевидно,
из солидарности. Никаких насильственных действий не
предпринято. 17.25. Обращение командира по корабельной
трансляционной сети. Предупреждение о возможных по-
следствиях. Приказ возобновить работы. Приказ не выпол-
нен. 17.30. Радиограмма командующему на борту «Герцога
Кемберлендскдго» с просьбой о помощи».

Старр снова поднял голову, холодно взглянул на Вэлле-
ри.— Кстати, зачем вы обращались к адмиралу? Разве
ваши морские пехотинцы...

— Это было мое распоряжение,— резко оборвал его
Тиндалл.— Неужели бы я приказал своим морским пехо-
тинцам выступить против людей, с которыми они проплава-
ли два с половиной года? Исключено! На моем корабле,
адмирал Старр, грызни между экипажем и морской пехо-
той нет и в помине. Они слишком многое пережили вмес-
те... Во всяком случае,— прибавил он сухо,— вполне веро-
ятно, что морские пехотинцы отказались бы выполнить
подобный приказ. Не’забывайте, что если б мы использо-
вали против экипажа своих солдат морской пехоты, и те
усмирили бы этот... э... бунт, то «Улисс» перестал бы су-
ществовать как боевая единица.

Пристально поглядев на контр-адмирала Тиндалла,
Старр снова уткнулся в записи.

«18.30. С «Кемберленда» отряжена штурмовая группа
морской пехоты. Никакого сопротивления ей не было
оказано.

Попытка арестовать шестерых бунтовщиков и восемь
предполагаемых зачинщиков. Яростное сопротивление со
стороны кочегаров и палубной команды, ожесточенные
стычки на кормовой палубе, в кочегарском кубрике и
в кубрике машинистов, продолжавшиеся до 19.00.

Огнестрельное оружие не применялось, но двое убито,
шестеро тяжело ранено, 35—40 человек получили менее
тяжелые ранения».

Старр замолчал и в сердцах скомкал бумагу.

— Знаете, господа, а, пожалуй, вы правы:— В голосе
его прозвучала едкая ирония.—«Бунт» — вряд ли подходя-
щее определение. Пятьдесят убитых и раненых... «Ожесто-
ченная схватка» — это будет гораздо ближе к истине.

Но ни слова, ни резкость тона, ни убийственная на-
смешка не произвели никакого впечатления. Все четверо
сидели неподвижно, с выражением полнейшего безразли-
чия.

Вице-адмирал Старр нахмурился.

— Боюсь, господа, у вас несколько искаженное пред-
ставление о случившемся. Вы пробыли здесь долго, а
изоляция искажает перспективу. Следует ли напоминать
вам, старшим офицерам, о том, что в военное время личные
чувства, испытания и невзгоды не значат ничего? Флот,
отечество — вот что всегда и везде должно быть на первом
месте.

Постукивая по столу, он как бы подчеркивал важность
своих слов.

— Боже правый! — продолжал Старр.— Решаются
судьбы мира, а вы, господа, заняты своими эгоистическими
мелкими заботами!

Тэрнер, старший офицер крейсера, сардонически усмех-
нулся про себя. Красиво говоришь, старина Винсент, даже
очень. Правда, смахивает на мелодраму викторианских
времен: стискивать зубы — вот уж это было излишне,
Жаль, что старик не член парламента,— любое правитель-
ство оторвало бы его с руками. «А вдруг старина говорит
все это на полном серьезе?» — промелькнуло в голове
у старпома.

— Зачинщики будут арестованы и понесут наказание.
Суровое наказание.— Голос адмирала звучал резко и угро-
жающе.— Что касается рандеву с четырнадцатой эскадрой
авианосцев, оно состоится'в Датском проливе, как условле-
но, в 10.30, но в среду, а не во вторник. Мы радировали
в Галифакс и задержали отплытие кораблей. Вы выйдете
в море завтра в 1песть ноль-ноль.

Взглянув на контр-адмирала Тиндалла, Старр добавил:

— Попрошу немедленно довести это до сведения всех
кораблей под вашим началом, адмирал.

Тиндалл (весь флот знал его по кличке «Фермер
Джайлз») промолчал. Его румяное лицо — обычно веселое,
в улыбчивых морщинах — было мрачно и сосредоточено.
Прикрытые тяжелыми веками, встревоженные глаза его
впились в каперанга Вэллери. Дьявольски трудно сейчас
этому доброму, душевному человеку, подумал Тиндалл. Но
лицо Вэллери, изможденное и усталое лицо аскета и мол-
чальника, было непроницаемо. Тиндалл молча выбранился.

— В сущности, господа,— как ни в чем не бывало
продолжал вице-адмирал,— говорить больше не о чем. Не
стану Заверять, что вам предстоит увеселительная прогул-
ка. Сами знаете, что сталось с последними тремя крупными
конвоями Пи-Кью-17, Эф-Ар-71 и 74. Эффективных спосо-
бов защиты от акустических торпед и планирующих бомб
мы еще не разработали. Кроме того* по агентурным данным
из Бремена и Киля (и это подтверждается последними
событиями в Атлантике), новейшая тактика немецких под-
водников — нападение на корабли эскорта... Возможно, вас
выручит погода.

«Ах ты, мстительный старый черт,— лениво подумал
Тиндалл.— Давай, давай, потешь себя, будь ты неладен».

— Рискуя показаться старомодным и мелодраматич-
ным...— Старр нетерпеливо ждал, пока у Тэрнера не пре-
кратится приступ кашля,—...можно сказать, что «Улиссу»
предоставляется возможность э... искупить свою вину.

Вице-адмирал отодвинул стул.

' — После этого, господа,— Средиземное. Но прежде
всего — эскортирование конвоя Эф-Ар-77 в Мурманск, и
этому не помешает никто — ни черт, ни дьявол.— На по-
следнем слове голос его сорвался, сквозь глянец вежливо-
сти проступила грубая резкость.— Пусть экипаж «Улисса»
зарубит себе на носу: непослушания, пренебрежения дол-
гом, организованного бунта и смуты командование не
потерпит!

— Чепуха!

Старр откинулся назад, костяшки пальцев, вцепивших-
ся в подлокотники кресла, побелели. Взгляд его хлыстом
прошелся по лицам и остановился на Бруксе — начальнике
корабельной медицинской службы, на его ярко-голубых
глазах, в которых светилась странная враждебность, гля-
девших из-под великолепной седой гривы.

Тиндалл тоже увидел гневный взор старого доктора.
Заменил, как побагровело лицо Брукса, и неслышно просто-
нал. Знакомые симптомы. Сейчас старый Сократ покажет
свой ирландский характер. Тиндалл открыл, было, рот, но,
заметив нетерпеливый жест Старра, откинулся на спинку
стула.
— Что вы сказали, коммандер? — спокойным голосом
спросил вице-адмирал.

— Чепуха! — отчетливо повторил Брукс.— Чепуха. Вот
что я сказал. «Будем вполне откровенны», говорите вы.
Что же, сэр, будем откровенны. Какое тут к черту «прене-
брежение долгом, организованный бунт и подстрекатель-
ство»! Понимаю, вам нужно найти какое-то определение
всему этому, по возможности наиболее вам понятное.
Вчерашнее столкновение вы ловко приноравливаете к свое-
му опыту.

Брукс помолчал. В наступившей тишине послышалась
пронзительная трель боцманской дудки. С проходящего
корабля, видно.

— Скажите, адмирал Старр,— продолжал он невозму-
тимо.— Неужели мы должны, по средневековому обычаю,
плетями изгонять из грешника дух безумия? А может
быть, сэр, следует утопить его? Вы, верно, также считаете,
что месяц-другой карцера — лучшее лекарство от тубер-
кулеза?

— О чем вы говорите, Брукс? Объясните, ради Бога.
«Карцер, плети?» Что вы плетете? Извольте объясниться,—
нетерпеливо забарабанил пальцами по столу Старр. Брови
его высоко поднялись, лоб наморщился.— Надеюсь,
Брукс,— сказал он елейным тоном,— вы извинитесь за эту
вашу... э... дерзость.

— Я уверен, коммандер Брукс не имел намерения
дерзить вам,— проговорил до этого молчавший ВэЛлери,
командир «Улисса».— Он лишь имел в виду...

— Позвольте мне, господин капитан первого ранга,
самому решать, кто что имеет в виду. Я вполне в состоянии
это сделать.— Старр натянуто улыбнулся.— Что ж, про-
должайте, Брукс.

Брукс внимательно, серьезно посмотрел на вице-адми-
рала.

— Извиниться, вы говорите? — Он устало улыбнул-
ся.— Не знаю, сэр, сумею ли я это сделать.

Тон и смысл сказанного не прошли мимо Старра, и он
побагровел.

— Однако объясниться попытаюсь,— продолжал
Брукс.— Возможно, это принесет некоторую пользу.

Несколько секунд он молчал, положив локти на стол
и запустив пальцы в густую серебристую гриву. Потом
вскинул голову.

— Когда вы в последний раз ходили в море, адмирал
Старр?
— В море? — спросил, нахмурясь, Старр.— А что вам
за дело, и какое это имеет отношение к нашему разгово-
ру? — прибавил он неприязненно.

— Самое прямое,— резко возразил Брукс.— Прошу
вас, адмирал, ответить на мой вопрос.

— Полагаю, вам хорошо известно,— ровным голосом
произнес Ст$рр,— что с начала войны я служу в штабе
флота. На что вы намекаете?

— Ни на что я не намекаю. Ваша личная честность
и храбрость общеизвестны. Я лишь выясняю факт. Я во-
енно-морской врач, адмирал Старр,— придвинулся ближе
к столу Брукс.— Врачом я уже тридцать лет.— С этими
словами Брукс улыбнулся.— Возможно, я не ахти какой
специалист. Возможно, я недостаточно осведомлен относи-
тельно последних достижений в области медицины. Но я не
ошибусь, еслй скажу, что хорошо изучил природу человека
(сейчас не время для излишней скромности), работу чело-
веческого мозга, имею представление о тончайшей взаи-
мосвязи между разумом и телом человека.

Вы сказали: «Изоляция искажает перспективу». «Изо-
ляция» означает обособленность, отрешенность от мира,
и вы отчасти правы. Однако — и это главное, сэр,— надо
иметь в виду, что существует несколько миров. Северные
моря, Арктика, походы в Россию в условиях полной свето-
маскировки — это совсем иной мир, мир, совершенно не
похожий на ваш. Вы даже не можете себе представить,
каков он, этот мир. В сущности, вы совершенно изолирова-
ны от мира, в котором мы живем, сэр.

Старр хмыкнул (звук этот обозначал не то гнев, не то
насмешку), прокашлялся, чтобы что-то возразить, но Брукс
не дал ему рта открыть.

— Здешние условия беспрецедентны, их нельзя срав-
нить ни с чем ранее известным в истории войны. Полярные
конвои, сэр,— это явление абсолютно новое, совершенно
незнакомое человеческому опыту.

Внезапно умолкнув, Брукс посмотрел сквозь толстое
стекло иллюминатора. На стальную поверхность моря, на
мрачные скалы Скапа-Флоу, окружавшие рейд, падали
хлопья мокрого снега. Все молчали. Но коммандер Брукс
не кончил говорить: чтобы собраться с мыслями, усталому
человеку нужно время.

— Разумеется, человечество может приспособиться и
приспосабливается к новым условиям,— негромко, словно
размышляя вслух, говорил Брукс.— Для того чтобы йы-
жить, человечеству приходится приспосабливаться в тече-
ние многих тысячелетий. Но для этого нужно время,
господа, очень много времени. И естественные перемены,
происходящие в течение двадцати веков, невозможно втис-
нуть в какие-то два года. Ни разум, ни тело человека не
выдержат этого. Гибкость, невероятная прочность челове-
ческого организма таковы, что в течение весьма непродол-
жительных отрезков времени он может выдерживать такие
перегрузки. Однако потом предел выносливости, граница
терпения наступают очень быстро. Стоит заставить людей
переступить этот предел, и может произойти все, что
угодно. Неизвестно,' какие формы может принять срыв, но
он обязательно наступает. Он может иметь физический,
умственный, духовный характер — какой именно, не знаю.
Но я знаю одно, адмирал Старр. Экипаж «Улисса» достиг
предела терпения.

— То, что вы говорите, весьма любопытно, комман-
дер.— Голос Старра прозвучал сухо.— Любопытно и по-
учительно. К сожалению, ваша гипотеза — а это не что
иное, как гипотеза,— не выдерживает критики.

Брукс пристально глядел на адмирала.

— На этот счет, сэр, не может быть двух мнений.

— Ерунда, милейший, самая настоящая ерунда.—
Сердитое лицо Старра стало жестким.— Факт остается
фактом. Ваши же рассуждения никуда не годятся.—
Подавшись вперед, движением указательного пальца он
как бы подчеркивал каждое сказанное им слово.— Разни-
цы, о которой вы твердите,— разницы между конвоями,
направляющимися в Россию, и обычными морскими опера-
циями просто не существует. Можете ли вы мне указать на
какой-то фактор или условия плавания в здешних северных
водах, которых вы не обнаружите в каких-либо других
морях? Вы можете это сделать, коммандер Брукс?

— Нет, сэр, не могу.-тг- Брукс был невозмутим.— Но
я могу указать на факт, о котором весьма часто забывают.
На тот факт, что количественные изменения могут оказать-
ся гораздо значительнее, чем качественные, и могут иметь
далеко идущие последствия. Позвольте объяснить, что я
имею в виду. Страх может убить человека. Не станем
закрывать глаза: страх — естественное чувство. Но, пожа-
луй, нигде страх не испытывается матросами так остро и
в течение столь продолжительного периода, как во время
полярных конвоев.

Нервное напряжение, постоянные перегрузки могут
убить любого. Подобное я наблюдал очень часто. Когда же
вы находитесь во взвинченном до предела состоянии, под-
час семнадцать дней подряд, когда вы ежедневно видите
изуродованные, гибнущие корабли, моряков, тонущих у вас
на глазах, и знаете, что в любую минуту то же самое
может случиться и с вами... Мы ведь люди, а не машины...
Тогда-то и возникает опасность срыва. И срыв происходит.
Адмиралу, очевидно, небезызвестно, что после двух послед-
них походов девятнадцать офицеров и матросов пришлось
отправить в лечебницу для душевнобольных.

Брукс поднялся. Опершись крупными сильными пальца-
ми о полированную поверхность стола, Брукс впился взгля-
дом в глаза Старра.

— Голод подрывает жизнеспособность человека, адми-
рал Старр. Подтачивает его силы, замедляет реакции,
убивает волю к борьбе, даже волю к жизни. Вы удивлены,
адмирал Старр? А между тем это не просто возможно. Это
неизбежно. Вы продолжаете посылать нас в конвои, когда
сезон прошел, когда ночь едва длиннее дня, когда из
двадцати четырех часов в сутки двадцать часов люди стоят
на вахте или боевых постах. Как же им не голодать после
этого? Откуда нам быть сытыми, черт возьми,— ударил
ладонью по столу старый врач,— если корабельные коки
почти все время работают в пороховых погребах, обслужи-
вают орудийные расчеты или участвуют в аварийных парти-
ях? Лишь пекаря и мясника не посылают на боевые посты.
Поэтому мы целыми неделями на одной лишь сухомят-
ке! — едва не сплюнул от возмущения Брукс.

«Молодец, старина,— обрадованно подумал Тэрнер,—
задай ему жару». Тиндалл тоже кивал головой в знак
одобрения. Лишь Вэллери было не по себе — не из-за того,
что именно говорил Брукс, а оттого, что говорил об этом не
тот, кому следует. Ведь командир корабля он, Вэллери. Он
и должен держать ответ.

— Страх, нервное напряжение, голод,— Голос Брукса
звучал теперь совсем негромко.— Эти три фактора надлам-
ливают человека, они губят его столь же наверняка, как
огонь, железо, чума. Это беспощадные убийцы. Но это еще
цветочки, адмирал Старр. Это лишь оруженосцы, как бы
предвестники Трех апокалипсических всадников, имена
коих — Холод. Недосыпание, Истощение.

Вы представляете себе, что это такое — оказаться фев-
ральской ночью где-то между Ян-Майеном и островом
Медвежий, адмирал? Разумеется, не представляете. Пред-
ставляете, что это такое, когда температура океана шесть-
десят градусов мороза \ и все же вода не замерзает.
А каково приходится морякам, когда с полюса, со стороны
ледового щита Гренландии, с воем мчится студеный ветер
и точно скальпель впивается в тело, пронизывая насквозь
самую плотную ткань? Когда на палубе скопилось пятьсот
тонн льда, когда пять минут без перчаток обозначают
обморожение, когда брызги, вылетающие из-под форштев-
ня, замерзают на лету и бьют вас в лицо? Когда даже
батарея карманного фонаря садится из-за лютой стужи?
Представляете?

Слова Брукса были тяжелы, как удары молота.

— А вы знаете, что это такое, когда несколько недель
подряд спишь два-три часа в сутки? Вам знакомо такое
ощущение, адмирал Старр? Когда каждый нерв вашего
тела, каждая клеточка мозга перенапряжены до крайности,
и вы чувствуете, что находитесь у черты безумия? Знакомо
вам это чувство? Это самая утонченная пытка на свете. Вы
готовы предать своих друзей, близких, готовы душу бес-
смертную отдать ради благодатной возможности закрыть
глаза и послать все к черту.

И потом — переутомление, адмирал Старр. Ужасная
усталость, что ни на минуту не отпускает вас. Отчасти это
результат стужи, отчасти — недосыпания, отчасти — по-
стоянных штормов. Вы сами знаете, как изнуряет человека
пребывание на раскачивающейся вдоль и поперек палубе
корабля в течение хотя бы нескольких часов. Нашим же
морякам приходится выносить качку месяцами, ведь штор-
мы в арктических водах — вещь обыкновенная. Могу на-
звать десяток-два стариков, которым и двадцати лет не
исполнилось.

Отодвинув стул, Брукс принялся расхаживать по каюте.
Тиндалл и Тэрнер переглянулись, потом повернулись к
Вэллери. Тот сидел, понуро опустив плечи, и невидящим
взглядом рассматривал свои соединенные в замок руки,
которые он положил на стол. Казалось, Старр для них
сейчас вовсе не существовал.

— Заколдованный круг,— проговорил Брукс. Сунув ру-
ки в карманы, он машинально глядел в запотевший иллю-
минатор, прислонясь к переборке.— Чем больше недосыпа-
ешь, тем больше чувствуешь усталость; чем больше утомля-
ешься, тем сильнее страдаешь от стужи. И в довершение
всего постоянное чувство голода и адское напряжение. Все
направлено к тому, чтобы сломить человека, уничтожить

1 По * Фаренгейту.
его физически и духовно, сделать его беспомощным перед
болезнью. Да, адмирал, я сказал «перед болезнью».—
Брукс улыбнулся, посмотрев в лицо Старру, но улыбка его
была невеселой.— Если набить людей как сельдей в бочку,
неделями не выпускать их из нижних палуб, то каков будет
исход? Исходом будет туберкулез. Это неизбежно.— Брукс
пожал плечами.— Пока я изолировал лишь несколько че-
ловек, но я точно знаю, что в нижних помещениях корабля
туберкулез легких со дня на день перейдет в открытую
форму. Зловещие симптомы я заметил еще несколько
месяцев назад. Я не раз докладывал начальнику медицин-
ской службы флота. Дважды подавал рапорт в Адмирал-
тейство. Мне выражали сочувствие, но и только. Дескать,
кораблей, людей не хватает... Последние сто дней привели
к срыву, сэр. А почва подготавливалась месяцами. Сто
дней настоящего ада, и за все это время ни одного
увольнения на берег, хотя бы на сутки. Было лишь два
захода в порт — для погрузки боеприпасов. Топливо и
провизию получали с авианосцев — прямо в море. И каж-
дый день — долгий, как вечность,— голод, холод, опасно-
сти, страдания. Боже правый! — почти выкрикнул Брукс.—
Ведь мы же не машины! — Оттолкнувшись от переборки,
по-прежнему не вынимая рук из карманов, Брукс направил-
ся к Старру.

— Мне не хотелось говорить об этом при командире
корабля, но каждому офицеру «Улисса» — за исключением
каперанга Вэллери — известно, что экипаж корабля дав-
но фы взбунтовался, как вы говорите, если бы не, капитан
первого ранга Вэллери. Такой преданности экипажа своему
командиру, такого обожания, чуть ли не идолопоклонства,
мне никогда еще не приходилось встречать, адмирал Старр.

Контр-адмирал Тиндалл и Тэрнер закивали одобритель-
на. Вэллери по-прежнему сидел неподвижно.

— Но всему есть предел. Случилось то, что должно
было случиться. И теперь вы толкуете о наказании этих
людей. Господи, да с таким же успехом; можно повесить
человека за то, что у него проказа или отправить в карцер
за то, что у него появились чирьи.— Брукс печально пока-
чал головой.— Наши моряки виновны не более. Люди
ничего не могли с собой поделать. Они уже не в состоянии
отличать добро от зла. Не в состоянии разумно мыслить.
Им нужна передышка, покой, несколько благословенных
дней отдыха. На это они готовы променять все блага мира.
Неужели же вы этого не понимаете, адмирал Старр?

С полминуты в адмиральской каюте стояла полная
тишина. Слышен был лишь тонкий, пронзительный вой
ветра и свист града. Встав, Старр потянулся за перчатками.
Подняв на него глаза, Вэллери понял, что Бруксу не уда-
лось ничего доказать.

— Распорядитесь подать мой катер, господин капитан
первого ранга. И не мешкая.— Голос Старра звучал ровно,
совершенно бесстрастно.— Как можно скорее заправьтесь
горючим, примите на борт продовольствие и полный комп-
лект боезапаса. Адмирал Тиндалл, желаю вам и вашей
эскадре успешного плавания. Что касается вас, коммандер
Брукс, то я понял подтекст ваших высказываний, по край-
ней мере ваше личное отношение к'событиям.— Губы его
растянулись в недоброй усмешке.— Вижу, вы переутомле-
ны и крайне нуждаетесь в отдыхе. Вас сменят до полуночи.
Прошу вас, проводите меня, капитан первого ранга...

Старр направился было к двери, но не успел сделать
и двух шагов, как услышал голос Вэллери.

— Одну минуту, сэр.

Старр круто повернулся. Командир «Улисса» по-пре-
жнему сидел, он не сделал даже попытки подняться.

На лице его застыла улыбка — в ней сквозили почти-
тельность и какая-то решимость. При виде этой улыбки
Старру стало не по себе.

— Корабельный врач коммандер Брукс,— отчеканил
Вэллери,— совершенно исключительный офицер. Он, по
существу, незаменим, на «Улиссе» без него не обойтись.
Мне не хотелось бы лишиться его услуг.

— Я уже принял свое решение, каперанг Вэллери,—
резко ответил Старр.— И оно окончательно. Полагаю, вам
известно, какими полномочиями наделило меня Адмирал-
тейство.

— Да, вполне.— Вэллери был спокоен и невозмутим.—
И все же я повторяю, что мы не можем себе позволить
лишиться такого офицера, как Брукс.

И слова, и тон, какими они были произнесены, были
сдержанны и почтительны. Однако в смысле их сомнения
быть не могло. Брукс шагнул вперед, на лице его было
написано отчаяние. Но прежде чем он успел открыть рот,
заговорил Тэрнер. Речь его звучала изящно и диплома-
тично.

— Полагаю, я, не был приглашен сюда лишь с чисто
декоративными целями.— Он откинулся на спинку стула,
задумчиво уставясь в подволок.— Пожалуй, пора и мне
высказаться. Я безоговорочно присоединяюсь к мнению
старины Брукса и поддерживаю его каждое слово.
У Старра побелели губы, он стоял точно вкопанный.

— А что скажете вы, адмирал? — посмотрел он на
Тиндалла.

Тиндалл вопросительно взглянул на Старра. На лице
его не осталось и следа былого напряжения и озабоченно-
сти. Сейчас он как никогда был похож на старого доброго
фермера Джайлса. Криво усмехнувшись, Тиндалл подумал,
что в эту минуту решается его судьба, и даже удивился
тому, насколько он равнодушен к собственной карьере.

— Для меня, как командующего соединением, главным
является максимальная его боеспособность. Некоторые
люди бывают действительно незаменимы. Капитан первого
ранга Вэллери заявляет, что Брукс — один из таких людей.
Я с ним согласен.

— Понимаю, господа, понимаю,— тяжело проговорил
Старр. На скулах его вспыхнул румянец.— Конвой вышел
из Галифакса, у меня связаны руки. Однако вы еще
пожалеете, господа, очень пожалеете. У нас на Уайтхол-
ле 1 память долгая. Мы еще... гм... вернемся к этому
разговору по возвращении эскадры из похода. Прощайте,
господа, прощайте.

Дрожа от внезапного озноба, Брукс тяжело спустился
по трапу на верхнюю палубу и, пройдя мимо камбуза,
завернул в лазарет. Из дверей изолятора выглянул старший
санитар Джонсон.

— Как поживают наши хворые и страждущие, Джон-
сон? — спросил Брукс.— Мужественно ли переносят ли-
шения?

— Какие там к черту лишения, сэр. Половина из них
меня здоровей. Только поглядите на кочегара Райли. Ле-
жит со сломанным пальцем, журнал «Ридерс дайджест»
перелистывает. Все статьи по медицине выискивает, а
потом вопит, требует сульфидин, пенициллин и новейшие
антибиотики. А сам и половину названий выговорить не
может. Считает, что вот-вот умрет.

— Это было бы невосполнимой потерей,— проговорил
Брукс, сокрушенно качая головой.— И что так держится
за него Додсон, не понимаю... Какие новости из госпиталя?

Выражение лица Джонсона переменилось.

1 Уайтхолл — улица в Лондоне, на которой расположены правитель-
ственные учреждения.
— Пять минут назад пришло сообщение, сэр. В три
часа умер матросу второго класса Ральстон.

Брукс мрачно кивнул. Незачем было отправлять беднягу
в госпиталь. На мгновение он почувствовал себя усталым,
опустошенным. «Старый Сократ» — таково было его про-
звище, и эти дни он действительно ощущал бремя возраста,
и не только это.

— Ты, я вижу, расстроен, Джонсон, не так ли? —
вздохнув, спросил Брукс.

— Парню было восемнадцать, сэр. Всего восемна-
дцать.— Голос Джонсона был глух, в нем звучала горечь.—
Я только что разговаривал с Бэрджесом. Вон на той койке
лежит. Он рассказал, как было дело. Ральстон выходит из
умывальника, полотенце через плечо. Тут мимо него проно-
сится толпа, следом бежит этот проклятый верзила-солда-
фон и бьет мальчишку прикладом по голове. Он так и не
узнал, чем его ударили, сэр, и за что.

— Знаешь, Джонсон, а ведь это называется подстрека-
тельство,— проговорил, усмехнувшись, Брукс.

— Виноват, сэр. Напрасно я затеял этот разговор...

— Ничего, ничего. Я сам его начал. Нельзя же запре-
тить людям думать. Только не надо думать вслух. Это... это
нарушение корабельного устава... Полагаю, твой друг Рай-
ли ждет тебя. Захвати для него толковый словарь.

Отвернувшись, Брукс, раздвинув шторы, вошел в хирур-
гическую палату. Темноволосая голова, возвышавшаяся
над зубоврачебным креслом, повернулась в его сторону.
Лейтенант медицинской службы Джонни Николлс вскочил
на ноги, держа в левой руке пачку регистрационных кар-
точек.

— Здравствуйте, сэр. Присядьте, отдохните.

— Золотые слова, лейтенант Николлс,— улыбнулся
Брукс.— Поистине утешительно в наши дни встретить
младшего офицера, который помнит свое место. Весьма,
весьма признателен.

Забравшись в кресло, он со стоном откинулся на
спинку.

— Не поправите ли вы мне упор для ног, мой мальчик...
Вот так. Благодарю вас.

Он с наслаждением потянулся, закрыв глаза и положив
голову на кожаную поДушку, и снова простонал.

— Я старик, Джонни, дряхлая развалина.

— Ерунда, сэр,— поспешно возразил Николлс.— Про-
сто легкое недомогание. Позвольте прописать вам подходя-
щее лекарство...
Он достал из шкафчика два стакана для полоскания
зубов и темно-зеленый ребристый флакон с надписью «Яд».
Наполнив стаканы, один из них протянул Бруксу.

— Мой собственный рецепт, сэр. Доброго здоровья!

Брукс посмотрел на янтарную жидкость, потом взгля-
нул на Николлса.

— Крепко же в ваших шотландских университетах
укоренились языческие обычаи... Среди этих язычни-
ков есть славные ребята. Что это за отрава на сей раз,
Джонни?

— Отрава что надо,— улыбнулся Николлс.—«Изготов-
лено на острове Колл».

— Не знал, что там есть винные заводы,— подозри-
тельно посмотрел на него старый хирург.

— А кто говорит есть? Я просто сказал, что виски
изготовлено цд Колле... Как там начальство, сэр?

— Рвет и мечет. Их священная особа грозилась всех
нас повесить на одной рее. Особенно они невзлюбили меня.
Сказали-с, что меня надо гнать с корабля. Причем на пол-
ном серьезе.

— Вас! — карие глаза Николлса, глубоко запавшие,
красные от бессонницы, широко раскрылись.— Вы, конеч-
но, шутите, сэр.

— Не шучу. Но все обошлось. Меня оставили. Старина
Джайлс, командир корабля и старпом — идиоты несчаст-
ные — так и заявили Старру, что если меня выгонят, то
пусть, дескать, Старр подыскивает нового адмирала, коман-
дира и старпома. Конечно, до этого бы не дошло, но старик
Винсент был потрясен до основания. Удалился, дрожа от
ярости, бормоча какие-то угрозы... Впрочем, если подумать,
угрозы вполне определенные.

— Проклятый старый дурак! — в гневе воскликнул
Николлс.

— Он не совсем дурак, Джонни. Скорее это талантли-
вый чурбан. Зря начальником штаба не сделают. По словам
Джайлса, он умелый стратег и тактик. И не такой уж он
злой, каким мы привыкли его изображать. Вообще*то
говоря, старика Винсента нельзя осуждать за то, что он
снова посылает нас. Перед этим чурбаном неразрешимая
проблема. В его распоряжении очень ограниченные ресур-
сы; на нескольких театрах военных действий дьявольская
нехватка кораблей и людей. Он и половины предъявляемых
к нему требований не в состоянии удовлетворить. Зачастую
ему приходится работать чуть не с пустыми руками. И все-
таки это бездушный, бесчеловечный службист; людей он не
понимает.

— И чем все кончилось?

— Снова курс на Мурманск. Завтра в шесть ноль-ноль
снимаемся с якоря.

— Как! Опять? Вот эти бродячие тени снова отправят-
ся в поход? — Николлс не скрывал своего удивления.—
Они не посмеют этого сделать! Просто... не посмеют!

— Как видишь, посмели, мой мальчик. «Улисс» дол-
жен... как это он выразился... искупить свою вину.— Брукс
открыл глаза.— Сама мысль об этом приводит меня в ужас.
Не осталось ли там еще этой отравы, мой мальчик?..

Сунув пустую бутылку в шкафчик, Николлс возмущенно
ткнул большим пальцем в сторону видневшейся в иллюми-
наторе громады линкора, стоявшего на якоре в трех-четы-
рех кабельтовах от «Улисса».

— Почему всегда мы, сэр? Всегда мы. Почему бы им не
послать разок эту плавучую казарму, от которой нету
никакого проку? Вертится, проклятый, из месяца в месяц
вокруг своего якоря...

— В этом-то и дело,— с серьезной миной прервал его
Брукс.— По словам штурмана, гигантская груда жестянок
из-под сгущенного молока и сельди в томатном соусе,
образовавшаяся за последние двенадцать месяцев на дне
океана, делает тщетными все попытки «Кемберленда» под-
нять якорь.

Николлс, казалось, не слышал его и продолжал:

— Изо дня в день, из месяца в месяц они посылают
«Улисса» эскортировать транспорты, меняют авианосцы,
посылают замену эсминцам, кому угодно, но только не
«Улиссу». Ни малейшей передышки. Зато «Герцог Кембер-
лендский», который только и пригоден для того, чтобы
посылать громил для расправы с больными, измученными
людьми, которые за одну неделю сделали больше, чем...

— Спокойно, мой мальчик, спокойно,— пожурил его
Брукс.— Разве это расправа — трое мертвецов да горстка
раненых героев, которые отлеживаются в лазарете? Мор-
ские пехотинцы лишь выполняли приказание. Что касается
«Кемберленда», то тут ничего не поделаешь. «Улисс» —
единственный корабль флота метрополии, оснащенный для
сопровождения авианосцев.

Осушив стакан, Николлс задумчиво посмотрел на
Брукса.

— Временами, сэр, я даже симпатизирую немцам.

— Вы с Джонсоном одного поля ягода,— заметил
Брукс.— Узнай адмирал Старр, что вы собой представляе-
те, он бы на вас обоих надел наручники за враждебную
пропаганду, а потом... Вы только посмотрите! — подался
вперед Брукс.— Взгляните на старого «Герцога», Джонни!
С сигнального мостика поднимаются целые ярды просты-
ней, а матросики бегут, бегут, как ни странно, прямо на
бак. Налицо все признаки активности. Ну и чудеса, черт
побери. Что вы на это скажете. Николлс?

— Наверное, узнали о предстоящем увольнении на
берег,— проворчал Николлс.— Что еще могло всполошить
этих бездельников? И кто мы такие, чтобы завидовать им,
чьи ратные труды оценены по достоинству? После столь
долгой, ревностной и опасной службы в арктических во-
дах...

Последние слова Николлса заглушил пронзительный
звук горна. Оба офицера машинально посмотрели на дина-
мик, в котором что-то потрескивало и гудело, затем изум-
ленно переглянулись. В следующее мгновение оба были на
ногах: к настойчивому, леденящему кровь призыву горна —
сигналу боевой тревоги — невозможно привыкнуть.

— Боже правый! — простонал Брукс.— Не может это-
го быть! Неужели опять? Здесь, в Скапа-Флоу!

«Боже мой! Неужели опять! Неужели здесь, в Ска-
па-Флоу!»

Эти слова были у всех на устах, в умах и сердцах
семисот двадцати семи измученных, постоянно недосыпаю-
щих, озлобленных моряков в тот хмурый зимний вечер на
рейде Скапа-Флоу. Ни о чем ином они и не могли думать,
заслышав повелительный окрик горна, от которого тотчас
замерла работа в машинных отделениях и кочегарках, на
лихтерах, откуда шла погрузка боеприпасов, на нефтена-
ливных баржах, в камбузах и служебных помещениях.
Лишь одним этим были заняты мысли оставшихся на вахте
в нижних палубах, еще острее почувствовавших отчаяние
при пронзительных звуках тревоги, разорвавших благодат-
ную пелену забытья, и они, с тоскующей душой и больным
разумом, тотчас вернулись к жестокой действительности.

И все же в силу какой-то странной связи минута эта
была роковой. «Улисс» мог бы в эту самую минуту навсегда
окончить свое существование как боевая единица. Это был
именно тот момент, когда озлобленные, измученные люди,
едва успевшие несколько прийти в себя в сравнительной
безопасности защищенного сушей рейда, могли восстать
против той беспощадной системы немого, бездушного наси-
лия и принуждения, которая убивала в них душу живую.
Более подходящего для мятежа момента не могло и быть.

Минута эта пришла и была упущена. Такая мысль лишь
на какое-то мгновение коснулась умов и тотчас исчезла,
заглушенная топотом ног, разбегающихся по боевым по-
стам. Возможно, тут сыграл свою роль инстинкт самосо-
хранения. Хотя вряд ли: на «Улиссе» давно перестали
заботиться о себе. Возможно, то было просто флотской
дисциплиной, преданностью своему командиру или тем, что
психологи называют условным рефлексом: заслышав визг
тормозов, вы инстинктивно отскакиваете в сторону. Воз-
можно также тут было что-то иное.

, Как бы там ни было, все помещения корабля были
задраены по боевой тревоге за две минуты. На верхней
палубе оставались лишь вахтенные матросы, обслуживаю-
щие шпиль. Никто не верил, что здесь, в Скапа-Флоу, их
может подстерегать какая-то опасность, но все отправи-
лись на свои боевые посты молча или бранясь, в зависимо-
сти от натуры. Люди шли с мрачным видом, неохотно,
возмущаясь, сетуя на тяжкую свою долю. Но все-таки шли.

Отправился на свой пост и контр-адмирал Тиндалл. Он
не принадлежал к тем, кто шел молча. Ругаясь на чем свет
стоит, он поднялся на мостик и забрался на высокий
табурет, находившийся в левом переднем углу верхнего
мостика. Посмотрел на Вэллери, находившегося на другом
крыле мостика.

— Что за переполох, командир? — спросил он недо-
вольно.— По-моему, все вокруг чисто.

— Пока ничего не могу сказать, сэр.— Вэллери озабо-
ченным, внимательным взглядом обвел простор рейда.—
Семафор от командующего. Приказано немедленно сни-
маться с якоря.

— Сниматься с якоря! Но почему, старина, почему?

Вэллери покачал головой.

'— Это заговор с целью лишить стариков вроде меня их
послеобеденного сна,— простЬнал Тиндалл.

— Скорей всего у Старра возникла блестящая идея,
и он решил немного встряхнуть нас,— ворчливо проговорил
Тэрнер, старший офицер «Улисса».

— Только не это,— решительно произнес Тиндалл.—
Он бы этого не сделал, не посмел бы сделать. И потом,
как мне кажется, он человек не мстительный.

Воцарилась тишина, тишина, нарушаемая лишь шумом
падающего града и зловещим щелканьем гидролокатора,
доносившимся из динамика.

— Боже правый! Взгляните, сэр! «Герцог» утопил
якорь! — вскинул к глазам бинокль Вэллери.

И действительно. На «Герцоге Кемберлендском», чтобы
не выбирать якорь, расклепали якорь-цепь, и теперь нос
огромного корабля, начавшего движение, стал медленно
поворачиваться.

— Какого черта!..— Не закончив фразу, Тиндалл при-
нялся изучать небо.— На горизонте ни одного самолета, ни
единого парашюта. Ни радарной установкой, ни гидролока-
тором не обнаружено какой-либо цели. Нет нй малейшего
признака того, что основные силы германского флота про-
никли через боновые заграждения...

— «Герцог» нам семафорит, сэр! — докладывал Бентли,
старшина сигнальщиков. Помолчав, он стал медленно чи-
тать:

— «Немедленно займите место нашей якорной стоян-
ки. Пришвартуйтесь к северной бочке».

— Потребуйте подтверждения приказа! — резко прого-
ворил Вэллери. Потом взял у матроса-сигнальщика трубку
телефона, связывавшего боевую рубку с полубаком:

— Первый лейтенант? Говорит командир. Как якорь?
На панер? Добро.— Он повернулся к вахтенному офице-
ру: — Обе машины малый вперед. Право десять градусов.

Затем, вопросительно нахмурясь, взглянул на Тиндалла,
сидевшего у себя в углу.

— Игра в кошки-мышки,— проворчал Тиндалл.—
А может, какая-нибудь другая игра вроде испорченного
телефона... Хотя нет, минуту! Глядите! Все пяти-с-чет-
вертью-дюймовые орудия «Герцога» до отказа опущены
вниз!

Взгляды Тиндалла и Вэллери встретились.

— Нет, не может быть! Боже правый, вы полагаете?..

Донесшийся из динамика громовой голос акустика (его
боевой пост находился сразу за боевой рубкой) послужил
ответом на вопрос контр-адмирала. Крайслер, старший
акустик, говорил четко, неторопливо:

— На мостике! Докладывает акустик! Слышу эхо.
Тридцать градусов левого борта. Повторяю. Тридцать лево-
го борта. Эхо усиливается. Дистанция сокращается.

Командир «Улисса» вскочил на ноги, но тут же замер,
как вкопанный.

— На пункте управления огнем! Цель тридцать граду-
сов левого борта! Всем зенитным орудиям максимальный
угол снижения. Подводная цель. Минер,— обратился он
к лейтенанту Маршаллу, заведывавшему минно-торпедной
частью,— посты сбрасывания глубинных бомб — к бою!

Вэллери снова повернулся к Тиндаллу.

— Это невероятно, сэр! Вражеская подлодка, очевидно,
это она, где? В Скапа-Флоу. Просто невозможно!

— Прин так не считал,— проворчал Тиндалл.

— Прин?

— Капитан-лейтенант Прин, тип, который торпедиро-
вал «Ройял Оук».

— Это не может повториться. Новые боновые заграж-
дения...

— ...Помешают проникновению обычной подлодки,—
закончил за Вэллери Тиндалл. Потом перешел на полуше-
пот.— Помните, в прошлом месяце нам рассказывали о
наших двухместных подлодках? Их должны были доста-
вить в Норвегию на норвежских рыболовных судах, кото-
рые курсируют у Шетлендских островов. Возможно, та-
кая же мысль возникла и у немцев.

— Вполне,— согласился Вэллери. Он сардонически ус-
мехнулся, кивнув в сторону линкора.— Вы только посмот-
рите на «Кемберленда». Идет прямо в открытое море.

Помолчав задумчиво, он снова взглянул на Тиндалла.

— Как вам это нравится, сэр?

— Что именно, командир?

— Эта базарная торговля,— криво улыбнулся Вэлле-
ри.— Видите ли, они не могут рисковать линейным кораб-
лем, стоящим энное количество миллионов. Поэтому ста-
рый «Кемберленд» убирается восвояси, а мы швартуемся
на его прежнее место. Бьюсь об заклад: немецкой морской
разведке с точностью до дюйма известны координаты
якорной стоянки линкора. Эти миниатюрные лодки имеют
на борту съемные боеголовки, и если немцы собираются
прикрепить их к днищу какого-то корабля, то не преминут
прикрепить их к нашему днищу.

Тиндалл взглянул на Вэллери. Лицо его было непрони-
цаемо. Акустик непрерывно докладывал о результатах пе-
ленгования. Пеленг цели оставался неизменным, дистанция
сокращалась.

— Совершенно верно,— проговорил адмирал.— Изо-
бражаем из себя мальчика для порки. Черт возьми, не по
нутру мне вся эта история.— Лицо его исказилось, он
невесело засмеялся.— Хотя что для меня? Для команды
это действительно последняя капля. Этот последний кош-
марный поход, мятеж, штурмовая группа морских пехотин-
цев с «Кемберленда», боевая тревога в гавани... И после
всего случившегося мы должны рисковать своей шкурой
ради этого... Этого подлого...— Не закончив фразы, он
в сердцах выругался, потом спокойно продолжал: —
Что же вы собираетесь сообщить экипажу, командир?
Происходит что-то невероятное, черт подери! Я сам, того
и гляди, начну бунтовать...

Тиндалл, замолчав, вопросительно посмотрел через пле-
чо Вэллери. Тот обернулся:

— Что случилось, Маршалл?

— Прошу прощения, сэр. Я по поводу эхо-сигналов.—
Он показал большим пальцем на поверхность моря.— На-
верно, подлодка, причем совсем маленькая?

Маршалл говорил с заметным канадским акцентом.

— Похоже, что так. А в чем дело?

— Мы тут с Ральстоном пораскинули мозгами,—.улыб-
нулся канадец.— И кое-что придумали.

Вглядываясь вперед сквозь мокрый снег, Вэллери отдал
распоряжение на руль и в машинные отделения, затем
повернулся к минному офицеру. После приступа мучитель-
ного кашля, указывая на план якорной стоянки, командир
проговорил:

— Если вы намереваетесь глубинными бомбами ото-
рвать кораблю корму на таком мелководье...

— Нет, сэр. Ко всему вряд ли сумеем поставить взры-
ватели на достаточно малую глубину. Я прикинул, вернее,
не я, а Ральстон, что надо бы спустить на воду моторный
баркас и захватить с собой несколько 25-фунтовых заря-
дов, 18-секундные запалы и химические взрыватели. Прав-
да, ударная сила зарядов невелика, но ведь у минилодок
корпус не ахти какой прочный. Если же экипаж размеща-
ется не внутри, а снаружи этих штуковин, фрицам наверня-
ка крышка.

Вэллери улыбнулся:

— Неплохо придумано, Маршалл. Пожалуй, так и сде-
лаем. Что на это скажете, сэр?

— Во всяком случае, попытаться не мешает,— согла-
сился Тиндалл.— Лучше, чем ждать, пока нас самих ко дну
пустят.

— Тогда валяйте, минер.— Вэллери изучающе посмот-
рел на него.— Кто у вас специалисты по подрывным ра-
ботам?

— Я собирался захватить с собой Ральстона...

— Так и думал. Никого вы с собой не возьмете, дру-
жище. Я не могу рисковать своим минным офицером.
Маршалл тоскливо посмотрел на командира корабля,
затем покорно пожал плечами.

— Тогда надо послать старшину торпедистов и Раль-
стона, он старший торпедист. Оба отличные ребята.

— Хорошо. Бентли! Отрядите кого-нибудь на баркас
для сопровождения команды подрывников. Мы будем сооб-
щать им результаты гидропеленгования. Пусть захватят
с собой сигнальный фонарь.— Внезапно голос Вэллери
упал до шепота.— Маршалл...

— Да, сэр!

— Сегодня в госпитале умер младший брат Ральстона.

Командир взглянул на старшего торпедиста — высоко-
го неулыбчивого блондина в линялой робе, поверх которой
была надета канадка из грубого сукна.

— Он еще не знает об этом?

Офицер-торпедист изумленно уставился на командира
корабля, потом медленно повернулся в сторону Ральстона
и негромко, с сердцем выругался.

— Маршалл! — Голос Вэллери прозвучал резко, пове-
лительно, но Маршалл, казалось, не слышал командира.
Лицо канадца было неподвижно, словно маска. Он не
замечал ни недовольного выражения командира, ни укусов
града, хлеставшего его по лицу.

— Нет, сэр, не знает! — ответил он наконец.— Но ут-
ром он получил еще одно известие. На прошлой неделе
разбомбили Кройдон. Там живут... то есть жили мать
Ральстона и три его сестры. Бомба была замедленного
действия. Камня на камне не осталось.

Маршалл резко повернулся и ушел с мостика.

Операция продолжалась всего пятнадцать минут.
С правого борта «Улисса» на ходу спустили моторный
баркас, с левого — разъездной катер. Баркас с швартовщи-
ком на борту направился к швартовной бочке, куда шел
и «Улисс», а катер пошел под углом к курсу корабля.

В четырехстах ярдах от крейсера по сигналу с мостика
Ральстон достал из кармана плоскогубцы и раздавил хими-
ческий взрыватель. Старшина безотрывно смотрел на се-
кундомер. На двенадцатой секунде заряд полетел за борт.

Затем один за другим в воду упали еще три заряда
с взрывателями, установленными на различную глубину.
Катер в это время продолжал двигаться, описывая цирку-
ляцию. Первыми тремя взрывами подбросило корму, катер
судорожно затрясся, и только. Зато после четвертого взры-
ва из воды вырвалась ввысь мощная струя воздуха. Еще
долго на поверхность зловеще шипя поднимались пузырь-
ки. Когда волнение улеглось, все увидели, что на сотни
ярдов море покрыто пленкой нефти...

Матросы, оставившие после отбоя боевые посты, с
бесстрастными лицами смотрели на приближающийся к
«Улиссу» катер и успели подцепить его на шлюптали
в последнюю минуту: рулевое устройство катера оказалось
выведенным из строя, корпус дал сильную течь.

А «Герцог Кемберлендский» к тому времени превратил-
ся в пятно дыма, видневшееся за далеким мысом.

Тиская в руках фуражку, Ральстон сидел напротив
командира корабля. Ни слова не говоря, Вэллери долго
глядел на юношу. Он не знал, что сказать и как сказать это.
Очень уж неприятной была выпавшая на его долю обя-
занность.

Ричарду Вэллери неприятна была и война. Более того,
она всегда была ему ненавистна, и он проклял день, когда
война оторвала его от отставного уюта и комфорта. Во
всяком случае, сам он говорил, что его оторвали. Лишь
Тиндаллу было известно, что 1 сентября 1939 года он доб-
ровольно предложил свои услуги4 Адмиралтейству, и их
охотно приняли.

И все же войну он ненавидел. Не потому, что она
мешала Вэллери воздавать дань давнишним привязанно-
стям — музыке и литературе (он был большим знатоком
по этой части); не.потому даже, что она постоянно оскорб-
ляла его эстетическое чувство, его представления о спра-
ведливости и целесообразности. Он ненавидел ее потому,
что был глубоко набожен; потому, что ему больно было
видеть, как люди превращаются в лютых зверей; потому,
что он считал жизнь тяжким бременем и без страданий
и лишений, которые приносит с собой война; но главным
образом потому, что он ясно сознавал всю нелепость
и бессмысленность войны, этого порождения воспаленного
безумием мозга, войны, которая ничего не решает, ничего
не доказывает, кроме древней, как мир, истины, что Гос-
подь Бог всегда на стороне более многочисленных ле-
гионов.

Но существуют вещи, которые волей-неволей нужно
делать; Вэллери было совершенно ясно, что война эта и его
война. Поэтому-то он снова пошел служить на флот. По
мере того как шли тяжкие годы войны, он старел, худел,
становился все добрее и терпимее к людям, которых он все
больше понимал. Таких, как Вэллери, не сыскать было
среди других командиров кораблей британского флота, да
и вообще среди смертных.

Никто на свете не мог сравниться с Ричардом Вэллери
своим великодушием, своим смирением. Но подобная
мысль никогда не приходила самому ему в голову, что
доказывало величие этого прекрасного человека.

Он вздохнул. В эту минуту его заботило одно: что
сказать Ральстону? Но тот заговорил первым.

— Не беспокойтесь, сэр.— Голос юноши звучал моно-
тонно и спокойно, лицо его было неподвижно.— Я все
знаю. Командир минно-торпедной части мне сообщил.

— Слова бесполезны, Ральстон,— откашлялся Вэлле-
ри.— И совершенно излишни. Ваш младший брат... и ваша
семья. Их больше нет. Мне очень жаль, мой мальчик,
ужасно жаль.— Он взглянул в бесстрастное лицо молодого
моряка й невольно усмехнулся.— Или вы полагаете, что
все это одни слова? Некая формальность, так сказать,
официальное соболезнование?

К удивлению командира лицо Ральстона на мгновение
осветилось улыбкой.

— Нет, сэр, я так не думаю. Я понимаю ваши чувства.
Видите ли, мой отец... Он тоже командует судном. Он
говорил мне, что в подобных случаях испытывает то же
самое.

Вэллери изумленно взглянул на него:

— Ваш отец, Ральстон? Вы говорите...

— Да, сэр.

Вэллери готов был поклясться, что в голубых глазах
юноши, сидевшего напротив него — спокойных, невозмути-
мых,— сверкнула искорка юмора.

— Он служит в торговом флоте, сэр... Капитан танкера
водоизмещением 16 тысяч тонн.

Вэллери ничего не ответил. Ральстон продолжал:

— Я по поводу Билли, моего младшего брата, сэр... Тут
виноват только я один, я сам просил перевести его на наш
корабль. Все из-за меня произошло.

Худые смуглые руки Ральстона комкали форменную
фуражку. Насколько хуже будет ему, думал Вэллери, когда
острота этой двойной потери несколько сгладится, когда
бедный юноша начнет воспринимать действительность и
осознает, что с ним случилось.

— Послушайте, мой мальчик. Думаю, вам нужно от-
дохнуть несколько дней, в себя прийти.
«Господи, какие пустые, ненужные слова я говорю»,—
подумал Вэллери.

— Интендант выписывает вам отпускной билет,— про-
должал он.

— Куда выписывается билет, сэр? — фуражка в руках
Ральстона превратилась в бесформенный ком.— В Крой-
дон?

— Разумеется. Куда же еще...

Поняв, какую бестактность он невольно допустил, Вэл-
лери замер на полуслове.

— Простите меня, дружок. Надо же такую глупость
сморозить!

— Не отсылайте меня, сэр,— негромко попросил Раль-
стон.— Понимаю, это звучит... сентиментально, но это
правда... Мне некуда ехать. Мой дом здесь, на «Улиссе».
Тут я постоянно чем-то занят, тут я работаю, сплю... Ни
о чем не надо говорить. Я могу что-то делать...

Самообладание его было лишь тонкой, непрочной обо-
лочкой, под которой скрыто тихое отчаяние.

— Здесь я смогу отплатить им за все,— торопливо
продолжал Ральстон.— Как, например, сегодня. Когда я
вставлял в заряд взрыватель, у меня было такое ощуще-
ние... Очень вам благодарен, сэр... У меня нет слов объяс-
нить, что я испытывал...

Вэллери все понял. Он почувствовал печаль, усталость,
собственную беспомощность. Что мог он предложить бед-
ному юноше взамен его ненависти, этого естественного
чувства мести, поглощавшего все его существо? Ничего. Он
это знал. Ничего такого, за что бы его Ральстон не прези-
рал, над чем бы не смеялся. Да и не время теперь для на-
божных проповедей. Он тяжело вздохнул.

— Разумеется, вы можете остаться, Ральстон. Спусти-
тесь в канцелярию, пусть порвут ваш отпускной билет.
Если я могу быть вам чем-то полезен...

— Понимаю, сэр. Очень вам благодарен. Доброй ночи,
сэр.

— Доброй ночи, дружок.

Дверь неслышно закрылась.

Глава 2

В понедельник утром

— Задраить водонепроницаемые двери и иллюминато-
ры. По местам стоять, с якоря сниматься,— раздался
в динамиках металлический голос.
И отовсюду на этот зов выходили люди. Пронизывае-
мые ледяным северным ветром, бранясь на чем свет стоит,
они дрожали от холода. Валил густой снег, забиравшийся
за воротник и в обшлага, окоченевшие руки прилипали
к стылым тросам и металлическим деталям. Люди устали:
погрузка горючего, продовольствия и боеприпасов настоль-
ко затянулась, что захватила добрую половину средней
вахты. Мало кому из членов экипажа удалось поспать боль-
ше трех часов.

Моряки были все еще озлоблены, глядели на офицеров
волком. Правда, приказы по-прежнему выполнялись,— так
работает хорошо налаженный механизм, но повиновение
было неохотным, под внешним послушанием тлела нена-
висть. Однако офицеры и старшины умело распоряжались
подчиненными: командир корабля настаивал на вежливом
обращении с матросами.

Странное дело, раздражение команды достигло своего
апогея вовсе не тогда, когда «Кемберленд» убрался восвоя-
си. Произошло это накануне вечером, когда по трансляции
было сделано оповещение: «Почту сдать до 20.00». Какая
там к черту почта! Те, кто отработали сутки подряд без
всякой передышки, спали мертвецким сном, у осталь-
ных же не было даже желания подумать о письме. Стар-
ший матрос Дойль, староста второго кубриюа, ветеран
с тремя шевронами (тринадцать лет нераскрытых преступ-
лений, как скромно объяснил он появление нашивок, полу-
ченных за безупречную службу), выразил свое отношение
к этому приказу следующим образом: «Будь моя старушка
Еленой Прекрасной и Джейн Расселл, вместе взятыми,—
а вы, олухи, видели, что у меня за красавица,— я не на-
писал бы ей и вшивой открытки».

С этими словами он достал с полки свою койку, подве-
сил ее прямо над горячей трубой (почему не воспользовал-
ся своими привилегиями?) и две минуты спустя спал как
убитый. Его примеру последовала вся вахта до единого.
Мешок с почтой был отправлен на берег почти пустой...

Ровно в шесть ноль-ноль, ни минутой позже, отдал
швартовы «Улисс» и малым ходом двинулся к воротам
боновых заграждений. В серых сумерках, пробивавшихся
сквозь низкие свинцовые облака, едва различимый среди
густых хлопьев снега корабль словно привидение скользил
по рейду.

Но даже в редкие промежутки между снежными заря-
дами крейсер было трудно разглядеть. В нем не было
весомости; силуэт его не был резко, четко очерчен. В нем
было что-то эфемерное, воздушное. Это, конечно, была
иллюзия, но иллюзия, хорошо сочетавшаяся с легендой;
хотя он и прожил недолгую жизнь, «Улисс» успел стать
легендой. В нем души не чаяли торговые моряки, люди,
которые несли трудную службу в северных морях, которые
ходили из Сент-Джона в Архангельск, от Шетлендских
островов — до Ян-Майена, от Гренландии — до заброшен-
ных на край света портов Шпицбергена. Где возникала
опасность, где подстерегала смерть, там, словно призрак,
появлялся «Улисс». В минуту, когда люди уже не надея-
лись увидеть вновь хмурый арктический рассвет, взорам их
представал силуэт крейсера.

Крейсер-призрак, почти легенда, «Улисс» был построен
недавно, но успел состариться в полярных конвоях. Он
плавал в северных водах с самого своего рождения и не
знал иной жизни. Сначала плавал в одиночку, эскортируя
отдельные корабли или отряды из двух-трех кораблей;
потом стал действовать совместно с фрегатами и корвета-
ми, а теперь и шагу не ступал без своей эскадры, относив-
шейся к 14-й Группе эскортных авианосцев.

В сущности, «Улисс» и прежде не оставался в одино-
честве. За ним по пятам бродила смерть. Стоило ей костля-
вым своим перстом указать на танкер, как раздавался
адский грохот взрыва; едва касалась оца транспорта, как
тот, надвое перешибленный вражеской торпедой, шел ко
дну с грузом военного снаряжения; прикасалась к эсминцу,
и тот устремлялся в свинцовые глубины Баренцева моря.
Указывала курносая на подводную лодку, и та, едва всплыв
на поверхность, расстреливалась орудийным огнем и кам-
нем падала на дно; тогда оглушенная, онемевшая от ужаса
команда молила лишь об одном — о трещине в прочном
корпусе лодки, что означало бы мгновенную, милосердную
кончину, а не мучительную смерть от удушья в железном
гробу на дне океана. Повсюду, где возникал «Улисс»,
появлялась и смерть. Но смерть никогда не прикасалась
к нему. Он был везучим кораблем. Кораблем-призраком,
и родным домом ему служила Арктика.

...Первые признаки новой опасности появились три часа
спустя после выхода «Улисса» из гавани. Как обычно,
расчищая фарватер, впереди крейсера шли тральщики.
Однако верный своей привычке командир корабля не ос-
лаблял бдительности. Именно эта черта Вэллери явилась
причиной того, что и сам он, и его корабль до сих пор были
целы и невредимы. В 06.20 он распорядился поставить
параваны — торпедообразные буи, выпускаемые по одному

2 Маклин, т. 1

33
с каждой стороны форштевня на специальных тросах —
буйрепах. По законам гидродинамики минрепы — тросы,
соединяющие мины с их якорями,— должны отводиться
тралами прочь от корпуса корабля, к параванам, где их
рассекают специальные резаки, и мины всплывают. Затем
их подрывают или расстреливают огнем стрелкового ору-
жия

В 09.00 Вэллери приказал убрать параваны. «Улисс»
сбавил ход. Первый офицер, капитан-лейтенант Кэрринг-
тон. отправился на полубак проследить за операцией: мат-
росы. лебедчики и младшие офицеры, в чьем заведовании
находились параваны обоих бортов, уже стояли на своих
местах.

Стрелы для подъема параванов, находившиеся позади
бортовых ходовых огней, были спешно поставлены в рабо-
чее положение Установленные на орудийной палубе вто-
рой башни трехтонные лебедки мощным плавным усилием
начали натягивать тросы: вскоре из воды показались па-
раваны

Гут-то и случилась беда. Виновен в случившемся был
матрос первого класса Ферри. На лебедке левого борта
оказался неисправным выключатель. В довершение всего
лебедчиком был молчаливый, резкий на язык Ральстон, он
мог ляпнуть или сделать все, что угодно. Но больше всех
виноват был Карслейк.

Присутствие младшего лейтенанта Карслейка среди
спасательных плотов, где он руководил работами по подъ-
ёму левого трала, явилось следствием целого ряда ошибок.
Первой из них была ошибка его отца, отставного контр-ад-
мирала. который, полагая, что сын — одного с ним поля
ягода, в 1939 году взял его из Кембриджа в далеко не юном
возрасте (Карлслейку-младшему стукнуло уже двадцать
шесть) и в сущйости навязал свое чадо флоту. Вслед за
первой последовали другие ошибки: недостаточная принци-
пиальность командира корвета, первого начальника Карс-
лейка знакомец его отца, он, грешным делом, представил
Карслейка к офицерскому званию. Недосмотр аттестацион-
ной комиссии на «Кинг-Альфреде», которая присвоила ему
такое звание. Наконец, промах старшего офицера «Улис-
са». назначившего его на это заведование, хотя он и знал
о беспомощности Карлслейка и его неумении командовать
людьми.

Лицо Карслейка. точно у сверхпородистой лошади, бы-
ло длинное, худое и узкое, бледно-голубые глаза навыкат,
горчащие вперед зубы. Белокурые волосы были жидки,
и
брови изогнуты в виде вопросительного знака. Под длин-
ным, острым носом, подстать бровям, изгибалась верхняя
губа. Речь его представляла собой пародию на язык, каким
говорят нормальные англичане: краткие гласные у него
получались долгими, а долгие бесконечными, да и с
грамматикой он не всегда был в ладах. Он ненавидел флот,
ненавидел начальство, медлившее с представлением его
к очередному званию, ненавидел матросов, которые плати-
ли ему той же монетой. Словом, младший лейтенант Карс-
лейк воплощал в себе все самое дурное, что порождала
английская система привилегированных частных школ.
Тщеславный, заносчивый, грубый недоучка, он стал общим
посмешищем экипажа.

Он и теперь выставлял себя на посмешище. Забравшись
на спасательные плоты, широко расставив ноги для лучшей
устойчивости, он кричал, отдавая матросам бессмысленные,
ненужные распоряжения. Главный старшина Хартли сто-
нал, но, соблюдая дисциплину, вслух не произносил ни
слова. Зато матрос I класса Ферри чувствовал себя гораздо
раскованнее.

— Глянь на их сиятельство,— обратился он к Ральсто-
ну.— Перед командиром так и распинается, бьет копытом.

Он кивнул в сторону Вэллери, стоявшего на мостике,
футах в двадцати от Карслейка.— И, наверно, думает: до
чего здорово это у меня получается!

— Оставь Карслейка в покое. Лучше за шкентелем
следи,— посоветовал ему Ральстон.— Да сними ты эти про-
клятые рукавицы. Когда-нибудь ты...

— Знаю, знаю,— насмешливо перебил его Ферри.—
Когда-нибудь их зацепит тросом, и меня намотает на
барабан лебедки,— добавил он, ловко подавая трос.— Ни-
чего, корешок, уж со мной-то этого не произойдет.

Но он ошибался. Внимательно наблюдавший за раска-
чивающимся параваном Ральстон вдруг посмотрел на ле-
бедку. Он заметил разорванную прядь на тросе всего
в нескольких дюймах от руки Ферри, увидел, как острая
проволока впилась в рукавицу и потащила ее вместе с
рукой к вращающемуся барабану. Ферри даже крикнуть не
успел.

Реакция Ральстона была мгновенной. Ножной тормоз
находился всего в шести дюймах, но это было слишком
далеко. Он изо всех сил крутанул реверс, в долю секунды
переключив лебедку на «полный назад». И в то мгновение,
как раздался крик Ферри, чье предплечье угодило между
тросом и барабаном, послышался глухой взрыв, и лебедка
стоимостью в 500 фунтов стерлингов, окутанная клубами
едкого дыма, в мгновение ока превратилась в груду лома.

Под тяжестью паравана начал разматываться трос,
увлекая за собой Ферри. Трос проходил сквозь блок — ки-
повую планку, находившуюся в двадцати футах от лебедки.
Если бы Ферри повезло, он потерял бы только руку.

Ферри оттащило фута на четыре, но тут Ральстон изо
всей силы нажал на педаль тормоза. Взвизгнув, барабан
застыл как вкопанный, и параван бултыхнулся в море.
Оборванный конец троса лениво раскачивался из стороны
в сторону.

Карслейк слез с плота с лицом, перекошенным злобой.
Подскочив к Ральстону, он свирепо завопил:

— Ты, идиот проклятый! Из-за тебя мы потеряли
параван. Кто разрешил тебе хозяйничать? Отвечай, черт
тебя побери!

Ральстон сжал губы, но ответил достаточно почти-
тельно:

— Виноват, сэр. Но иного выхода не было. Рука Фер-
ри...

— Черт с ней, с рукой! — чуть не верещал от ярости
Карслейк.— Я тут главный... я отдаю приказания. Погля-
ди! Ты только погляди!..— Он показал на обрывок троса.—
Твоя работа, Ральстон, идиот несчастный! Паравай пропал,
понимаешь, пропал!!

— И в самом деле,— произнес Ральстон, с изумлением
посмотрев за борт. Потом, с вызовом взглянув на Карслей-
ка, похлопал по лебедке.— Не забудьте и про это. Лебедка
тоже пропала, а она дороже любого паравана.

— Мне надоела твоя наглость, кретин проклятый,— за-
кричал Карслейк. Рот у него дергался, голос дрожал от
ярости.— Тебя надо хорошенько проучить, и я тебя, черт
возьми, проучу, наглый ублюдок!

Ральстон густо покраснел. Стиснув кулаки, он шагнул
вперед и размахнулся, но сильные руки Хартли схватили
его запястье, и «.юноша тотчас обмяк. Однако дело было
сделано. О происшедшем будет доложено командиру.

Вэллери терпеливо выслушал рапорт разъяренного
Карслейка. Правда, спокойствие его было лишь кажущим-
ся. И без того хватает забот, думал он устало. Бесстраст-
ная маска не выражала его настоящих чувств.

— Это правда, Ральстон? — спросил он невозмутимо,
когда Карслейк закончил свою тираду.— Вы действительно
отказались выполнять распоряжения лейтенанта и оскорб-
ляли его?
:— Нет, сэр.— В голосе Ральстона прозвучала такая же
усталость, какую испытывал и Вэллери.— Неправда.

Он без всякого выражения посмотрел на Карслейка,
потом вновь повернулся к командиру.

— Я не отказывался выполнять распоряжений. Их
попросту не было. Главному старшине Хартли это извест-
но.— Он кивнул в сторону грузного спокойного мужчины,
приведшего их обоих на мостик.— Я никого не оскорблял,
сэр. Мне не хотелось бы изображать из себя этакого
юриста, но многие могут засвидетельствовать, что младший
лейтенант Карслейк сам оскорблял меня, причем не раз.
А если я что-то и сказал,— при этих словах он слабо
улыбнулся,— то лишь в целях самозащиты.

— Здесь не место для шутовства, Ральстон,— холодно
произнес Вэллери. Юноша ставил его в тупик. Озлоблен-
ность, показное спокойствие — это еще можно понять, но
откуда в нем этот юмор?

— Видите ли, инцидент произошел у меня на глазах.
Ваша сообразительность и находчивость спасли этому мат-
росу руку, а возможно, и жизнь. Так что потеря паравана
и поломка лебедки — сущие пустяки.

Карслейк побледнел, поняв намек командира.

— За это вам спасибо. Что касается прочего... Завтра
утром доложите старшему офицеру, получите взыскание.
Вы свободны, Ральстон.

Сжав губы, Ральстон пристально взглянул на Вэллери,
потом резким жестом отдал честь и ушел с мостика.

— Разрешите обратиться, сэр...— с просительным вы-
ражением повернулся к Вэллери Карслейк.

Но при виде поднятой ладони командира он осекся на
полуслове.

— Не теперь, Карслейк. Поговорим об этом позднее.—
Вэллери даже не пытался скрыть свою неприязнь.— Мо-
жете быть свободны, лейтенант. Хартли, на минуту.

Сорокачетырехлетний главный старшина шагнул впе-
ред. Хартли был одним из лучших моряков королевского
флота. Мужественный, добрейшей души человек и большая
умница, он был предметом восхищения всего личного со-
става корабля, начиная от зеленого матросика, боготворив-
шего его, и кончая командиром, который его ценил и
уважал. Оба они служили вместе с самого начала войны.

— Ну, главный, выкладывайте все начистоту.

— Тут все ясно, сэр,— пожал плечами Хартли.— Раль-
стон оказался молодцом. Младший лейтенант Карслейк
потерял голову. Возможно, Ральстон вел себя несколько
задиристо, но его вынудил к этому. Хотя он совсем юн, но
это профессионал и не любит, когда им помыкают любите-
ли Хартли помолчал, потом, поглядев на небо, прибавил:

Особенно такие, что под югами вертятся

Вэллери погасил улыбку.

Следует ли рассматривать это как... э... критическое
замечание, главный

Пожалуй, что так, сэр.— Хартли кивнул.— То, что
случилось, произвело неприятное впечатление на команду.
Люди возмущены. Прикажете...

Благодарю вас, главный. Постарайтесь, по возмож-
ности успокоить матросов.

Koi да Хартли ушел, Вэллери повернулся в Тиндаллу
Вы слышали, сэр? Еще один признак надвигающей-
я грозы

Грозы, говорите? Бури, урагана, если хотите,— едко
отозвался Тиндалл.— Вам не удалось выяснить, кто нахо-
дился вчера вечером возле каюты?

Накануне, во время ночной вахты, услышав странный
скрежещущий звук, доносившийся из-за двери его салона,
Тиндалл решил выяснить, в чем же дело. Но в спешке
запнулся и уронил стул, и тотчас в коридоре послышался
^опо^ ног Открыв дверь, адмирал увидел, что коридор пуст.
На палубе, под ящиком, где хранились флотские кольты
калибра 0.44 дюйма, он обнаружил напильник Цепочка,
пропущенная через предохранительные скобы спусковых
крючков, была почти полностью перепилена.

Не имею представления, сэр,— пожал плечами Вэл-
лерй. Лицо его было озабочено.— Плохо дело, очень плохо.

Дрожа от пронизывающего насквозь ледяного ветра,
Тиндалл криво Усмехнулся.

Совсем как в пиратских романах, а? Того и гляди,
головорезы с пистолетами и кортиками, с черными повяз-
ками на глазу кинутся на капитанский мостик

Вэллери нетерпеливо покачал головой.

Нет. только не это. Вы сами это знаете, сэр. Дер-
зость может быть, но... не больше. Дело в том, что за
углом, у распределительного щита постоянно стоит на
часах морской пехотинец. Денно и нощно. Он должен был
заметить злоумышленника. Но утверждает, что никого не
видел.

Воз уже до чего дошло? — присвистнул Тиндалл.—
Настал черный день, командир. А что говорит по этому
поводу наш лихой капитан морской пехоты?

— Фостер? Мыль об измене он находит смехотворной.
А сам крутит усы, того и гляди оторвет. Встревожен ужас-
но. Ивенс, старший сержант, обеспокоен не меньше.

Дверь отворилась, и по палубе мостика зашаркала
подошвами грузная, угрюмая фигура в канадке, непромока-
емом плаще и русской ушанке на бобровом меху, походив-
шая на медведя-гризли, застигнутого бурей. Брукс подошел
к экрану Кента — стеклянному диску, вращающемуся с
большой скоростью, сквозь который можно наблюдать
в любую погоду — дождь ли, град или снег. С полминуты
он с несчастным видом разглядывал горизонт. По всему,
представшая его взору картина удручала его.

Громко фыркнув, он отвернулся и начал хлопать себя
по бокам, пытаясь согреться.

— Ха! Скромный офицер на командном мостике крей-
сера. Какая непозволительная роскошь! — Он ссутулился
и стал казаться еще более несчастным.— Здесь не место
цивилизованному человеку вроде меня. Но вы сами пони-
маете, господа, меня привел трубный зов долга...

Тиндалл усмехнулся.

— Наберитесь терпения, командир. Эти костоправы
долго раскачиваются, а уж если раскачаются...

Прервав адмирала на полуслове, Брукс озабоченно про-
изнес:

— Новые неприятности, командир. Я це хотел сооб-
щать по телефону. Не знаю еще, насколько дело серьезно.

— Неприятности? — Вэллери внезапно умолк, чтобы
откашляться в платок.— Прошу прощения. Говорите, не-
приятности? А чего еще можно ожидать? У нас у самих
только что была крупная неприятность.

— Вы об этом самонадеянном молодом кретине Каре-
лейке? Мне уже все известно. У меня повсюду шпионы.
Этот олух смертельно опасен... Теперь послушайте, что
я скажу.

Мой юный друг Николлс вчера допоздна засиделся
в санчасти. Он занимался туберкулезниками. Сидел там
часа два или три. Свет в лазарете был выключен, и больные
не то не знали о его присутствии, не то забыли. И он
услышал, как кочегар Райли — кстати, до чего же опасный
подстрекатель этот Райли — и другие заявили, что как
только их выпишут, они запрутся в кочегарке и устроят
сидячую забастовку. Сидячая забастовка в кочегарке — это
что-то невероятное! Во всяком случае, Николлс пропустил
это мимо ушей. Словно бы ничего не слышал.

— То есть как? — Голос Вэллери был резок, гневен.—
Николлс промолчал, не доложил мне? Вы говорите,, это
случилось вчера вечером? Почему же мне тотчас не сооб-
щили об этом? Вызовите Николлса, и немедленно. Хотя
нет, не надо. Я сам его вызову,— он протянул руку к те-
лефонной трубке.

— Не стоит, сэр,— положил ладонь на руку командира
Брукс.— Николлс толковый мальчик, очень толковый. Он
не подал виду, что слышал их разговор, иначе бы матросы
решили, что он доложит о их намерениях. Тогда бы вам
пришлось принимать соответствующие меры. А ведь откры-
тое столкновение с командой вам совершенно ни к чему.
Вы же сами сказали это вечером в кают-компании.

— Верно, я так говорил,— нерешительно произнес Вэл-
лери.— Но ведь тут совсем другое дело, док. Смутьяны всю
команду могут подбить к мятежу...

— Я уже вам объяснил, сэр,— прервал его мягко
Брукс.— Джонни Николлс очень смышленый юноша. Он
огромными красными буквами вывел на дверях лазарета:

«НЕ ПОДХОДИТЬ.

КАРАНТИН ПО СКАРЛАТИНЕ».

При виде этой надписи я со смеху помираю. И, знаете,
помогает. Все шарахаются от лазарета, как от чумы. Свя-
заться со своими дружками из кочегарского кубрика — для
Райли дело безнадежное.

Тиндалл громко заржал, даже Вэллери слабо улыб-
нулся.

— Толково придумано, док. И все-таки следовало уве-
домить меня еще вчера.

— Зачем же будить командира по всякому пустяку? —
грубовато отозвался Брукс.— У вас и так забот полон рот.
Весь корабль только на вас и держится. Нельзя допустить,
чтобы вы лишний раз кровь себе портили. Вы согласны,
адмирал?

— Согласен, о Сократ,— важно кивнул Тиндалл.— До-
вольно витиеватый способ пожелать командиру корабля
спокойной ночи. Но я к вам присоединяюсь.

— Ну, у меня все, господа.— Брук приветливо улыб-
нулся.— Увидимся на военно-полевом суде, надеюсь.— Он
лукаво поглядел через плечо; снег валил все гуще.— Чудно
было бы попасть на Средиземное, а, господа? Вздохнув,
40
Брукс непринужденно продолжал с заметным ирландским
акцентом:

— Мальта весной. Взморье в Слиеме. На заднем пла-
не — белые домики. Сто лет назад мы там устраивали
пикники. Слабый ветерок, причем теплый, голубчики вы
мои. Синее небо, бутылочка кьянти под полосатым тен-
том...

— Прочь! — заревел Тиндалл.— Прочь с мостика,
Брукс, а не то...

— Я уже исчез, — произнес Брукс.— Сидячая заба-
стовка в кочегарке. Надо же придумать! Ха! И оглянуться
не успеешь, как эти суфражистки в штанах бросятся
приковывать себя к поручням!

Дверь тяжело захлопнулась за ним.

— Похоже, вы были правы насчет бури, сэр,— с озабо-
ченным лицом повернулся к адмиралу Вэллери.

Тиндалл невозмутимо проворчал:

— Возможно. Беда в том, что людям сейчас нечем за-
няться. Вот им в голову и лезет всякая ерунда. Они руга-
ются и злятся на все и вся. Позднее все встанет на свои
места, пожалуй.

— Вы хотите сказать, когда у нас будет... э... больше
дел?

— Ага. Когда дерешься за свою жизнь, за жизнь
корабля... на заговоры и размышления о несправедливости
судьбы не остается времени. Закон самосохранения — все-
таки основной закон природы... Хотите вечером обратиться
к команде по трансляции, командир?

— Да, обычное сообщение. Во время первой полувахты,
после объявления вечерней боевой тревоги.— Вэллери
улыбнулся.— Тогда наверняка все услышат.

— Хорошо. Пусть узнают, почем фунт лиха. Пусть
обмозгуют, что и как. Судя по намекам Винсента Старра,
нам будет о чем подумать во время нынешнего похода. Это
займет команду.

Вэллери засмеялся. Его худое аскетическое лицо преоб-
разилось. По-видимому, ему действительно было смешно.

Тиндалл вопросительно поднял брови. Вэллери улыб-
нулся в ответ.

— Забавная мысль пришла в голову, сэр. Как бы
выразился Спенсер Фэггот, положение пиковое... Положе-
ние наше действительно никуда не годится, раз дело дошло
до того, что лишь противник может нас выручить.
Глава 3

Понедельник. Пополудни

Весь день, не утихая, с норд-веста дул ветер.
Свежий ветер, который час от часу крепчал. Словно начи-
ненный мириадами иголок, студеный ветер нес с собой
снег, частицы льда и странный мертвый запах, доносив-
шийся с отдаленных ледников за Ледовым барьером. Это
не был порывистый, резкий ветер. Ровно, не ослабевая, он
дул в правую скулу корабля с рассвета до вечерних сумерек
и постепенно разгонял зыбь. Старые моряки вроде Кэр-
рингтона, повидавшего все порты и моря мира, бывалые
моряки вроде Вэллери и Хартли с тревогой смотрели на
волнующееся море и не говорили ни слова.

Ртутный столбик опускался. Однажды выпав, снег уже
не таял. Мачты и реи походили на огромные сверкающие

рождественские елки, украшенные гирляндами штагов и
фалов. Иногда на грот-мачте появлялись бурые пятна —
следы дыма, вырывавшегося из задней трубы, но тотчас
исчезали. Снег опускался на палубу и уносился ветром. Он
превращал якорные цепи на полубаке в огромные ватные
канаты, прилипал к волнолому перед носовой орудийной
башней. Возле башен и надстроек скапливались целые
сугробы снега, снег проникал на мостик и влажной грудой
ложился у ног. Он залеплял огромные глаза центрального

дальномера, тихой сапой вползал в проходы судовых поме-

щений, неся

но сеял в люки. Выискивая малейшие щели

в металлической и деревянной обшивке, он проникал в
кубрик, и там становилось сыро, скользко и неуютно.

Вопреки законам тяготения снег запросто поднимался
вверх по штанинам, .забирался под полы тужурок и непро-

мокаемых плащей, в капюшоны канадок и доставлял лю-
дям множество неприятностей. И все-таки это был мир
своеобразной, неброской красоты — белоснежный мир, на-
полненный каким-то странным приглушенным гулом. Снег
падал целый день — непрерывно, без устали, а меж тем
«Улисс» — призрачный корабль, очутившийся в призрач-

ном мире,— продолжал нестись, покачиваясь на волнах.

Но он не был одинок. Теперь у него была компания —
превосходная, надежная компания —14-я эскадра авиа-
носцев: бесстрашный, опытный, закаленный в боях отряд
эскортных кораблей, почти столь же легендарный, как
знаменитый Восьмой отряд, который недавно был перебро-
шен на юг для участия в конвоях на Мальту — задача не
менее самоубийственная.
Как и «Улисс», эскадра весь день шла на норд-норд-
вест. Шла прямым курсом. Противолодочный зигзаг Тин-
далл не жаловал и использовал его лишь во время эскорти-
рования караванов, да и то лишь в водах, опасных от
подводных лодок. Подобно многим флотоводцам, он пола-
гал, что зигзаг представляет собой большую опасность, чем
противник. Шедший зигзагом «Кюрасао», броненосный
крейсер водоизмещением в 4200 тонн, у него на глазах был
протаранен могучим форштевнем «Куин Мэри» и обрел
могилу в пучине Атлантики. Тиндалл никому не рассказы-
вал об увиденном, но картина эта навсегда врезалась ему
в память.

Будучи флагманом, «Улисс» занимал свое обычное ме-
сто в ордере — он находился почти в середине соединения,
состоявшего из тринадцати кораблей.

Впереди него шел крейсер «Стерлинг» — старый ко-
рабль типа «Кардифф», крепкий и надежный, на много лет
старше и на много узлов тихоходнее «Улисса», вооружен-
ный пятью шестидюймовыми орудиями. Но конструкция
его была совсем неподходящей для плавания в арктических
водах, в штормовую погоду он принимал столько воды, что
стал сущей притчей во языцех. Главной его задачей была
охрана эскадры, второстепенной — замена флагманского
корабля в случае его выхода из строя или гибели.

Авианосцы «Дефендер», «Инвейдер», «Реслер», и «Блу
Рейнджер» находились справа и слева от флагмана. «Де-
фендер» и «Реслер» шли несколько впереди, остальные чуть
отставали. Кто-то решил, что их названия должны непре-
менно оканчиваться на «ер». То же обстоятельство, что на
флоте уже существовал один «Реслер», эсминец, входивший
в состав Восьмого отряда (так же, как и «Дефендер»,
потопленный незадолго до того возле Тобрука), было по
блаженному неведению упущено. Корабли не походили на
гигантов в 35 000 тонн, входивших в состав основных сил
флота, вроде «Индефатигэбл» и «Илластриес». Нет, это
были вспомогательные крейсера водоизмещением всего в
15—20 000 тонн, непочтительно называемые «банановоза-
ми». Они представляли собой переоборудованные торговые
суда американской постройки. Они были оснащены в Пас-
кагоуле, что в штате Миссисипи, а через Атлантику их
перегоняли смешанные англо-американские экипажи.

Они развивали скорость восемнадцать узлов, довольно
высокую для одновинтовых судов (один лишь «Реслер»
имел два винта), но на некоторых из них устанавливалось
до четырех дизелей типа «Буш-Зульцер», соединенных об-
щим валом. Их неуклюжие прямоугольные взлетные палу-
бы длиной в 156 метров были надстроены над открытым
полубаком, и под ними образовывалось открытое про-
странство, сквозь которое с мостика просматривался гори-
зонт. На этих авианосцах размещалось десятка три истре-
бителей —«Грумманы», «Сифайры», а чаще всего «Корса-
ры», или двадцать легких бомбардировщиков. Это были
старые суда — неуклюжие, безобразные и ничуть не похо-
жие на военные корабли; но в течение многих месяцев они
отлично выполняли свою задачу, охраняя конвои от авиа-
ции противника, обнаруживая и топя вражеские корабли
и подлодки. Число уничтоженных ими кораблей противни-
ка — как надводных, так и подводных — было внушитель-
ным, хотя Адмиралтейство подчас и подвергало сомнению
такого рода сведения.

Перечень эскортных эсминцев вряд ли вдохновил бы
морских стратегов с Уайтхолла. То был поистине сброд,
и термин «эсминец» по отношению к ним употреблялся
только из вежливости.

Один из них, «Нейрн», был фрегатом класса «Ривер»
в 1500 тонн; второй, «Игер»,— флотским тральщиком, а
третий, «Гэннет», более известный под прозвищем «Хентли
и Пальмер» \ был довольно дряхлым и немощным корве-
том типа «Кингфишер», по-видимому, пригодным лишь для
плавания в прибрежных водах. Никакого глубокого смысла
в его прозвище не было, но стоило увидеть его силуэт на
фоне заката, чтобы убедиться в уместности такого прозви-
ща. Несомненно, строитель этой коробки работал по черте-
жам, одобренным Адмиралтейством, но лучше бы тот день
у него оказался выходным.

«Вектра» и «Викинг» были двухвинтовыми модифициро-
ванными эсминцами типа «V» и «W», которые к тому
времени успели устареть. Они были недостаточно хорошо
вооружены и быстроходны, но довольно прочны и надеж-
ны. «Балиол», крохотный эсминец допотопного класса
«Хант», казалось, чудом оказался в могучих просторах
северных морей. «Портпатрик», тощий, как скелет, четы-
рехтрубник был одним из полуста эсминцев, переданных
Англии Соединенными Штатами по ленд-лизу еще во вре-
мя первой мировой войны. Никто даже не осмеливался
справиться о его возрасте. Корабль этот притягивал к себе
взоры всего флота, особенно когда погода ухудшалась.
Поговаривали, будто два однотипных с ним корабля пере-

1 «Хентли и Пальмер» — английская фирма, изготовляющая печенье.
вернулись во время шторма в Атлантике, поэтому, как
только шторм достигал достаточной силы, многие в силу
своей натуры жаждали воочию убедиться в достоверности
этих слухов. Как ко всему этому относилась команда ко-
рабля, сказать трудно.

Эти семь кораблей охранения, плохо различимые за
снежной завесой, добросовестно несли свои обязанности.
Фрегат и тральщик шли впереди отряда, эсминцы — по
бокам, а корвет замыкал строй. Восьмой корабль охране-
ния, быстроходный современный эсминец класса «S» под
командованием капитана третьего ранга брра, неутомимо
сновал вокруг. Все командиры кораблей эскадры завидова-
ли Орру, получившему такую свободу действий у Тиндалла,
который уступил его настойчивым просьбам. Но никто не
оспаривал привилегию Орра: «Сиррус», которым он коман-
довал, вечно лез на рожон, у него был какой-то сверхъ-
естественный нюх на вражеские подлодки.

Расположившись в теплой кают-компании «Улисса»,
Джонни Николлс глядел на свинцовое, в белых клочьях,
небо. Даже этот благословенный снег, прячущий тысячу
грехов, думал он, мог мало чем помочь этим нелепым
кораблям — угловатым, неуклюжим, безнадежно обвет-
шалым.

Казалось, почему бы не поострить по поводу этих
ветхих, измученных кораблей. Но, как ни странно, Николл-
су совсем не хотелось смеяться над ними. Он знал, на что
способны эти суда, знал о их прошлых заслугах. Он
испытывал лишь восхищение, даже гордость за них. Ни-
коллс заерзал на стуле и отвернулся от иллюминатора. Его
взгляд упал на фигуру Капкового мальчика, дремавшего,
откинувшись на спинку кресла. Над электрическим ками-
ном сохла пара огромных летных унт.

Капковый, он же лейтенант королевского флота Эндрю
Карпентер, штурман «Улисса» и его лучший друг,— вот кто
должен был гордиться этими корытами. Известный прожи-
гатель жизни, Капковый чувствовал себя повсюду в своей
тарелке: в танцевальном зале и в кокпите гоночной яхты,
на пикнике, на теннисном корте и за рулем своего мощного
пурпурного «бугатти». Но никогда еще внешность не была
столь обманчива. Ибо самой большой на свете привязан-
ностью, целью всей жизни Капкового мальчика был флот.
Под фатоватой личиной скрывались блестящий ум и ро-
мантическая, елизаветинских времен, любовь к морю и
кораблям, которую штурман, по его мнению успешно,
пьвался скрыть от своих сослуживцев-офицеров. Но черта
эта была столь явной, что никто не считал даже нужной
отмечать ее.

До чего же странна наша дружба, размышлял Николлс.
Влечение противоположностей, если таковое существует.
В отличие от развязности этакого своего в доску парня,
присущей Карпентеру, Николлсу были свойственны при-
родная сдержанность и молчаливость. И если друг' его
боготворил все, что связано с морской службой, то сам он
всей душой ненавидел то, чем восхищался Капковый. Раз-
витое у Джонни чувство самостоятельности и независимо-
сти, этот бич многих шотландских горцев, служило причи-
ной того, что Николлсу претили тысяча и одна иголка
флотской дисциплины, службизма и военно-морской глу-
пости, они постоянно оскорбляли его ум и самолюбие. Еще
три года назад, когда война вырвала его из стен известной
больницы в Глазго, где он не успел проработать и года,
у него возникли смутные сомнения насчет совместимости
его взглядов с флотским уставом. Так оно и оказалось.
Однако, несмотря на антипатию к службе, а возможно,
благодаря ей и проклятой кальвинистской добросовестно-
сти, Николлс стал первоклассным морским офицером.
И все-таки он ощущал смутную тревогу, обнаружив в душе
нечто похожее на гордость за корабли их эскадры.

Юноша вздохнул. В эту минуту ожил динамик в углу
кают-компании. По своему горькому опыту Николлс знал,
что сообщения, передаваемые по корабельной трансляции,
редко предвещают что-то доброе.

«Внимание! Внимание!» — Голос звучал металлически,
бесстрастно, и Капковый продолжал пребывать в блажен-
ном забытьи. «В семнадцать тридцать с обращением к
экипажу выступит командир корабля. Повторяю. В сем-
надцать тридцать с обращением к экипажу выступит ко-
мандир корабля. Конец».

— Проснись, Васко да Гама! — ткнул жестким пальцем
в бок приятеля Николлс.— Пора пропустить по чашечке
чайку. Скоро тебе в штурманскую рубку.

Карпентер заворочался, приоткрыв красные веки. Ни-
коллс ободряюще улыбался.

— На дворе — красота. Волнение усиливается, темпе-
ратура падает, а недавно, ко всему, задула метель. Погодка,
для которой ты создан, Энди, дружок!

Капковый со стоном очнулся, сел и наклонился вперед;
его прямые светлые волосы упали на ладони, поддерживав-
шие голову.

— Что еще там стряслось? — проговорил он ворчливо.
Голос его звучал вяло после сна. Капковый едва заметно
усмехнулся.

— Ты знаешь, где я был, Джонни? — спросил он меч-
тательно.— На берегу Темзы, в «Сером гусе». Он чуть выше
Хенли. Было лето, Джонни. Конец лета. Тепло и очень
тихо. Она была в чем-то зеленом...

— Несварение желудка,— прервал его Николлс.— От
чересчур веселой жизни. Сейчас четыре тридцать, через час
будет говорить Старик. В любую минуту могут объявить
готовность номер один. Пойдем перекусим, пока время
есть.

— У этого человека нет души, он бесчувствен,— сокру-
шенно покачал головой Карпентер. Затем встал, потянулся.
Как обычно, он был облачен в стеганый комбинезон на
капке — шелковистых прядях с зернами хлопкового дере-
ва, растущего в Японии и Малайе. На правом нагрудном
кармане была золотом вышита огромная буква «X». Что
она обозначала, не знал никто. Выглянув в иллюминатор,
штурман передернул плечами.

— Как ты считаешь, о чем сегодня пойдет речь,
Джонни?

— Представления не имею. Любопытно, каковы будут
выражения, тон, каким он преподнесет нам эту пилюлю.
Обстановочка, скажем прямо, щекотливая.— Николлс
улыбнулся, но глаза его оставались серьезными.— Не гово-
ря о том, что экипажу пока неизвестно, что мы снова
идем в Мурманск. Хотя, пожалуй, иного они и не ожи-
дали.

— Ага,— кивнул рассеянно Капковый.— Но не думаю,
что Старик попытается подсластить пилюлю. Он не станет
преуменьшать опасности похода или выгораживать себя,
вернее, возлагать вину на кого следует.

— Ни за что,— решительно покачал головой Ни-
коллс.— Старик не таковский. Не в его это натуре. Он
никогда не выгораживает себя. И никогда себя не ща-
дит.— Уставясь на огонь камина, Джонни спокойно поднял
глаза на Карпентера.— Командир очень больной человек,
Энди, страшно больной.

— Да что ты говоришь? — искренне удивился Капко-
вый.— Очень больной... Боже правый! Ты, верно, шутишь!

— Не шучу,— прервал его Николлс. Он говорил почти
шепотом: в дальнем конце кают-компании сидел Уинтроп,
корабельный священник,— энергичный и очень молодой
человек, отличавшийся необыкновенным жизнелюбием и
ровным характером. Жизнелюбие его временно дремало:
священник был погружен в глубокий сон. Джонни любил
его, но не хотел, чтобы Уинтроп услышал его: тот не умел
держать язык за зубами. Николлсу часто приходило в
голову, что Уинтропу никогда не преуспеть на поприще
духовного пастыря,— ему недоставало профессионального
умения хранить тайны.

— Старина Сократ говорит, что командир безнадежен,
а уж он-то зря не скажет,— продолжал Николлс.— Вчера
вечером Старик вызвал его по телефону. Вся каюта была
забрызгана кровью, Вэллери надрывно кашлял. Острый
приступ гемоптизиса. Брукс давно подозревал, что Старик
болен, но тот не позволял осматривать его. По словам
Брукса, если приступы повторятся, через несколько дней он
умрет.

Николс, замолчав, мельком взглянув на Уинтропа.

— Болтаю много,— произнес он внезапно.— Вроде на-
шего духовного наставника. Пожалуй, мне не следовало об
этом говорить. Разглашение профессиональной тайны и все
такое. Так что ни гу-гу, Энди. Понял?

— Само собой.— Последовала долгая пауза.— По тво-
им словам, Джонни, он умирает?

— Вот именно. Ну, Энди, пошли чаевничать.

Двадцать минут спустя Николлс отправился в лазарет.
Смеркалось. «Улисс» сильно раскачивало. Брукс находился
в хирургическом отделении.

— Вечер добрый, сэр. В любую минуту могут объявить
боевую готовность номер один. Не будете возражать, если
я в лазарете задержусь?

Брукс в раздумье посмотрел на него.

— Согласно боевому расписанию,— начал внушать
он,— боевой пост младшего офицера-медика находится на
корме, в кубрике машинистов. Я далек от мысли...

— Ну, пожалуйста, сэр.

— Но почему? Это что — скука, лень или усталость? —
Он повел бровью, и слова потеряли всякую обидность.

— Не,т. Обыкновенное любопытство. Хочу видеть реак-
цию кочегара Райли и его... э-э-э... соратников на выступле-
ние командира. Это может оказаться весьма полезным.

— Шерлок Николлс, да? Хорошо, Джонни. Позвони на
корму командиру аварийной группы. Скажи, что занят.
Сложная операция или что-нибудь в этом роде. До чего же
у нас легковерная публика. Позор!

Николлс усмехнулся и взял трубку.

Когда заревел горн, объявляя боевую готовность, Ни-
колле сидел в диспансере. Свет был выключен, шторы
задернуты почти до отказа. Ярко освещенный лазарет был
как на ладони. Пятеро больных спали. Двое других — ко-
чегар Петерсен, малоразговорчивый гигант, наполовину
норвежец, наполовину шотландец, и Бэрджес, темноволо-
сый низенький «кокни»,— негромко разговаривали. Пред-
седательствовал кочегар Райли.

Альфред О’Хара Райли с самых юных лет решил всту-
пить на путь преступлений и, несмотря на многочисленные
препятствия на сем пути, с непоколебимой последователь-
ностью продолжал стремиться к намеченной цели. Будь
энергия эта направлена в любую иную сторону, целеустрем-
ленность эта могла бы оказаться похвальной, возможно,
даже прибыльной. Однако ни похвалы, ни выгоды он так
и не извлек.

Любой человек представляет собой то, что делают из
него его окружение и наследственность. Райли не состав-
лял исключения, и Николлс, знавший, как воспитывался
Райли, понимал, что, в сущности, у этого рослого кочегара
и не было шанса стать честным человеком. Родившись
в зловонной трущобе Ливерпуля у вечно пьяной, неграмот-
ной матери, он с самого начала стал отверженным. Был он
волосат и смахивал на обрзьяну с тяжелой, выдающейся
вперед челюстью. Перекошенный, рот, раздувшиеся ноздри,
хитрые черные глазки, выглядывающие из-под крохотного
лба, точно определявшего умственные способности его
владельца,— словом, вся его внешность была под стать
избранной им стезе. Личность Райли была не по ду-
ше Николлсу, хотя он и не осуждал его. На какое-то
мгновение драматизм судьбы этого несчастного потряс
Джонни.

Райли никогда не удавалось преуспеть на преступном
поприще — умственные возможности не позволяли ему
подняться выше любительского уровня. Он смутно созна-
вал свою ограниченность и поэтому напрочь отказался от
высших, более утонченных видов преступления. Грабеж —
в основном грабеж с насилием — такова была его «узкая
специальность». Он шесть раз сидел в тюрьме, последний
срок был два года.

Почему его зачислили на флот, осталось тайной как для
самого Райли, так и для начальства. Однако Райли воспри-
нял это новое несчастье со стойкостью духа и, подобно
вихрю, налетевшему на кукурузное поле, пронесся по раз-
бомбленным помещениям флотских казарм в Портсмуте,
оставив позади след в виде вспоротых чемоданов и выпот-
рошенных бумажников. Без особого труда он был пойман,
приговорен к двум месяцам карцера и потом отправлен на
«Улисс» в качестве кочегара.

Его преступная деятельность на борту «Улисса» была
недолгой и закончилась плачевным образом. Первая совер-
шенная им кража оказалась и последней. Неуклюже и
невероятно глупо он выпотрошил рундук в кубрике для
сержантов морской пехоты, но был схвачен на месте
преступления старшим сержантом Ивенсом и сержантом
Мак-Интошем. Они не стали докладывать о случившемся
и следующие трое суток. Райли провел в лазарете. По его
словам, он оступился на трапе в котельном отделении и
с высоты двадцать футов упал на железные листы. Но
подлинная причина его пребывания в лазарете была извест-
на всем, и Тэрнер, старший офицер, решил списать Райли
с корабля. К удивлению всего экипажа и в не меньшей
степени самого Райли, Додсон, старший механик, упросил,
чтобы тому дали последний шанс, и Райли оставили на
корабле.

Начиная с того самого дня, то есть в течение четырех
месяцев Райли только и делал, что подстрекал команду. Не
вполне логично, хотя и естественно, его краткое знаком-
ство с морскими пехотинцами напрочь смело его пассивную
терпимость по отношению к флоту, уступив слепой нена-
висти. Как агитатор он добился такого успеха, какого ему
не удалось достичь как преступнику. Хотя почва для его
деятельности была благодатной, надо было отдать должное
его проницательности, животной ловкости и лукавству, его
власти над своими приятелями. Хриплый, настойчивый
голос, целенаправленность, глубоко посаженные глаза —
все это придавало Райли какую-то таинственную силу,
которую он в полной мере проявил несколько дней назад,
вызвав бунт, кончившийся гибелью младшего Ральстона
и смертью морского пехотинца. Вне всякого сомнения,
именно Райли был повинен в смерти их обоих; несомнен-
но было также и то, что вину его невозможно доказать.
Любопытно, думал Николлс, какие новые козни рождаются
за этим низким нахмуренным лбом, и почему этот же
самый Райли то и дело приносил на корабль бездом-
ных котят и раненых птиц и заботливо за ними уха-
живал.

В динамике затрещало. Звук этот пронизал мозг Джон-
ни, заглушив негромкие голоса. И не только в лазарете,
а во всех концах корабля — в орудийных башнях и погре-
бах, в машинных и котельных отделениях, на верхней
палубе и в нижних помещениях — замолкли разговоры.
Слышался лишь шум ветра да удары волн, глухой рев
втяжных вентиляторов в котельных и жужжание электро-
моторов. Охватившее 730 офицеров и матросов напряжение
было почти осязаемым..

— «Говорит командир корабля. Добрый вечер.— Вэл-
лери произнес эти слова спокойно, с хорошей дикцией, без
каких-либо признаков волнения или усталости.— Как вам
известно, у меня вошло в обычай перед началом каждого
похода извещать вас о том, что вам предстоит. Полагаю, вы
вправе знать это, информировать вас надлежащим обра-
зом — мой долг. Долг не всегда приятный, он не был
таковым последние несколько месяцев. Однако на этот раз
я почти доволен.— Вэллери помолчал, потом заговорил
вновь неторопливо, размеренно.— Это наша последняя
операция в составе флота метрополии. Через месяц, Бог
даст, мы будем на Средиземном».

«Молодец,— подумал Николлс.— Посласти пилюлю,
намажь пожирнее!» Но Вэллери и не думал этого делать.

«Но прежде всего, господа, надо сделать свое дело.
И дело нешуточное. Мы опять идем в Мурманск. В среду,
в 10.30 севернее Исландии ^состоится рандеву с конвоем из
Галифакса. В конвое восемнадцать транспортов — крупно-
тоннажных судов со скоростью хода пятнадцать узлов
и выше. Это наш третий русский конвой, Эф-Ар-77, если
захотите рассказать когда-нибудь о нем своим внукам,—
прибавил он сухо.— Транспорта везут танки, самолеты,
авиационный бензин, нефть и больше ничего.

Не стану преуменьшать ждущие нас опасности. Вы
знаете, в каком отчаянном положении находится сейчас
Россия, как остро нуждается она в этом вооружении
и горючем. Наверняка об этом знают и немцы. Агенты их
разведки, должно быть, уже донесли о характере конвоя
и дате его выхода».

Вэллери внезапно умолк, и во всех уголках притихшего
корабля зловеще раздался надрывный кашель, приглушен-
ный платком. Потом продолжил:

«Конвой везет такое количество истребителей и горюче-
го, что есть возможность в корне изменить характер войны
в России. Немцы не остановятся ни перед чем, повторяю,
ни перед чем, чтобы не пропустить конвой в Россию.

Я никогда вас не обманывал. Не стану обманывать и на
сей раз. Обстановка не благоприятствует нам. Единствен-
ное, что играет нам на руку, это наш хороший ход и,
надеюсь, фактор внезапности. Мы попробуем прорваться
прямо к Нордкапу.

Против нас четыре немаловажных фактора. Все вы
заметили: с каждым часом погода ухудшается. Боюсь, что
нас ждет крепкий шторм, крепкий даже для полярных
широт. Возможно, повторяю, только возможно, он помеша-
ет подводным лодкам атаковать нас. Но, с другой стороны,
нам, вероятно, придется лишиться малых кораблей охране-
ния. На то, чтобы отстаиваться на плавучем якоре или
уходить от шторма, у нас нет времени. Наш конвой идет
прямо к месту назначения... А это почти наверняка означа-
ет, что истребители прикрытия поднять с авианосцев не
удастся».

«Боже правый, что же он, рехнулся? — возмущался
Николлс.— Он же подрывает боевой дух команды. Если
только он еще остался, этот дух...»

«Во-вторых,— голос командира звучал спокойно и не-
умолимо,— на этот раз в конвое не будет спасательных
судов. У нас не будет времени ч останавливаться. Кроме
того, вам всем известна судьба «Стокпорта» и «Зафарана».
Оставаться на своем корабле безопаснее ’.

В-третьих, известно, что две, возможно, три волчьи стаи
подводных лодок действуют на широте семьдесят градусов,
а наши агенты в Норвегии доносят о концентрации немец-
ких бомбардировщиков всех типов на севере страны.

Наконец, есть основания полагать, что «Тирпиц» наме-
рен выйти в открытое море».

Вэллери снова сделал бесконечную паузу. Он словно бы
сознавал страшную силу, заключенную в этих немногих
словах, и хотел, чтобы люди их поняли.

«Незачем объяснять вам, что это значит. Вероятно,
немцы рискнут им, чтобы задержать конвой. На это рассчи-
тывает Адмиралтейство. К концу похода линейные кораб-
ли флота метрополии, возможно, в их числе авианосцы
«Викториес» и «Фьюриес», а также три крейсера будут
двигаться курсом, параллельным нашему, находясь от нас
в двенадцати часах хода. Они давно ждали этой минуты,
и мы явимся как бы приманкой, которая поможет поймать
этот линкор в ловушку...

1 Спасательные суда входили в состав многих прежних конвоев.
«Зафаран» пропал без вести, сопровождая один из опаснейших за всю
войну конвоев. «Стокпорт» был торпедирован и погиб со всем экипажем,
а также подобранными им остатками экипажей с других потопленных
кораблей.
Может случиться, что план не удастся, и ловушка
захлопнется слишком поздно. Но конвой все равно должен
будет прорываться. Если не удастся поднять с авианосцев,
самолеты, «Улиссу» придется прикрывать отход конвоя. Вы
понимаете, что это значит. Надеюсь, вам все ясно до
конца».

Послышался новый приступ кашля, опять наступила
долгая пауза, и когда командир заговорил вновь, голос его
стал необычно спокоен.

«Понимаю, как много требую от вас. Понимаю, как вы
утомлены, как тоскливо, тяжко у вас на душе. Я знаю —
никто лучше меня не знает этого,— что вам пришлось
пережить, как нужен вам давно заслуженный вами отдых.
Вы его получите. Вся команда корабля по возвращении
в Портсмут получит отпуск на десять суток. Потом идем на
ремонт в Александрию.— Слова эти были сказаны мимохо-
дом, словно не имели для Вэллери никакого значения.— Но
прежде — я понимаю, это звучит жестоко, бесчеловечно —
я вынужден просить вас снова вытерпеть лишения, воз-
можно, еще более тяжкие, чем когда-либо прежде. Однако
иного выхода у меня нет».

Теперь каждая фраза перемежалась долгими паузами.
Слова командира можно было расслышать лишь с большим
трудом: говорил он негромко, словно откуда-то издалека.

«Никто, тем более я, не вправе требовать от вас этого...
И все же я уверен, что вы это сделаете. Я знаю, вы не
подведете меня. Я знаю, вы приведете «Улисс» в назначен-
ное место. Желаю вам удачи. Да благословит вас Бог!
Доброй ночи».

Щелкнув, умолкли динамики, но на корабле по-прежне-
му царила тишина. Никто не говорил и не шевелился. Одни
не спускали глаз с динамиков, другие разглядывали соб-
ственные руки или тлеющие кончики сигарет (несмотря на
запрет, многие курили), не обращая внимания на то, что
едкий дым резал усталые глаза. Со стороны казалось, что
каждый хочет остаться наедине со своими мыслями; каж-
дый понимал, что, встретив взгляд соседа, не сможет
оставаться в одиночестве. То было понимание без слов,
какое так редко возникает между людьми. В подобные
минуты словно бы поднимается и тотчас опускается некая
завеса, и человеку уж не вспомнить, что именно он видел,
хотя он и знает, что видел нечто такое, что уж более не
повторится никогда. Редко, слишком редко удается ему
быть свидетелем подобного, будь то закат с его безвозврат-
ной красотой, отрывок из какой-то вдохновенной симфонии
или жуткая тишина, которая воцаряется на огромных
аренах Мадрида и Барселоны, когда беспощадная шпага
величайшего из матадоров попадает в цель. У испанцев
есть особые для этого слова: «Мгновение истины».

Неестественно громко тикая, лазаретные часы отстука-
ли минуту, другую. С тяжелым вздохом — казалось, он на
целую вечность задержал дыхание — Николлс осторожно
отодвинул скользящую дверь, закрытую шторами, и вклю-
чил свет. Он взглянул на Брукса, потом отвернулся
вновь.

— Ну что, Джонни? — Голос старого доктора звучал
тихо, почти насмешливо.

— Ничего не понимаю, сэр, просто ничего не пони-
маю,— покачал головой Николлс.— Сперва я подумал: ну
и нарубит он дров! Напугает матросов до смерти. И, Боже
ты мой! — продолжал он с изумлением.— Именно это он
и сделал. Наговорил всякой страсти — тут тебе и штормы,
и «Тирпиц», и полчища подлодок, и чего только нет...
И все-таки...

Голос его затих.

— И все-таки? — отозвался Брукс, словно подзадори-
вая юношу.— То-то и оно. Очень уж вы умны, молодые
доктора. В том-то и беда ваша. Я наблюдал за вами.
Сидите, как какой-нибудь психиатр-самоучка. Вовсю ис-
следуете воздействие командирского выступления на пси-
хику увечных воинов, а изучить ее воздействие на собствен-
ную психику не удосужились.— Помолчав, Брукс спокойно
продолжал.— Рассчитано великолепно, Джонни. Хотя что
я говорю? Никакого расчета тут не было. И все-таки что
получается? Картина самая мрачная, какую только можно
себе представить. Объясняет, что предстоящий поход —
нечто вроде хитроумного способа самоубийства: никакого
просвета, никаких обещаний. Даже про Александрию ска-
зано вскользь, походя. Громоздит ужас на ужас. Никакого
утешения, никакой надежды, ни малейшей попытки добить-
ся какого-то успеха. И все-таки успех его речи был потря-
сающим... В чем же дело, Джонни?

— Не понимаю.— Николлс казался озабоченным. Он
резко поднял голову, едва заметно улыбнулся.— Но, мо-
жет, и в самом деле он не добился успеха? Слушайте.

Бесшумно открыв дверь в палату, он выключил свет.
Резкий, глуховатый и настойчивый голос несомненно при-
надлежал Райли.

— ...Все это пустая брехня. Александрия? Средизем-
ное? Только не для нас с тобой, корешок, мать твою в гроб.
Тебе их не видать. Даже Скапа-Флоу не видать, как своих
ушей... Как же, слышали, капитан первого ранга Ричард
Вэллери, кавалер ордена «За заслуги». Вы знаете, что этой
старой падле нужно, братишки? Еще одну нашивку на
рукав. А, может, «Крест Виктории»! Хрена с два он его
получит! Как же, держи карман шире! «Я знаю, вы меня
не подведете»,— передразнил он пискляво.— Проклятый
старый нытик! — Немного помолчав, он с прежней яростью
продолжал: —«Тирпиц»! Мать вашу так и разэтак! Мы
должны задержать «Тирпиц»! Мы! Со своим игрушечным
корабликом, будь он проклят! Хотя ведь мы только приман-
ка. — Голос Райли повышался.— Знаете, что, братишки?
Всем на нас ровным счетом наплевать. Курс на Нордкап!
Да нас бросают на съедение своре этих треклятых волков!
А этот старый ублюдок, который там наверху...

:— Заткни свою поганую глотку! — послышался свире-
пый шепот Петерсена.— И тут Брукс с Николлсом с ужа-
сом услышали, как хрустнула кисть Райли, сжатая могучи-
ми пальцами гиганта.

— Я частенько слушал тебя, Райли,— медленно про-
должал Петерсен.— Но теперь с меня хватит. Ты хуже
рвотного порошка!

Отшвырнув руку Райли, он отвернулся от него.

Райли, кривясь от боли, потер кисть, потом заговорил,
обращаясь к Бэрджесу.

— Что это с ним стряслось, черт возьми? Какого еще
дьявола...

Он замолчал на полуслове, Бэрджес пристально глядел
на него. Он уже давно смотрел на Райли. Нарочито медлен-
но он опустился на постель, натянул одеяло до самого
подбородка и повернулся спиной к ирландцу.

Брукс вскочил на ноги, затворил дверь и нажал на вы-
ключатель.

— Конец картины первой действия первого! Занавес!
Свет! — проговорил он.— Вы поняли, что я хотел сказать,
Джонни?

— Да, сэр,— медленно кивнул Николлс.— Во всяком
случае, мне так кажется.

— Имейте в виду, мой мальчик, этого не надолго
хватит. Во всяком случае, такой горячности.— Он усмех-
нулся.— Но, возможно, до Мурманска и дотянем. Как
знать?

— Я тоже на это надеюсь, сэр. Спасибо за представле-
ние,— Николлс протянул руку, чтобы взять канадку.— По-
жалуй, я пойду на ют.
— Ступайте. Да, Джонни...

— Слушаю, сэр.

— Это объявление насчет скарлатины... По пути на ют
можете предать его волнам. Не думаю, чтобы оно могло
нам понадобиться.

Усмехнувшись, Николлс осторожно затворил за собой
дверь.

Глава 4

В понедельник ночью

Вечерняя боевая тревога продолжалась целую бесконеч-
ность. Наконец, дали отбой. В тот вечер, как и сотни раз
прежде, тревога оказалась излишней мерой предосторож-
ности. Во всяком случае, так казалось со стороны. Хотя
вражеские налеты в утренних сумерках были обычным
явлением, они редко происходили на закате. С другими
кораблями обстояло иначе, но «Улисс» был везучим кораб-
лем. Каждый знал это. Даже Вэллери. Но он знал, почему
именно. Бдительность — такова была первая из его мор-
ских заповедей.

Вскоре после выступления командира радарной уста-
новкой была обнаружена воздушная цель. Дистанция до
нее сокращалась. Это наверняка был неприятельский само-
лет: у коммандера Уэстклиффа, старшего авиационного
офицера, на стене висела карта, на которой были обозначе-
ны маршруты полетов своей авиации. Этот же участок был
свободен. Но внимания на донесение радиометриста никто
не обратил, за исключением Тиндалла, приказавшего изме-
нить курс на 45°. Появление самолета было столь же
обыденным явлением, как и вечерняя боевая тревога. Это
их старинный друг «Чарли» спешил засвидетельствовать
свое почтение.

«Чарли» — обычно четырехмоторный «Фокке-Вульф
Кондор» — был неотъемлемой принадлежностью полярных
конвоев. Для моряков, ходивших на Мурманск, он стал
примерно тем же, чем для моряков прошлого столетия,
плававших возле «гремящих сороковых» широт, был аль-
батрос — эта зловещая птица, которую немного боялись,
но встречали почти дружелюбно и никогда не убивали.
Правда, с «Чарли» дело обстояло несколько иначе. В бы-
лые дни, до появления авианосных транспортов и эскорт-
ных авианосцев, «Чарли», бывало, висел в воздухе от зари
до зари, кружа над конвоем и регулярно сообщая на свою
базу его координаты ’.

«Улисс» снова лег на прежний курс, двигаясь навстречу
надвигающемуся шторму. Оставив боевые посты, моряки
заступили на обычную походную вахту: четыре часа на
вахте, четыре — свободных. Можно подумать, не ахти уж
какие лишения — двенадцать часов на вахте, и столько же
свободных часов. Если б так оно и было, это было б
терпимо. Но дело в том, что три часа ежедневно продолжа-
лись боевые тревоги, через день по утрам матросы занима-
лись судовыми работами (это в свободное-то от вахты
время), и Бог знает сколько времени оставались на боевых
постах, когда объявлялась боевая тревога. Кроме того,
прием горячей пищи — когда он был, этот прием — прихо-
дился на свободное от вахты время. Три-четыре часа сна
в сутки считалось обычным явлением. А случалось й так,
что люди по двое суток обходились без сна.

И температура, и давление падали медленно, но верно.
Волны стали выше и круче, ложбины между ними глубже;
пронизывающий до костей ветер гнал тучи снега, превра-
щая его в сплошную непроницаемую пелену. Это была
тяжкая, бессонная ночь, как для тех, кто находился на
палубе, так и для тех, кто оставался в нижних помещениях:
и для вахтенных, и для подвахты.

Находившиеся на мостике первый офицер, штурман
Карпентер, сигнальщики, старший прожекторист, вперед-
смотрящие и посыльные, вконец иззябшие, закоченевшие,
вглядывались в белую тьму ночи, не веря, что где-то
существует тепло и уют. Каждый надел на себя все, что
мог; свитеры, куртки, шинели, канадки, плащи, шарфы,
башлыки, ушанки — все пошло в ход. Все были закутаны
до самых глаз и все-таки дрожали от холода. Люди прята-
ли руки под мышки, ставили ноги на трубы паропровода,
проходившие по мостику. Прячась в укрытиях, расчеты
зенитных орудий ежились, притопывали ногами, хлопали
рука об руку и бранились не переставая. Втиснутые в
тесные гнезда* скорострельных «Эрликонов», прислонив-
шись к тайком установленным обогревателям, одиночные

1 Авианосные транспорты представляли собой торговые суда с
усиленным полубаком. На них на особых кронштейнах укреплялись
нонпарели, с которых катапультировались истребители, к примеру,
модифицированные «Харрикейны», для охраны конвоя. После боя пилот
должен был или покинуть машину, или сажать ее на воду. Сказать, что
служба эта была опасной,— сказать слишком мало: шансы уцелеть были
невелики.
стрелки изо всех сил боролись с самым упорным своим
врагом — сном.

Подвахтенным, находившимся в нижних кубриках, по-
везло лишь немногим больше. Рундуков для команды на
крейсере не было, были только подвесные койки, которые
подвешивались лишь во время стоянки в гавани. На это
были достаточно веские причины.

Поэтому люди спали где попало, не снимая канадок
и даже перчаток,— на столах, под столами, на табуретах,
на полу, на полках для хранения коек, словом, везде.
Самым теплым местечком были нагретые стальные листы
палубы в коридоре возле камбуза. В ночное время в кори-
доре этом, смахивавшем на таинственный туннель, зловеще
алела лампочка. Таков был этот дортуар, который моряки
тем более предпочитали, что он был отделен лишь одной
переборкой от верхней палубы. Ведь моряков всегда пре-
следует тайный страх оказаться взаперти на тонущем
корабле.

Но и в нижних помещениях стояла лютая стужа.
Системы воздушного отопления работали эффективно
лишь во втором и третьем кубриках, но и там температура
поднималась лишь чуть выше точки замерзания. С подво-
лока постоянно капало, образовавшаяся на водонепроница-
емых переборках влага текла тысячью ручейков, скаплива-
ясь на палубе. В помещениях было сыро, душно и ужасно
холодно — идеальные условия для возникновения туберку-
леза, которого так боялся Брукс, начальник корабельной
медицинской службы. Наряду с постоянной килевой качкой
и резкой дрожью корпуса, которая возникала всякий раз,
как нос корабля опускался вниз, все это делало сон не-
возможным; в лучшем случае это была тяжелая, урывками,
дрема.

Чуть не вся команда спала — или пыталась уснуть,—
подложив под голову надувные спасательные пояса. Согну-
тые пополам и связанные тесьмой, пояса эти вполне заме-
няли подушки. Спасательные средства применялись лишь
для такой цели, хотя согласно приказу спасательные жиле-
ты необходимо было надевать во время боевых тревог
и при плавании в заведомо вражеских водах. Приказ этот
игнорировался, в том числе и командирами боевых частей,
которым вменялось в обязанность следить за его выполне-
нием. В складках одежды, носимой в здешних широтах,
воздуха достаточно, чтобы человек мог удержаться на
плаву по крайней мере минуты три. Если же его не успева-
ли подобрать за это время, ему все равно наступал конец.
Его убивал шок: человеческое тело, имеющее температуру
в 96° по Фаренгейту, внезапно погружалось в воду, темпе-
ратура которой была на 70° ниже, ибо в арктических морях
температура воды зачастую опускается ниже точки замер-
зания. Более. того, морозный ветер тысячью кинжалов
рассекал промокшую одежду моряка, очутившегося в воде,
и сердце, не выдержав резкого перепада температуры вели-
чиной почти в 100 градусов, просто останавливалось. Но,
говорили моряки, то была легкая смерть.

За десять минут до полуночи старший офицер и Мар-
шалл отправились на мостик. Даже в этот поздний час
и бурную погоду стдрпом, как всегда, был невозмутим
и весел. Худощавый, смахивающий на пирата, он, казалось,
чудом явился из елизаветинских времен. Его жизнерадост-
ность не омрачалась ничем. Капюшон канадки откинут
назад, фуражка с золотым галуном заломлена набекрень.
Нащупав ручку, он отодвинул дверь и постоял с минуту,
чтобы глаза привыкли к темноте. Заметив Кэррингтона, он
звучно похлопал его по спине.

— Как, вахтенный, ночка? — прогудел он жизнера-
достно.— Вот именно, бодрит. Обстановка, очевидно, из
рук bqh плоха. Куда-то разбежались наши цыплятки в этот
чудный вечерок?

Он стал вглядываться в снежную пелену, окинул взором
горизонт, потом отвернулся.

— Провалились в тартарары, а может, дальше, по-
лагаю.

— Да нет, все не так уж и плохо,— усмехнулся Кэр-
рингтон. Пришедший на флот из запаса, бывший капитан
торгового судна (Вэллери всецело ему доверял), капитан-
лейтенант Кэррингтон был человеком неразговорчивым,
который почти никогда не улыбался. Но их с Тэрнером
соединяла какая-то симпатия, взаимное уважение, связы-
вавшее этих двух превосходных моряков.

— Иногда можно разглядеть авианосцы. Но Боудену
и его присным их координаты известны с точностью до
дюйма. По крайней мере они так утверждают.

— Не дай Бог, чтобы старина Боуден услышал вас,—
заметил Маршалл.— По его мнению, радар — это един-
ственный шаг вперед, который род людской сделал с той
поры, как слез с деревьев на землю.— Невольно ежась от
холода, он повернулся спиной к пронизывающему ветру.—
Во всяком случае, я бы поменялся с ним местами,— при-
бавил он мечтательно.— Стужа тут,почище, чем у нас
зимой в Альберте!

— Ерунда, мой мальчик, сущая ерунда! — загрохотал
старпом.— Ну и хлипкая же пошла нынче молодежь.
Именно такой должна быть жизнь всякого уважающего
себя мужчины.— Тэрнер с жадностью вдохнул ледяной
воздух и повернулся к Кэррингтону.— Кто с вами на вахте,
первый?

От нактоуза отделилась темная фигура и направилась
к нему.

— Ах, вот вы где. Ну, ну. Могу поклясться, это не кто
иной, как штурманский офицер, господин Карпентер. Как
всегда, при деле и с шиком одетый. Знаете, штурманец,
в этом одеянии вы смахиваете на какую-то помесь водола-
за с человечком с реклам, призывающих покупать шины
«Мишлен»?

— Три ха-ха,— грустно ответил Капковый мальчик*—
Смейтесь и издевайтесь, сэр, пока ваш черед.— Он любов-
но погладил свой капковый комбинезон.— Что-то вы запо-
ете, когда мы все окажемся в одном бульоне. Вы все
пойдете ко дну или замерзнете, а я буду плавать в тепле
и уюте, покуривая которую по счету сигарету...

— Хватит. Ступайте. Какой курс, первый?

— Тридцать три градуса. Скорость пятнадцать узлов.

— Где командир?

— В укрытии.— Кэррингтон кивнул головой в сторону
бронированного помещения в задней части мостика. Оно
служило основанием для поста управления огнем. В кожу-
хе, проходившем через укрытие, находились кабели, по
которым передавались данные для управления огнем. В по-
мещении стояла жесткая койка для командира корабля.—
Спит, надеюсь,— прибавил он.— Хотя очень в этом сомне-
ваюсь. Приказал вызвать его в полночь.

— Зачем? — поинтересовался Тэрнер.

— Не знаю. Наверно, для порядка. Хочет сам за всем
проследить.

— Приказ отменяется,— проронил * Тэрнер.— Коман-
дир обязан сам подчиняться приказам, особенно когда они
исходят от доктора. Беру на себя полную ответственность.
Доброй ночи, первый.

Дверца захлопнулась, и Маршалл нерешительно повер-
нулся к старпому.

— Я относительно командира, сэр. Понимаю, это не
мое дело...— продолжал он, поколебавшись.— Он что, не
совсем здоров?
Тэрнер быстро обернулся. Голос его был удивительно
спокоен.

— Если бы Бруксу удалось настоять на своем, Старик
давно лежал бы в госпитале.— Помолчав с минуту, он
добавил.— Но, боюсь, даже в этом случае было бы поздно.

Маршалл ничего не ответил. Не находя себе места, он
стал расхаживать по мостику, потом направился к пульту
управления прожекторами левого борта. Минут пять до
старпома доносился приглушенный говор. Когда Маршалл
вернулся, он с любопытством поднял на него глаза.

— Пытался потолковать с Ральстоном, сэр,— объяснил
офицер-торпедист.— Я решил, что если он и станет с кем
разговаривать, то это со мной.

— Ну и как?

— Он действительно говорит, но только о том, о чем
сам захочет. Об остальном — ни звука. Мне так и мерещит-
ся табличка у него на груди: «Частная собственность. Вход
воспрещен». Очень учтив, очень вежлив и совершенно
нелюдим. Будь я проклят, если знаю, как с ним быть.

— Оставь его в покое,— посоветовал Тэрнер.— Тут ни-
чего не поделаешь.— Он покачал головой.— Жуткую же
встряску устроила ему жизнь.

Снова воцарилась тишина. Снег валил не так густо, но
ветер по-прежнему крепчал. Он диковато завывал в мачтах
и такелаже, сливаясь с жутким звенящим щелканьем гид-
ролокатора. Эти зловещие тревожные звуки точно скребли
по сердцу, пробуждая первобытные страхи, давно приглу-
шенные в человеке под спудом цивилизации. Гнусную эту
симфонию экипаж корабля возненавидел лютой нена-
вистью.

Пробили одну склянку — половина первого; три склян-
ки — половина второго. Тэрнеру вспомнилось о существо-
вании таких приятных вещей, как кофе и какао. Что
выбрать, кофе или какао? Он остановился на какао — на-
питок этот бодрящ и питателен. Он повернулся к посыльно-
му. Это был Крайслер, брат старшего Акустика.

— «На мостике! Докладывает радиорубка. Докладыва-
ет радиорубка!» — донеслось из динамика над акустиче-
ской рубкой. Голос звучал торопливо, настойчиво. Тэрнер
бросился к переносному микрофону, отрывистым голосом
отрапортовал.

— Радиограмма с «Сирруса»: «Получены эхо-сигналы
слевй по носу, пеленг 300, сигналы отчетливы, дистанция
сокращается».

— Эхо-сигналы? .Оператор, вы сказали: «эхо-сигналы»?
— Эхо-сигналы, сэр. Повторяю, эхо-сигналы.

Едва оператор умолк, рука Тэрнера опустилась на све-
тящийся выключатель сигнала боевой тревоги.

Из всех звуков, какие только существуют на земле,
всякий, кто услышал сигнал боевой тревоги, наверняка
запомнит его до конца дней своих. Звука, хотя бы отдален-
но похожего на него, на свете не существует. В нем нет
ничего возвышенного, воинственного, кровь не стынет в
жилах при этом звуке. Это свист, частота которого где-то
у верхней границы слышимого диапазона. Завывающий,
пронзительный, атонический, настойчивый, тревожный, он
ножом врезается в опьяненный сном рассудок, и человек,
каким бы измученным, ослабевшим и заспанным он ни был,
через секунду уже на ногах. Пульс его учащен, он готов
встретить любую неожиданность, и в кровь его мощной
струей хлынул адреналин.

Через две минуты весь экипаж «Улисса» находился на
боевых постах. Старший офицер перешел на ют в запасной
командный пункт. На-мостике оставались Вэллери и Тин-
далл.

Находившийся с левого борта, в двух милях от «Улис-
са», «Сиррус» в течение получаса принимал отраженные
эхо-сигналы. На подмогу ему отрядили «Викинг», и вскоре
в нижних помещениях крейсера через неравные промежут-
ки времени послышались характерные звуки разрывов глу-
бинных бомб. Наконец с «Сирруса» доложили: «Действия
оказались безуспешными. Контакт потерян. Надеемся, что
вам не причинили беспокойства». Тиндалл отдал распоря-
жение обоим эсминцам прекратить преследование, и горн
протрубил отбой.

Вернувшись, наконец, на мостик, старший офицер по-
слал за своим какао. Крайслер отправился прямо на мат-
росский камбуз (старпому не по нутру было пойло, кото-
рым обычно потчевали офицеров) и вернулся с дымящимся
кувшином и гирляндой тяжелых кружек, нанизанных на
проволочное кольцо. Тэрнер одобрительно, наблюдал, как
нехотя переливается через край кувшина густая, вязкая
жидкость, и, попробовав, с удовлетворением кивнул голо-
вой. Облизнув губы, он довольно вздохнул:

— Превосходно, Крайслер-младший, превосходно! —
У тебя золотые руки. Минный офицер, присмотрите, по-
жалуйста, за кораблем. Пойду взгляну, где мы находимся.

Войдя в штурманскую рубку, находившуюся на левом
борту сразу за нактоузом, он затворил за собой светонепро-
ницаемую дверь. Откинувшись на спинку стула, поставил
кружку на стол для прокладки, положил ноги рядом с ней
и, закурив, глубоко затянулся. Но в ту же минуту с бранью
вскочил на ноги, услышав треск динамика.

На этот раз докладывали с «Портпатрика». По опреде-
ленным причинам к его донесениям относились с большой
долей скептицизма, но сейчас тревожные сообщения с
корабля были особенно настойчивыми. У Тэрнера не оста-
валось иного выхода, и он снова потянулся к выключателю
сигнала боевой тревоги.

Двадцать минут спустя опять прозвучал отбой, но в ту
ночь старпому так и не довелось выпить свое какао. Еще
трижды матросы занимали свои боевые посты, и не успело
пройти после последнего отбоя несколько минут, как горн
возвестил обычную утреннюю тревогу.

В том смысле, в каком мы это понимаем, утра и не
было. Было лишь смутное, незаметное посветление* неба,
угрюмого, серого, стылого неба, когда усталые люди в
который раз потащились на свои боевые посты. Такова
война в северных водах. Тут не было славной смерти, не
было героики, рева пушек и стука «Эрликонов», не было
могучего взлета духа, дерзновенного вызова врагу. Были
лишь измученные, недосыпающие люди, окоченевшие от
холода, в сырых канадках, с серыми, исхудавшими лицами;
они едва держались на ногах от голода, слабости и устало-
сти, удрученные гнетом воспоминаний, нервных потрясе-
ний, физического напряжения, накопившегося за сотню
таких же бессонных ночей.

По своему обыкновению Вэллери находился на мостике.
Обычно учтивый, добрый и внимательный, он выглядел
жутко. Лицо изможденное, цвета замазки, налитые кровью
глаза ввалились, губы бескровны. Ужасное кровотечение
накануне и бессонная ночь сильно пошатнули его и без того
слабое здоровье.

В утреннем сумраке показались корабли эскадры. Ка-
ким-то чудом они все еще сохраняли свое место в строю.
Фрегат и тральщик ушли далеко вперед: вполне естествен-
но, им не хотелось попасть в темноте под форштевень
крейсера или авианосца. Тиндалл это понял и ничего не
сказал. Ночью «Инвейдер» потерял место в ордере, оказав-
шись далеко за пределами охранения. Получив хорошую
взбучку, он принялся догонять эскадру, вспарывая винтами
крутые встречные волны.

Отбой дали в 08.00. В 08.10 подвахта находилась внизу,
моряки заваривали чай, мылись, выстраивались в очередь
у камбуза. В этот момент глухой взрыв потряс корпус
«Улисса». Полотенца, куски мыла, чашки, миски, подносы .
полетели в разные стороны. Сердито бранясь, люди броси-
лись к своим боевым постам, прежде чем рука Вэллери
легла на выключатель сигнала боевой тревоги.

Находившийся менее чем в полумиле «Инвейдер» начал t
круто поворачивать. Взлетная палуба корабля немыслимо
накренилась. Опять повалил густой снег, но сквозь завесу
вы различали густые клубы дыма, вырывавшиеся откуда-то
из недр передней палубы. Высыпав наверх, весь экипаж
«Улисса» разглядывал подбитый корабль. Между тем «Ин-
вейдер» потерял ход и начал проваливаться' в ложбины
между огромными валами.

— Идиоты, болваны безмозглые! — беспричинно свире-
по бранился Тиндалл. Он даже Вэллери не признался бы
в том, как угнетало его бремя ответственности. Именно это
напряжение и вызвало в нем неожиданную вспышку гне-
ва — признак раздражительности, ставшей почти хрони-
ческой.

— Вот что случается, командир, когда корабль теряет
место в строю. Я сам виноват не меньше, следовало по-
слать к нему эсминец для сопровождения.

Контр-адмирал приник к биноклю, потом повернулся
к Вэллери.

— Просемафорьте, пожалуйста, пусть доложит об объ-
еме повреждений. Эта проклятая субмарина, должно быть,
стерегла его с самого рассвета.

Вэллери промолчал. Он понимал, каково Тиндаллу ви-
деть, что один из вверенных ему кораблей получил тяжелые
повреждения, возможно, даже тонет. «Инвейдер» почти
лежал на борту. Дым валил столбом, но пламени не было
видно.

— Хотите выяснить, в чем дело? — поинтересовался
Вэллери.

Тиндалл задумчиво закусил губу и помолчал.

— Да, пожалуй, надо нам самим выяснить, что же
произошло. Распорядитесь, чтобы эскадра продолжала сле-
довать прежним курсом и (^прежней скоростью. Просиг-
нальте «Балиолу» и «Нейрну», пусть подойдут к «Инвей-
деру».

Наблюдавший за тем, как к ноку рея потянулись гир-
лянды сигнальных флагов, Вэллери почувствовал, что кто-
то стоит возле рядом. Он обернулся.

— Это не подводная лодка, сэр,— уверенно произнес
Капковый мальчик.— «Инвейдера» не могли торпедировать.
Повернувшись вместе со стулом, Тиндалл уставился на
злополучного штурмана.

— А вам откуда это известно, сударь? — прорычал он.
Когда адмирал называл своего подчиненного «сударем»,
следовало ожидать грозу.

Капковый покраснел до корней своих светлых волос, но
продолжал стоять на своем.

— Прежде всего, сэр, «Инвейдер» прикрыт «Сиррусом»
с левого борта, хоть он и находится несколько впереди.
«Сиррус» некоторое время курсировал на том участке,
и коммандер Орр наверняка обнаружил бы лодку. Кроме
того, волна слишком крута, чтобы субмарина могла выйти
на перископную глубину, не то что произвести прицельный
выстрел. Если бы это была подводная лодка, то она выпу-
стила бы не одну торпеду, а шесть и смогла бы поразить
сразу несколько кораблей, стоявших почти сплошной сте-
ной за «Инвейдером». Но, кроме него, не было торпедиро-
вано ни одно судно... Я три года в штурманах, сэр.

— А я десять лет в адмиралах,— пророкотал Тин-
далл.— Все это одни догадки.

— Нет, сэр,— настаивал Карпентер.— Это не догадки.
Не стану биться об заклад,— он приложил бинокль к
глазам,— но я почти уверен, что «Инвейдер» движется
кормой вперед. А это значит, что носовая часть корабля
ниже ватерлинии оторвана или в ней пробоина. Должно
быть, то была мина, возможно, акустическая мина.

— Да, да, конечно,— ядовито заметил Тиндалл.—
С минрепом длиной в шесть тысяч футов, разумеется?

— Дрейфующая мина, сэр,— терпеливо объяснял Кап-
ковый.— Или использованная акустическая торпеда — не-
мецкие торпеды, не попавшие в цель, не всегда тонут. Но,
скорее всего, мина.

— Может быть, теперь скажете мне, какой она марки
и когда была поставлена? — прорычал Тиндалл. Однако
логичность доводов Карпентера поневоле произвела на него
впечатление. К тому же, «Инвейдер» действительно дви-
гался кормой вперед, хотя и с недостаточной скоростью,
чтобы управляться. Его по-прежнему захлестывали волны.

В ответ на мигание «Инвейдера» застучал сигнальный
фонарь на «Улиссе». Оторвав листок от блокнота, Бентли
протянул его командиру корабля.

3 Маклин, т. 1

65
«„Инвейдер" вызывает адмирала,—

читал Вэллери.

В носовой части корпуса, по правому борту, много ниже
ватерлинии, значительная пробоина. Предположительно
дрейфующая мина. Объем повреждений изучается. О ре-
зультатах осмотра будет доложено.»

Взяв донесение. Тиндалл медленно перечитал его. По-
том. повернув через плечо голову, едва улыбнулся

Похоже, вы правы, мой мальчик. Примите извине-
ния старого ворчуна.

Карпентер что-то пробормотал и отвернулся, побагро-
вев на этот раз от смущения. Взглянув на Вэллери Тиндалл
задумался

Нужно бы лично поговорить с командиром «Инвей-
дера» Его фамилия, кажется, Барлоу. Просемафорьте, бу-
ду говорить по радиотелефону.

Они поднялись выше, в пост управления авиацией
Уэстклифф уступил свое место адмиралу.

Кэптен Барлоу? — проговорил Тиндалл, взяв в руки
микрофон

Слушаю.— Голос Барлоу донесся из динамика над
головой адмирала.

Говорит адмирал. Как ваши дела?

Надеюсь справиться. Боюсь, оторван значительный
кусок носовой части. Имеется несколько раненых. Загоре-
лось топливо, но пожар не распространяется. Водонепрони-
цаемые двери целы. Механики и аварийные группы укреп-
1яют поперечные переборки.

Сумеете двигаться самостоятельно?

Можно попробовать, сэр, но рискованно. Во всяком
клучае. при таком волнении.

Каь полагаете, сумеете до базы добраться?

При попутной волне и ветре — да. Суток трое-четве-
ро понадобится.

Тогда ладно. Голос Тиндалла звучал неприветли-
во Ступайте назад. С оторванным носом от вас проку
мало Вам чертовски не повезло, кэптен Барлоу. Примите
соболезнования. Да, вот еще что! Даю вам провожатыми
«Балиол» и «Нейрн» и радирую, чтобы вам навстречу вы-
слали океанский буксир. На всякий случай.

Благодарю, сэр. Мы все вам очень признательны.
Й последнее Прошу разрешения опорожнить топливные
цистерны правого борта. Мы приняли много воды, всю вы-
качать невозможно. Иначе крен не выправить.

— Я так и думал,— вздохнул Тиндалл.— Ничего не
поделаешь. Принять от вас топливо в такую погоду невоз-
можно. Счастливого пути, командир. Прощайте.

— Большое спасибо, сэр. Прощайте.

Двадцать минут спустя «Улисс» занял свое прежнее
место в ордере. Немного погодя команда крейсера увидела,
как «Инвейдер», который уже кренился не так заметно,
медленно повернул на зюйд-ост, а по обеим бортам его,
подпрыгивая на волнах, шли два корабля — маленький
эсминец класса «Хант» и фрегат. Через десять минут они
исчезли из виду, закрытые снежным зарядом. Три корабля
ушли, осталось одиннадцать, но, странное дело, именно эти
одиннадцать ощущали себя покинутыми.

Глава 5

Вторник

Об «Инвёйдере» и случившейся с ним беде вскоре
забыли. У 14-й ^авианосной эскадры возникло более чем
достаточно других забот. Появился враг, с которым надо
было бороться,— враг много опаснее любой мины или
подводной лодки/

Достигнув девяти баллов, ветер более не усиливался.
Перестал валить снег. Но все понимали, что это лишь
временная передышка: далеко на норд-весте небо было
зловещего цвета. Этот тусклый пурпурный оттенок ни
бледнел, ни сгущался; такая монотонная окраска неба
сулила беду. Даже тем, кто давно плавал в здешних водах
и видел все разнообразие красок арктического неба, то
черного, как смоль, в летний полдень, то освещенного
великолепием северного сияния, то чудесного лазурного
цвета, 1богда небеса, улыбаясь, видят свое отражение в
спокойной, молочно-белой воде за Ледовым барьером, даже
этим бывалым морякам не приходилось видеть ничего
подобного.

Но адмирал не обращал внимания на небо. Он глядел на
море. Все утро волны росли постепенно, неотвратимо.
Теперь, в полдень, море напоминало гравюру XVIII века
с изображением парусника, попавшего в бурю: тесные ряды
зеленовато-серых валов двигались чередой, увенчанные не-
естественно живописными гребнями кипящей белой пены.
Только здесь расстояние от одного вала до другого было
футов пятьсот, и эскадру, шедшую почти наперерез волне,
трепало основательно.

Особенно тяжело приходилось малым кораблям, каж-
дые пятнадцать секунд они зарывались носом в пучину. Но
еще более страшным и упорным врагом оказалась стужа.
Давно опустившись ниже точки замерзания, температура
все-таки продолжала падать.

Холод становился невыносимым, лед образовывался
в каютах и кубриках, намертво сковывал трубы водопрово-
да. Корежился металл, крышки люков перекашивались,
дверные петли, замерзнув, перестали вращаться; смазка
в приборах застывала, что делало их непригодными. Нести
вахту, особенно на мостике, было сущей мукой: первый же
глоток ледяного ветра точно рассекал легкие, и человек
начинал задыхаться.

Но главной опасностью был лед.

На палубе «Улисса» образовалось уже свыше трехсот
тонн льда. Количество его увеличивалось с каждой мину-
той. Толстым слоем лежал он на главной палубе, на баке,
на орудийных площадках и мостиках; длинными, причудли-
выми сосульками свисал с комингсов, башен и поручней,
утраивал толщину каждого троса, штага ц фала и превра-
щал стройные мачты в безобразные, фантастического вида
деревья. Он был опасен еще и тем, что превращал палубу
в каток. С этой проблемой проще справиться на торговом
судне, где топливом служит уголь, и где под рукой сколько
угодно шлака и золы. На современных же военных кораб-
лях, где в качестве топлива применяют мазут, все гораздо
сложнее. На «Улиссе» палубу посыпали песком с солью
и уповали на Бога.

Основная же опасность заключалась в тяжести льда.
Всякий корабль, если выразиться технически, может быть
валким или остойчивым. У€ остойчивого корабля центр
тяжести расположен низко, он подвержен качке, зато легко
возвращается в первоначальное положение. Если центр
тяжести расположен высоко, то говорят, что корабль валок.

Такое судно неустойчиво и ненадежно, его трудно на-
кренить, но зато столь же трудно выпрямить. Если же на
палубе такого судна образуется лед, то центр тяжести
переместится выше, а это крайне опасно. Последствия мо-
гут быть роковыми...

Особенно доставалось эскортным авианосцам и эсмин-
цам, в частности, «Портпатрику». И без того неустойчивые
из-за высоко расположенной и тяжелой взлетной палубы,
авианосцы представляли собой как бы огромные площад-
ки, на которых скапливался снег и образовывался лед.
Поначалу взлетные палубы содержались в относительном
порядке: специальные команды беспрестанно сметали снег
метлами, посыпали палубу солью и обдавали горячим па-
ром из шлангов. Но погода ухудшилась настолько, что
послать человека на дико раскачивающуюся во все сторо-
ны, предательски скользкую палубу означало бы отправить
его на тот свет. На «Реслере» и «Блу Рейнджере» имелись
модифицированные отопительные системы, размещенные
под взлетными палубами. На этих кораблях с Миссисипи,
в отличие от английских судов, палубы были деревянными,
поэтому в столь суровых условиях системы отопления ока-
зались совершенно неэффективными.

Эсминцам доставалось еще больше. Им приходилось
мириться не только со льдом, образовавшимся из спрессо-
ванного снега, но и со льдом, нараставшим на палубе после
того, как через равные промежутки времени на корабль
обрушивались все новые и новые массы воды. Брызги от
волн, ударявшихся о форштевень, замерзали, не успев
упасть на палубу. В некоторых местах толщина льда до-
стигала фута. Словно придавленные огромной его тя-
жестью, эти скорлупки с каждым разом все глубже зарыва-
лись носом в пучину, и каждый раз все труднее вырывались
из ее объятий. Командирам эсминцев, как и командирам
авианосцев, оставалось лишь наблюдать с мостика за про-
исходящим, да уповать на милость провидения.

Прошло долгих два часа. За это время термометр
опустился до самой низшей точки и застыл на ней...
Вдогонку сломя голову бросился барограф. Но, странное
дело, снега по-прежнему не было. Свинцовые тучи на
северо-западе находились все еще в отдалении. Южная
и восточная часть неба была совершенно чиста. Эскадра
представляла собой фантастическое зрелище: игрушечные,
похожие на леденцы, кораблики — ослепительно белые,
сверкающие в бледных лучах зимнего солнца — отчаянно
раскачивались из стороны в сторону, то и дело провалива-
ясь в лощины меж становящихся все круче и выше зелено-
вато-серых валов студеного Норвежского моря. Суда упор-
но двигались к далекому горизонту, залитому зловещим
багрянцем,— горизонту, за которым лежал иной мир. Это
была невероятная, редкостная картина.

Но контр-адмирал Тиндалл не находил в ней ничего
прекрасного. Человек, имевший обыкновение говорить, что
ему чуждо всякое беспокойство, он был серьезно встрево-
жен. Он был резок с теми, кто находился на мостике — ре-
зор до грубости. Никто не узнавал в нем старого «фермера
Джайлса», каким его знали еще месяца два назад; былого
его добродушия не осталось и следа. Он беспрестанно
окидывал взглядом корабли эскадры, все время ерзая на
стуле Наконец слез с него и, открыв дверь в рубку ко-
мандира, вошел.

Свет был выключен, и Вэллери находился в полутьме.
Накрывшись двумя одеялами, командир лежал на кушетке.
Лицо мертвенно бледно. В правой руке Вэллери сжимал
скомканный платок, покрытый пятнами: он даже не попы-
тался спрятать его. Прежде чем адмирал успел помешать
ему, командир через силу опустив ноги на пол, подвинул
стул. Пожурив больного, Тиндалл с благодарностью сел.

Обещанные тобою цветочки, Дик, скоро, полагаю,
превратятся в ягодки... И какого дьявола напросился я
командовать эскадрой?

Вам не позавидуешь, сэр,— сочувственно улыбнулся
Вэллери.- Что намерены предпринять?

А что бы ты на моем месте предпринял? — невесело
проронил Тиндалл.

Вэллери засмеялся. На мгновение лицо его преобрази-
лось. став почти мальчишеским, но затем смех прервался,
сменившись приступом сухого, резкого кашля. По платку
расплылось пятно.

Вот каково смеяться над начальством,— подняв гла-
за, улыбнулся Вэллери.— Что бы я предпринял? Выпу-
стил бы плавучий якорь, сэр. А не то бросился наутек, под-
жав хвост

Гиндалл покачал головой.

Ты никогда не умел убедительно врать, Дик.

Оба сидели молча некоторое время, потом Вэллери
посмотрел на адмирала.

Сколько еще осталось пути, сэр?

По расчетам Карпентера, что-то около ста семиде-
сяти миль.

Сто семьдесят...— Вэллери взглянул на часы. Два-
дцать часов ходу при такой погоде. Должны успеть!

Гиндалл тяжело кивнул.

Там восемнадцать транспортов. А если считать
тральщик из Хвальфьорда, то все девятнадцать Вдобавок
ко всему, надо учесть кровяное давление старины Старра...

Тут он умолк: кто-то постучался.

— Два донесения, господин командир.

- Прочтите, пожалуйста, Бентли.

— Первое от «Портпартика»:
«Повреждена обшивка в носовой части. Сильная течь.

Помпы справляются. Опасаюсь новых повреждений.
Прошу указаний».

Тиндалл выругался. Вэллери спокойно произнес:

— А от кого второе донесение?

— С «Гэннета», сэр.

«Разламываюсь».

— Понятно. Читайте дальше.

— Это все. «Разламываюсь».

— Лишнего слова из себя не выдавят, эти молчальни-
ки,— проворчал Тиндалл.— Подожди минутку, главстар-
шина!

Он опустился в кресло, скребя подбородок и разгляды-
вая собственные ноги, не в силах заставить свой усталый
мозг думать.

Вэллери что-то негромко произнес. Изумленно выгнув
брови, Тиндалл поднял голову.

— Сильное волнение, сэр. Может быть, с авианосцев...

Тиндалл хлопнул себя по колену.

— И мне такая же мысль пришла в голову. Бентли,
наберите два сигнала. Первый — всем кораблям охранения.
Пусть займут позиции позади авианосцев, как можно бли-
же к ним. Другой сигнал — авианосцам. С правого и лево-
го борта через грузовые шланги выкачивать... Сколько, как
вы полагаете, каперанг?

— Галлонов двадцать в минуту, сэр?

— Пусть будет двадцать галлонов в минуту. Понял,
главный? Пускай сейчас же наберут сигналы. Потом вот
еще что. Позови сюда штурмана с картой.

Бентли вышел. Тиндалл повернулся к Вэллери.

— Правда, впоследствии нам придется дозаправляться
топливом. Здесь это сделать невозможно. Похоже, у нас
остался лишь этот последний шанс найти укрытие до
прихода в Мурманск... Если же в течение следующих суток
шторм усилится настолько, насколько это предсказывает
Кэррингтон, то сомневаюсь, чтобы малые корабли все до
единого выдержали его... Ага! Вот и штурман. Посмотрим,
где мы находимся. Кстати, какова сила ветра?

— Десять баллов, сэр.— Стараясь не поскользнуться
на уходящей из-под ног палубе, Капковый мальчик разло-
жил карту на командирской койке.— Ветер чуть поворачи-
вает против солнца.

— Норд-вест, и поворачивает против солнца? — Тин-
далл потер руки.— Превосходно, штурман. Наше местопо-
ложение, мой мальчик?

— Двенадцать сорок вестовой долготы. Шестьдесят
шесть пятнадцать нордовой широты,— четко проговорил
Карпентер, даже не удосужившись взглянуть на карту. Тэр-
нер поднял брови, но ничего не сказал.

— Курс?

— Триста десять градусов, сэр.

— Рассчитайте курс, чтобы найти укрытие, если пона-
добится заправиться топливом.

— Курс двести девяносто градусов, сэр. Я сделал пред-
варительную прокладку. Вот. Примерно четыре с половиной
часа хода.

— Какого дьявола!...— взорвался Тиндалл.— Кто вам
велел? — проговорил он зло и умолк.

— Я произвел расчет пять минут назад, сэр. Мне
казалось, такое решение... э-э-э... неизбежно. Следуя кур-
сом двести девяносто, мы окажемся в нескольких милях от
полуострова Ланганес. Укрытий там сколько угодно,—
с серьезным видом, без тени улыбки на лице ответил
Карпентер.

— Ему, видите ли, такое решение показалось неизбеж-
ным! — грохотал Тиндалл.— Вы только послушайте его,
каперанг Вэллери! Неизбежным! Да мне самому это при-
шло в голову сию лишь минуту! Подумать только... Убирай-
ся! Катись ко всем чертям со своим опереточным нарядом!

Капковый мальчик ничего не ответил. С видом оскорб-
ленной невинности, собрав свои карты, он направился
к двери. Голос Тиндалла остановил его.

— Штурман!

— Сэр? — Глаза Карпентера уставились в точку над
головой адмирала.

— Как только корабли охранения займут позицию,
пусть Бентли сообщит им новый курс.

— Слушаю, сэр. Будет исполнено,— произнес он, по-
стояв некоторое время в нерешительности. Тиндалл ус-
мехнулся.

— Ну, полно дуться,— произнес он миролюбиво.—
Опять повторю, что я старый ворчун... А теперь закрой эту
проклятую дверь! Не то замерзнем.

Ветер крепчал с новой силой. По воде пошли длинные
белые полосы. Ложбины между валами становились все
глубже, волны все круче. Срываемые ветром гребни каза-
лись приплющенными. Вой ветра в такелаже становился
еще пронзительнее. Время от времени из-за вибрации
корпуса с мачт и штагов срывались большие глыбы льда
и разбивались о палубу.

Тянувшаяся хвостом за авианосцами пленка мазута
сделала свое дело. Эсминцы, запачканные причудливыми
пятнами, все еще глубоко погружались в воду кормой, но,
благодаря сцеплению частиц мазута на поверхности моря,
волны уже не заливали палубы кораблей. Тиндалл был
более чем доволен собой.

К половине пятого пополудни довольства его не было
и в помине. До убежища оставалось еще добрых полтора
десятка миль. Шторм разыгрался не на шутку, и Тиндаллу
пришлось отдать приказ сбавить ход.

С палубы корабля поверхность моря представляла со-
бой более чем впечатляющее зрелище. Гигантские валы
наводили ужас на человека. Защищенные от волн полуба-
ком, Николлс вместе с Карпентером, сменившимся с вахты,
стояли на главной палубе под моторным баркасом. Ни-
коллс, который держался за шлюпбалку, чтобы не упасть,
и отскакивал в сторону всякий раз, как из-под форштевня
вздымались фонтаны воды, перегнувшись через фальшборт,
глядел на «Дефендер», за которым плелись «Вектра» и
«Викинг». Точно обезумев, корабль раскачивался с носа на
корму на фоне безмятежного голубого неба. Вверху —
мирная лазурь, внизу — огромные валы. При виде этого
зловещего контраста становилось жутко.

— У нас на факультете не рассказывали, что бывает
подобное,— проронил наконец Николлс.— Боже мой, Эн-
ди,— продолжал он, объятый суеверным ужасом,— ты на-
блюдал когда-нибудь такое?

— Однажды, лишь однажды. Мы попали в тайфун близ
Никобарских островов. Но, пожалуй, сейчас почище, чем
тогда. А первый офицер говорит, что по сравнению с тем,
что предстоит нынче ночью, это еще детские игрушки.
А уж он-то зря болтать не станет. Хотел бы я оказаться
сейчас у себя дома, в Хенли, черт побери!

Николлс с любопытством посмотрел на приятеля.

— Не могу сказать, что хорошо знаю первого. Не
слишком э-э... общительный мужчина, а? Но все до одно-
го — старый Джайлс, командир, старпом, да и ты тоже —
говорят о нем с каким-то благоговением. Что в нем такого
особенного? Я его уважаю, как, по-видимому, каждый, но
не думаю, что он сверх-человек.

— Волнение усиливается,— рассеянно заметил Капко-
вый.— Обрати внимание, время от времени на нас обруши-
вается волна наполовину больше остальных. Седьмой вал,
как говорят бывалые моряки. Нет, Джонни. Он не сверхче-
ловек. Просто самый великий мореход из всех, каких тебе
доведется встретить на своем веку. У него два капитанских
диплома — может командовать и парусником с прямым
вооружением, и паровым судном. Он ходил на финских
барках вокруг мыса Горн, когда мы с тобой в люльке
качались. Старпом мог бы нарассказывать тебе о нем
столько историй, что их бы на целую книгу хватило.— По-
молчав, Капковый спокойно прибавил.— Нет, правда. Он
один из немногих настоящих моряков, какие еще остались
на свете. Старый флибустьер Тэрнер сам не промах, но он
подтвердит, что Джимми он и в подметки не годится...
Я не из идолопоклонников, Джонни. Ты это знаешь. Но
про Кэррингтона можно сказать то же самое, что говорили
о Шеклтоне: когда все пропало и не осталось никакой
надежды, опустись на колени и молись, чтобы появился он.
Поверь мне, Джонни, я дьявольски рад, что у нас есть Кэр-
рингтон.

Николлс промолчал, пораженный услышанным. Кредо
штурмана Карпентера было «навсенаплевизм», насмешни-
чанье — второй натурой; серьезность он считал преступле-
нием, а все, что хоть отдаленно походило на восхищение,
было в его глазах чуть ли не святотатством. Что же за
человек этот Кэррингтон, если о нем так отзывается даже
Капковый мальчик?

Стужа была лютой. Срывавший гребни волн ветер пре-
вращал их в мельчайшие брызги, которые, замерзнув на
лету, со скоростью пули ударялись о полубак и борта
корабля. Чтобы сделать вдох, следовало повернуться спи-
ной к ветру и закрыть рот и нос шерстяным шарфом,
обмотав его несколько раз. Но у людей с бледными,
посиневшими лицами, дрожавших от холода, не было и
мысли спуститься вниз. Моряки были загипнотизированы,
околдованы подобным зрелищем: гигантские, растущие на
глазах валы, длиной в тысячу, две тысячи футов — пологие
с наветренной стороны, крутые, леденящие кровь — с дру-
гой, двигались чередой, гонимые достигавшим шестьдесят
узлов ветром и некоей таинственной, могучей силой, нахо-
дившейся где-то далеко на северо-западе. Окажись между
валов церковь, ее шпиль со стороны не был бы различим.
Услышав сзади себя грохот, молодые моряки огляну-
лись. Какая-то закутанная фигура, отчаянно бранясь, пы-
талась захлопнуть тяжелую стальную дверь, раскачивавшу-
юся вместе с кораблем. Наконец незнакомцу удалось по-
вернуть ручки и закрыть ее. Им оказался старшина Дойль.
Несмотря на то, что борода на три четверти закрывала его
лицо, было все-таки заметно, до чего же опостылела ему та-
кая жизнь.

Карпентер улыбнулся ему. Они с Дойлем служили
вместе на базе «Чайна». Дойль был весьма привилегирован-
ной особой.

— Ба, ба! Никак это наш старый морской волк? Как
дела в нижних помещениях, Дойль?

— Ни черта хорошего, сэр.— Голос Дойля был так же
мрачен, как и его лицо.— Холодина собачья, кругом все
разбросано. От посуды остались одни только черепки. По-
ловина экипажа...

Он внезапно умолк. Глаза его расширились от изумле-
ния. Он, не видя Николлса и Карпентера, уставился в
какую-то точку позади.

— Ну, так что она, эта половина экипажа?.. В чем дело,
Дойль?

— Боже всемогущий! — медленно, словно читая молит-
ву, произнес ошеломленный Дойль.— Боже милостивый! —
Голос Дойля резко подскочил на двух последних слогах.

Оба офицера мигом обернулись. «Дефендер» карабкал-
ся — да, да, этот пятисотфутовый авианосец буквально
карабкался по подветренному склону гигантской волны,
величина которой потрясала воображение; человеческий
разум не в силах был осознать происходящее. На глазах
потрясенных увиденным людей, не верящих в то, что
подобное может происходить в действительности, авиано-
сец, поднявшись на гребень воды, на мгновение замер, за-
тем, задрав корму и обнажив винт и перо руля, с грохо-
том ринулся вниз...

Несмотря на то, что корабль находился в двух кабель-
товых, несмотря на свист ветра, похожий на раскат грома,
оглушительный удар носовой части «Дефендера» о поверх-
ность воды едва не оглушил моряков. Прошло мгновение,
а «Дефендер» уходил все глубже в кипящую белой пеной
пучину... Вот уже один мостик оставался над водой. Сколь-
ко времени авианосец летел стрелой, вонзаясь в глубины
Ледовитого океана, впоследствии не мог сказать никто.
Наконец, невероятно медленно, с адским усилием корабль
появился на поверхности моря. С палубы его текли потоки
воды. И тут взорам наблюдателей предстало невероятное,
невиданное никогда и нигде зрелище. Под воздействием
непостижимого уму веса несчетных тысяч тонн воды от-
крытую часть взлетной палубы сорвало со стоек и загнуло
назад, чуть не до самого мостика, в виде исполинской
буквы «U». Зрелище это способно было заставить любого
человека рехнуться, потрясти его, лишить речи. Любого —
только не Капкового мальчика. Реакция его была достой-
ной события.

— Клянусь честью! — произнес он задумчиво.— Кар-
тина поистине необычная.

Еще одна такая волна, еще один такой сокрушительный
удар, и «Дефендеру» был бы конец. Самые лучшие кораб-
ли, самые горделивые, могучие суда изготовлены всего
лишь из тонких — невероятно тонких листов металла.
А искореженный, изуродованный, как корпус «Дефендера»
металл никогда бы не смог выдержать подобной нагрузки
дважды.

Но таких волн, таких ударов более не последовало. То
прошла шальная волна — одно из тех могучих, необъясни-
мых содроганий моря, которые, слава Всевышнему, возни-
кают раз в кои-то веки, когда Природе вздумается показать
человеку — этому дерзкому, самонадеянному существу —
насколько он слаб и ничтожен... Таких волн больше не
последовало, и около пяти часов, хотя до земли оставалось
еще восемьдесят миль, эскадра, зайдя за мыс полуострова
Ланганес, оказалась в известной мере защищенной от
волнения.

Командир «Дефендера», видно, находивший в этом за-
нятии удовольствие, время от времени посылал адмиралу
депеши. На корабле, дескать, сильная течь, но он справля-
ется, спасибо.

Современные взлетные палубы в виде буквы «U», пред-
ставляющие собой значительный шаг вперед в области
кораблестроения он считает очень модными. Он также
полагает, что конструкторам плоских палуб ‘недоставало
воображежя, и каково, мол, мнение адмирала на этот счет.
Он утверждает, что вертикальный тип палубы является
прекрасной защитой от непогоды и при попутном ветре
может вполне заменить парус. Получив от него последнее
сообщение, где командир «Дефендера» отмечал, что само-
летам теперь, вероятно, будет трудно взлетать с такой
палубы, вконец издерганный Тиндалл, потеряв терпение,
послал ему такую многоэтажную депешу, что всякая связь
с «Дефендером» тотчас же оборвалась.

В шесть часов без малого эскадра легла в дрейф под
прикрытием находившегося в двух милях полуострова Лан-
ганес. Ланганес невысок, и поэтому ветер, все еще усили-
вавшийся, почти не встречая препятствия, обрушивался на
бухту. Но, по сравнению с тем, что творилось час назад,
море было гораздо спокойнее, хотя корабли все еще сильно
трепало. Крейсера и корабли охранения, за исключением
«Портпатрика» и «Гэннета», пришвартовавшись к авианос-
цам, приняли на борт грузовые шланги для перекачки
топлива. После долгих размышлений Тиндалл пришел к
заключению, что «Портпатрик» и «Гэннет» будут лишь
обузой для эскадры и решил придать их поврежденному
авианосцу для сопровождения его в Скапа-Флоу.

Ощущавшееся почти физически, как нечто существую-
щее само по себе, в кубриках и каюткомпании «Улисса»
повисло изнурение. Позади еще одна бессонная ночь, еще
одни сутки; люди не знали покоя, а отдых был невозможен.
С рассеянным видом моряки выслушали сообщение по
трансляции о том, что когда погода поутихнет, «Дефенде-
ру», «Портпатрику» и «Гэннету» следует вернуться в Скапа-
Флоу. Уже шести кораблей недосчитывалось в эскадре. Она
лишилась половины авианосцев. Оставалось всего восемь
единиц.

Неудивительно, что матросам было не по себе, их
словно бы оставляли на произвол судьбы, их, как сказал
Райли, бросали на съедение волкам.

...ПроизоЩло все весьма просто. Во время очередной
вечерней проверки оказалось, что не горят боевые огни на
нижнем рее. По-видимому, из-за льда.

Ослепительно белый из-за толстого слоя льда и снега,
покрывавшего его, нижний рей находился на головокружи-
тельной восемнадцатиметровой высоте над палубой, в два-
дцати четырех метрах выше ватерлинии. Лампы боевых
огней висели под ноками рея; чтобы там работать, нужно
было или сесть верхом на рей — положение крайне неудоб-
ное для работы, поскольку сверху была привинчена тяже-
лая стальная антенна радиопередатчика — или же за-
браться в люльку, подвесив ее к рею. Сама по себе работа
эта была не из легких. Выполнить ее следовало в самый
сжатый срок, в тот же самый вечер, поскольку ремонтные
работы помешали бы поддерживать связь по радио. Внача-
ле полагалось извлечь рассчитанные на 3000 вольт сталь-
ные предохранители, размыкавшие цепь, и оставить их
у вахтенного офицера до окончания работы. Сложную,
тонкую эту операцию пришлось бы осуществить на морозе,
Да еще на скользком, гладком как стекло рее. Причем в то
время, как мачта «Улисса» описывала дугу в тридцать
градусов. Работа предстояла не просто трудная, а чрезвы-
чайно опасная.

Маршалл, минный офицер, не решился послать на рей
дежурного матроса, довольно пожилого и грузного резер*
виста, давно забывшего, как лазать на мачту. Маршалл
вызвал добровольцев. По воле случая, выбор его пал на
Ральстона, таков уж тот был человек.

На все ушло полчаса: двадцать минут на то, чтобы
забраться на мачту, подползти к ноку рея, приладить
люльку и привязать страховочный трос, и десять минут —
на ремонт. Задолго до того, как Ральстон закончил работу,
на палубу высыпало сто или двести усталых людей. Лишив
себя сна и ужина, ежась от пронизывающего ветра, они
восхищенно наблюдали за смельчаком.

Ральстон раскачивался по огромной дуге на фоне тем-
неющего неба. Ветер срывал с него канадку и капюшон.
Дважды люльку наклоняло ветром так, что тело его оказа-
лось в одной плоскости с реем; чтобы не упасть, моряку
пришлось обеими руками ухватиться за рей. Один раз он,
похоже, ударился лицом об антенну: он наклонил голову
так, словно получил удар. Тогда-то он и потерял свои
рукавицы; должно быть, когда Ральстон занимался какой-
то особо сложной работой, они лежали у него на коленях.

Несколько минут спустя, когда Вэллери и Тэрнер, сто-
явшие возле катера, рассматривали полученные им в Ска-
па-Флоу повреждения, из кормового помещения торопливо
вышел низкорослый коренастый человек и бросился к
полубаку. Увидев командира и старпома, он вытянулся по
швам. Они узнали в нем Гастингса, начальника корабель-
ной полиции.

— В чем дело, Гастингс? — резко спросил Вэллери. Он
всегда с трудом скрывал свою неприязнь к полицейскому
сержанту, который раздражал его своей жестокостью и
беспричинной суровостью.

— На мостике беспорядки, сэр,— проговорил задыха-
ясь, Гастингс, ткнув назад большим пальцем. Вэллери готов
был поклясться, что в его глазах сверкнуло злорадство.—
Что именно произошло, не знаю. По телефону ничего не
слышно. Только свист ветра... Вам, пожалуй, следует пойти
туда, сэр.

На мостике находилось трое. Итертон, артиллерийский
офицер, с озабоченным видом все еще сжимал в руке
телефонную трубку. Ральстон стоял с осунувшимся до
жути лицом, опустив руки с изуродованными, разодранны-
ми до мяса ладонями. Обмороженный подбородок его был
мертвенно бел; на лбу виднелись подтеки замерзшей крови.
В углу лежал и стонал младший лейтенант Карслейк.
Видны были лишь белки его глаз. Он бессмысленно ощупы-
вал разбитые губы, разинув рот. В его верхних, торчащих
вперед зубах зияла брешь.

— Боже мой! — воскликнул Вэллери.— Боже мило-
стивый!

Он застыл на месте, все еще держась за ручку двери,
и пытался понять, что же произошло. Лязгнув челюстями,
командир повернулся к артиллерийскому офицеру.

— Черт подери! Что произошло, Итертон? — произнес
он строго.— Что это все значит? Снова Карслейк...

— Ральстон ударил его, сэр,— прервал его Итертон.

— Не мели чепуху, канонир! — проворчал Тэрнер.

— Мы и так видим.— В голосе Вэллери звучало раз-
дражение.— За что?

— Посыльный. Из радиорубки пришел посыльный, что-
бы забрать предохранители для включения радиостанции.
Карслейк дал их ему. Минут десять назад, по-моему.

— По-вашему! А где были вы, Итертон, и почему вы
это допустили? Вы же прекрасно понимаете, что значит
включить радиостанцию, когда человек на мачте...

Вэллери умолк, вспомнив о Ральстоне и полицейском
сержанте.

— Что вы сказали, Итертон? — наклонился к нему
Вэллери.

— Я был внизу, сэр,— Итертон смотрел на палубу.—
Вышел буквально на минуту.

— Понимаю. Вы были внизу.— Голос Вэллери был
сдержан, ровен и спокоен, но выражение глаз командира не
предвещало Итертону ничего хорошего. Вэллери повернул-
ся к Тэрнеру.— Он сильно избит, старпом?

— Выживет,— коротко ответил Тэрнер, помогая Каре-
лейку подняться. Тот стоял, прикрывая рукой окровавлен-
ный рот, и охал.

Казалось, лишь сейчас Вэллери заметил Ральстона.-Он
смотрел на него несколько секунд — целую вечность — за-
тем зловеще и односложно произнес одно слово. За этим
единственным словом чувствовались тридцать лет командо-
вания кораблем.

— Ну?
Лицо Ральстона словно окаменело. Не сводя глаз с
Карслейка, он произнес.

— Да, сэр. Это сделал я. Я избил его — этого подлого
убийцу, этого подонка!

— Ральстон! Вы забываетесь! — Голос полицейского
сержанта прозвучал как удар хлыста.

Плечи Ральстона опустились. С усилием оторвав глаза
от Карслейка, он устало посмотрел на командира корабля.

— Виноват. Я действительно забылся. Ведь у него на
рукаве золотой галун. Подонком может быть только мат-
рос.

Вэллери был поражен горечью, прозвучавшей в словах
моряка.

— Но он хотел...

— Разотри подбородок, приятель! — резко оборвал
юношу Тэрнер.— Ты поморозился.

Повинуясь, Ральстон стал медленно растирать лицо. Он
тер его тыльной стороной ладони. Вэллери поежился, уви-
дев его изувеченную ладонь: кожа и мясо висели клочьями.
Это оттого, что слезал с рея с голыми руками, без ру-
кавиц...

— Он хотел убить меня, сэр. Преднамеренно,— словно
нехотя произнес Ральстон.

— Вы отдаете отчет своим словам? — Голос Вэллери
был холоден как ветер, проносившийся над Ланганесом. Но
в эту минуту старый моряк впервые ощутил некое подобие
страха.

— Он хотел убить меня, сэр,— монотонно повторял
Ральстон.— Он передал посыльному из радиорубки предо-
хранители за пять минут до того, как я начал слезать с рея.
Как только подобрался бы до мачты, чтобы спуститься
вниз, радиостанция оказалась бы включенной.

— Что за ерунда, Ральстон. Как вы смеете...

— Это правда, сэр,— убитым голосом произнес Итер-
тон, кладя на место телефонную трубку.— Я только что
звонил в радаорубку.

На Вэллери снова повеяло ужасом. Чуть ли не с отчая-
нием в голосе он произнес:

— Всякий может ошибиться. Возможно, виной тому
было неведение, а не злой умысел.

— Неведение! — Усталости в голосе Ральстона как не
бывало. Он сделал два быстрых шага вперед.— Неведение,
вы говорите!. Я сам сдал ему эти предохранители, сэр,
когда поднялся на мостик. Я спросил вахтенного офицера,
а Карслейк заявил, что вахтенный офицер он. Я не знал,
сэр, что вахтенный — командир артиллерийской части.
Когда я предупредил его, что предохранители следует
вернуть только мне и никому другому, он сказал: «Надоела
мне твоя проклятая настырность, Ральстон. Я занимаюсь
своим делом, ты занимайся своим. Полезай наверх и твори
чудеса геройства». Он отдавал себе отчет, что делает, сэр.

Вырвавшись из рук старшего офицера, Карслейк бро-
сился к командиру. Вылезшие из орбит глаза побелели,
лицо исказила гримаса.

— Это ложь, сэр! Грязная, подлая ложь! — прошамкал
он, с трудом шевеля разбитыми губами.— Ничего подобно-
го я не говорил...

Слова его перешли в клохчущий визг: кулак Ральстона
обрушился на бормочущий, окровавленный рот Карслейка.
Пошатнувшись, тот грохнулся о палубу, отворив при этом
дверь в штурманскую рубку, и остался лежать бесформен-
ной грудой. Тэрнер и Гастингс тотчас кинулись к старшему
торпедисту и схватили его за руки, но Ральстон и не
пытался сопротивляться.

Несмотря на вой ветра, всем показалось, что на мостике
воцарилась мертвая тишина. Когда Вэллери заговорил,
голос его прозвучал безжизненно.

— Старпом, вызовите пару морских пехотинцев. От-
правьте Карслейка в каюту и пришлите к нему Брукса.
Гастингс...

— Слушаю, сэр.

— Отправьте торпедиста в лазарет, пусть ему сделают
перевязку и все, что полагается. Потом посадите на гаупт-
вахту. Приставьте часового. Понятно?

— Так точно, сэр.

В голосе Гастингса послышалось злорадство.

Вэллери, Тэрнер и артиллерийский офицер молча на-
блюдали, как два рослых солдата морской пехоты понесли
вниз Карслейка, все еще не пришедшего в себя, как
в сопровождении Гастингса ушел с мостика Ральстон.
Вэллери двинулся было следом, но, заслышав сзади голос
Итертона, замедлил шаг.

— Прошу прощения, сэр.

Вэллери даже не оглянулся.

— Поговорим потом, Итертон.

— Прошу вас, сэр. Это очень важно.

В голосе артиллериста прозвучало нечто такое, что
заставило Вэллери остановиться. Он нетерпеливо обер-
нулся.

— Я не о себе хлопочу, сэр. Не пытаюсь оправдаться.
Мне нет оправдания.— Он впился глазами в командира
корабля.— Когда Ральстон передавал предохранители
Карслейку, я стоял у входа в рубку акустика. Я слышал
каждое слово.

Лицо Вэллери словно окаменело. Он взглянул на Тэрне-
ра. Тот тоже напряженно ждал.

— Так ли было дело, как рассказывал Ральстон? — Не-
смотря на усилие Вэллери казаться спокойным, голос его
прозвучал хрипло, почти тревожно.

— Именно так, сэр,— едва слышно проговорил Итер-
тон.— До малейшей подробности. Ральстон сказал сущую
правду.

На мгновение закрыв глаза, Вэллери с усилием отвер-
нулся. Он не стал протестовать, почувствовав у локтя руку
Тэрнера, который помог ему спуститься по крутому трапу.
Не раз старина Сократ говорил, что он на собственной
спине тащит весь корабль. Он внезапно почувствовал всю,
до последней унции, тяжесть этого бремени.

Когда прибыл посыльный, Вэллери и Тиндалл сидели
в адмиральской каюте. Погруженный в думы командир
смотрел на свою нетроную тарелку. Тиндалл разгладил
радиограмму.

«Иду указанным курсом. Соблюдаю график. Волнение
умеренное. Ветер свежеет.

Адмирал откашлялся и продолжал:

— Рассчитываю прийти на место рандеву в указанный
срок. Коммодор конвоя Эф-Ар-77».

— Черт меня побери! Волнение умеренное, ветер све-
жий! Как, по-твоему, он в том же океане находится, будь
он неладен, что и мы, или как?

Вэллери едва заметно улыбнулся.

— В том-то и вопрос, сэр.

— В том-то и вопрос,— отозвался Тиндалл. Потом
повернулся к посыльному.

— Передайте следующее. «Идете навстречу сильному
шторму. Время и место рандеву остается без изменения.
Вы, возможно, запоздаете. Будем ждать на условленном
месте до вашего прибытия». Сформулировано достаточно
вразумительно, командир?

— Пожалуй, да, сэр. Радиомолчание?

— Да, разумеется. Прибавьте еще вот что: «Соблюдать
радиомолчание. Командующий 14-й эскадрой авианосцев».
Отправьте радиограмму немедленно, хорошо? Потом пусть
радист закроет вахту.

Дверь осторожно закрылась. Налив себе кофе, Тиндалл
взглянул на Вэллери, сидевшего напротив.

— Все еще думаете о том парне, Дик?

С едва заметной улыбкой Вэллери закурил сигарету.
И тотчас закашлялся.

— Прошу прощения, сэр,— произнес он. Помолчав не-
много, поднял глаза.— Какое безумное честолюбие выну-
дило меня стать г командиром крейсера! — проговорил он
невесело.

— Я тебе не завидую,— усмехнулся Тиндалл.— По-мо-
ему, я уже слышал подобные слова. Что же ты собираешь-
ся предпринять в отношении Ральстона, Дик?

— А что бы ты предпринял на моем месте? — спросил
в ответ Вэллери.

— Упрятал бы его за решетку до возвращения из
России. Посадил бы на хлеб и воду. Заковал в кандалы,
если хочешь.

— Ты никогда не умел убедительно врать, Джон,—
улыбнулся Вэллери.

— Угадал! — захохотал Тиндалл. У него потеплело на
душе. Втайне он был доволен Вэллери. Ричард Вэллери
очень, очень редко снимал с себя надетую им самим маску
официальности.

— Всякому известно: избить офицера флота его вели-
чества — это тяжкое преступление. Но если Итертон ска-
зал правду, то я только сожалею о том, что Ральстон не
произвел полную косметическую операцию на физиономии
этого негодяя Карслейка.

— Боюсь, что Итертон не лжет,— покачал головой
Вэллери.— Но вся беда в том, что военно-морской устав
(до чего пришлась бы по вкусу эта фраза Старру!)... устав
требует, чтобы я наказал жертву преступления, а не пре-
ступника, едва не убившего ее!

Он умолк, сотрясаемый новым приступом кашля. Тин-
далл отвернулся, чтобы Вэллери не увидел печали на его
лице, не видел жалости и гнева, который он испытывал при
мысли о том, что Вэллери — этот рыцарь без страха и
упрека, самый порядочный человек и самый верный друг,
какие только у него были,— тает, возможно, умирает у него
на глазах из-за слепоты и бессердечности штабной крысы,
засевшей в Лондоне, за две тысячи миль отсюда.

— ...Этого бедного юношу,— продолжал наконец Вэл-
лери,— который потерял мать, брата и трех сестер... По-
моему, отец его где-то плавает.

— Как насчет Карслейка?

— Я поговорю с ним завтра. Мне бы хотелось, сэр,
чтобы вы присутствовали при этом разговоре. Я сообщу
ему о том, что он останется на корабле лишь до возвраще-
ния в Скапа-Флоу. Там я его спишу с крейсера... Не думаю,
чтобы он захотел предстать перед трибуналом, даже в
качестве свидетеля,— прибавил он сухо.

— Конечно, не захочет, если он в здравом уме,— согла-
сился Тиндалл.— А ты уверен, что он действительно в
своем уме? — нахмурился он, пораженный внезапной
мыслью.

— Карслейк?..— Вэллери помолчал в нерешительно-
сти.— Да. Я в этом уверен, сэр. Во всяком случае, он был
в своем уме. Но Брукс в этом не слишком уверен. Он
говорит, что он ему нынче вечером что-то не понравился.
По мнению Брукса, с Карслейком творится что-то нелад-
ное. А в этих экстремальных условиях самые незначитель-
ные отклонения от нормы вырастают до невероятных раз-
меров.— Вэллери улыбнулся.— Хотя Карслейк вряд ли
считает отклонением от нормы совершенное дважды пося-
гательство на его достоинство и личность.

Тиндалл кивнул.

— Надо будет присмотреть за ним... О проклятие!
Когда же прекратится эта болтанка! Полчашки опрокинул
.на скатерть. Влетит мне от Спайсера.— Он взглянул в
сторону буфетной.— Девятнадцать лет, а настоящий ти-
ран... Я-то думал, мы окажемся в защищенной гавани, Дик.

— По сравнению с тем, что нам предстоит, это и есть
защищенная гавань! — Он наклонил голову, прислушиваясь
к завыванию ветра.— Узнаем, что скажет о погоде си-
ноптик.

Протянув руку к телефону, он попросил оператора
соединить его с центральным постом управления огнем.
Обменявшись несколькими фразами, положил трубку.

— С центрального доносят, что анемометр крутится
как бешеный. Скорость ветра достигает восьмидесяти уз-
лов. По-прежнему дует норд-вест. Температура без измене-
ния, десять градусов ниже нуля.— Он поежился.— Десять
градусов! — Потом внимательно взглянул на Тиндалла.—
Барометр показывает 27,8.

— Что, что?

— Давление 27,8 дюйма. Так мне доложили. Невероят-
но, но факт.— Вэллери взглянул на ручные часы.— Пора
идти на соединение с конвоем, сэр.. Сложный же способ
самоубийства мы с вами выбрали.

С минуту оба помолчали. Молчание прервал адмирал
Тиндалл, отвечая на мучивший обоих вопрос.

— И все-таки нужно идти, Дик. Кстати, наш бесстраш-
ный мореход, лихой кап-три Орр вздумал увязаться за
нами со своим «Сиррусом»... Пусть попробует, что это за
мед. Узнает почем фунт лиха.

В 20.20 все корабли эскорта закончили прием топлива.
Подрабатывая машинами, они с огромным трудом удержи-
вались на месте: столь свирепо дул ветер. Однако, пока суда
находились в сравнительной безопасности, все-таки не
в открытом море. Командиры кораблей получили приказ
сниматься с якоря, когда шторм поутихнет. Поврежденно-
му «Дефендеру» вместе с его эскортом следовало идти
в Скапа-Флоу, остальным кораблям эскадры — к месту
рандеву с караваном, находившемуся в ста милях по
пеленгу ост-норд-ост. Был отдан приказ о радиомолчании.

В 20.30 «Улисс» й «Сиррус» легли на курс ост. Вдогонку
замигали сигнальные фонари, желая счастливого плавания.
Адмирал Тиндалл принялся браниться (корабли эскадры
нарушали приказ о затемнении), но потом, сообразив, что
кроме них самих ни одна живая душа не увидит эти
вспышки, вежливо поблагодарил оставшихся за пожелания
удачи.

В 20.45, еще не успев выйти из-под прикрытия оконеч-
ности полуострова, «Сиррус» получил основательную треп-
ку: похожие на горные хребты волны обрушивались на
корабль; с полубака и главной палубы скатывались целые
лавины воды, и в темноте «Сиррус» походил не столько на
эсминец, сколько на всплывающую на поверхность суб-
марину.

В 20.50 с «Улисса» заметили, что «Сиррус» сбавил ход
и жмется к берегу, как бы ища укрытия. Одновременно
замигал шестидюймовый сигнальный прожектор эсминца:
«Перекосило водонепроницаемые двери. Носовую башню
заклинило. Заливает втяжные вентиляторы котельной лево-
го борта». Орр, командир «Сирруса», отчаянно бранился.
Он до смерти обиделся, когда прочитал последний семафор
с «Улисса»: «Это тебе урок. Сейчас же беги домой. Тебе
еще рано играть с большими мальчиками». Проглотив
пилюлю, Орр просемафорил в ответ: «Приказ понял. Я еще
покажу вам, когда вырасту». Потом круто развернул «Сир-
рус» на обратный курс и, благодаря в душе Бога, повел
корабль в сторону закрытого рейда. На флагмане его почти
сразу же потеряли из виду.

В 21.00 «Улисс» вошел в Датский пролив.

Глава 6

Во вторник ночью

То был самый страшный шторм за всю войну. Без
всякого сомнения, если бы данные о нем были представле-
ны в Адмиралтейство, то выяснилось бы, что это самый
свирепый шторм, самая жуткая конвульсия природы из
всех, зарегистрированных за период, в течение которого
Адмиралтейство регулярно собирало подобного рода сведе-
ния. Ни одному из самых бывалых моряков «Улисса» —
даже тем, кто обшарил все уголки земного шара,— не
приходилось на своем веку видеть хотя бы нечто отдален-
но похожее на эту бурю.

Каким образом выдержал «Улисс» слепую ярость пер-
вой атаки, одному Богу известно. Мощный вихрь подхватил
носовую часть корабля и, повернув его на 45 градусов,
швырнул корабль набок в то самое мгновение, когда он
начал буквально падать вниз, скользя по головокружитель-
ному склону исполинской водяной горы. «Улисс» ударился
о подошву этой горы с такой страшной силой, что корпус
его затрясся всеми листами обшивки, каждой заклепкой.
Вибрация длилась целую вечность, и в течение всего этого
времени стальная коробка крейсера испытывала чудовищ-
ные нагрузки, не предусмотренные никакими кораблестро-
ительными стандартами. Металл гнулся, но не лопался.
Каким-то чудом крейсер держался на плаву, но минуты его,
казалось, сочтены. Он лежал на правом борту, едва не
черпая воду. А гигантская, выше мачт крейсера, новая
волна, находившаяся в полумиле, уже ринулась с ревом
в сторону беззащитного корабля.

Спасателем «Улисса» оказался «дед». «Дед», известный
также под прозвищем «Персил», а официально старший
инженер-механик Додсон, как всегда, облаченный в бело-
снежный комбинезон, находился на командном пункте
машинного отделения в ту самую минуту, когда сверхъесте-
ственной силы вихрь подхватил корабль. Додсон не знал,
что именно произошло. Не знал, что корабль неуправляем,
что никто из находившихся на мостике не успел оправить-
ся от первого оглушительного удара. Не знал, что старши-
на-рулевой, отлетев в дальний угол рулевой рубки, потерял
сознание, что его помощник, еще совсем мальчик, перепу-
гавшись до смерти, не решался схватить бешено вращаю-
щийся штурвал. Но он знал, что «Улисс» круто кренится,
почти ложится на воду, и догадался, в чем дело.

Он принялся кричать в переговорную трубу, соединяв-
шую машинное отделение с мостиком, но никто не ответил.
Показав на приборы управления левой машиной, он заорал
в самое ухо вахтенному механику: «Малый ход!», а сам
прыгнул к маховику правой машины.

Опоздай он секунд на пятнадцать, кораблю пришел бы
конец. Однако, прибавив оборотов правому винту, он успел
развернуть корабль носом к несшейся с ревом водяной
горе. Корма крейсера погрузилась до самых поручней,
а киль, обнажившись на добрый десяток метров, повис над
бездонной пропастью. Когда корабль устремился вниз,
вонзаясь в стену воды, корпус его потряс новый удар.
Полубак исчез под поверхностью моря, волны перехлестну-
ли через носовую орудийную башню. Но крейсер снова
встал наперерез волне. И в ту же минуту «дед», дал знак
механику увеличить обороты, а сам повернул маховик
в прежнее положение.

В нижних помещениях корабля царил невообразимый
хаос. Сорванные с мест стальные шкафы ерзали по кубри-
кам в самых различных направлениях. Накладки и замки
лопнули, и содержимое рундуков вывалилось на палубу.
Койки сброшены с сеток, помещения усыпаны осколками
битой посуды. Повсюду, словно после чудовищного погро-
ма, ломаные столы, табуреты, а вперемежку с ними — кни-
ги, листки бумаги, чайники, котелки и прочая утварь. Среди
этого немыслимого беспорядка кричали, бранились испу-
ганные, измученные люди. Одни пытались подняться на
ноги, другие опустились на колени, третьи просто сидели,
иные лежали пластом.

Начальник корабельной медицинской службы Брукс
и лейтенант Николлс, которым помогал энергичный, не
знающий устали корабельный священник, буквально сби-
лись с ног. От старого моряка, старшего санитара Джонсо-
на, не было никакого проку: он, видно, укачался. Почему
так случилось, никто не знал; вероятно, существует какой-
то предел человеческой выносливости.

Раненых приносили в лазарет целыми пачками — по
десять, двадцать человек. Вереница эта тянулась всю ночь,
пока «Улисс» боролся за свою жизнь, и тесное помещение
переполнилось до отказа. Вскоре и кают-компания стала
походить на полевой госпиталь. Ушибы, резаные раны,
вывихи, сотрясение мозга, переломы — с какими только
больными не приходилось заниматься в эту ночь измучен-
ным врачам. К счастью, серьезных увечий было немного:
за четыре часа в лазарете появилось всего девять «лежа-
чих» пациентов. Чтобы освободить место для раненых,
отчаянно бранившегося Райли, а вместе с ним и его
дружков бесцеремонно вышвырнули.

Около 23.30 Николлса вызвали к штурману. То и дело
падая из-за дикой качки, молодой врач наконец добрался
до каюты больного. У Карпентера был совсем убитый вид.
Внимательно оглядев его, Николлс заметил глубокий без-
образный шрам на лбу и распухшую лодыжку, выглядывав-
шую из-под марсианского скафандра штурмана. Дело пло-
хо, но не так уж безнадежно, как можно предположить,
судя по несчастному, встревоженному лицу Капкового,
усмехнулся про себя Николлс.

— Ну, Гораций,— произнес он неприветливо.— Что та-
кое стряслось? Опять нализался?

Его благородие жалобно застонал.

— Спина, Джонни,— пробормотал он и лег на койку
вниз лицом.— Взгляни, а?

Лицо у Николлса изменилось. Шагнув, было, вперед, он
остановился.

— Как же я это сделаю,— воскликнул он раздражен-
но,— если на тебе этот дурацкий комбинезон, будь он
неладен!

— Ия про то же! — озабоченно подхватил Эндрю.—
Меня о прожекторный пульт ударило. А там разные руч-
ки, острые детали. Он разорван? Поврежден или порезан?
А швы, они...

— Господи Боже! Неужели ты хочешь сказать...— не-
доверчиво проговорил Николлс, опускаясь на рундук.

— Выходит, он цел? — с надеждой посмотрел на него
Капковый мальчик.

— Конечно, цел! Но если тебе понадобился портняжка,
какого же ты дьявола...

— Довольно! — Бойко вскочив, штурман сел на край
койки и предостерегающе поднял руку.— И для вас, кос-
топравов, работенка найдется.— Он показал на кровоточа-
щий лоб.— Заштопай-ка меня, только поживей. Без такого
специалиста, как я, на мостике не обойтись... Я единствен-
ный человек на корабле, который знает, где мы на-
ходимся.

— Ну и где же? — усмехнулся Николлс, держа в руках
тампон.
— Не знаю,— признался Капковый.— Потому-то и на-
до спешить... Но зато я знаю, где я находился! У себя
дома, в Хенли. Я тебе рассказывал?..

...Лейтенант Николлс с трудом сбросил с себя путы
тяжелого сна. Медленно, нехотя разлепил веки. «Улисс»
по-прежнему отчаянно качало; палуба уходила из-под ног
с такой стремительностью, что дух захватывало. Николлс
увидел наклонившегося над ним Капкового мальчика. Лоб
штурмана был обмотан бинтом, вся остальная часть лица
была в пятнах крови. Вид у Карпентера был отвратительно
жизнерадостный.

— Вставать, вставать, довольно спать и так далее...—
усмехался Карпентер.— Как мы себя сегодня чувству-
ем? — произнес он дурашливым голосом. Отпрыск знатно-
го рода, лейтенант Карпентер не слишком-то уважал про-
фессию врача.

— В чем дело, Энди? — вытаращил на него сонные
глаза Николлс.— Случилось что-нибудь?

— Что может случиться, когда на мостике господа
Кэррингтон и Карпентер? — заносчиво проговорил Капко-
вый мальчик.— Не желаешь ли подняться наверх, посмот-
реть, как делает свое дело Кэррингтон? Он собирается
развернуть корабль на обратный курс. А в такой заварушке
дело это нешуточное!

— Так ты меня затем только и разбудил?

— Братец, ты все равно оказался бы на палубе при
повороте корабля на другой курс... Только, пожалуй, со
сломанной шеей. Ко всему, Джимми, требуется твоя по-
мощь. Ему нужны толстые стекла, а их у тебя в лазарете
навалом. Однако, как я убедился, лазарет закрыт,— приба-
вил он без стеснения.

— Но к чему они... эти стекла?

— Пойдем, сам увидишь,— предложил Капковый
мальчик.

Забрезжил жуткий, зловещий рассвет — достойный
эпилог кошмара. Над кЬраблем, едва не задевая за мачты,
проносились какие-то белесые полосы, но в вышине небо
было чистым. По-прежнему огромные волны стали гораздо
короче и круче. Машины работали на малых оборотах,
лишь бы крейсер слушался руля. Несмотря на это, шедший
против волны «Улисс» нещадно трепало. Ветер, скорость
которого уже достигала пятидесяти узлов,— дул ровно.
И все-таки, едва Николлс вышел на палубу, вихрь обжег
ему легкие, ослепил льдом и студеным ветром. Поспешно
обмотав лицо шарфом, молодой врач стал наощупь подни-
маться на мостик. За ним, неся в руках куски толстого
стекла, следовал Капковый. Когда они взбирались по тра-
пу, из динамиков вырвалось что-то нечленораздельное. На
плохо освещенном мостике находились лишь Тэрнер и
Кэррингтон, закутанные точно мумии. Глаза их были скры-
ты очками.

— Привет, Николлс,— прогудел старший офицер.—
Ведь это, кажется, он, не так ли? — Повернувшись к ветру
спиной, он сорвал с себя очки и в сердцах отшвырнул
прочь.— Ни черта не видно через эти хреновины... Эй,
первый, он притащил стекла.

Николлс пригнулся, чтобы спрятаться за нактоуз. В уг-
лу валялась груда очков, стеклянных щитков, противогаз-
ных масок. Он мотнул головой в их сторону.

— Это что, распродажа?

— Ложимся на обратный курс, док,— произнес Кэр-
рингтон. Голос его звучал спокойно, как всегда: в нем не
было и следа усталости.

— Но нам нужно видеть, что у нас по курсу. От этих же
хреновин, как выразился старпом, никакого проку. Они
мгновенно обледеневают. Не подержите ли стекло, вот
так... А вы протирайте, Энди.

Взглянув на огромные волны, Николлс содрогнулся.

— Простите мое невежество, но к чему нам вообще
куда-то поворачивать?

— Потому что очень скоро это будет невозможно,—
просто ответил Кэррингтон. Потом, усмехнувшись, доба-
вил: — Боюсь, предстоящий маневр сделает меня самым
непопулярным офицером на корабле. Мы только что
предупредили экипаж о повороте. Готово, сэр?

— В машинном отделении! На руле! Подготовиться
к повороту! Готово, первый.

Тридцать, сорок пять секунд, целую минуту Кэррингтон
неотрывно смотрел через стекло. У Николлса замерзли
руки. Капковый прилежно тер стекло. Потом раздалась
команда:

— Левая машина, средний ход!

Левая машина, средний ход! — эхом отозвался
Тэрнер.

— Право двадцать!

— Право двадцать!
Николлс рискнул взглянуть краешком глаза через пле-
чо. За долю секунды, прежде чем глаза его наполнились
слезами, он успел увидеть гигантский вал, ринувшийся
прямо на корабль, нос которого уже находился под углом
к фронту волны. Боже милостивый! Почему Кэррингтон не
дождался, пока она пройдет?

Огромная волна подбросила носовую часть крейсера
ввысь, безжалостно накренив корабль на правый борт,
и прошла под днищем. С судорожным усилием перевалив
через гребень, «Улисс» бешено устремился вниз, кренясь на
противоположный борт. Мачты — эти огромные обледенев-
шие деревья — описали гигантского радиуса дугу, а поруч-
ни левого борта погрузились в подошву нового вала.

— Левая, полный вперед!

— Левая, полный вперед!

— Право тридцать градусов!

— Право тридцать градусов!

Следующая волна, пройдя над кораблем, лишь выпря-
мила его. И тут Николлса осенило. Невероятно (поскольку
это невозможно было предвидеть), но Кэррингтон словно
знал, что между двумя встречными волнами должен обра-
зоваться участок сравнительно спокойной воды. Как он
догадался, что это произойдет, не знал никто, в том числе
и сам Кэррингтон. Но это был великий моряк, и чутье не
обмануло его. В течение пятнадцати или двадцати секунд
море представляло собой кипящую белую массу, где волны
сталкивались, сшибались меж собой. Такое, хотя и в
гораздо меньших масштабах, происходит при встрече мор-
ских течений и возле водопадов. Воспользовавшись относи-
тельным затишьем, «Улисс» беспрепятственно просколь-
знул среди валов. Затем на завершивший поворот корабль
ринулась новая волна высотой до самого ходового мостика.
Подойдя с траверза, .всей своей огромной тяжестью она
обрушилась на крейсер. Такого удара в ту ночь крейсеру
еще не приходилось получать. «Улисс» лег на борт, так что
поручни оказались под водой. Николлса сшибло с ног, и он
с размаху ударился о борт мостика. Стекло разлетелось
вдребезги. Он готов был поклясться, что в эту минуту
слышался смех Кэррингтона. Оправившись от удара, Ни-
коллс стал продвигаться к центру компасной площадки.

Но этим дело не кончилось. Швырнув «Улисс» в про-
пасть — крен достиг теперь 40 градусов,— гигантский вал
начал безжалостно топить корабль. Стрелка’ креномера
неумолимо ползла: сорок пять градусов, пятьдесят, пятьде-
сят три... Потом остановилась. Казалось, прошла целая
вечность. Моряки упирались ногами в борт, цепляясь за
неровности палубы, тупо осознавая, что случилось неиз-
бежное. Конец. Из такого крена «Улиссу» не уйти.

Тянулись долгие, как жизнь, секунды. Белые как полот-
но, Николлс и Карпентер бессмысленно глядели друг на
друга. Наклоненный под таким углом, мостик оказался
защищенным от ветра. Внезапно раздался голос Кэрринг-
тона. Он прозвучал спокойно, буднично и удивительно
отчетливо.	.

— Крен достигнет шестидесяти пяти градусов. Потом
корабль вернется на ровный киль,— произнес он, словно ни
в чем не бывало.— Не потеряйте свои шапки, господа. Вам
предстоит увидеть нечто любопытное.

Не успел он закончить, как «Улисс» вздрогнул, потом
сначала медленно, а затем с бешеной скоростью стал
крениться в обратную сторону, описывая дугу в девяносто
градусов, затем снова качнулся назад. Николлс снова очу-
тился в углу мостика. Но к тому времени поворот был
почти закончен.

Улыбаясь, успевший прийти в себя Капковый мальчик
тронул Кэррингтона за плечо:

— Не оглядывайтесь, сэр. Но дело в том, что мы
потеряли грот-мачту.

Он несколько преувеличивал, однако верхней части
мачты — футов в пятнадцать длиной — вместе с круговой
антенной радиолокатора действительно как не бывало.
Двойного удара, к которому прибавился вес льда, стеньга
не смогла выдержать.

— Обе машины — малый вперед! Прямо руль!

— Обе машины — малый вперед! Прямо руль!

— Так держать!

«Улисс» лег на новый курс.

Перехватив взгляд Николлса, Капковый кивнул в сторо-
ну первого офицера.

— Понял, что я хотел сказать, Джонни?

— Да,— спокойно произнес Николлс.— Я понял, что
ты хотел сказать.— Потом, широко улыбнувшись, приба-
вил: — В следующий раз, когда станешь что-либо утвер-
ждать, поверю тебе на слово. Доказательства твоей правоты
слишком вредны для моего здоровья!

Двигаясь с крупной попутной волной, «Улисс» стал
удивительно устойчивым на курсе. Ветер тоже перешел на
корму, и мостик словно по волшебству оказался защищен-
ным от шторма. Летевшие над кораблем клочья тумана
начали таять, они почти исчезли... Далеко на зюйд-осте по
безоблачному небосклону поднималось ослепительно белое
солнце. Долгая ночь кончилась.

Через час, когда ветер поутих, и скорость его уменьши-
лась до тридцати узлов, радарной установкой на западе
было обнаружено несколько кораблей. Спустя еще час
ветер и вовсе спал, шла лишь крупная зыбь. И тут на
горизонте показались хвосты дымков. В десять тридцать
в условленном месте в условленное время состоялось ран-
деву «Улисса» с конвоем из Галифакса.

Глава 7

В среду ночью

Тяжело переваливаясь с борта на борт, один за другим
подходили с веста суда конвоя. Огромная эта армада была
лакомым куском для любой «волчьей стаи». В караване
насчитывалось восемнадцать единиц: пятнадцать крупно-
тоннажных транспортов современной постройки и три тан-
кера водоизмещением по 16 000 тонн. Груз, который они
везли, был гораздо ценнее и нужнее, чем тот, какой когда-
либо видели античные триремы или испанские галеоны.
Они везли танки, самолеты, бензин. Что по сравнению
с этими сокровищами золото и драгоценные камни, шелка
и редчайшие пряности? Все это добро стоило по меньшей
мере десять или двадцать миллионов фунтов стерлингов,
в действительности же не имело цены.

Приветствуя «Улисс», проходивший между левой и
средней колонной конвоя, на палубах транспортов выстрои-
лись их экипажи. Торговые моряки изумленно разглядыва-
ли крейсер и благодарили Всевышнего за то, что этот
страшный шторм прошел стороной, не задев их. «Улисс»
представлял собой незабываемое зрелище: со сломанной
мачтой, без спасательных плотов, с туго надраенными
шлюпталями над осиротевшими кильблоками, при свете
утра он сверкал словно хрустальный. Свирепым вихрем
сдуло с палубы весь снег и отполировало лед, которым
покрыт был корабль, так, что он стал прозрачен и гладок,
точно атлас. На обеих скулах и на передней части над-
стройки алели огромные пятна: нашпигованный песком
ураганный ветер ободрал защитную окраску и нижние слои
краски, обнажив загрунтованный свинцовым суриком ме-
талл.

14-я эскадра авианосцев, вернее то, что от нее осталось,
находилась всего в двух милях. Поднявшись на мостик,
Тиндалл начал поминать всех святых: однако авианосца
и тральщика недосчитались. К Джеффрису, командиру
«Стерлинга», полетела сердитая депеша: «Почему не вы-
полнен приказ, куда подевались два корабля?»

«Стерлинг» замигал сигнальным фонарем. Тиндалл мол-
ча, с угрюмым лицом выслушал Бентли, читавшего ему
ответ. Выяснилось, что ночью у «Реслера» вышло из строя
рулевое управление. Несмотря на близость полуострова
Ланганес, шторм дал себя знать. В полночь, когда ветер
повернул к северу, буря еще больше рассвирепела. Хотя
«Реслер» и имел два винта, он почти перестал управляться.
Пытаясь сохранить свое место, он оторвался и из-за от-
сутствия видимости сел на банку Вейле. Произошло это во
время прилива, поэтому до сих пор судно не могло сняться.
На рассвете эскадра направилась к месту рандеву. Возле
потерпевшего бедствие авианосца остался лишь тральщик
«Игер».

После некоторого раздумья Тиндалл продиктовал ради-
ограмму «Реслеру», но, не рискнув нарушить радиомолча-
ние, распорядился задержать радиограмму и решил само-
лично выяснить обстановку. Ведь до «Реслера» каких-то
три часа ходу. Он просигналил «Стерлингу»: «Принять
командование эскадрой. Присоединюсь утром»,— и прика-
зал Вэллери повернуть на Ланганес.

Вэллери невесело кивнул и отдал необходимые распоря-
жения. Он был страшно расстроен и изо всех сил старался
не показать этого. Менее всего Вэллери заботился о самом
себе, несмотря на то, что знал (хотя никому бы не при-
знался в этом), что он тяжело болен. Усмехнувшись, он
подумал, что признаваться-то и незачем; его веселила
и трогала нарочитая небрежность, с какой офицеры пыта-
лись облегчить его бремя, проявить свою заботу о ко-
мандире.

Больше всего его заботил экипаж; люди были не в
состоянии выполнять простейшую работу при такой лютой
стуже, а не то что с боями вести корабль в Россию. Его
огорчили невзгоды, преследовавшие эскадру с той самой
поры, как корабли покинули Скапа-Флоу. Дурное предзна-
менование, так что Вэллери не питал никаких иллюзий
относительно того, какое будущее ожидает обескровленную
эскадру. Ко всему, его терзала мысль о судьбе Ральстона...

...К банке Вейле подошли в сумерках, но «Реслер»
обнаружили без труда, десять минут назад получив прибли-
зительные координаты. Хотя солнце уже зашло, приземис-
тый силуэт авианосца выделялся на багряном фоне закат-
ного неба, точно вырезанный из картона. Взлетная палуба
«Реслера» угрожающе наклонилась в сторону кормы, возле
которой, очевидно, стоя на якоре, находился «Игер». Море
было почти спокойно, шла лишь плавная зыбь.

Посылая тонкий, как игла, луч света, на «Улиссе»
застучал заслонкой сигнальный фонарь.

— Поздравляю! Насколько прочно сидите?

В ответ с мостика «Реслера» стал вспыхивать крохот-
ный огонек. Бентли читал вслух: «Сел носовой частью на
сто футов».

— Великолепно,— огорченно произнес Тиндалл.—
Просто великолепно. Спросите его, как рулевое управ-
ление.

Вскоре пришел ответ:

«Водолаз установил, что сломан баллер руля. Необхо-
дим доковый ремонт».

— Еще нелегче! — простонал Тиндалл.— Доковый ре-
монт! Спроси, какие меры приняты?

— «Все запасы топлива и воды перекачаны в кормовые
цистерны. Заведен якорь. «Игер» пытается снять нас с
мели. Дайте полный назад в двенадцать ноль-ноль — две-
надцать тридцать».

Тиндалл знал, что в это время прилив достигнет на-
ивысшего уровня.

За двадцать минут до полной воды «Реслер» начал
плавно сползать с мели. Боцман на баке «Улисса» сразу же
выбил чеку из скобы, крепившей буксирный конец, подан-
ный с «Игера», и крейсер, развернувшись на 180 градусов,
описал циркуляцию большого радиуса и оттащил авиано-
сец, не имевший хода, восточнее мели.

К часу «Реслера» словно не бывало. Он ушел в сопро-
вождении «Игера», готового в случае ухудшения погоды
взять авианосец на буксир. Стоявший на мостике «Улисса»
Тиндалл наблюдал, как исчезает во тьме «Реслер», идущий
зигзагом: командир авианосца пытался управляться с по-
мощью машин.

— Достанется им на орехи, пока доберутся до Скапа-
Флоу,— проворчал адмирал. Он продрог и чувствовал себя
так, как должен чувствовать командующий эскадрой, поте-
рявший три четверти всех своих авианосцев. Он тяжело
вздохнул и повернулся к Вэллери: — Как вы думаете, когда
догоним конвой?
Вэллери стал высчитывать. Но у Капкового мальчика
уже был готов ответ:

— В ноль восемь ноль пять,— проговорил он четко.—
При скорости двадцать семь узлов, если следовать рассчи-
танным мной курсом на соединение с кораблями.

— О Боже! — простонал Тиндалл.— Опять этот сосу-
нок! Дело в том, молодой человек, что нам необходимо
догнать конвой до рассвета.

— Да, сэр,— Капковый был невозмутим.— Я тоже так
полагал. Если идти другим, также предварительно рассчи-
танным мною курсом, при ходе тридцать три узла мы
настигнем конвой за полчаса до рассвета.

— Он тоже так полагал! Уберите его от меня! — неис-
товствовал Тиндалл.— Уберите, а не то я этого проклятого
штурманца...

Внезапно умолкнув, он с трудом слез со своего стула
и взял Вэллери под руку.

— Пойдем, командир. Спустимся вниз. Какого дьявола
две старые развалины вроде нас с тобой будут мешать
молодым?

Вслед за Вэллери он с усталой улыбкой ушел с мостика.

Едва на «Улиссе», как обычно перед рассветом, была
объявлена боевая готовность номер один, из серой мглы
возникли туманные очертания кораблей конвоя. До него
оставалось не более мили. На правой раковине двигался
«Блу Рейнджер». Не узнать его было невозможно. Шла
крупная, но довольно плавная волна, с запада дул легкий
бриз, температура опустилась чуть ниже нуля, на стылом
небе не было видно ни облачка. Часы показывали ровно
семь.

В 07.02 «Блу Рейнджер» был торпедирован. «Улисс»
находился в двух кабельтовых на правой раковине авианос-
ца. Те, кто стоял на мостике, ощутили удар воздушной
волны от двух взрывов, услышали, как они разорвали
тишину рассвета, и увидели, как над мостиком «Блу Рейн-
джера» и в кормовой его части вздыбились два огненных
столба. Секунду спустя все слышали нечленораздельный
вопль сигнальщика: он показывал куда-то вперед и вниз.
К кораблю мчалась еще одна торпеда. Она прошла по
корме авианосца, оставляя зловещий фосфоресцирующий
след, и скрылась в темных глубинах^ Ледовитого океана.

Вэллери прокричал команду в машинное отделение:
«Улисс», по-прежнему мчавшийся со скоростью двадцать
узлов, следовало круто повернуть в сторону, чтобы избе-
жать столкновения с потерявшим управление авианосцем.
Замигали три комплекта сигнальных фонарей и клотиковые
лампы, передавая кораблям конвоя шифрованные распоря-
жения: «Сохранять позицию». По телефону Маршалл
скомандовал старшему торпедисту подготовить к сбрасыва-
нию глубинные бомбы. Стволы орудий уже опускались
вниз, жадно вглядываясь в предательские воды. «Сиррусу»
приказ не стали передавать: вздымая буруны воды, он уже
мчался, едва различимый в полумраке, через строй конвоя
к предполагаемому местонахождению подлодки.

«Улисс» пронесся менее чем в сорока пяти метрах от
горящего авианосца. На такой скорости, при таком крене
и со столь близкой дистанции картина происходящего
казалась как бы смазанной. Можно было разглядеть лишь
клубы густого дыма и зловещие языки пламени, выделяв-
шегося на фоне еще темного неба, наклоненную взлетную
палубу, «Грумманов» и «Корсаров», катящихся, точно игру-
шечные, вниз, вздымая ввысь фонтаны ледяной воды, и
окатывая потрясенных жутким зрелищем наблюдателей.
Развернувшись на обратный курс, «Улисс» ринулся в атаку.

Через минуту на «Вектре», шедшей впереди конвоя,
замигал сигнальный фонарь: «Слышу эхо-сигнал, семьдесят
градусов правого борта. Сигнал усиливается».

— Подтвердить донесение,— кратко	распорядился

Тиндалл.

Едва начал стучать сигнальный фонарь «Улисса», как
«Вектра», прервав депешу, сообщила:

«Эхо-сигналы. Повторяю, эхо-сигналы. Справа по тра-
верзу, справа по траверзу. Дистанция сокращается, быстро
сокращается. Повторяю, слышу эхо-сигналы».

Тиндалл негромко выругался.

— Подтвердить семафор, выяснить характер цели.—
Повернувшись к Вэллери, прибавил.— Присоединимся к
«Вектре», командир. Началось. Волчья стая номер один,
причем немалая. По какому это праву она тут появи-
лась? — невесело пошутил он.— Хороша разведка у лордов
Адмиралтейства!

«Улисс» снова сделал поворот, держа курс на «Вектру».
Должно было развиднеться, но из-за того, что «Блу Рейнд-
жер» пылал гигантским факелом в той стороне горизонта,
где должно было взойти солнце, все вокруг погрузилось
в кромешную тьму. Авианосец, находившийся почти на
траверзе «Улисса», с каждой минутой приближался. При-

4 Маклин, т. 1

97
никнув к окулярам ночного бинокля, адмирал твердил: «Ах
вы, бедняги!»

Жить «Блу Рейнджеру» оставалось считанные минуты.
Корабль повалился на правый борт. Одна за другой с
треском рвались топливные цистерны, взрывались боепри-
пасы. Внезапно над морем разнесся грохот слившихся
воедино нескольких взрывов — глухих и мощных. Вся
средняя надстройка авианосца вместе с мостиком пошатну-
лась, застыла на мгновение, точно в раздумьи, потом вся
эта громада медленно, величественно рухнула в ледяную
тьму моря. Одному Богу известно, сколько человек, оказав-
шись в стальной ловушке, нашли свой последний приют на
дне Ледовитого океана. Это были счастливцы.

Находившаяся всего в двух милях «Вектра» круто ло-
жилась на зюйд. Увидев ее, Вэллери изменил курс, чтобы
выйти ей наперехват. Бентли, находившийся в дальнем углу
компасной площадки, что-то кричал. Вэллери покачал голо-
вой, но тут снова услышал настойчивый голос старшины
сигнальщиков. Перегнувшись через ветровое стекло, Бент-
ли, словно обезумев, показывал куда-то, и Вэллери тотчас
ринулся к нему.

Море горело. Отягощенное сотнями тонн мазута, оно
стало ровным и гладким и теперь походило на гигантский
ковер, над которым плясали языки пламени. Но в следую-

щее мгновение каперанг увидел нечто такое, что заставило
его содрогнуться, как от внезапной мучительной боли:
горящее море кишело людьми. Люди барахтались, отчаянно
размахивая руками. Не горстка, не несколько десятков,
а буквально сотни людей. Беззвучно крича, корчась в

страшных муках, они умирали от противоестественного

сочетания воды и пожирающего огня.

— Донесение с «Вектры», сэр,— проговорил Бентли.
Голос его звучал до ненормальности деловито.—«Сбрасы-
ваю глубинные бомбы. Слышу три, повторяю, три эхо-сиг-
нала. Прошу срочно оказать помощь».

Теперь ад

шт

«рал находился возле Вэллери. Услышав

голос Бентли, он долгим взглядом посмотрел на Вэллери,

перехватил его наполненный тоской взор, прикованный

к поверхности моря.

Для человека, очутившегося в. воде, нефть — сущее
бедствие. Она связывает его движения, жжет глаза, разры-
вает легкие и выворачивает наизнанку желудок, вызывая
мучительные, безудержные спазмы. Но горящая нефть —
это орудие дьявола, медленная, страшная смерть под
пыткой. Человек захлебывается, горит, он задыхается, по-
скольку пламя пожирает весь кислород над поверхностью
моря. И даже в суровой Арктике несчастному не суждена
милосердная смерть от холода, так как человек, пропитан-
ный нефтью, защищен от переохлаждения, и ему уготованы
бесконечные крестные муки, длящиеся до тех пор, пока
в страдальце не погаснет жизнь. Все это Вэллери сознавал.

Сознавал он и также и то, что если бы «Улисс»,
озаренный пламенем авианосца, застопорил ход, это для
него означало бы гибель. Подойти к кораблю справа, поло-
жив руль на борт в случае, если бы даже нашлось время
и место на корабле для того, чтобы подобрать гибнущих
в огне людей? Будут потеряны драгоценные минуты, а за
это время подводные лодки успеют занять позицию для
торпедной атаки транспортов конвоя. Между тем главной
обязанностью «Улисса» было сберечь конвой. Все это
Вэллери понимал. Но в ту минуту он чувствовал себя
обязанным оставаться прежде всего человеком. Слева по
носу, возле самого «Блу Рейнджера» слой мазута был
особенно густ, огонь особенно силен, а людей особенно
много. Вэллери оглянулся на вахтенного офицера:

— Лево десять градусов!

— Есть лево десять.

— Прямо руль!

— Есть прямо руль.

— Так держать.

Секунд десять или пятнадцать, рассекая горящее море,
«Улисс» двигался к месту, где сгрудились сотни две людей,
понуждаемых каким-то атавистическим инстинктом дер-
жаться возле корабля. Задыхаясь, корчась в страшных
судорогах, они умирали в муках. На мгновение в самой
гуще людей, точно вспышка магния, взвился огромный
столб белого пламени, осветив жуткую картину, раскален-
ным железом врезавшуюся в сердца и умы людей, находив-
шихся на мостике,— картину, которую не выдержала бы
никакая фотопластинка: охваченные огнем люди — живые
факелы,— безумно колотили руками по воде, отмахиваясь
от языков пламени, которые лизали, обжигали, обугливали
одежду, волосы, кожу. Некоторые чуть не выпрыгивали из
воды; изогнувшись, точно натянутый лук, они походили на
распятия; другие, уже мертвые, плавали бесформенными
грудами в море мазута. А горстка обезумевших от страха
моряков, с искаженными, не похожими на человеческие
лицами, завидев «Улисс» и поняв, что сейчас произойдет,
в ужасе бросились в сторону, ища спасения, которое в
действительности обозначало еще несколько секунд агонии,
после чего смерть они восприняли бы как избавление.

— Право тридцать градусов!

Эту команду Вэллери произнес тихо, почти шепотом, но
в потрясенной тишине, воцарившейся на мостике, слова
прозвучали отчетливо.

— Есть право тридцать градусов.

Третий раз за последние десять минут «Улисс» менял
курс, не снижая бешеной скорости. При циркуляции на
полном ходу корма корабля не движется вслед за носовой
частью, ее как бы заносит в сторону, точно автомобиль на
льду; и чем выше скорость хода, тем значительнее это
боковое перемещение.-Разворачиваясь, крейсер всем бор-
том врезался в самую середину пожара, в самую гущу
умирающих трудной смертью людей.

Большинству из них маневр этот принес кончину —
мгновенную и милосердную. Страшным ударом корпуса
и силовых волн выбило из них жизнь, увлекло в пучину,
в благодатное забытье, а потом выбросило на поверхность,
прямо под лопасти четырех бешено вращающихся винтов...

Находившиеся на борту «Улисса» моряки, для которых
смерть и уничтожение давно стали смыслом всего их
существования, воспринимаясь с черствостью и циничной
бравадой (иначе они давно бы спятили),— эти люди, сжав
кулаки, без конца выкрикивали бессмысленные, бесполез-
ные проклятья и рыдали как малые дети. Рыдали при виде
жалких, обожженных лиц, исполнившихся радостью и
надеждой при виде «Улисса»,— лиц, на которых застыли
изумление и ужас: несчастные вдруг поняли, что сейчас
произойдет... В следующее мгновение вода сомкнется у них
над головой. С ненавистью глядя на «Улисс», несчастные,
обезумев, поносили его самой страшной бранью. Воздев
к небу руки, бедняги грозили побелевшими кулаками,
с которых капал мазут, и тут крейсер подмял их под себя.
Суровые моряки рыдали при виде двух молоденьких матро-
сиков: увлекаемые в водоворот винтов, те подняли большой
палец в знак одобрения. А один страдалец, казалось, слов-
но только что снятый с вертела — жизнь лишь каким-то
чудом еще теплилась в нем,— прижал обгорелую руку
к черному отверстию, где некогда был рот, и послал
в сторону мостика воздушный поцелуй в знак бесконечной
признательности. Но* больше всего, как ни странно, они
оплакивали весельчака, оставшегося самим собой и в мину-
ту кончины: подняв высоко над головой меховую шапку, он
почтительно и низко поклонился и погрузил лицо в воду,
встречая свою смерть.

На поверхности моря не осталось вдруг никого. До
странности неподвижный воздух был пропитан зловонным
запахом обугленного мяса и горящего мазута. Корма
«Улисса» проносилась почти в непосредственной близости
от черного навеса над средней частью авианосца, когда
в борт крейсера впилось несколько снарядов.

Три снаряда калибром 3,7 дюйма прилетели с «Блу
Рейнджера». Разумеется, никого из комендоров на борту
авианосца не осталось в живых: должно быть, от жары
взорвались капсюли боезарядов. Ударив в броню, первый
снаряд взорвался, не причинив вреда; второй разнес в щепы
шкиперскую, там, к счастью, никого не оказалось; третий,
пробив палубу, проник в низкочастотное помещение номер
три. Там сгрудилось девять человек: офицер, семь рядовых
и помощник старшего торпедиста Нойес. Смерть их была
мгновенной.

Несколько секунд спустя оглушительный, мощный
взрыв вырвал огромную дыру возле ватерлинии «Блу Рейн-
джера», и корабль медленно, устало повалился на правый
борт, взлетная палуба встала вертикально. Казалось, авиа-
носец умирал, удовлетворенный тем, что успел перед
смертью отомстить кораблю, погубившему его команду.

Вэллери по-прежнему стоял на сигнальном мостике,
перегнувшись через исцарапанное, ставшее матовым ветро-
защитное стекло. Голова безжизненно повисла, глаза за-
крыты. Его рвало кровавой рвотой. Кровь отливала злове-
щим багрянцем в рубиновом зареве гибнущего авианосца.
С беспомощным видом не зная, что предпринять, рядом
стоял Тиндалл. Больной мозг его словно оцепенел. Внезап-
но кто-то бесцеремонно отпихнул адмирала в сторону. Это
был Брукс. Прижав белое полотенце ко рту Вэллери, он
осторожно повел командира вниз. Все знали, согласно
боевому расписанию, старому врачу следовало находиться
в лазарете, но никто не посмел что-либо возразить.

В ожидании Тэрнера, находившегося на кормовом ко-
мандном пункте, Кэррингтон повернул «Улисс» на курс
сближения с конвоем. Через три минуты крейсер догнал
«Вектру», методически обшаривая море в поисках притаив-
шейся субмарины. Обнаружив гидролокатором лодку, оба
корабля дважды сбрасывали серии мощных бомб. На по-
верхность вспыло огромное жирное пятно нефти. Возмож-
но, то было попадание, а возможно, лишь уловка врага, но
в любом случае кораблям некогда было продолжать поиск.
Конвой находился в двух милях, под охраной лишь «Стер-
линга» и «Викинга», для того чтобы защитить суда от
массированного удара вражеских субмарин.

Не кто иной, как «Блу Рейнджер», спас конвой FR-77.
В здешних высоких широтах рассвет наступает бесконечно
медленно, но к этому времени стало достаточно светло,
и транспорты, которые шли, плавно покачиваясь на мерт-
вой зыби, четко выделялись на безоблачном горизонте.
О такой цели командир любой подлодки мог лишь мечтать.
Однако конвой был целиком закрыт от «волчьей стаи»,
находившейся южнее: легкий западный ветер относил гус-
той черный дым, поднимавшийся над горящим авианосцем
и стлавшийся над морем, образуя плотную, непроницаемую
завесу, которая закрывала южный фланг конвоя. Почему
лодки изменили своей обычной тактике утренних атак
с северной части горизонта с тем, чтобы цель оказалась
против восхода, объяснить трудно. Возможно, то был ма-
невр. Как бы то ни было, именно это обстоятельство
спасло конвой. А час спустя транспорты конвоя, подталки-
ваемые мощными ударами винтов, ушли далеко, оставив
«волчью стаю» позади. Скорость конвоя была настолько
велика, что, упустив добычу из лап, «волчья стая» уже не
могла настигнуть его.

Передатчик флагманского корабля выстукивал шифро-
ванную радиограмму в Лондон. Теперь нет смысла сохра-
нять радиомолчание, решил Тиндалл: враг знал координаты
конвоя с точностью до мили. Он мрачно усмехнулся,
представив ликование верховного командования германско-
го флота при известии, что конвой FR-77 остался без
всякой авиационной поддержки. Видно, не позднее чем
через час «Чарли» пожалует в гости.

В депеше сообщалось следующее:

«От командующего 14 эскадрой авианосцев начальнику
штаба флота, Лондон. Встретил конвой FR-77 вчера в
10.30. Погода крайне неблагоприятна. Тяжелые поврежде-
ния получили авианосцы «Дефендер», «Реслер».

Оба возвращаются на базу в сопровождении эскорта.

«Блу Рейнджер» торпедирован сегодня в 07.02, затонул
в 07.30. В составе охранения остались «Улисс», «Стер-
линг», «Сиррус», «Вектра», «Викинг». Тральщиков не имею.

«Игер» возвращается на базу, тральщик из Хвальфьор-
да не пришел к месту рандеву. Срочно необходима авиаци-
онная поддержка. Прошу отрядить боевую эскадру авиа-
носцев. При невозможности выслать эскадру прошу разре
шения вернуться на базу. Прошу ответить немедленно»

Текст можно было бы составить и в более удачных выра
жениях, размышлял Тиндалл, Особенно конец депеши
Звучит точно угроза и, пожалуй, способен взбесить вице-
адмирала Старра, который в своем малодушии усмотрит
в последних фразах лишнее доказательство того, что
«Улисс», как и сам Тиндалл, ни на что не пригодны...
Кроме того, вот уже два года — это началось еще до того,
как «Худ» был потоплен «Бисмарком»,— политика Адми-
ралтейства состояла в том, чтобы сохранять целостность
флота метрополии и не отряжать отдельные боевые едини-
цы — линейные корабли или авианосцы. Старые линкоры
были слишком тихоходны для участия в современных
морских операциях, а такие корабли, как «Рэмилиес» или
«Малайя», использовались лишь для сопровождения наибо-
лее важных атлантических конвоев. Лишь эти корабли
составляли исключение. Официальная же стратегия, по
существу, сводилась к тому, чтобы беречь флот метрополии
и подвергать риску конвои... В последний раз окинув взгля-
дом караван судов, Тиндалл со вздохом спустился на
палубу. «Да ну их к дьяволу,— подумал он,— сойдёт и
так». Если он понапрасну старался, отправляя депешу,
пусть и Старр, читая ее, потеряет не меньше времени.

Глава 8

В четверг ночью

За полдень перевалило совсем недавно, но, когда
«Улисс» стал сбавлять ход, над морем уже начинали сгу-
щаться серые арктические сумерки. Ветер стих, снова
повалил густой снег, а видимость не превышала и кабельто-
ва. Царила лютая стужа.

Группками по три, четыре человека офицеры и матросы
шли на ют. Измученные, продрогшие до костей, погружен-
ные в невеселые думы, они молчаливо шаркали подошвами,
сбивая носками башмаков пушистые комочки снега. Придя
на корму, беззвучно вставали позади командира или вы-
страивались в шеренги по правому борту, где симметрич-
ным полукругом подвешены были заснеженные койки...

Негромкий хрипловатый голос командира корабля
умолк. Закрыв молитвенник, Вэллери отступил назад. Над
кораблем печально прозвучал горн, эхо которого тотчас
умолкло, заглушенное снежной пеленой. Моряки застыли
в молчании. Возле приспущенного британского флага ле-
жало тринадцать тел, зашитых в парусину, с грузом, привя-
занным к ногам. Соскользнув одно за другим по доске, они
с глухим всплеском исчезли в пучине Ледовитого океана.
Несколько долгих секунд моряки стояли, не шевелясь.
Печальный ритуал погребения словно загипнотизировал
усталых людей,; позабывших про стужу и снегопад. Итер-
торн, простонав, рухнул, словно сноп, на палубу, но даже
это не вывело людей из оцепенения. Одни не замечали
жалкой фигуры, распростертой на снегу, другие смотрели
на него равнодушным взглядом. Николлсу пришла в голову
абсурдная мысль: ему вдруг показалось, что люди эти будут
стоять целую вечность — до тех пор, пока не застынет
мозг, кровь не свернется в жилах, а сами они не превратят-
ся в ледяные глыбы. Внезапно царушив гробовую тишину,
раздался пронзительный свист сигнала боевой тревоги,
разрезавший сгущающиеся сумерки.

Чтобы добраться до мостика, Вэллери понадобилось
целых три минуты. Он часто отдыхал, останавливаясь на
каждой третьей или четвертой ступеньке четырех трапов,
ведущих наверх, и все равно восхождение это отняло у него
последние силы. Бруксу пришлось чуть ли не на руках
внести его на мостик. Вэллери схватился за нактоуз;
обтирая покрытые пеной губы, он тяжело дышал; но глаза
его смотрели зорко и внимательно, как всегда, вглядываясь
в снежную круговерть.

— Обнаружена цель. Цель приближается. Курс посто-
янный, идет на сближение, скорость без изменения.

Голос в динамике звучал приглушенно, бесстрастно, но
четкая, спокойная интонация выдавала лейтенанта Боу-
дена.

— Хорошо, отлично! Мы его еще поводим за нос! —
Тиндалл повернулся к командиру. Его усталое, словно
измятое лицо сияло от радости. Перспектива боя всегда
воодушевляла Тиндалла.— Какая-то посудина движется
сюда с зюйд-зюйд-веста, командир. Господи Боже, что это
с вами? — воскликнул он, пораженный видом Вэллери.—
Брукс! В чем дело, черт побери?

— Попробуйте сами с ним поговорить,— свирепо про-
рычал Брукс и, хлопнув дверью, стал неуклюже спускаться
с мостика.

— Что с ним такое? — спросил Тиндалл, ни к кому не
обращаясь.— Неужели я опять в чем-нибудь виноват, будь
я проклят?
— Да нет же, сэр,— успокоил его Вэллери.— Я сам во
всем виноват. Не послушался доктора, и вот результат. Вы
что-то сказали?

— Ах да. Боюсь, начинается заваруха, командир.

Вэллери улыбнулся про себя, увидев, как краска удов-
летворения, радостного предвкушения битвы прихлынула
к щекам адмирала.

— Радарной установкой обнаружен надводный ко-
рабль. Крупнотоннажный, быстроходный, похоже, идет на
сближение.

— Разумеется, это не наш корабль? — проговорил
вполголоса Вэллери. Потом он неожиданно вскинул голову:

— Неужели же это...

— «Тирпиц«? — закончил за него Тиндалл. Потом, ре-
шительно мотнув головой, прибавил: — Я тоже сначала
так подумал. Но этого не может быть. Точно наседка со
своих цыплят, Адмиралтейство и командование ВВС глаз
с него не спускают. Пошевельнись он, нас бы давно извес-
тили... Возможно, это какой-то тяжелый крейсер.

.— Цель приближается. Курс прежний.— Голос Боуде-
на звучал четко и уверенно, казалось, что это говорит
спортивный комментатор.

— Скорость около двадцати четырех узлов. Повторяю,

скорость двадцать четыре узла.

Едва умолк Боуден, как ожил динамик радиорубки.

— На мостике! На мостике! Докладывает радиорубка.

Депеша со «Стерлинга» адмиралу. «Приказ понял. Выпол-

няю маневр».

—Превосходно, превосходно! Это от Джеффриса,—
объяснил Тиндалл.— Я дал ему по радио указание, чтобы
конвой повернул на норд-норд-вест. Тогда наш новоявлен-
ный друг пройдет мимо конвоя.

Вэллери кивнул.

— Далеко ли находится от нас конвой?

— Штурман! — крикнул Тиндалл и выжидательно от-

кинулся на спинку стула.

— В шести, шести с половиной милях.

Лицо Капкового мальчика было бесстрастно.

— Сдавать начал наш штурман,— с деланно сокрушен-
ным видом произнес Тиндалл.— Видно, сказывается на-
пряжение. Дня два назад он сообщил бы нам дистанцию
с точностью до ярда. Шесть миль, командир,— это доста-
точно далеко. Ему не обнаружить конвой. По словам
Боудена, он даже нас еще не обнаружил, а то, что он идет
курсом перехвата,— вероятно, просто случайность... На-
сколько я понимаю, лейтенант Боуден невысокого мнения

о возможностях немецких радарных установок.

— Я знаю. Надеюсь, он прав. Впервые этот вопрос
перестал носить чисто академический характер.— Прило-
жив к глазам бинокль, Вэллери смотрел на юг, но видел
лишь море да редеющую пелену снега.— Во всяком случае,

хорошо, что мы успели.

Тиндалл изумленно поднял кустистые брови.

— Странное дело, сэр,— помолчав, продолжал Вэлле-
ри.— Там, на корме, в воздухе, чувствовалось нечто таин-
ственное, зловещее. Мне стало что-то не по себе. Чувство,
которое я испытывал, походило на ужас. Снег, гробовая
тишина, мертвецы — тринадцать мертвецов... Могу пред-
ставить, каково было матросам, что они думали об Итерто-
не, о случившемся. Не знаю, чем бы все это кончилось,
если бы не...

— Дистанция пять миль,— прервал его голос из дина-
мика.— Повторяю, до цели пять миль. Курс и скорость

постоянные.

— Пять миль,— облегченно вздохнул Тиндалл, не лю-
бивший мудрствования.— Пора подразнить его, командир.
По расчетам Боудена,' мы скоро окажемся в зоне действия
его радара. Пожалуй, нужно повернуть на чистый ост. Со
стороны это будет выглядеть так, словно мы прикрываем
с тыла конвой, направляющийся к Нордкапу.

— Право десять градусов,— скомандовал Вэллери.

Крейсер, плавно выполнив поворот, лег на новый курс.
Обороты машин были уменьшены, и теперь ход «Улисса»

не превышал двадцати шести узлов.

Прошла одна минута, пять. Снова взревел динамик.

— Йа мостике! Докладывает радиометрист. Дистанция

не изменяется, цель ложится на курс перехвата.

— Превосходно! Великолепно! — Адмирал чуть не мур-
лыкал от удовольствия.— Мы его провели, господа. Он
проскочил мимо конвоя... Открыть огонь! Наводить по
радару!

Вэллери протянул руку к телефону, связанному с цент-
ральным постом управления огнем.

— Центральный? Ах, это вы, Кортни?.. Хорошо, отлич-
но... Что ж, действуйте.

Вэллери положил трубку и посмотрел на Тиндалла.

— Догадлив, как бес, этот юноша. Следит за целью уже
десять минут. Обе кормовые башни изготовлены к бою.
Стоит лишь нажать кнопку.

— Ничем не уступит нашему приятелю,— Тиндалл кив-
нул головой в сторону штурмана. Потом изумленно взгля-
нул на командира корабля.— Кортни? Вы сказали, Кортни?
А где же артиллерийский офицер?

— У себя в каюте, насколько мне известно. На юте он
упал в обморок. Он совершенно не в состоянии выполнять
свои обязанности...

— Не дай Бог никому оказаться на его месте. Могу
себе представить...

В эту минуту «Улисс» вздрогнул всем корпусом. Про-
звучав ударом огромного бича, грохот третьей башни заглу-
шил слова Вэллери, и снаряды калибра пять с четвертью
дюйма с визгом помчались в сумерки. Несколько секунд
спустя корабль снова вздрогнул: огонь открыла и четвертая
башня. После этого пушки стали бить поочередно, стреляя
одиночными выстрелами, через каждые полминуты. Бес-
смысленно расходовать боеприпасы, не видя падения сна-
рядов и не имея возможности корректировать огонь, но для
того, чтобы досадить врагу и отвлечь его внимание на себя,
этого было достаточно.

Снег поредел, снежная пелена теперь не закрывала
горизонт, а словно бы набрасывала на него легкую вуаль.
Небо на западе, расчистившись от облаков, осветилось
лучами заходящего солнца. Вэллери отдал приказание чет-
вертой башне прекратить огонь и зарядить орудия освети-
тельными снарядами.

Внезапно снегопад прекратился, и глазам наблюдателей
предстал расплывчатый силуэт — огромный и грозный.
В брызгах, взлетевших из-под форштевня вражеского ко-
рабля, сверкало зарево заката.

— Право тридцать! — резко скомандовал Вэллери.—
Полный вперед. Поставить дымзавесу.

Тиндалл одобрительно кивнул. В его планы отнюдь не
входило ввязываться в драку с немецким тяжелым крейсе-
ром, а то и карманным линкором... особенно на такой
близкой дистанции, каких-то четыре мили.

С полдюжины биноклей сверкнуло на мостике, пытаясь
опознать корабль противника. Но силуэт корабля, обра-
щенного диаметральной плоскостью к «Улиссу», на фоне
багрового неба был нечеток, как бы смазан, и классифици-
ровать его было трудно. Внезапно из самой середины
силуэта вырвался столб пламени; одновременно в небе
вспыхнул осветительный снаряд, залив беспощадно ярким
белым светом вражеский корабль, неожиданно ставший
голым и беззащитным.

Но беззащитность эта была лишь кажущейся. Заслы-
шав вой снарядов, которые, просвистев над их головами,
тяжело плюхнулись в море, впереди по курсу крейсера все,
кто находился на мостике, инстинктивно пригнулись. Все,
но только не Капковый мальчик.

— Крейсер класса «Хиппер», сэр,— определил он, ис-
коса взглянув на адмирала, который медленно выпрямился
в эту минуту.— Водоизмещение десять тысяч тонн, глав-
ный калибр — восемь дюймов, имеет на борту авиацию.

Тиндалл долгим, подозрительным взглядом посмотрел
на серьезное, без тени улыбки, лицо штурмана, но не
нашелся, что ответить, чтобы сокрушить этого всезнайку.
Башни немецкого крейсера изрыгнули клубы дыма.

— Тысяча чертей! — воскликнул Тиндалл.— Фрицы
времени не теряют. И метко стреляют, будь они прокля-
ты! — прибавил он с восхищением знатока, заметив, что
снаряды с шипением упали в кильватерную струю «Улис-
са», всего в полутораста футах от его кормы.— С двух
залпов взяли нас в вилку. А третьим накроют.

«Улисс» все еще катился вправо, из задней трубы его
валил черный дым. Вэллери выпрямился, схватил бинокль.
Над правым шкафутом вражеского крейсера, перед самым
мостиком, поднимались густые клубы дыма.

— Молодчина, Кортни,— воскликнул он.— Ну что за
молодчина!

— Молодец! — вторил ему Тиндалл.— Молодец, голуб-
чик! И все же, полагаю, нам не стоит выяснять с этим
господином отношения... Ага! Едва успели увернуться, гос-
пода! Чуть не задел, черт бы его побрал!

«Улисс», шедший почти точно на юг, пропал из виду
вражеского крейсера. Возле самой кормы его в море упало
несколько снарядов, один из них взорвался, вздыбив огром-
ный столб воды.

Было очевидно, что попадание во вражеский крейсер
ничуть не ослабило его огневую мощь: следующий залп
упал с недолетом в кабельтов. Теперь немец стрелял всле-
пую. Додсон, старший инженер-механик, старался вовсю:
жирный черный дым стлался над морем плотной, непрони-
цаемой стеной. Вэллери лег на обратный курс, потом, дав
полный ход, повернул на ост.

В течение двух последующих часов — в сумерках, а
потом и в темноте —«Улисс» играл в кошки-мышки с
крейсером класса «Хиппер». Он то вступал в перестрелку,
появляясь на короткое время, чтобы раззадорить врага, то
исчезал за дымовой завесой, которая с наступлением ночи
стала едва ли нужна. Все это время глазами и ушами
«Улисса» был радар, который ни разу его не подвел.
Наконец, решив, что конвою уже не грозит никакая опас-
ность, Тиндалл приказал поставить двойную дымовую заве-
су в виде гигантской буквы «U», и «Улисс» ушел на
зюйд-вест, сделав напоследок несколько выстрелов — не
столько на прощание, сколько для того, чтобы указать
направление своего отхода.
*

За какие-то шесть часов адмирал Тиндалл превратился
в измученного, дряхлого старика с изможденным, осунув-
шимся лицом. Его мучили угрызения совести и досада на
самого себя, граничившая с отчаянием. За эти немногие
часы его румяные щеки ввалились и поблекли, кожа стала
серой, как пергамент, налитые кровью усталые глаза запа-
ли. Казалось просто невероятным, чтобы в таком смелом,
бесстрашном, не знающем уныния человеке, бывалом моря-
ке, стоически переносившем любые Тяготы войны, в столь
короткий срок могли произойти столь разительные переме-
ны. Факт этот, тревожный сам по себе, оказал страшно
деморализующее влияние на матросов. А ведь каков поп,
таков и приход. Сравнение это поневоле приходило на ум
каждому.

Любой беспристрастный суд оправдал бы Тиндалла, не
начав даже следствия. Ведь он делал то, что, по его
мнению, было правильным, то, что сделал бы на его месте
любой начальник. Но Тиндалл предстал перед иным су-
дом — беспощадным судом собственной совести. Он не мог
забыть, что именно по его вине конвой ушел так далеко на
север, что именно он пренебрег официальным приказом
прорываться к Нордкапу, что именно там, где по словам
лордов Адмиралтейства, это может произойти, то есть на
широте семьдесят градусов, конвой наткнулся на огромное
скопище немецких субмарин — самую крупную «волчью
стаю» из всех, какие действовали в Арктике в продолжение
второй мировой войны.

«Волчья стая» нанесла удар в свой излюбленный час —
на рассвете и с излюбленной позиции — с норд-оста, то
есть оказавшись против восхода. Удар был нанесен жесто-
ко, умело и без лишнего риска. Эпоха капитан-лейтенанта
Прина и его знаменитых современников — эпоха лихих
подводников, эпоха личной находчивости и безграничной
отваги, давно, видно, миновала, а подводная лодка под
командованием Прина, потопленная эсминцем «Вулверин»,
давно покоилась со всем ее экипажем на дне моря.
Но взамен тактики индивидуальных атак немецкие
стратеги разработали гораздо более эффективную такти-
ку — тактику нападения одновременно нескольких волчьих
стай, действующих под единым командованием. Эти стаи
действовали методически, как заведенные, словно руко-
водствуясь определенной программой.

...«Адвенчурер» был торпедирован перед самым заходом
солнца. Три четверти экипажа и с ними двадцать моряков,
снятых с «Плантера», спаслись на шлюпках. Месяц спустя
у бесплодных, стылых берегов острова медвежий их обна-
ружил фрегат «Эшер». Три шлюпки, соединенные между,
собой перлинем, упорно продвигались к северу. Капитан,
прямой и неподвижный, сжимал высохшей рукой румпель,
вперив невидящий взгляд пустых глазниц в далекий, навеки
утраченный для него горизонт. Остальные сидели или
лежали в шлюпках, а один стоял, обняв мачту. Почернев-
шие от солнца губы моряков были растянуты в жуткой
улыбке. Вахтенный журнал лежал возле капитана. В нем
не было оставлено ни одной записи: в первую же но*п> все
замерзли. Командир фрегата, еще совсем молодой человек,
приказал оттолкнуть шлюпки от борта корабля и долго
смотрел им вслед, пока они не исчезли за горизонтом,
дрейфуя на самый край света к Ледовому барьеру. Ледовый
барьер — это край великого безмолвия, где царит перво-
зданный покой, тишина и вечный холод. Возможно, они
и поныне блуждают там — мертвецы, осужденные на веч-
ные скитания... Сколь жалкий конец, недостойный бесцен-
ного сосуда, заключающего высокий дух... Одобрило ли
Адмиралтейство действия командира фрегата, неизвестно.

Адмирал просчитался в главном — он не сумел разга-
дать диспозицию противника. Командир «волчьей стаи»
перехитрил его, но действительно ли Тиндалл не мог пред-
видеть этого, остается спорным. Излюбленный прием ко-
мандующего эскадрой поворачивать корабли в сторону
торпедной атаки был хорошо известен врагу. Хорошо из-
вестно было и то, что адмирал всегда находится на «Улис-
се», а «Улисс», корабль, единственный в своем роде, знали
командиры всех немецких подлодок. Они видели его лично
или на фотографиях. Кроме того, «волчьей стае» наверняка
сообщили, что именно «Улисс» является флагманом конвоя
FR-77, идущего в Мурманск. Тиндаллу следовало предви-
деть, предвидеть и предупредить встречный маневр, кото-
рый давным-давно должен был бы применить противник.

Пустившая ко дну «Кочеллу» субмарина была послед-
ней, а не первой в стае. Остальные расположились южнее
той лодки, что взвела капкан, и много западнее маршрута
конвоя, очутясь вне досягаемости гидролокатора... И когда
конвой повернул на запад, командиры подводных лодок,
сделав расчет торпедных треугольников, преспокойно жда-
ли, когда транспорта подставят свои борта под удар. Спо-
койный, точно мельничный пруд, океан был ультрамарино-
вого цвета, какой увидишь лишь на Средиземном море. От
ночной пурги не осталось и следа. Далеко на юго-востоке
из воды поднималось ослепительное солнце. Отлогие его
лучи сверкали серебром на поверхности Ледовитого океана,
и белые силуэты заснеженных судов резко выделялись на
фоне темного моря и неба. Погода была идеальной, если
допустить, что определением «идеальный» можно характе-
ризовать пролог к массовому убийству.

А поголовный разгром, гибель всего конвоя были бы
неизбежны, если бы не предупреждение, полученное в
самую последнюю минуту. Предупреждением этим моряки
конвоя были обязаны не радарной установке, гидролокато-
ру или какому-либо иному сверхсовременному техническо-
му устройству, а зорким глазам восемнадцатилетнего юно-
ши — матроса второго класса — да Богом ниспосланным
лучам восходящего солнца.

—- Господин каперанг! — закричал Крайслер голосом,
прерывающимся от невероятного волнения. Глаза его при-
льнули к окулярам мощного бинокля, укрепленному на
пульте управления прожекторной установки левого бор-
та.— Там, на юге, что-то сверкает, сэр. Блеснуло два раза.
Вон, вон, опять!

— Где, паренек? — закричал Тиндалл.— Ну, живее,
где?

Растерявшись, Крайслер забыл золотое правило наблю-
дателя: при докладе прежде всего сообщать курсовой угол
обнаруженной цели.

— Пятьдесят градусов левого борта, сэр!.. Нет, шесть-
десят левого борта... Теперь я потерял этот предмет из
виду, сэр.

Все, кто находился на мостике, направили свои бинокли
в указанном направлении. Но никто ничего не увидел.
Медленно во двинув колена подзорной трубы, одно и другое,
Тиндалл красноречиво пожал плечами.

— Возможно, он все-таки действительно что-то ви-
дел,— произнес после раздумья Капковый мальчик.—
А что, если это блеснул, вращаясь, перископ?

Тиндалл молча посмотрел на него ничего не выражаю-
щим взглядом, потом отвернулся и уставился вдаль. Он
показался Карпентеру каким-то совсем не похожим на
себя. Лицо адмирала словно окаменело. Лицо человека,
отвечающего за судьбу двадцати судов и пяти тысяч душ,
человека, который уже принял однажды ошибочное ре-
шение.

— Вон, вон, опять сверкнуло! — раздался вопль Крайс-
лера.— Блеснуло два раза, нет, три! — Вне себя от возбуж-
дения, словно в каком-то безумном танце, он неистово
прыгал на месте.— Я их видел, сэр, видел, видел. Прошу
вас, поверьте мне!

Тиндалл круто повернулся к нему. Десять долгих се-
кунд он смотрел на юношу. Тот, оставив бинокль, схватил-
ся за дверцу и тряс ее в отчаянии; умоляюще глядя на
адмирала. Внезапно решившись, Тиндалл скомандовал: —
«Лево на борт, командир! Бентли, сигнал конвою!»

На основании никем не подтвержденного донесения
восемнадцатилетнего юноши суда и корабли конвоя FR-77
стали медленно, чересчур медленно поворачивать к зюйду.
Внезапно море словно ожило: к кораблям конвоя неслись
три, пять, десять торпед... За тридцать секунд Вэллери
насчитал тридцать торпед. Установленные на малую глуби-
ну, страшные сигары оставляли на похожей на стекло
поверхности моря зловещий, матово выделявшийся пенис-
тый след. Тая, след этот походил на летящую смертонос-
ную стрелу. Средние торпеды шли параллельно, а на вос-
точном и западном флангах расходились веером, выпущен-
ные с расчетом поразить все корабли конвоя. Это было
фантастическое зрелище: никто из моряков за всю свою
жизнь не видел ничего даже отдаленно похожего.

В мгновение ока все смешалось. Подавать сигналы было
некогда. Каждому кораблю следовало самому позаботиться
о своей судьбе. Смятение усугубилось из-за того, что
транспорта, находившиеся в середине конвоя и в крайних
кильватерных колоннах, еще не успели заметить мчащихся
к ним торпед.

Спастись всем было невозможно: слишком кучно шли
торпеды. Первым подбили «Стерлинг». Когда, казалось,
крейсер оказался вне опасности, поскольку ушел далеко
вперед, когда торпеды шли гуще всего, корабль покачнулся,
словно от удара невидимого молота, круто развернулся
и понесся на восток. Над кормой его поднимались густые
клубы дыма. «Улисс», находившийся в умелых руках, раз-
вернулся буквально на пятачке, маневрируя рулем и мощ-
ными машинами, и проскользнул в невероятно узкий кори-
дор между четырьмя торпедами: обе пары прошли не далее,
112
чем в нескольких ярдах от его бортов: удача по-прежнему
сопутствовала крейсеру. Быстроходные эсминцы, чрезвы-
чайно маневренные, безукоризненно управляемые, подпры-
гивая на волнах, с презрительной небрежностью обошли
торпеды и очутились в безопасности. Затем, дав полный
ход, ринулись на зюйд.

Огромные, неуклюжие и сравнительно тихоходные тор-
говые суда оказались не столь везучими. Два судна, нахо-
дившиеся в левой кильватерной колонне — танкер и транс-
порт — получили попадания, однако, лишь содрогнувшись
от страшного удара, оба, словно заколдованные, продолжа-
ли идти. Но крупнотоннажный транспорт, шедший следом,
постигла иная участь. В судно это, груженное танками,
закрепленными в трюмах и на палубе, в течение трех
секунд ударило три торпеды. Ни дыма, ни пожара, ни
живописного детонационного взрыва не было: насквозь
изрешеченный, разодранный от кормы до форштевня,
транспорт затонул быстро и тихо, держась на ровном киле,
увлекаемый ко дну страшной тяжестью металла. У тех, кто
находился в помещениях, не было ни малейшего шанса
спастись.

«Бель Иль», купец, шедший в средней колонне, получил
попадание в среднюю часть корпуса. Раздалось два взрыва
(возможно, в судно ударили две торпеды), и на транспорте
вспыхнул пожар. Спустя всего несколько секунд он сильно
накренйлся на левый борт; крен увеличивался на глазах.
Вот уже скрылись под водой поручни; вельботы, приспу-
щенные на вываленных шлюп-балках, едва не касались
поверхности моря. Десятка полтора моряков, скользя и
спотыкаясь, бежали по наполовину залитой водой наклон-
ной палубе к ближайшей шлюпке. Они принялись остерве-
нело рубить фалинь, крепивший шлюпку, потом, карикатур-
но суетясь, кинулись в нее. Высвободившись из-под погру-
зившихся шлюп-балок, люди схватили весла и начали
яростно отгребать от тонущего судна. От начала до конца
этого эпизода не прошло и минуты.

Полдюжины мощных ударов весел, и моряки отошли на
безопасное расстояние от тонущего судна; еще два рыв-
ка — и шлюпка попала прямо под форштевень «Уолтера
А. Бэдделея», транспорта, тоже нагруженного танками,
который шел справа от «Бель Иля». Великолепное мастер-
ство капитана, спасшее «Бэдделея» от столкновения с
«Бель Илем», тут оказалось бессильно; крохотное суденыш-
ко хрупнуло точно скорлупка, выбросив в ледяную воду
кричащих в ужасе людей.
При виде окрашенного шаровой краской громады «Бэд-
делея», быстро надвигавшегося на них, моряки, яростно
работая руками, поплыли прочь. Тяжелую полярную одеж-
ду с них стащило сопротивлением воды. В подобные мину-
ты голос разума не слышен: этим людям даже не пришло
в голову, что если они увернутся от разящего винта «Бэдде-
лея», то все равно закоченеют насмерть в студеной воде
Ледовитого океана. Но погибли они не под ударами лопас-
тей винта и не от холода. Люди еще барахтались, тщетно
пытаясь выбраться из страшного водоворота, когда в корму
«Бэдделея», возле самого баллера руля, врезались одновре-
менно две торпеды.

Для человека, оказавшегося в непосредственной бли-
зости от подводного взрыва, нет ни тени надежды уцелеть.
Действие такого взрыва страшно, отвратительно, потрясаю-
ще; представить себе его не в силах ничье воображение.
Даже видавшие виды врачи-патологи с трудом могут заста-
вить себя взглянуть на то, что некогда было человеческим
существом... Но для этих бедняков, как часто случается
в Арктике, смерть была не злом, а благом, ибо умерли они
мгновенно, без мук.

У «Уолтера А. Бэдделея» взрывом оторвало почти всю
кормовую часть корпуса. В огромную, как туннель, пробои-
ну, разом хлынули сотни тонн воды, ломая перекошенные
взрывом водонепроницаемые двери котельно-машинного
отделения и неумолимо увлекая судно в жадную пучину
Ледовитого океана. Вот уже поручни юта, словно в привет-
ствии, коснулись поверхности воды. На мгновенье судно
точно застыло в воздухе. Затем в утробе его раздался
глухой взрыв — оглушительный, зловещий рев вырвавшего-
ся на свободу сжатого пара и под конец в минуту, когда
судно встало на дыбы, послышался адский грохот сорвав-
шихся с фундаментов тяжелых котлов. Изуродованная
корма почти тотчас же стала погружаться все глубже
и глубже, затем вовсе скрылась под водой. Носовая
же часть судна задралась вверх. Угол наклона ее увеличи-
вался фут за футом. Корма оказалась уже на глубине ста
или двухсот футов, а нос поднялся ввысь, к голубому небу,
удерживаемый на плаву заключенным в корпусе воздухом
объемом в полмиллиона кубических футов.

Лишь на четыре градуса палуба судна не достигла
отвесной линии, когда наступил конец. Определить угол
с такой точностью возможно было потому, что на «Улиссе»,
находящемся в полумиле, щелкнул затвор фотокамеры. Ее
сжимал в руках лейтенант Николлс.
Камеры, которая запечатлела незабываемое зрелище —
страшную в своей простоте картину тонущего судна, встав-
шего почти вертикально на фоне голубого неба. Картина
эта была необычна отсутствием деталей, если не считать
двух плоских предметов, нелепо повисших в воздухе. То
были тяжелые тридцатитонные танки, погруженные на
переднюю палубу. Сорвавшиеся, оборвав найтовы, с мест,
они падали вниз, чтобы обрушиться на среднюю надстрой-
ку, уже находившуюся в воде. На заднем плане фотогра-
фии видна была корма «Бель Иля» с обнажившимся винтом
и повисшим над безмятежной гладью моря кормовым фла-
гом торгового флота.

Несколько секунд спустя камеру из рук Николлса вы-
рвало и ударило о переборку. Объектив оказался разбитым
вдребезги, но пленка уцелела. Находившихся в спасатель-
ной шлюпке моряков охватила паника, и не зря: во втором
трюме «Бель Иля», рядом с которым возник пожар, нахо-
дилась тысяча тонн танковых снарядов... Разломанный
надвое, минуту спустя транспорт пошел ко дну; носовая
часть «Бэдделея», изрешеченная взрывом, плавно скользну-
ла вслед за ним.

Не успело стихнуть катившееся над морем эхо взрыва,
как его подхватила и пщырнула назад, как мяч, серия
донесшихся с юта глухих ударов. Менее чем в двух милях
от «Улисса» ослепительно белые в лучах утреннего солнца
«Сиррус», «Вектра» и «Викинг» рисовали на поверхности
моря замысловатый узор. С обоих бортов с кормовой
палубы они сбрасывали глубинные бомбы. Иногда то один,
то другой из кораблей совершенно исчезал из виду, скры-
тый гигантскими столбами воды и брызг, но когда огром-
ные эти грибы исчезали словно по волшебству, он появлял-
ся вновь.

Примкнуть к охотникам, утолить неистовую, первобыт-
ную жажду мести — таков был первый порыв Тиндалла.
Капковый мальчик украдкой наблюдал за ним, поражённый
обнаружившейся в адмирале жестокостью. Разглядывал
крепкий рот с поджатыми губами, искаженное лицо, побе-
левшее от ненависти и злобы, направленной, не в послед-
нюю очередь, и против самого себя. Неожиданно Тиндалл
скорчился на своем стуле.

— Бентли! Просигнальте «Стерлингу»: «Сообщите, ка-
кие имеет повреждения».

Отставший от «Улисса» на милю с лишним, «Стерлинг»,
круто повернув, догонял его со скоростью не менее двадца-
ти узлов.
— «Имею течь в отсеке сзади машинного отделения,—
читал Бентли ответ «Стерлинга».— Кладовые затопило
водой, но повреждения корпуса незначительные. Ситуация
под контролем. Заклинило привод рулевого управления.
Использую аварийное рулевое устройство. Все в порядке».

— Слава тебе, Господи! Просигнальте: «Примите ко-
мандование. Следуйте курсом ост». А теперь, командир,
поможем Орру разделаться с этими кровожадными псами!

— Сэр! — с тоской взглянул на адмирала Капковый
мальчик.

— Да, штурман! В чем дело? — отрывисто, нетерпеливо
произнес Тиндалл.

— Что вы скажете о первой подлодке? — осторожно
спросил Карпентер.— Она не далее, чем в миле к северу от
нас, сэр. Ие следует ли нам?..

— Тысяча чертей! — оборвал его Тиндалл. Лицо его
побагровело от гнева.— Уж не думаете ли вы учить ме-
ня? — Адмирал умолк и пристально поглядел на Карпенте-
ра.— Что вы мне сказали, штурман?

— Я говорю о лодке, что потопила танкер, сэр,— учти-
во произнес. Капковый.— Возможно, она перезарядила ап-
параты и находится в выгодной позиции для торпедной

атаки...

— Ах да, верно,— пробормотал Тиндалл. Проведя ла-

донью по глазам, он мельком взглянул на Вэллери. Но

командир «Улисса» в эту минуту отвернулся. Снова прошла
по усталым глазам ладонь. Тиндалл с улыбкой прибавил.—
Вы правы, штурман, совершенно правы.— Помолчав, при-
бавил: — Как всегда, черт вас побери!

На севере «Улисс» ничего не обнаружил. Субмарина,
пустившая на дно танкер и заманившая конвой в западню,
благоразумно убралась восвояси. Во время поиска лодки на

«Улиссе»

1ГП

усл

аали орудийные выстрелы. Из пушек «Сир-

руса» калибром 4,7 дюйма вырывался дым.

— Узнайте, что там стряслось! — раздраженно скоман-
довал Тиндалл. Капковый мальчик усмехнулся про себя:

еще не выдохся старик.

— «Вектра» или «Викинг» повредили или уничтожили
подводную лодку,— отвечал командир «Сирруса».— Со-
вместно с «Вектрой» мы потопили всплывшую подводную
лодку. Как ваши успехи?»

— «Как ваши успехи!» — взорвался Тиндалл.— До че-
го же нахален, мерзавец! «Как ваши успехи!» Когда вер-
немся в Скапа-Флоу, всучу этому наглецу Орру самый
дряхлый, самый занюханный тральщик... А все из-за вас,
штурман!

— Так точно, сэр. Виноват, сэр. Но, возможно, он лишь
хочет выразить вам свое сочувствие?

— А как вы смотрите на то, чтобы попасть на этот
тральщик штурманом? — с угрозой проговорил Тиндалл.

Карпентер удалился к себе в рубку.

Глава 9

В пятницу утром

Тиндалл увидел, что их окружает плотная стена тумана.
После того, как ночью выпал густой снег, температура
воздуха стала понемногу подниматься. Но потепления не
чувствовалось: от липких, ледяных полос тумана было еще
холоднее.

Он торопливо вышел на мостик, следом за ним — Вэл-
лери, Тэрнер, захватив каску, спешил на запасной команд-
нодальномерный пост. Протянув руку, Тиндалл остановил
его.

— В чем дело, старпом? — спросил он.— Кто стрелял?
Откуда?

— Не знаю, сэр. Похоже, снаряды летят откуда-то
с кормовых курсовых углов. Я, кажется, догадываюсь, кто
именно стрелял.— Он долгим, испытующим взглядом по-
смотрел на адмирала.— Наш вчерашний знакомец.

Резко повернувшись, Тэрнер стал поспешно спускаться
с мостика. Тиндалл недоуменно смотрел ему вслед. Потом,
яростно бранясь, бросился к телефону, соединенному с
радиолокационной рубкой.

— Говорят с мостика. У телефона адмирал. Немедлен-
но лейтенанта Боудена!

— Боуден слушает, сэр,— тотчас ожил динамик.

— Нем вы там занимаетесь, тысяча чертей? — Голос
Тиндалла звучал тихо и зловеще.— Спите или как? Нас
атакуют, лейтенант Боуден. Атакует надводный корабль.
“Возможно, это для вас новость.

Он умолк и пригнул голову: несколько снарядов с
визгом пронеслись над самым крейсером, рухнули в воду
менее чем в полумиле впереди по курсу. На палубу одного
из транспортов обрушились каскады воды, заметные в
просвете меж двух полос густого тумана. Поспешно выпря-
мившись, Тиндалл прорычал в микрофон:
— Он определил дистанцию до нас, причем довольно
точно. Черт вас побери, Боуден, где же он сам?

• — Прошу прощения, сэр.— Голос Боудена звучал спо-
койно и невозмутимо.— Нам до сих пор не удалось его
обнаружить. На экранах все еще виден «Адвенчурер», но
его пеленг как-то искажен. Приблизительный пеленг трис-
та градусов... Я предполагаю, что корабль противника по-
прежнему прячется за корпусом «Адвенчурера» или же
находится в створе с ним, только ближе к нам, по эту
сторону транспорта.

— Как близко, находится корабль противника? — от-
рывисто пролаял Тиндалл.

— Совсем не близко, сэр. Он жмется к «Адвенчуреру».
Ни размеров его, ни дистанции установить невозможно.

Поигрывая микрофоном, адмирал повернулся к Вэл-
лери.

— Неужели этот Боуден считает, что я поверю его
россказням? — проговорил он сердито.— Слишком уж
много совпадений. Из тысячи возможных позиций враже-
ский корабль почему-то занял такую, что позволяет ему
спрятаться от нашей радарной установки. Что-то неве-
роятное!

Вэллери посмотрел на адмирала. Лицо командира крей-
сера было бесстрастно.

— Ну? — нетерпеливо произнес Тиндалл.— Разве это
не так?

— Нет, сэр,— спокойно произнес Вэллери.— Не так.
Не совсем так. Совпадение отнюдь не случайно. «Волчья
стая» сообщила ему по радио наш пеленг и курс. Остальное
было просто.

Тиндалл уставился на Вэллери, потом, закрыв глаза,
отчаянно замотал головой. Это был жест, выражавший
самобичевание, прозрение, попытку напрячь истощенный,
усталый ум. Дьявольщина, ведь даже шестилетний ребенок
разгадал бы этот маневр... Ярдах в пятидесяти по левому
борту «Улисса» в воду со свистом врезался снаряд. Тин-
далл не пошевельнулся; возможно, он даже не увидел и не
услышал его всплеска.

— Боуден? — проговорил он, снова поднося к губам
микрофон.

— Слушаю, сэр?

— Есть перемены на индикаторе?

— Нет, сэр. Все по-прежнему.

— И вы по-прежнему придерживаетесь своего мнения?

— Да, сэр. Иного объяснения быть не может.
— Полагаете, корабль противника держится неподале-
ку от «Адвенчурера»?

— Я бы сказал, жмется к нему.

— Но черт возьми, приятель, ведь «Адвенчурер» нахо-
дится от нас,не менее, чем в десяти милях!

— Да, сэр, я знаю. И этот бандит — тоже!

— Как! В десяти милях! Но ведь...

— Он ведет огонь по радарным данным,— прервал его
Боуден.

Внезапно в его металлическом голосе послышались
усталые нотки.— Я так предполагаю. С помощью радара
он также следит за нами. Вот почему он постоянно нахо-
дится на том же курсовом угле, что и «Адвенчурер».
И огонь его чрезвычайно точен... Боюсь, адмирал, его
радар по меньшей мере не хуже нашего.

В динамике щелкнуло. В напряженной тишине, воца-
рившейся на мостике, послышался неестественно громкий
треск разбившейся на мелкие кусочки эбонитовой трубки,
выскользнувшей из рук адмирала. Словно слепой, пошарив
вокруг себя, он. ухватился за трубу паропровода. Вэллери
шагнул к Тиндаллу, заботливо протянув ему руки, но тот
машинально отстранил его. Разом превратившись в дряхло-
го, обессилевшего старика,^адмирал, медленно волоча ноги,
побрел по настилу мостика, забыв, что на него смотрит
дюжина изумленных глаз, и с неимоверным трудом забрал-
ся на свой высокий табурет.

...Последнее оскорбление, сокрушительный удар по ос-
таткам его человеческого и командирского л достоинства...
Противник открыл огонь с предельной дистанции, но с
максимальной точностью — несомненное доказательство
того, что управление огнем производится с помощью радар-
ной установки. Единственным объяснением этому могла
быть лишь уверенность противника, что на «Улиссе» нако-
нец-то. сообразили, что немецкий крейсер оснащен чрезвы-
чайно надежной радиолокационной установкой. Какое там
сообразили! Тиндаллу это даже и во сне не приснилось. Он
стал мерно бить кулаком по краю ветрового стекла, не
чувствуя боли. Боже, какой же он идиот, беспросветный,
безнадежный идиот! Шесть транспортов, триста человек!
Сотни танков и самолетов, миллионы галлонов горючего
потеряны для России. Сколько новых тысяч русских солдат
и мирных жителей погибнут из-за этого? А сколько семей
будет убито горем, думал он бессвязно,— семей b разных
концах Великобритании, лишившихся своих близких.
Представил себе юношей-почтальонов, развозивших на ве-
лосипедах похоронные. Представил, как они стучатся в
двери домиков в долинах Уэльса, в тенистых переулках
Сюррея, привозят их родным убитых, сидящим У очагов на
далеких Западных островах — очагов, где, чадя, тлеет
торф. Представил выбеленные известью коттеджи Донега-
ла и Антрима... Осиротевшие дома — на бескрайних про-
сторах Нового Света, от Ньюфаундленда и Мейна до
дальних нагорий тихоокеанского побережья... Эти несчаст-
ные семьи так никогда и не узнают, что не кто иной, как он,
адмирал Тиндалл, столь преступно распорядился жизнями
их мужей, братьев, сыновей. Мысль эта была еще горше,
чем безутешное отчаяние.

— Каперанг Вэллери? — Голос Тиндалла походил на
хриплый шепот. Вэллери подошел к контр-адмиралу и
остановился, мучительно кашляя: клочья ледяного тумана,
проникавшие в носоглотку, острым ножом рассекали воспа-
ленные легкие. Столь явные страдания Вэллери адмирал
даже не заметил — настолько он был удручен и подав-
лен.— Ах, вы здесь? Командир, вражеский крейсер должен
быть уничтожен.

Вэллери кивнул с угрюмым видом.

— Да, сэр. Каким образом?

— Каким образом? — в ореоле капюшона, покрытого
капельками влаги, лицо Тиндалла казалось бескровным
и изможденным. Но адмирал с неким подобием улыбки
добавил: — Семь бед — один ответ... Я предлагаю атако-
вать крейсер силами эскорта, включая «Улисс», и прикон-
чить немца.— Горько опустив уголки губ, Тиндалл невидя-
щим взглядом смотрел на пелену тумана.— Нехитрый так-
тический маневр, который возможно осуществить даже при
моих скромных способностях.

Внезапно умолкнув, он перегнулся через борт и тотчас
пригнул голову: в воде (явление редкое), всего в несколь-
ких ярдах от корабля разорвался неприятельский снаряд,
окатив мостик фонтаном брызг.

— Мы, то есть «Стерлинг» и «Улисс», атакуем его
с зюйда,— продолжал адмирал,— и отвлечем на себя огонь
его артиллерии и радарную установку. Орр со своими
сорвиголовами обойдет фрица с норда. В таком тумане
эсминец сможет подойти вплотную и произвести торпед-
ный залп. Для одиночного корабля условия неблагоприят-
ные, шансов уцелеть у него немного.

— Все корабли эскорта? — повторил Вэллери, глядя на
адмирала.— Вы намереваетесь отрядить все корабли ох-
ранения?
— Именно это я намерен сделать, каперанг Вэллери.

— Но, возможно, этого-то и добивается противник,—
возразил командир «Улисса»...

...Рассекая непроницаемую стену тумана, на зюйд-вест
мчались четыре корабля, покрыв за десять минут половину
дистанции до корабля противника. «Стерлинг», «Викинг»
и «Сиррус» поддерживали постоянную радиосвязь с «Улис-
сом». Для них, ничего не видящих за серой пеленой,
«Улисс» был поводырем.

— На мостике! Докладывает радиометрист! Доклады-
вает радиометрист.

Глаза всех, кто там находился, впились в диск ди-
намика.

— Противник ложится на зюйд, увеличивает ход.

— Поздно надумал! — хрипло прокричал Тиндалл,
стиснув кулаки. Глаза его горели в предвкушении успеха.—
Слишком поздно изменил курс!

Вэллери ничего не ответил. Проходили секунды.
«Улисс» по-прежнему мчался сквозь холодный туман по
глади студеного моря. Неожиданно динамик снова ожил.

— Противник делает поворот на сто восемьдесят граду-
сов. Ложится на зюйд-ост. Скорость хода двадцать восемь
узлов.

— Двадцать восемь узлов? Удирает во все лопатки! —
Тиндалл словно ожил.— Командир, предлагаю «Сиррусу»
и «Улиссу» полным ходом следовать курсом зюйд-ост,
атаковать и задержать противника. Пусть радист передаст
депешу Орру. Запросить у радиометриста курс противника.

Тиндалл замолчал, нетерпеливо ожидая ответ.

— На мостике! Докладывает радиометрист! Курс про-
тивника триста двенадцать. Курс не изменяется. Повторяю,
курс не изменяется.

— Курс не изменяется,— отозвался Тиндалл.— Ко-
мандир, открыть огонь! Управление огнем по радиометри-
ческим данным. Теперь-то он попался! — воскликнул он
торжествующе.— Он слишком долго выжидал. Он в наших
руках, командир!

Вэллери снова промолчал. Тиндалл посмотрел на него
с каким-то гневным недоумением.

— Разве вы не согласны?

— Не знаю, сэр,— качая головой, произнес Вэллери.—
Ничего не могу сказать. Почему он так долго выжидал?
Почему не начал отходить в ту самую минуту, когда мы
оставили конвой?

— Слишком уверен в себе, черт его побери! — проры-
чал Тиндалл.

— Или слишком уверен в чем-то другом,—1 раздельно
проговорил Вэллери.— Возможно, он хотел убедиться в
том, что мы действительно увязались за ним.

Тиндалл опять что-то раздраженно пробурчал, хотел
было что-то возразить, но не успел: «Улисс» вздрогнул всем
корпусом от залпа носовой башни. Из-за страшного жара
пламени туман над баком корабля на мгновение рассеялся.
Еще несколько секунд — и серая пелена должна снова
окутать корабль.

Но тут, словно по волшебству, просветлело. «Улисс»
прорвал полосу густого тумана; в образовавшейся бреши на
траверзе крейсера все увидели «Сиррус», похожий на гон-
чую, держащую в пасти гигантскую кость. Эсминец несся
курсом зюйд-вест, делая свыше тридцати четырех узлов.
«Стерлинг» и «Викинг», окутанные туманом, остались за
кормой.

— Орр находится слишком близко,— резко проговорил
Тиндалл.— Почему не сообщил об этом Боуден? Так нам
противника в вилку не взять. Передать «Сиррусу»: «Следо-
вать курсом 317 градусов в течение пяти минут». Коман-
дир, то же относится к «Улиссу». Лево пять градусов на
пять минут, затем лечь на прежний курс.

Едва он успел усесться на свой табурет, а «Улисс»,
снова окутанный туманом, только лишь начал менять курс,
как ожил динамик:

— На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает
радиорубка...

Метнув в туман языки пламени и клубы дыма, оглуши-
тельно ухнули оба орудия второй носовой башни. Одновре-
менно со страшным грохотом и взрывом под ногами нахо-
дившихся на мостике палуба подпрыгнула. Людей взметну-
ло, точно катапультой, и они полетели, сшибаясь друг
с другом, ударяясь о металл, отчего получали страшные
ушибы, ломали кости. Не в силах тотчас оправиться от
страшного умственного и физического потрясения, люди
оцепенели; барабанные перепонки болели, едва не лопнув
от давления воздушной волны; носоглотку разъедали ядо-
витые газы, глаза слепил густой черный дым. А бесстраст-,
ный голос в динамике все твердил и твердил что-то не-
разборчивое.

Дым понемногу рассеялся. Шатаясь, точно пьяный,
Тиндалл поднялся на ноги и ухватился за брусок — ком-
пенсатор девиации: адмирала швырнуло взрывом на середи-
ну командной площадки. Он встряхнул головой. Все вокруг
ходило ходуном. Здорово же его шарахнуло, он даже не
помнит, как все произошло. И кисть чьей-то руки... Почему
она так нелепо вывернута? Да это же его собственная
кисть, подумал он с вялым изумлением. Странное дело,
совсем не больно. Перед ним возникло лицо Карпентера.
Повязку со лба штурмана сорвало, рана, полученная во
время страшной бури, раскрылась, лицо залито кровью.
Что бы сказала та девушка из Хенли, о которой он твер-
дил, подумал почему-то Тиндалл, если бы увидела его
в таком виде?.. Отчего не перестанет бубнить, точно поме-
шанный, этот голос в динамике?.. Неожиданно ум его
прояснился.

— Боже мой! Боже! — Он изумленно уставился на
обезображенный настил, доски палубы и под ней расколо-
тый на куски асфальт. Отпустив брусок, адмирал тотчас
ткнулся в ветрозащитное стекло; чувство равновесия под-
твердило то, чему отказывались верить глаза: вся компас-
ная площадка наклонилась на пятнадцать градусов вперед.

— В чем дело, штурман? — Голос его звучал хрипло,
напряженно и показался незнакомым даже ему самому.—
Скажите, Бога ради, что произошло? Взрыв в казенниках
второй башни?

— Нет, сэр,— ответил Карпентер, проводя по глазам
рукой, и рукав его комбинезона тотчас окрасился
кровью.— Прямое попадание, сэр. Точно в надстройку.

— Он прав, сэр.

Кэррингтон, далеко перегнувшись через ветровое стек-
ло, пристально всматривался вниз. Даже в такую минуту
Тиндалла удивили спокойствие капитан-лейтенанта, его
почти нечеловеческое самообладание.

— Нам здорово не повезло,— продолжал Кэрринг-
тон.— Поврежден носовой скорострельный автомат, прямо
под нами — пробоина величиной с дверь... Там, должно
быть, натворило бед...

Едва ли адмирал расслышал последние слова. Опустив-
шись на колени возле Вэллери, он подложил ему под голову
здоровую руку. Возле дверцы, почти без сознания, лежал,
скрючившись, командир корабля. Он хрипло, прерывисто
дышал: захлебывался кровью, которя шла у него горлом.
Лицо Вэллери было смертельно бледно.

— Крайслер, вызвать на мостик Брукса, то есть началь-
ника медицинской службы! — закричал Тиндалл.— Живо!
— На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает
радиорубка. Прошу подтвердить сообщение. Прошу под-
твердить сообщение.

Голос в динамике говорил торопливо, уже не так бес-
страстно, и теперь даже в его металлической безликости
ощущалась какая-то тревога.

...Кормовой надстройки как не бывало. Вместо нее
возвышалась нелепая груда исковерканного, изуродованно-
го металла. Взору Тиндалла предстала третья башня, обыч-
но невидимая с мостика. Башня, похоже, повреждений не
имела. Но остальные сооружения кормовой надстройки
исчезли. Не было ни 'радиолокационных рубок, ни шифр-
поста, ни служебного помещения корабельной полиции, ни
корабельной лавки. Кормовой камбуз, должно быть, унич-
тожен почти полностью. Смерть прошлась по юту стальной
метлой. Чудом уцелела лишь обрубленная грот-мачта. Но
сразу за ней адмирал увидел кормовой командно-дально-
мерный пост, венчавший это чудовищное нагромождение.
Кормовой пост скособочен, укрепленный на нем дальномер
сбит. Именно тут находился Тэрнер, старший офицер
крейсера... Тиндалл покачнулся и едва не упал с верхней
ступеньки крутого трапа. Он встряхнул головой, чтобы
прогнать туман, сдавливающий его мозг. Где-то в области
темени ощущалась странная тупая боль. Именно там, каза-
лось, и возникал этот туман... «Корабль-счастливчик» —
так когда-то называли «Улисс». Двадцать месяцев ходил
он в самые трудные походы и не получил ни единой
царапины... Но Тиндалл знал, что когда-нибудь произойдет
неизбежное, и счастье от него отвернется.

Заслышав торопливые шаги ног, поднимавшихся по
металлическому трапу, он с усилием поднял отяжелевшие
веки и тотчас узнал смуглое, худощавое лицо старшего
сигнальщика Дэвиса. Тот поднимался с флагдека. Лицо его
было белым как полотно, он учащенно дышал. Дэвис
открыл, было, рот, но тут же осекся, уставившись на
поручни.

— Ваша рука, сэр! — Он перевел изумленный взгляд на
глаза адмирала.— На ней же нет перчатки!

— Неужели так? — Тиндалл посмотрел на свою руку
с некоторым удивлением.— И в самом деле. Благодарю
вас, Дэвис.

С этими словами он убрал руку с мерзлой стали и
равнодушно поглядел на кровоточащую, с содранной кожей
ладонь.

— Пустяки. В чем дело, паренек?
— Я только что с поста наведения авиации, сэр! — Гла-
за Дэвиса потемнели от пережитого ужаса.— Там разо-
рвался снаряд. Пост... его просто не существует. А команд-
но-дальномерный пост, что над ним...

Срывающийся голос сигнальщика утонул в грохоте за-
лпа первой башни. Казалось почему-то странным, что
орудия главного калибра по-прежнему действуют.

— Я там был, сэр,— продолжал Дэвис несколько спо-
койнее.— Все...; Словом, беднягам не повезло.

— А что с . коммандером Уэстклиффом? — произнес
Тиндалл, хотя и понимал, что цепляется за соломинку.

— Не знаю, сэр. Пост наведения разнесло в клочья.
И если он находился там...

— Где же ему еще было находиться? — прервал его
мрачным голосом Тиндалл.— Он никогда не оставлял ко-
мандный пункт во время боевой тревоги...

Сжав в кулаки изуродованные руки, адмирал замолчал:
послышался пронзительный визг и оглушительный треск
снарядов, разорвавшихся до жути близко. Оба эти звука
слились в адскую какофонию.

— Боже мой! — прошептал Тиндалл.— Чуть сюда не
угодило! Дэвис! Что за дьявол?

Голос внезапно превратился в мучительный стон. Отча-
янно размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, он
ударился спиной о палубу с такой силой, что едва не отбил
себе легкие. Это Дэвис, взвившись, точно снаряд катапуль-
ты, перелетел через последние три ступеньки трапа и
с размаху ударил головой и плечами в живот адмиралу.
Упав на ноги Тиндалла, юноша неподвижно лежал, рас-
пластав свои руки.

С усилием набрав воздуха в легкие, Тиндалл словно
всплывал из пучины обморока. Еще ничего не соображая,
он машинально приподнялся, но сломанная рука подломи-
лась, не выдержав тяжести тела. От ног, похоже, тоже не
было проку. Они были точно ватные. Туман рассеялся, и
в потемневшем небе возникали ослепительные разноцвет-
ные вспышки — красные, зеленые, белые. Что это, освети-
тельные снаряды? Какой-то новый тип? Усилием воли
адмирал заставил себя размышлять. До его сознания до-
шло, что между этими яркими отблесками и пронзительной
болью где-то в лобной части его мозга есть какая-то связь.
Он провел по лицу тыльной стороной ладони: глаза его
были все еще зажмурены...

— Вы ранены, сэр? Не двигайтесь. Мы вас сию же
минуту унесем отсюда,— прогудел над головой адмирала
грудной властный голос. Тиндалл отпрянул назад в неопи-
суемом ужасе. Это был голос. Тэрнера, а Тэрнер, он знал,
погиб. Уж не умер ли и он сам, шевельнулась в его
сознании мысль. И мир, *куда он теперь попал,— это жут-
кий мир, где все смешалось — кромешный мрак и ослепи-
тельный свет — темный и яркий мир, наполненный болью,
бессилием и голосами из прошлого?

Неожиданно веки его открылись. В каком-то футе от
себя Тиндалл увидел худощавое пиратское лицо старшего
офицера, озабоченно склонившегося над ним.

— Тэрнер! Неужели это Тэрнер? — с надеждой протя-
нул руку адмирал и, несмотря на боль, благодарно ощутил
прикосновение жесткой ладони старпома.— Тэрнер! Ну,
конечно же, это вы! А я-то думал...

— Кормовой командный пост? Меня там и близко не
было. Я шел сюда, уже по трапу на бак поднимался, когда
разорвался первый снаряд. Меня швырнуло на палубу...
Как себя чувствуете, сэр?

— Слава Богу! Слава Богу! Только вот ноги. Силы
небесные, что это?

Глаза его расширились от изумления. Над самой голо-
вой Тэрнера навис похожий на дерево огромный белый
ствол, наклонившийся на левый борт. Протянув руку, мож-
но было коснуться этой громады.

— Это фок-мачта, сэр,— объяснил Тэрнер.— Послед-
ним снарядом ее ниже рея срезало. Воздушная волна
обломок закинула на мостик. Боюсь, почти полностью
разрушен пункт управления зенитным огнем. Мачту вдави-
ло в главный командно-дальномерный пост. Юный Кортни
вряд ли смог уцелеть... Дэвис вовремя заметил, что она
падает. Я поднимался вслед за ним.

— «Дэвис»! — Тиндалл только сейчас вспомнил о нем.
Ну, конечно же, Дэвис! Должно быть, это он и придавил
ему ноги. Вытянув шею, Тиндалл смог увидеть тело юноши;
огромная тяжелая мачта упала тому на спину.

— Ради Бога, старпом, вытащите его!

— Лежите, сэр, скоро придет Брукс. С Дэвисом все
в порядке.

— В порядке? Вы говорите, в порядке! — кричал не
своим голосом Тиндалл, не обращая внимания на молчали-
вые фигуры, скапливавшиеся вокруг.— Вы что, спятили,
Тэрнер? Бедняга парень, должно быть, в агонии.

Сделав отчаянное усилие, адмирал попытался поднять-
ся, но несколько пар рук — заботливых и крепких — удер-
жали его.
— С ним все в порядке, сэр.— Голос Тэрнера прозву-
чал необычно мягко.— Это правда, сэр. Дэвис больше не
мучится. Он отмучился.

Тиндалл все понял. Потрясённый страшным открытием,
закрыв глаза, адмирал плашмя упал на спину.

Глаза его были все еще закрыты, когда появился Брукс,
уверенный, расторопный. С его приходом у всех словно
отлегло от сердца. Не прошло, казалось, и минуты, как
адмирал снова был на ногах — потрясенный, весь в синя-
ках и ушибах, но в остальном невредимый. Открыто выра-
жая неповиновение доктору, Тиндалл настоял, чтобы его
отвели на мостик. При виде Вэллери, который, пошатыва-
ясь, прижимал ко рту белое полотенце, глаза его вспыхну-
ли. Но он промолчал. Нагнув голову, адмирал с мучитель-
ным усилием забрался на свой табурет.

— На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает
радиорубка. Прошу подтвердить сообщение.

— Этот проклятый болван все еще бормочет? — свар-
ливо спросил Тиндалл.— Почему никто не заткнет ему
глотку?

— Вы были без сознания всего лишь несколько минут,
сэр,— заметил Капковый мальчик.

— Несколько минут! — Тиндалл изумленно уставился
на него и тотчас умолк. Потом взглянул на Брукса, перевя-
зывавшего ему правую руку.

— Вам больше нечего делать, доктор? — спросил он
неприязненно.

— Да, нечего,— проворчал Брукс.— Когда снаряды
рвутся в четырех стенах, доктору остается одно... Подписы-
вать свидетельства о смерти,— прибавил он грубо. Вэллери
и Тэрнер переглянулись. Вэллери понял, что Брукс даже не
догадывается, насколько тяжело состояние Тиндалла.

— На мостике! Докладывает радиорубка! «Вектра» сно-
ва запрашивает указаний. Срочно. Срочно.

«Вектра»! — Вэллери взглянул на умолкнувшего, оцепе-
невшего адмирала и повернулся к посыльному.— Крайслер!
Во что бы то ни стало доберитесь до радиорубки. Пусть
повторит первое донесение.

Снова поглядев на Тиндалла-и увидев его искаженное
лицо, он посмотрел вниз, через борт, куда смотрел адми-
рал... И тотчас отпрянул в ужасе, подавив внезапную тош-
ноту. Зенитчик, находившийся в гнезде ниже мостика —
ровесник Крайслера, должно быть, при виде падающей
мачты, попытался, было, спастись. Едва он выскочил из
гнезда, как антенна радиолокатора, укрепленная на мачте,
обрушившейся на мостик — стальная решетка площадью
в добрую сотню квадратных футов,— с размаху ударила по
нему. Комендор лежал без движения — обезображенный,
изуродованный, не похожий на человеческое существо;
лежал, раскинув руки,, словно распятый, на спаренном
стволе своего «эрликона».

Вэллери отвернулся в душевной боли. Боже, до чего
безумная и бессмысленная вещь война! Будь проклят этот
немецкий крейсер, эти немецкие артиллеристы! Будь они
трижды прокляты!.. Хотя что ж это он? Ведь они просто
делают свое дело, и делают его дьявольски умело. Невидя-
щим взором каперанг уставился на остатки своего мостика.
Какая точность, будь они неладны! «Интересно, получил ли
повреждения вражеский корабль?» — машинально подумал
Вэллери. Очевидно, нет, а теперь попасть в него и вовсе
невозможно. «Улисс», по-прежнему мчавшийся в тумане на
зюйд-ост, стал слеп, пав жертвой непогоды и немецких
пушек, выведших из строя обе радарные установки. Хуже
того, и оба командно-дальномерных поста в безнадежном
состоянии. Если так будет продолжаться и дальше, криво
усмехнулся он, останется одно: пустить в ход абордажные
крючья и сабли. Хотя орудия главного калибра «Улисса»
и уцелели, с военной точки зрения крейсер беспомощен.
Больше того, он попросту обречен. Как это выразился
кочегар Райли? Ах, да. «Haq бросают на съедение волкам».
Вот именно, брошены на съедение волкам. Но только
Нерон, подумал он устало, был бы способен ослепить
гладиатора, прежде чем бросить его на арену...

— На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает
радиорубка!

Все, кто находился на мостике, и без того взвинченные
до предела, так и подпрыгнули, заслышав голос в динамике.
Все, кроме Тиндалла. Он застыл, словно изваяние.

— Донесение с «Вектры». Первое донесение, получен-
ное в 09.52.

Вэллери взглянул на часы. Прошло всего шесть минут.
Невероятно!

— Повторяем текст донесения. «Установлены контак-
ты. Три контакта. Повторяю, три. Отставить три. Пять
контактов. Крупное сосредоточение подводных лодок про-
тивника впереди по курсу и на траверсе. Вступаю в бой».

Всем было известно, что вопреки указаниям руковод-
ства Тиндалл самолично принял решение оставить конвой
почти без всякого охранения. На свой страх и риск.
Вэллери невольно восхитился мастерством, с каким была
128
подложена приманка и рассчитано время захлопнуть мы-
шеловку. Каково-то воспримет старина Джайлс этот
страшный просчет, завершивший целый ряд роковых оши-
бок,— просчетов, за которые, говоря по справедливости,
судить его нельзя... Но держать ответ ему все равно
придется. Железный голос динамика прервал размышления
командира крейсера.

— Передаю текст второго донесения с «Вектры»:
«Вступил в бой. Атакую глубинными бомбами. Один транс-
порт торпедирован, тонет. Танкер торпедирован, имеет
повреждения, но остается на плаву, управляется. Прошу
срочных указаний. Прошу срочной помощи».

В динамике щелкнуло. Снова воцарилась напряженная,
неестественная тишина. Так продолжалось пять, десять,
двадцать секунд. Потом все, словно сговорясь, как-то не-
ловко отвернулись в сторону.

Тиндалл стал слезать со своего табурета. Движения его
были неуклюжими, медленными. Он неуверенно зашаркал
ногами — так ходят очень дряхлые люди. Было заметно,
что он сильно хромает. Правая рука, неестественно белая,
из-за наложенной на нее повязки, поддерживала сломан-
ную кисть левой руки. В фигуре адмирала ощущалось
какое-то неестественное, как бы вымученное достоинство,
лицо было бесстрастно, лишь бледный отсвет улыбки, каза-
лось, еще играл на нем. Потом он заговорил словно бы
с самим собой.

— Я нездоров,— произнес он.— Спущусь вниз.

Крайслер, при всей своей молодости понявший разыг-
равшуюся у него на глазах трагедию, отворил дверцу
и вовремя подхватил Тиндалла, когда тот оступился на
ступеньке трапа. Адмирал, бросив через плечо умоляющий
взгляд, заметил сочувственный кивок Вэллери.

Оба — старик и юноша — медленно, бок о бок, пошли
в сторону юта. Спустя немного времени шарканье стихло.

Глава 10

В пятницу пополудни
г

Щелкнул выключатель, и хирургическую палату, где
начало темнеть, залил резкий голубоватый свет. Вздрогнув,
Николлс проснулся и машинально закрыл рукой утомлен-
ные веки. Яркий свет резал глаза. Он прищурился и
с усилием взглянул на стрелки ручных часов. Уже четыре!
Неужели он так долго спал? Боже, ну и холодище!
Восседая в своем зубоврачебном кресле, он с трудом
повернул голову назад. У двери стоял Брукс. Запорошен-
ный снегом капюшон словно венец обрамлял его серебрис-
тые волосы. Онемевшими пальцами он пытался распечатать
пачку сигарет. Наконец ему удалось вытащить одну сигаре-
ту. Держа в руке горящую спичку, он насмешливо поднял
брови.

— Привет, Джонни! Простите, что разбудил вас, но вы
нужны командиру. Правда, времени у вас еще хватит.—
Поднеся сигарету к угасающему пламени, он снова поднял
глаза.— Как себя чувствуете? Хотя чего тут спрашивать?
Я себя еще хуже чувствую. Не осталось ли у вас этой
отравы?

— Отравы, сэр? — в тон ему ответил Николлс.— Она
понадобилась вам только потому, что поставили ошибоч-
ный диагноз? С адмиралом все будет в порядке, не вол-
нуйтесь.

— О дьявол! До чего же несносны зеленые юнцы,
особенно в тех, слава Богу, редких случаях, когда они
оказываются правы... Я имел в виду ту самую бутылку
контрабандного зелья, что изготовлено на острове Молл.

— Колл! — поправил его Николлс.— Но это неважно,
как оно называется, все равно больше нет. Это вы его
выпили,— прибавил он недружелюбно. Он устало усмех-
нулся при виде огорченного лица Брукса, затем, сжаливт
шись, произнес:

— Но бутылочка «Талискера» у нас найдется.

Подойдя к шкафчику с надписью «Яд», он отвинтил
крышку флакона с наклейкой «Лизол». Он скорее услышал,
чем увидел, как стекло коснулось стекла, и машинально,
как бы со стороны, попытался определить, почему у него
так сильно трясутся руки.

Брукс опустошил свой стакан и блаженно вздохнул,
чувствуя, как по всему телу разливается благодатное тепло.

— Спасибо, мой мальчик, спасибо. У вас налицо все
задатки первоклассного лекаря.

— Вы так думаете, сэр? А я нет. Я больше так не
думаю. После сегодняшнего дня.— Он поморщился, вспом-
нив что-то.— Их было сорок четыре. Одного за другим
словно мешки с мусором их побросали за- борт. На все
ушло каких-то десять минут.

— Сорок четыре? — поднял глаза Бруке.— Неужели
так много?

— Не совсем, сэр. Это число пропавших без вести.
Убитых человек тридцать и Бог знает сколько кусков

•* •
и клочьев... В посту управления авиацией пришлось пустить
в ход швабры и лопаты.— Он невесело усмехнулся.— Се-
годня я не обедал. Не думаю, что и у остальных из
похоронной команды появился аппетит. Пожалуй, я за-
драю этот иллюминатор.

Он поспешно отвернулся от Брукса и пересек лазарет
Невысоко над горизонтом сквозь редкий снежок он заме-
тил мигающий свет вечерней звезды. Значит, туман рассе-
ялся,— туман, который спас конвой, укрыл корабли от
подводных лодок, когда транспорта резко повернули на
север. Он увидел «Вектру» с бомбосбрасывателями, на
которых не оставалось ничего даже отдаленно похожего на
глубинные бомбы. Увидел «Вайтуру», подбитый танкер,
почти по палубу осевший в воду, который угрюмо тащился
в хвосте конвоя. Видел четыре транспорта типа «Викто-
ри» — огромные, мощные, надежные и в то же время при
всей их кажущейся неуязвимости какие-то жалкие. За-
хлопнув водонепроницаемую крышку иллюминатора, туго
закрутил все до последнего барашка, Николлс круто обер-
нулся.

— Почему мы не поворачиваем назад, черт возьми? —
вырвалось у него.— Кого старик хочет одурачить, нас или
немцев? Без авиационной поддержки, без радара, без ма-
лейшей надежды на помощь! Немцы теперь знают наши
координаты с точностью до дюйма, а дальше им будет еще
проще следить за нами. А впереди еще целая тысяча
миль! — Повысив голос, он продолжал: — И теперь каж
дый поганый немец, действующий в Ледовитом океане,
будь то надводный корабль, субмарина или самолет,— об-
лизывается в ожидании минуты, когда можно будет при-
кончить нас на досуге.— Он жестом отчаяния покачал
головой.— Я не боюсь опасности, сэр. Вы это знаетё. Но
ведь мы свидетели самого настоящего убийства, если не
сказать самоубийства. Выбирайте, что вам угодно, сэр. Все
равно конец будет одинаков.

— Послушайте, Джонни, что это вы себе позволяете9

— Почему же он не поворачивает назад? — Николлс
даже не услышал замечания, сделанного Бруксом.— Ему
стоит только отдать приказ. Чего он хочет? Смерти или
славы? Чего ищет? Бессмертия за мой счет, за наш счет?
Он зло выругался.— Пожалуй, Райли был прав. Не правда
ли, заголовок получится превосходный: «Капитан первого
ранга Ричард Вэллери, кавалер ордена «За заслуги», по-
смертно представлен...»

— Заткнитесь! — фраза прозвучала как удар хлыста.
Глаза Брукса стали холодными, как Ледовитый океан.—
И вы смеете подобным образом отзываться о капитане
первого ранга Вэллери? — негромко продолжал он.— Ос-
меливаетесь чернить имя достойнейшего человека...

Не окончив фразы, Брукс с гневным удивлением пока-
чал головой. Он молчал, тщательно подыскивая нужные
слова, не сводя при этом глаз с побелевшего, напряженного
лица лейтенанта.

— Он отличный офицер, лейтенант Николлс. Возможно
даже, превосходный офицер. Но это не самое главное. Это
еще ничего не значит. Главное то, что он самый честный,
самый порядочный человек из всех, кто ходил по этой не
знающей милосердия, Богом забытой земле. Ни вы, ни
я ему не чета. Никто ему не чета. Он один в этом мире, но
никогда не бывает одинок. С ним такие люди, как апостол
Петр, Беда Достопочтенный \ святой Франциск Ассиз-
ский.— С коротким смешком Брукс прибавил: — Не правда
ли, забавно слышать подобные речи от такого закоренелого
циника, как я?.. Возможно, мои слова кажутся вам свято-
татственными, хотя правда не может быть святотатством.
А я знаю, что это правда.

Николлс ничего не сказал. Лицо его словно окаменело.

— Гибель, слава, бессмертие...— безжалостно продол-
жал Брукс.— Таковы были ваши слова, не так ли?
Смерть? — Он усмехнулся и снова покачал головой.— Для
Ричарда Вэллери смерти не существует. Слава? Конечно,
он стремится к славе, каждый из нас ищет славы, но все
великосветские «Лондон Гэзетт», все Букингемские дворцы
мира, вместе взятые, не смогут снискать нашему командиру
такой славы, какая ему нужна. Капитан первого ранга
Вэллери не ребенок, а лишь дети забавляются побрякушка-
ми... Что касается бессмертия...— Брукс усмехнулся, но
уже без всякого сарказма, и положил руку на плечо
Николлсу.— Я вас спрашиваю, Джонни, разве это не глу-
по — стремиться к бессмертию, если одной ногой стоишь
в могиле?

Николлс ничего не ответил. Затянувшееся молчание
стало тягостным, шум воздуха, втягиваемого вентилято-
ром,— раздражающе громким. Наконец, Брукс откашлялся
и многозначительно посмотрел на «Лизол».

Наполнив стаканы, Николлс закрыл шкафчик. Заметив

1 Беда Достопочтенный (ок. 673—735) — английский теолог и пер-
вый английский историк. Ввел в обиход летосчисление «от Рождества
Христова».
взгляд молодого лейтенанта, Брукс почувствовал жалость.
Да, что же сказал Каннингем 1 во время немецкого втор-
жения на Кипр?.. «Неразумно злоупотреблять долготерпе-
нием людей». Банально, но справедливо. Справедливо даже
по отношению к таким людям, как Николлс. Какое тяжкое
испытание пришлось, должно быть, на долю этого мальчи-
ка. Целое утро он извлекал из-под обломков изуродован-
ные останки того, что некогда называлось людьми. В
довершение всего ему было вменено в обязанность опоз-
нать каждый из трупов, осмотреть все куски...

— Еще один шаг, и я окажусь в помойной яме.— Голос
Николлса был едва слышен.— Не знаю, что и сказать
в свое оправдание. Не понимаю, как я мог говорить подо-
бным образом... Простите меня.

— И вы меня простите,— искренне произнес Брукс.—
Я был с вами резок. Мне действительно жаль.— Подняв
стакан, он стал любовно рассматривать его содержимое.—
За наших врагов, Джонни. За их гибель и посрамление. Не
забудем и адмирала Старра.

Осушив залпом стакан, Брукс поставил его и долгим
взглядом посмотрел на Николлса.

— Полагаю, вам следует выслушать и все остальное,
Джонни. Знаете, почему Вэллери не поворачивает на-
зад? — Он криво усмехнулся.— Вовсе не потому, что этих
проклятых немецких лодок сзади ничуть не меньше, чем
впереди, а это наверняка так.— Брукс закурил новую сига-
рету и стал спокойно продолжать: — Сегодня утром коман-
дир связался с Лондоном. Он высказал предположение, что
конвой FR-77 отправят на дно (правда, он выразился
иначе, сказал, что конвой будет истреблен, что одно и то
же) — задолго до того, как достигнет Нордкапа. Вэллери
просил хотя бы разрешить ему, на худой конец, обогнуть
Нордкап с севера, а не идти прямо на восток... Жаль, что
сегодня не было заката,— прибавил он не без юмора.— Хо-
телось бы взглянуть на него еще раз.

— Ну, разумеется,— нетерпеливо проговорил Ни-
коллс.— И каков же был ответ?

— Что? Ах да, ответ... Вэллери рассчитывал получить
его тотчас же. А ждать пришлось целых четыре часа.—
Брукс улыбнулся, но глаза его были невеселы.— Кто-то
где-то замышляет нечто грандиозное. Скорее всего гигант-

1 Английский адмирал, командующий Средиземноморским флотом во
время второй мировой войны.
скую десантную операцию. Только об этом — молчок,
Джонни.

— Само собой, сэр!

— Но что именно, не имею ни малейшего представле-
ния. Возможно, даже давно обещанный Второй фронт. Во
всяком случае, для операции, очевидно, крайне необходима
поддержка флота метрополии. Но флот метрополии по
рукам и ногам связан «Тирпицем». Отсюда — приказ во что
бы то ни стало разделаться с этим линкором. Любой
ценой.— Брукс усмехнулся, в глазах сверкнул холодок.—
Мы — большие шишки, Джонни, важные персоны. Мы
представляем собой самую богатую, самую лакомую при-
манку и потребовались для того, чтобы заполучить самую
богатую, самую лакомую добычу в мире, хотя подозреваю,
что шарниры капкана, при помощи которого намереваются
поймать эту добычу, подзаржавели... Радиограмма была
подписана первым лордом Адмиралтейства... и Старром.
Решение принято на уровне кабинета. Мы должны следо-
вать дальше. Идем прямо на восток.

— Выходит, мы и есть та самая «любая цена»,— возму-
щенно проговорил Николлс.— Нас заранее списали, как
лежалый товар.

— Да, нас заранее списали,— согласился Брукс. В ди-
намике над его головой щелкнуло, и он простонал: — Вот
чертова музыка! Опять двадцать пять!

Дождавшись, когда замрет горн, возвещающий вечер-
нюю боевую тревогу, Брукс протянул руку в сторону Ни-
коллса, поспешившего было к двери.

— К вам это не относится, Джонни. Пока. Я говорил,
вы нужны командиру. Через десять минут после объявле-
ния тревоги он велел явиться на мостию

— Что? На мостик? Какого еще дьявола!

— Восклицания такого рода не украшают младшего
офицера,— с торжественной миной произнес Брукс.— Ка-
кое впечатление произвели на вас морячки? — продолжал
он без всякой связи с предыдущим.— Ведь вы работали
с ними все утро. Такие же, как всегда?

Николлс заморгал недоуменно, потом пришел в себя:

— Пожалуй,— помолчав, прибавил: — Как ни странно,
дня два назад они были в лучшей форме. Ну, а теперь они
в таком же состоянии, как тогда, в Скапа-Флоу. Бродячие
привидения. Даже хуже. Теперь они и ходят-то еле-еле! —
Николлс сокрушенно покачал головой.— Одни носилки
тащили пять-шесть человек. То и дело запинаются, натыка-
ются на разные предметы. Словом, спят на ходу. Глаза
134
открыты, но ничего не видят. Люди чертовски устали, даже
под ноги себе не смотрят.

— Знаю, Джонни, знаю,— кивнул Брукс.— Сам все
видел.

— В них не осталось больше ни бунтарства, ни зло-
бы.— Николлс говорил с каким-то изумлением, пытаясь
сложить в стройное целое расплывчатые, рассеянные впе-
чатления.— Для мятежа они просто выдохлись. Но дело не
в этом. .Когда мы расчищали пост наведения истребителей,
то и дело слышались от них такие вот фразы: «Счастлив-
чик», «Умер легкой смертью» и все в таком вот духе. А еще
говорили: «Старый Джайлз, совсем из ума выжил». Вы бы
видели, каким жестом сопровождалось это заявление. При-
чем, заметьте, без всякого юмора, даже мрачного юмора
висельников...— Николлс снова покачал головой.— Не
знаю, что это с ними, сэр. Апатия, безразличие, безнадеж-
ность, называйте, как хотите. Словом, люди они пропащие!

Брукс пристально поглядел на него, потом негромко
спросил:

— Пропащие, , говорите? — После некоторого раздумья
он прибавил: — Знаете, Джонни, пожалуй, вы правы... Но,
как бы то ни было,— спохватился Брукс,— поднимайтесь
наверх. Командир намерен сделать обход корабля.

— Что? — Николлс был поражен.— Во время боевой
тревоги? Покинуть мостик?

— Вот именно.

— Но это невозможно, сэр. Это... это беспрецедентно!

— Таков уж каперанг Вэллери. Об этом-то я и твержу
вам весь вечер.

— Но этим он убьет себя,— негодующе воскликнул
Николлс.

— Именно так и я сказал ему,— согласился Брукс.—
С клинической точки зрения он уже умирает. Он давно
должен быть мертв. В чем у него душа держится, одному
Богу известно. Во всяком случае, жив он не переливанием
плазмы и не лекарствами... Иногда, Джонни, нам полезно
напоминать, сколь ограничены возможности медицины.
Кстати, это я уговорил его взять вас с собой... Не нужно
заставлять ждать себя.

То, что увидел лейтенант Николлс, походило на чисти-
лище. Во время продолжавшегося целых два часа обхода
корабля им с Вэллери пришлось перешагивать через высо-
кие комингсы дверей, втискиваться в невероятно узкие
люки и горловины, пробираться между изуродованными
стальными конструкциями, взбираться и спускаться по
сотне трапов, стынуть на холоде, от которого заходится
сердце. Но воспоминание об этом обходе на всю жизнь
останется в его памяти, всякий раз согревая душу удиви-
тельно теплым и прекрасным чувством признательности
к Вэллери.

Командир крейсера, Николлс и главный старшина
Хартли начали обход корабля с юта. Вэллери и слышать не
хотел, чтобы его, как прежде, сопровождал полицейский
сержант Гастингс. Грузная фигура Хартли дышала какой-
то спокойной уверенностью. В тот вечер Хартли работал
точно вол, открывая и закрывая десятки водонепроницае-
мых дверей, поднимая и опуская бесчисленное количество
тяжелых люков, поворачивая тысячи задраек, закрывавших
эти двери и люки, и уже через десять минут после начала
обхода, несмотря на протест Вэллери, протянул свою могу-
чую руку и предложил командиру помощь.

По крутому, бесконечному трапу все трое спустились
в орудийный погреб четвертой башни — темный, мрачный
каземат, тускло освещенный крохотными, как спичечные
головки, лампочками. Здесь работали бывшие мясники,
булочники, ремесленники, то есть те, кто до мобилизации
занимался мирным ремеслом. Почти сплошь это были
вояки, годные лишь для службы в военное время. Распоря-
жался ими опытный кадровый артиллерист. Работа, кото-
рую они выполняли, была грязной, тяжелой и неблагодар-
ной. Как, ни странно, до этих людей никому не было
никакого дела. Странно, потому что работа эта была чре-
звычайно опасна. В случае попадания в каземат восьми-
дюймового бронебойного снаряда или торпеды четырех-
дюймовая броня оказалась бы не более надежной защитой,
чем лист газетной бумаги...

Уставленные снарядами и гильзами стены погреба от-
потели, по ним стекали струйки ледяной воды. Часть
матросов сидела или лежала, прислонясь к стеллажам.
Лица у людей посинели, осунулись; все дрожали от стужи.
В холодном воздухе тяжелым облаком повис пар от их
дыхания. Несколько человек топтались вокруг подъемника
по лужам ледяной воды. Засунув руки в карманы, понурив
голову, сгорбленные, изнемогающие от усталости, бедняги
то и дело спотыкались. Ходячие привидения, думал Ни-
коллс, привидения, да и только. И чего они бродят? Лежали
бы уж лучше.

Наконец все заметили присутствие командира корабля.
Один за другим моряки останавливались или поднимались
со своих мест, прилагая мучительные усилия. Зрение у них
настолько ослабло, ум притупился до такой степени, что
никто не поразился, не удивился приходу командира.

— Вольно, вольно,— поспешно сказал Вэллери.— Кто
здесь старший?

— Я, сэр.— Облаченная в робу грузная фигура медлен-
но вышла вперед и остановилась перед командиром.

— Ах, это вы, Гардинер, не правда ли? — Командир
показал на людей, ходящих вереницей вокруг подъемни-
ка.— Ради Бога, объясните, Гардинер, что тут происходит?

— Лед,— лаконично ответил унтер-офицер.— Прихо-
дится месить воду ногами. А не то она сразу же замерзнет.
Замерзнет сию же минуту. А раз на палубе погреба образо-
вался лед — пиши пропало.

— Разумеется, разумеется! Но почему не пустите в ход
помпы, осушительную систему?

— Все замерзло!

— Но все же время вы ходите?

— В штилевую погоду — все время, сэр.

— Боже правый! — Вэллери покачал головой. Он был
потрясен. Прямо по воде он направился к группе, находив-
шейся в центре помещения. Прикрыв рот огромным, зеле-
ным в белую клетку шарфом, худенький, невзрачный паре-
нек надрывно кашлял.

— Здоровы ли вы, мой мальчик? — участливо положил
руку на дрожащее плечо юноши Вэллери.

— Да, сэр. Как же иначе? — Юноша поднял бледное
лицо, искаженное болью.— Конечно, здоров,— прибавил
он с вызовом.

— Как ваша фамилия?

— Мак-Куэйтер, сэр.

— Должность?

— Камбузник.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать, сэр.

«Боже милостивый,— подумал Вэллери,— я не крейсе-
ром командую, а детским садом!»

— Родом из Глазго, верно? — улыбнулся Вэллери.

— Оттуда, сэр,— смело ответил юноша.

— Я так и подумал.— Командир посмотрел на ноги
Мак-Куэйтера, по щиколотки стоявшего в воде.

— Почему сапоги не надели? — спросил внезапно
Вэллери.

— Нам их не выдают, сэр.
— Дружище, но у вас же насквозь мокрые ноги!

— Не знаю, сэр. Наверно. Да и что из того? — сказал
просто Мак-Куэйтер.— Я их все равно не чувствую.

Вэллери поморщился. Понимает ли командир, подумал,
глядя на него, Николлс, сколь угнетающее, жалкое зрелище
представляет он сам со своим изможденным, бескровным
лицом, красными, воспаленными глазами, с пятнами крови
на губах и на носу, вечно с полотенцем в левой руке — по-
темневшим и мокрым. Неожиданно, без всякой причины
Николлсу стало стыдно; он вдруг понял, что подобная
мысль не могла даже в голову прийти такому человеку.

— Скажи мне, сынок, по чести, ты устал?

— Что да, то да. Устал, сэр.

— Я тоже,— признался Вэллери.— Но не сможешь ли
ты потерпеть еще немного? — Командир ощутил, как хруп-
кие плечи расправились под его пальцами.

— Конечно, смогу, сэр! — произнес юноша обиженно,
почти сердито.— Как же иначе?

Вэллери медленно обвел взглядом матросов. Когда он
услышал негромкий хор одобрительных голосов, темные
глаза его засветились. Он хотел было сказать что-то, но не
смог: острый приступ кашля помешал ему. Потом, снова
подняв глаза, он обвел встревоженные лица моряков и
неожиданно отвернулся.

— Мы вас не забудем,— проговорил он.— Обещаю, мы
вас не забудем.

И старый моряк быстро пошагал прочь, прямо по луже
и вскоре оказался у трапа.

Через десять минут все трое выбрались из башни.
Очистившись, ночное небо было сплошь усыпано алмазны-
ми блестками звезд, этими брызгами застывшего огня,
рассыпанными по синему бархату бездонного ковра. Стужа
была невыносимой. Когда дверь башни захлопнулась за
ними, капитан первого ранга невольно поежился от холода.

— Хартли!

— Слушаю, сэр!

— В башне я почуял запах рома!

— Да, сэр. Я тоже,— как ни в чем не бывало, даже
весело отозвался главстаршина.— Дух там, как в хорошем
кабаке. Только вы не беспокойтесь, сэр. Люди приберегают
свои порции рома для боевой вахты. Пол-экипажа так
делает.

— Это же строго-настрого запрещено наставлением,
главный! Вы сами прекрасно знаете!

— Знаю. Но что в том за беда, сэр? Ром людей
согревает. А если и придает морячкам пьяной храбрости,
так ведь тем лучше. Помните тот вечер, когда носовая
зенитная батарея сбила два «пикировщика»?

— Конечно.

— Расчет был пьян в стельку. Иначе вряд ли бы у них
что вышло... Теперь же, сэр, это им просто необходимо.

— Возможно, вы правы, главный. Я их не осуждаю.—
Вэллери фыркнул.— Не утруждайте себя, я давно знал об
этом. Но там стоял такой дух, хоть топор вешай...

Все трое поднялись в третью башню, которую обслужи-
вали морские пехотинцы, потом спустились в орудийный
погреб. Где бы ни появлялся Вэллери, своим приходом он
ободрял моряков. Он обладал обаянием, был наделен не-
объяснимой силой, заставлявшей людей подниматься над
собой, силой, пробуждавшей в них душевные качества,
о существовании которых моряки и сами не подозревали.
Видя, как тупая апатия и безысходность постепенно усту-
пают решимости, пусть решимости отчаяния, Николлс ис-
пытывал недоумение. Ведь лейтенант знал, что физически
и духовно эти люди давно переступили грань, за которой
начинается отчаяние. Он было попытался представить себе,
как это делается, понять подход, метод Вэллери. Но под-
ход, убедился он, был всякий раз иным. В сущности, то
была естественная реакция на конкретные обстоятельства,
на ту или иную обстановку — реакция, в которой нет
никакого расчета, никакой нарочитости. Что касается мето-
да, то метода как такового не существовало. Тогда, может
быть, двигающей силой была жалость? Жалость к челове-
ку, проявляющему недюжинное мужество, несмотря на то,
что он одной ногой стоит в могиле? А может, стыд? Если
этот страдалец терпит лишения, заставляя двигаться свое
истощенное тело, не похожее на тело живого человека,
если он убивает сам себя для того лишь, чтобы убедиться,
каково нам, то, дескать, видит Бог, мы тоже сумеем все
вынести? Вот в чем разгадка, убеждал себя Николлс. Вот
какие чувства двигают людьми. Жалость и стыд. И юный
врач возненавидел себя за то, что так думал,— не потому,
что мысль эта была нелепой, а потому, что он лгал самому
себе... Николлс слишком устал, чтобы думать. Бессвязные,
разрозненные мысли путались. Так было со всеми. Даже
Энди Карпентер (неслыханное дело!) чувствовал себя не
вполне нормальным и не отрицал этого. Любопытно, что бы
ответил на мучивший молодого доктора вопрос Капковый
мальчик. Энди, верно, тоже размышлял, но размышлял на
сбой манер, словно находясь дома, на берегах Темзы.
Интересно, что представляет собой эта девушка из Хенли?
Имя ее начинается с «X» — Хелена, Христина? Почем он
Знает? На правом нагрудном кармане его капкового комби-
незона золотом вышита буква «X». Это она вышивала ее.
Но какая она из себя, эта девушка? Белокурая и веселая,
как сам Капковый мальчик? Или темноволосая, добрая
и отзывчивая, как Франциск Ассизский? Святой Франциск
Ассизский? При чем тут он? Ах, да, старый Сократ говорил
о нем. Не тот ли это человек, о котором писал Аксель
Мунте...

— Николлс! Вы здоровы? — обеспокоенно спросил
Вэллери.

— Да, да, конечно, сэр.— Николлс встрепенулся, слов-
но силясь сбросить с себя невидимый груз.— Просто заду-
мался. Куда теперь, сэр?

— В кубрик машинистов, к аварийным партиям, в
щитовую, в третье слаботочное отделение. Хотя, что же я?
Его больше нет. Ведь именно там был убит Нойс, не так
ли?.. Хартли, буду вам премного обязан, если вы иногда
позволите мне касаться ногами палубы...

Они обошли все перечисленные помещения и добрый
десяток других. Вэллери не пропустил ни одного самого
отдаленного уголка, как бы ни был труден доступ туда,
если был уверен, что в отсеке на боевом посту находится
хотя бы один матрос.

Глава 11

В пятницу вечером

Ухватившись за поручень трапа, ведущего на полубак,
Вэллери наклонился. Согнувшись чуть ли не пополам, он
вглядывался в потемневшую воду, но тщетно. Перед глаза-
ми плыл густой туман, окропленный пятнами крови, прони-
занный ослепительным светом. Дышать было трудно, каж-
дый вдох разрывал легкие, нижние ребро словно бы стис-
кивало огромными клещами, которые так и расплющивали
его тело. Этот поспешный подъем на мостик, когда Вэллери
спотыкаясь сбегал с полубака, едва не доконал его. «Еще бы
немного, черт возьми, и мне бы крышка,— подумал он.—
В следующий раз надо поосторожнее»...

Мало-помалу зрение вернулось к нему, но яркий свет
по-прежнему мучительно резал глаза. «Клянусь небомъ—
подумал Вэллери,— даже слепому видно, что тут происхо-
дит». А различимы были лишь смутный, едва заметный
силуэт танкера, глубоко, очень глубоко осевшего в воду,
и огромный, в несколько сотен футов вышиной, столб
пламени, поднимающегося в небо, вырываясь из плотного
облака дыма, окутавшего носовую часть торпедированного
судна. Хотя танкер находился в полумиле от крейсера, рев
пламени был невыносим. Оцепенев от ужаса, Вэллери
смотрел на это зрелище. Николлс, стоявший позади, не"
переставая, озлобленно бранился вполголоса.

Вэллери ощутил у своего локтя руку Петерсена.

— Желаете подняться на мостик, сэр?

— Минутку, Петерсен. Постойте пока рядом.

Ум командира снова включился, взгляд натренирован-
ных глаз машинально обводил горизонт. Сорокалетний
опыт службы не пропал даром. «Странное дело,— подумал
Вэллери,— самого танкера почти не видно. Это, должно
быть, «Вайтура». Ёе, вероятно, скрывает густая пелена
дыма». Зато остальные суда конвоя, залитые зловещим
заревом,— белые, точно привидения — четко выделялись
на фоне темно-синего неба, на котором поблекли даже
звезды.

До сознания Вэллери дошло, что Николлс перестал
монотонно браниться и теперь спрашивает.

— Ведь это же танкер, сэр! Надо бы уйти в укрытие!
Вспомните, что произошло с тем танкером!

— Каким?

— С «Кочеллой». Кажется, будто было это много дней
назад. Боже милостивый! А на деле это случилось лишь
сегодня утром!

— Когда танкера гибнут, Николлс, они гибнут сразу.—
Казалось, голос Вэллери звучал словно откуда-то издале-
ка.— Бели же только горят, это может длиться очень
долго. Танкеры умирают тяжело, страшно тяжело, мой
мальчик. Они держатся на плаву даже тогда, когда любое
другое судно давно бы пошло ко дну.

— Но ведь... ведь у него в борту пробоина с дом
величиной! — возразил Николлс.

— И все-таки это так,— отозвался Вэллери. Казалось,
он все ждал, ждал чего-то.— У этих судов огромный запас
плавучести. В каждом из них около двадцати семи гермети-
чески закрытых танков, не говоря о коффердамах, насос-
ных отсеках, машинном отделении. Вы когда-нибудь слы-
шали об устройстве Нельсона? Чтобы удержать судно на
плаву, с помощью этого устройства в нефтяные цистерны
закачивают сжатый воздух. А слышали ли вы о Дадли
Мэйсоне, капитане «Огайо»? Вы слышали...

Вэллери умолк, и, когда заговорил вновь, усталости
в его голосе как не бывало.

— Я так и думал! — воскликнул он резким, возбужден-
ным голосом.— Я так и думал! «Вайтура» все еще на ходу,
все еще управляется! Боже мой, да она делает чуть ли не
пятнадцать узлов! На мостик, живо!

Ноги Вэллери оторвались от палубы и едва слышно
коснулись ее вновь: великан Петерсон осторожно опустил
командира перед самым носом оторопевшего старшего
офицера. Заметив изумление на худощавом флибустьерс-
ком лице Тэрнера, увидев, как кустистые его брови попол-
зли вверх, наблюдая профиль, который в зареве горящего
танкера казался еще более резко очерченным, словно высе-
ченные резцом, Вэллери чуть улыбнулся. «Вот человек, на
четыреста лет опоздавший родиться,— поцему-то пришла
ему в голову мысль.— Но как славно иметь такого человека
рядом!»

— Все в порядке, старпом,— произнес он с коротким
смешком.— Просто Брукс решил, что мне нужен свой
Пятница. Это котельный машинист Петерсен. Чересчур
усерден, нередко понимает распоряжения слишком бук-
вально... Но нынче он для меня был ангелом-хранителем...
Однако хватит обо мне.— Ткнув большим пальцем в сторо-
ну танкера, горевшего таким ярким пламенем, что болели
глаза, он спросил: — Что вы на это скажете?

— Отличный маяк для немецкого корабля или самоле-
та, которому вздумалось бы искать нас, будь он неладен,—
проворчал Тэрнер.— Того и гляди, сообщит наши коорди-
наты в Трондхейм.

— Вот именно,— кивнул Вэллери.— Кроме того, это
отличное освещение мишеней, которые мы представляем
собой для той субмарины, что только что торпедировала
«Вайтуру». Опасное соседство, старпом. Кстати, сработано
великолепно — ведь стреляли почти в полной темноте.

— Видно, кто-то забыл задраить иллюминатор. За каж-
дым не уследишь. Да и не так уж все великолепно, во
всяком случае, для этой подлодки, будь она трижды про-
клята. «Викинг» нащупал фрица, из лап не выпускает...
Я сразу же отрядил его на поиск.

— Молодец! — с теплом произнес Вэллери. Посмотрев
на горящий танкер, он снова повернулся к Тэрнеру. Лицо
его стало жестким.

— Его нужно убрать, старпом.
— Его нужно убрать,— кивнув головой, точно эхо ото-
звался Тэрнер.

— Это «Вайтура», не так ли?

— Так точно. Тот самый танкер, что получил попада-
ние утром.

— Кто на нем капитаном?	*

— Понятия не имею,— признался Тэрнер.— Первый
офицер, штурман! Не знаете, где список состава конвоя?

— Нет, сэр.— Капковый нерешительно замялся, что
было совсем на него не похоже.— Знаю только, что он был
у адмирала. Наверно, теперь списка не существует.

— Почему вы так полагаете?

— Спайсер, его буфетчик, утром чуть не задохнулся от
дыма. Войдя в адмиральскую каюту, он обнаружил, что
адмирал развел в ванне настоящий костер,— с несчастным
видом продолжал Капковый.— Сказал, что сжигает важ-
ные бумаги, которые не должны попасть в руки противни-
ка. Большей частью это были старые газеты, но, думаю, что
и список попал туда же, потому что документа нигде нет.

— Бедный. старый...— Тэрнер осекся на полуслове,
вспомнив, что говорит об адмирале, и сокрушенно покачал
головой.— Запросить Флетчера на «Кейп Гаттерасе»?

— Ни к чему,— нетерпеливо оборвал его Вэллери.—
Некогда. Бентли, распоряжение капитану «Вайтуры»:
«Прошу немедленно покинуть судно. Намерены потопить
вас».

Неожиданно Вэллери пошатнулся, но успел схватить
Тэрнера за рукав.

— Виноват,— проговорил он.— Что-то ноги у меня ос-
лабли. Какое там — совсем не держат.— Он с невеселой
улыбкой оглядел озабоченные лица.— К чему далее при-
творяться, не правда ли? Особенно когда собственные ноги
тебе не повинуются? О, Господи милостивый! Пропащее
мое дело.

— Ничего удивительного, тысяча чертей! — выругался
Тэрнер.— Я с бешеным псом не стал бы так обращаться,
как вы с собой обращаетесь! Прошу вас, сэр. Вот вам
адмиральское кресло, ну же. А если не сядете, напущу на
вас Петерсена,— погрозил он, заметив протестующий жест
командира. Однако в конце концов с кроткой улыбкой
Вэллери позволил посадить себя в кресло. Облегченно
вздохнув, он блаженно откинулся на спинку, положил
локти на подлокотники. Он чувствовал себя совсем разби-
тым, беспомощным. Обессилевшее его тело было насквозь
пронизано болью и лютым холодом. Несмотря на это, он
испытывал благодарность и гордость: о том, чтобы коман-
дир спустился к себе в каюту, Тэрнер даже не заикнулся.

Послышался стук дверцы, рокот голосов. В следующее
мгновение Тэрнер очутился рядом с каперангом.

— Прибыл старшина корабельной полиции, сэр. Вы
посылали за ним?

— Конечно.— Вэллёри повернулся в кресле; лицо его
было сумрачно.— Подойдите сюда,, Гастингс!

Старшина корабельной полиции вытянулся во фрунт.
Как всегда, лицо его походило скорее на маску, чем на
лицо живого человека. Освещенное жутким заревом, оно
как никогда казалось непроницаемым и бесстрастным.

— Слушайте внимательно.— Пламя ревело так громко,
что Вэллери пришлось повысить голос, чтобы быть услы-
шанным. Даже это усилие оказалось для него утомитель-
ным.— Мне с вами некогда сейчас разбираться. Вызову вас
утром. А пока освободите старшего матроса Ральстона,
причем немедленно. После этого передадите все свои по-
лномочия, а также всю документацию и ключи унтер-офи-
церу Перрату. Вы дважды превысили свои полномочия —
это уже непослушание, и оно должно быть наказано.
Кроме того, вы оставили человека в запертом помещении
во время боевой тревоги. Заключенный мог бы погибнуть
как крыса, попавшая в мышеловку. Вы отстранены от
должности. У меня все.

Несколько секунд Гастингс стоял неподвижно. Потря-
сенный, он не верил услышанному и не произносил ни
слова. Стальная цепь дисциплины внезапно лопнула. Бес-
страстной маски как не бывало. На искаженном лице
Гастингса появилось крайнее изумление. Умоляюще воздев
руки, он шагнул к командиру.

— Лишить меня полномочий? Лишить меня должно-
сти? Но вы не смеете, сэр! Вы не имеете права...

Голос его прервался, сменившись стоном боли, когда
железная рука Тэрнера сжала ему локоть.

— Командиру не говорят: «Вы не имеете права!» —
вкрадчиво прошептал старший офицер.— Слышали, что
сказал командир корабля? Убирайтесь с мостика!

Дверца со щелчком закрылась за Гастингсом. Как ни
в чем не бывало Кэррингтон произнес:

— На «Вайтуре» нашелся кто-то толковый. Установил
красный фильтр на сигнальный фонарь. Иначе ничего бы
не разглядеть.

И напряжение тотчас спало. Взоры всех, кто находился
на мостике, обратились в сторону красного огня, мигавшего
144
на средней надстройке танкера в доброй сотне футов от
пожарища и все-таки едва различимого. Неожиданно огонь
погас.

— Что он написал, Бентли? — поспешно спросил Вэл-
лери.

Бентли смущенно откашлялся.

— Текст донесения следующий. «Вы что, рехнулись?
Только попробуйте, и я вас протараню. Машина исправна.
Можем идти дальше».

Вэллери на мгновение прикрыл глаза. Он начал пони-
мать, каково приходилось старому Джайлсу. Когда капе-
ранг открыл веки, решение было принято.

— Передайте на «Вайтуру»: «Вы подвергаете опасности
весь конвой.— Немедленно оставить судно. Повторяю, не-
медленно». Он повернулся к старпому. Рот его ^кривился
страдальчески.— Я обнажаю перед ним голову. Как бы вы
себя чувствовали, если бы под вами находилось такое
количество горючего, что при взрыве его вы мигом очути-
лись бы в царстве небесном?.. В некоторых цистернах,
должно быть, есть еще нефть... Боже, до чего неприятно
угрожать такому человеку!

— Я знаю, сэр,— пробормотал Тэрнер.— Понимаю, что
это такое... Интересно, что там поделывает «Викинг»?
Выяснить?

— Запросите его по радио,— распорядился Вэллери.—
Пусть сообщит о результатах поиска.— Он оглянулся на-
зад, ища глазами лейтенанта-торпедиста.— Д где же
Маршалл?

— Маршалл? — удивился Тэрнер.— В лазерете, конеч-
но. Он ранен. У него сломаны четыре ребра, помните?

— Ах да, конечно! — Вэллери устало покачал головой,
досадуя на себя.— А старшина-минер Нойес, так, кажется,
его звали?.. Ах, да. Убит вчера в помещении номер три.
А что с Виккерсом?

— Он находился в командно-дальномерном посту.

— В командно-дальномерном посту,— медленно повто-
рил Вэллери. Отчего это до сих пор не остановилось у него
сердце, удивлялся каперанг. Он давно уже миновал ту
стадию, когда кости стынут, а кровь свертывается. Все его
тело, казалось, походило на огромную глыбу льда... Он
даже представить себе не мог, что существует подобная
стужа. Очень странно, мелькнула у него мысль, что он
перестал дрожать...

— Я сам произведу залп, сэр,— прервал его размышле-
ния Тэрнер.— Переведу управление торпедной стрельбой
на мостик. Правда, когда я служил на базе Чайна, я был
самым бездарным офицером-торпедистом.— Он едва за-
метно улыбнулся.— Но, может, кое-какие навыки еще не
забылись!

— Спасибо,— с признательностью произнёс Вэллери.—
Займитесь этим сами.

— Придется стрелять аппаратом правого борта,— на-
помнил старший офицер.— Прибор управления левоборт-
ного аппарата утром разбило вдребезги. Вес у фок-мачты
приличный... Пойду произведу нужные расчеты... Боже
правый! — воскликнул Тэрнер, до боли стиснув плечо ко-
мандира.— Да ведь это же адмирал! На мостик подни-
мается!

Вэллери недоверчиво оглянулся.. Старший офицер был
прав. Отворив дверцу мостика, Тиндалл направлялся к
нему — в этом не было никакого сомнения. Темная тень
ограждения мостика падала на адмирала, и тот казался как
бы лишенным тела. Четко, точно на барельефе, выделялась
в свете пожара его обнаженная голова, едва прикрытая
пучками жидких седых волос, серое, какое-то жалкое,
осунувшееся лицо, почему-то опущенные, невероятно ху-
дые плечи, прикрытые черным дождевиком. Ниже ничего
не было видно. Ни слова не говоря, неслышно ступая по
мостику, Тиндалл остановился «возле Вэллери.

Опираясь о готовно подставленную руку Тэрнера, ко-
мандир медленно слез. Адмирал, без улыбки поглядев на
каперанга, с важным видом кивнул и сам забрался в
кресло. Взяв бинокль, лежавший перед ним на полке, стал
пристально взглядываться вдаль.

Тэрнер первым заметил неладное.

— Вы без перчаток, сэр!

— Что? Что вы сказали? — Положив бинокль на место,
Тиндалл принялся внимательно разглядывать свои окро-
вавленные, забинтованные руки.— Ах, вот что! Знаете, так
и думал, забыл что-то. Это со мной во второй раз. Спасибо,
старпом.

Он признательно улыбнулся и, снова вскинув к глазам
бинокль, стал изучать поверхность моря. Внезапно Вэллери
почувствовал, как его пронизала струя еще более жгучего
холода, не имевшего никакого отношения к студеной арк-
тической ночи.

Постояв в нерешительности секунду, Тэрнер повернулся
к Карпентеру.

— Штурман! Я, кажется, видел у вас в рубке рукавицы.
— Да, сэр! Сию минуту! — С этими словами Капковый
торопливо сбежал с мостика.

Тэрнер снова посмотрел на адмирала.

— Ваша голова, сэр. Вы без головного убора. Не наде-
нете ли канадку или башлык, сэр?

— Башлык? — весело изумился Тиндалл.— А на кой
он мне черт? Мне не холодно... Прощу прощения, стар-
пом.— Он направил биноклб в самую середину зарева.
Тэрнер снова посмотрел на адмирала, взглянул на Вэллери,
потом, постояв в раздумьи, пошел в сторону кормы.

Карпентер поднимался с рукавицами на мостик, когда
динамик ожил:

— На мостике! Докладывает радиорубка! Докладывает
радиорубка. Донесение с «Викинга»: «Контакт с подводной
лодкой утерян. Продолжаю поиск».

— «Утерян контакт»! — воскликнул Вэллери.— Только
этого еще не хватало — хуже не придумашь! Где-то рыска-
ет необнаруженная подлодка, а весь конвой освещен, слов-
но ярмарочная площадь.

«Да какая там ярмарочная площадь,— подумал он с
горечью.— Еще хуже. Ярмарочный тир с мишенями на
выбор. И сдачи не дашь, если контакт утерян. Теперь жди
беды...»

Резко покачнувшись, чтобы не упасть, он ухватился за
нактоуз. Вэллери совсем забыл, насколько он ослаб, как
трудно ему удержаться на ногах при малейшем крене
мостика.

— Бентли! Ответа с «Вайтуры» не было?

— Нет, сэр.— Бентли был озабочен не менее команди-
ра, он понимал, как дорога теперь каждая минута.— Воз-
можно, у них нет электроэнергии. Нет, нет, вот он снова
сигналит, сэр!

— Сэр!

— Да, старпом,— оглянулся Вэллери.— В чем дело?
Неужели снова дурные вести?

— Боюсь, что да, сэр. Торпедный аппарат правого
борта заклинило.

— Заклинило,— раздраженно отрезал Вэллери.— Что
тут удивительного? Лед, замерзший снег. Срубите его,
растопите кипятком, паяльными лампами, черт побери...

— Простите, сэр,— огорченно покачал головой Тэр-
нер.— Тут совсем другое дело. Заклинило поворотную
платформу и зубчатую рейку. Должно быть, снарядом,
который угодил в шкиперскую. А, возможно, и оттого, что
под аппаратом находился агрегатный отсек, также разби-
тый снарядом. Как бы то ни было, аппарату капут.

— Так в чем же дело? — нетерпеливо воскликнул Вэл-
лери.— Используйте аппарат левого,борта.

— Прибор для управления торпедной стрельбой с мос-
тика вышел из строя, сэр,— возразил Тэрнер.— Может
быть, использовать прицел для автономной стрельбы?'

— Почему бы нет? — сердито спросил Вэллери.— В
конце концов торпедистов для этого и готовят. Свяжитесь
с расчетом левобортного аппарата — полагаю, телефонная
связь с ним не нарушена — пусть изготовятся к залпу.

— Есть, сэр.

— И еще, Тэрнер.

— Я вас слушаю, командир.

— Вы уж меня извините.— Вэллери криво усмехнул-
ся.— Как говаривал старина Джайлс, я старая ворчливая
перечница. Будьте уж великодушны.

Тэрнер дружелюбно улыбнулся командиру, но тотчас
же посерьезнел.

— Ну, как он, сэр? — кивнул он в сторону адмирала.

Долгим взглядом посмотрев на старшего офицера, Вэл-
лери едва заметно покачал головой. Тэрнер мрачно кивнул
ц тотчас исчез.

— Бентли! Что докладывают с танкера?

— Я сбился, сэр,— признался Бентли.— Не смог всего
разобрать. Танкер семафорит, что собирается оставить
конвой и идти самостоятельно, сэр.

Идти самостоятельно! Вэллери понимал: это не выход
из положения. Танкер, возможно, будет гореть несколько
часов, демаскируя конвой, даже если ляжет на другой курс.
Подумать только, идти самостоятельно. Танкер беззащи-
тен, поврежден, охвачен пламенем, а до Мурманска тысяча
миль, тысяча страшных — страшнее не бывает — миль!
Вэллери закрыл глаза. Сердце защемило. Такой капитан,
такое судно, а он должен их топить!

Неожиданно заговорил Тиндалл.

— Право тридцать градусов! — приказал он. Голос ад-
мирала прозвучал громко и властно. Вэллери оцепенел.
Право тридцать! Да ведь они врежутся в «Вайтуру».

На мостике несколько секунд царила полная тишина,
затем Кэррингтон, который был вахтенным офицером, от-
репетовал, склонившись над переговорной трубой:

— Право тридцать градусов.

Вэллери бросился было вперед, но остановился, заметив
выразительные жесты Кэррингтона. Оказалось, раструб х
переговорной трубы тот заткнул перчаткой.

— Прямо руль!

— Есть прямо руль!

— Одерживай! Командир?

— Да, сэр?

— Этот свет режет мне глаза,— пожаловался Тин-
далл.— Нельзя ли его выключить?

— Попытаемся, сэр.— Подойдя к адмиралу, Вэллери
негромко произнес: — У вас усталый вид, сэр. Спустились
бы вниз.

— Что? Мне спуститься вниз?

— Да, сэр. Мы пошлем за вами, когда вы понадоби-
тесь,— прибавил он, чтобы убедить Тиндалла.

Подумав, Тиндалл решительно покачал головой. ,
— Ничего не выйдет, Дик. Это было бы несправедливо
по отношению к тебе.— Голос Тиндалла стал невнятным,
он пробормотал что-то насчет «адмирала Тиндалла». Но
точно ли это было так, Вэллери не был уверен.

— Я не расслышал, что вы сказали, сэр?

— Ничего! — оборвал его Тиндалл. Он отвернулся и
посмотрел на «Вайтуру», но вдруг, вскрикнув от боли,
закрыл рукой глаза. Вэллери тоже отшатнулся назад, при-
щурив глаза, чтобы уберечь их от ослепительной вспышки,
возникшей на «Вайтуре».

Взрыв почти одновременно ударил по их барабанным
перепонкам, воздушной волной обоих сбило с ног. Танкер
был торпедирован снова. На этот раз вражеская торпеда
угодила в кормовую часть судна, вблизи машинного отделе-
ния. И тотчас взметнулось огромное пламя. Только сред-
няя надстройка, где находился ходовой мостик, каким-то
чудом была свободна от дыма и огня. Даже в эту минуту,
потрясенный, Вэллери думал: «Теперь он должен погиб-
нуть. Долго ему не продержаться». Но он сознАвал, что
обманывает себя, пытаясь уйти от неизбежного, уйти от
решения, которое предстояло принять. Танкеры, как он сам
говорил Николлсу, умирают тяжело, мучительно долго.
«Бедный старый Джайлс,— подумал он вне всякой связи,—
бедный старый Джайлс».

Вэллери пошел назад, к дверце левого борта.

— Вы сделаете то, что вам приказывают, черт вас
побери! — зло кричал в микрофон старший офицер.— Слы-
шите? Немедленно изготовить аппарат? Да, я сказал «не-
медленно»!

Вэллери в удивлении дотронулся до его рукава.
— В чем дело, старпом?

— Вот наглец, будь он проклят! — рявкнул Тэрнер.—
Он учит меня, что надо делать!

— Кто?

— Командир расчета. Ваш знакомец Ральстон! — гнев-
но воскликнул Тэрнер.

— Ральстон! Ах да! — вспомнил Вэллери.— Он же мне
говорил, что это его боевой пост. Так что же произошло?

— Что произошло? Он заявляет, что не сможет произ-
вести залп. Ему, видите ли не хочется, он не желает
стрелять. Вконец распустился, черт бы его побрал! — кипя-
тился Тэрнер.

— Ральстон? Вы уверены? — недоуменно заморгал
Вэллери.— Хотя, конечно... Интересно, в чем же дело?..
У этого юноши страшная трагедия... Вы думаете*.

— Не знаю, что тут думать! — Тэрнер снова снял труб-
ку.— Аппарат развернут? Наконец-то!.. Что? Что вы сказа-
ли?.. Почему бы не расстрелять из орудий? Какие тут
к дьяволу орудия? — Он с треском повесил телефонную
трубку и резко повернулся к Вэллери.— Он просит, умоля-
ет расстрелять танкер из пушек, а не торпедировать его!
Малый, видно, спятил. Но как бы то ни было, я покажу
этому наглецу, что такое флотская дисциплина!

Никогда еще Вэллери не видел Тэрнера таким раз-
гневанным.

— Не можете ли вы поставить Кэррингтона к этому
телефону, сэр?

— Да, да, конечно! — Злость Тэрнера в какой-то степе-
ни передалась и командиру.— Каковы бы. ни были его
чувства, сейчас не время, выражать их! — отрезал он.—
Одерните его хорошенько! Возможно, я был слишком
мягок к нему, слишком снисходителен. А, может, он пола-
гает, что мы у него в долгу, морально обязаны ему, потому
что столь круто с ним обошлись... Ну, хорошо, хорошо,
старпом! — прибавил он, видя явное нетерпение Тэрнера.—
Ступайте. Через три-четыре минуты начинаем атаку.

Резко повернувшись, он направился к компасной пло-
щадке.

— Бэнтли!

— Да, сэр!

— Последнее сообщение на «Вайтуру».

— Вы только взгляните, сэр,— вмешался Кэрринг-
тон.— Он снижает ход.

Вэллери, подойдя к ветровому стеклу, весь подался
вперед. «Вайтура», представлявшая собой ревущее облако
пламени, быстро отставала.

— Вываливает шлюпбалки, сэр! — возбужденно доно-
сил Капковый мальчик.— Кажется, да, да, теперь ясно
вижу... Спускают на воду шлюпку!

— Слава тебе, Господи! — едва слышно прошептал
Вэллери. Он чувствовал себя словно приговоренный к смер-
ти, которого неожиданно помиловали. Наклонив голову, он
обеими руками вцепился в край ветрового стекла: от напря-
жения он совсем ослаб. Несколько секунд спустя он под-
нял глаза.— Шифровка «Сиррусу»,— распорядился он спо-
койно.— «Отстать от конвоя. Подобрать всех находящихся
в шлюпке «Вайтуры».— Перехватив быстрый взгляд Кэр-
рингтона, он пожал плечами.— Мы рискуем в любом слу-
чае, капитан-лейтенант, так что к черту распоряжения
Адмиралтейства. Видит Бог,— произнес он с неожиданным
озлоблением,— я бы дорого дал, чтобы увидеть в Баренце-
вом море шлюпку, набитую до отказа вояками с Уайтхолла,
которые выбросили лозунг: «Уцелевших не подбирать!»

Отвернувшись, Вэллери заметил Николлса и Петерсена.

— Вы все еще здесь, Николлс? Не лучше ли вам
спуститься вниз?

— Как вам будет угодно, сэр,— произнес Николлс.
Поколебавшись, он кивнул в сторону Тиндалла.— Я пола-
гал, что, возможно...

— Возможно, вы правы,— устало кивнул Вэллери.—
Там будет видно. Подождите пока, хорошо? Штурман! —
возвысил он голос.

— Есть, сэр*

— Обе малый вперед!

— Есть обе малый вперед!

Сначала «Улисс» едва заметно сбавил ход, потом стал

двигаться еле-еле, при этом постепенно отставая от конвоя.

Вскоре его обогнали замыкавшие кильватерные колонны,

суда, шед

ши

<е, молотя по воде винтами, на норд-вест. Снег

повалил гуще, но суда, по-прежнему залитые зловещим
заревом, казались до жути беззащитными и беспомощ-

ными.

Кипя от гнева, Тэрнер застыл, как вкопанный, возле
торпедного аппарата левого борта. Грозные трубы, осве-
щенные пламенем пожара, были изготовлены к залпу.
Жерла их нависли над водой, на поверхности которой
вспыхивали отблески пожара. На сиденье наводчика, рас-
положенном над центральной трубой аппарата, он сразу же
разглядел Ральстона.
— Ральстон! — Голос Тэрнера был резким, повелитель-
ным.— Я хочу поговорить с вами!

Быстро обернувшись, Ральстон поднялся с сиденья и,
спрыгнув на палубу, очутился лицом к лицу со старшим
офицером. Оба они были одинакового роста, и глаза их
встретились — голубые, неподвижные, встревоженные гла-
за Ральстона и темные от гнева глаза Тэрнера.

— В чем дело, Ральстон, черт побери? — проскрежетал
Тэрнер.— Отказываетесь выполнить приказ?

— Нет, сэр.— Голос Ральстона был спокоен, но в нем
чувствовалось какое-то напряжение.— Это неправда.

— Неправда! — Глаза Тэрнера сузились, он едва сдер-
живал свою ярость.— Тогда какого дьявола заявляете, что
не хотите обслуживать аппарат? Намерены перещеголять
кочегара Райли? Вы что, рехнулись?

Ральстон ничего не ответил.

Воспринятое Тэрнером как безмолвный вызов молчание
взбесило его. Схватив Ральстона за отвороты канадки
своими сильными пальцами, старший офицер притянул
торпедиста к себе.

— Я задал вопрос, Ральстон,— сказал он тихо.— Отве-
та я не слышал. Я жду. Что это все значит?

— Ничего, сэр.— В глазах Ральстона была лишь пе-
чаль, но не страх.— Я... я просто не хочу этого делать, сэр.
Мне противно... противно топить наше же судно! — Теперь
в его голосе звучала просьба и, пожалуй, отчаяние, но
Тэрнер остался глух к ним.— Почему судно должно погиб-
нуть, сэр? — вырвалось у юноши.— Почему? Почему?

— Не ваше дело, дьявол вас побери! Но я все-таки
объясню. Из-за этого танкера весь конвой подвергается
опасности! — Тэрнер почти вплотную приблизил свое лицо
к лицу Ральстона. — У вас есть обязанности, вы должны
выполнять распоряжения начальников. Ну, так и выпол-
няйте! Живо! — взревел он, видя нерешительность Раль-
стона.— Марш к аппарату! — Последние слова Тэрнер чуть
ли не выплюнул.

Ральстон не двинулся с места.

— Но ведь есть другие торпедисты, сэр! — воскликнул *
он, умоляюще взметнув ввысь руки. Что-то в его голосе
заставило одуматься ослепшего от гнева Тэрнера. Потря-
сенный открытием, он вдруг понял* в каком отчаянном
состоянии находится Ральстон.— Почему не могут они?..

— Пусть грязную работу выполнит за вас кто-то дру-
гой? Вы это хотите сказать, не так ли? — с убийственной
насмешкой произнес Тэрнер.— Хотите, чтобы другие сде-
лали то, что не желаете делать сами, вы, заносчивый
сопляк! Связной? Передайте мне свой аппарат. Свяжусь
с мостиком.

Взяв телефон, старший офицер взглянул на Ральстона,
который, медленно взобравшись на свое сиденье, склонился
над расчетной таблицей.

— Первый офицер? Говорит старпом. Здесь все готово.
Командир на месте?

— Да, сэр. Сейчас позову.— Положив трубку, Кэрринг-
тон подошел к командиру.— Сэр. Докладывает старший
офицер...

— Минуту! — поднятая рука, напряженность в голосе
командира заставила Кэррингтона умолкнуть на полусло-
ве.— Посмотрите, капитан-лейтенант. Что вы думаете на
этот счет?

Вэллери показал на «Вайтуру», не замечая фигуры
адмирала, облаченной в дождевик. Понуря голову, Тиндалл
что-то бессвязно бормотал себе под нос.

Кэррингтон посмотрел туда, куда указывал командир.
На шлюпке, на ходу спущенной с танкера, отдали фалинь.
Смутно различимый сквозь густой снег, битком набитый
людьми, вельбот быстро отставал от судна, над которым
повисло плотное облако дыма — настолько быстро, что
первый лейтенант тотчас сообразил, в чем дело. Обернув-
шись, он увидел потухший взор Вэллери — его усталые,
постаревшие глаза. Кэрренгтон медленно кивнул.

— Танкер увеличивает ход, сэр. Он на плаву, управля-
ется... Что вы намерены предпринять, сэр?

— Да поможет мне Бог, у меня нет выбора. «Викинг»
молчит, «Сиррус» молчит, от нашего акустика также нет
никаких донесений. А эта подлодка все еще рыщет... Сооб-
щите Тэрнеру о случившемся, Бэнтли!

— Да, сэр!

— Передайте на «Вайтуру».— Губы Вэллери были сжа-
ты добела, глаза, наполненные болью, потемнели.— «Поки-
нуть судно. Через три минуты вас торпедируем. Это послед-
нее предупреждение». Лево двадцать градусов!

— Есть лево двадцать!

«Вайтура» легла на норд, двигаясь под углом к курсу
конвоя. Медленно описав циркуляцию, «Улисс» шел почти
параллельно танкеру, чуть отстав от него.

— Средний вперед, штурман!

— Есть средний вперед!

— Штурман?

— Да, сэр?
— Что там говорит адмирал? Вы не можете разобрать?

Наклонившись к Тиндаллу, Карпентер прислушался,
затем покачал головой. С его меховой шапки упали хлопья

снега.

— Прощу прощения, сэр, но из-за пожара на танкере
невозможно что-либо расслышать... По-моему, он что-то
напевает, сэр.

— О Боже! — Вэллери повернулся, потом медленно
поднял голову. Даже такое ничтожное усилие было невы-

носимо для него.

Вытянувшись, он посмотрел на «Вайтуру». На танкере
снова мигал красный сигнальный фонарь. Командир попы-
тался было прочесть депешу сам, но писали слишком
быстро. Возможно, просто глаза его переутомились, а
возможно, он был уже не в состоянии думать... В этом
крохотном алом огоньке, вспыхивавшем между двух поло-

вин гигантского занавеса из пламени, медленно, торже-
ственно, неизбежно смыкавшихся вместе, было что-то зага-

дочное, гипнотическое. Потом алый огонек потух, потух
так неожиданно, так внезапно, что, услышав голос Бентли,

Вэллери не сразу понял смысл его слов.

— Семафор с танкера, сэр.

Вэллери еще крепче вцепился в край нактоуза. Бентли
скорее вообразил, чем заметил кивок командира.

— Текст донесения: «Катитесь к едрене-фене. На воен-
ных моряков кладу с прибором. Лучшие пожелания».

Голос Бентли затих, о

1Г»П

ен был лишь рев пламени да

одинокое теньканье гидролокатора.

— Лучшие пожелания.— Вэллери покачал головой в
недоумении.— Лучшие пожелания! Должно быть, сошел
с ума. Не иначе. Он шлет нам лучшие пожелания, а
я должен его потопить... Капитан-лейтенант!

— Слушаю, сэр?

— Передать старпому: «Аппарат товсь!»

Отрепетовав полученную с мостика команду, Тэрнер
повернулся к Ральстону.

— Аппарат товсь!

Перегнувшись через борт, он увидел, что танкер по-пре-
жнему находится чуть впереди крейсера, который заканчи-
вал циркуляцию, ложась на боевой курс.

— Осталось минуты две.

По тому, как утихла дрожь палубы, он понял, что
«Улисс» замедляет ход. Секунда-другая, и крейсер рыскнет
вправо. В трубке снова затрещало; звук был едва различим
из-за рева пламени. Он прислушался к голосу в телефоне,
потом поднял голову.

— Стрелять только из первой и третьей труб. Установ-
ки средние. Скорость цели одиннадцать узлов.

— Сколько осталось до залпа? — спросил в телефон
Тэрнер.

— Сколько до залпа? — отрепетовал Кэррингтон.

— Девяносто секунд,— хрипло ответил Вэллери.—
Штурман! Право десять градусов.

Услышав треск упавшего бинокля, он вскочил на ноги
и увидел, как адмирал повалился вперед и с размаху
ударился лицом и шеей о край ветрового стекла. Руки
Тиндалла болтались безжизненно как плети.

...Бодрый, уверенный голос Николлса, голос человека,
очутившегося в своей стихии, успокоил Вэллери, помог
вернуться к действительности, к ее насущным проблемам,
как не помогло бы ничто другое. До его сознания дошел
четкий, размеренный голос Кэррингтона, сообщавшего курс
и скорость, отдававшего распоряжения. Он увидел «Вайту-
ру» по левой скуле. Медленно, но верно танкер перемещал-
ся в сторону кормы крейсера. Даже на таком расстоянии
жар был едва выносимым. Каково же приходилось тем, кто
стоял на мостике судна, помилуй их Боже!

— На курсе, первый офицер! — произнес он.— Стре-
лять самостоятельно.

— На курсе. Стрелять самостоятельно,— эхом отозвал-
ся Кэррингтон, словно находясь на учебных стрельбах на
полигоне в Соленте.

— Есть стрелять самостоятельно,— отозвался Тэрнер.
Повесив трубку, он обернулся к Ральстону.— Действуй-
те,— проговорил он тихо.

Ответа не последовало. Сгорбившаяся фигура, точно
изваяние застывшая на сиденье наводчика, не подавала
никаких признаков жизни.

— Тридцать секунд до залпа,— резко произнес Тэр-
нер.— Все готово?

— Так точно,— фигура шевельнулась.— Все готово,
сэр. Резко повернувшись, Ральстон воскликнул в порыве
отчаяния: — Бога ради, сэр! Неужели нельзя найти никого
другого?

— Двадцать секунд до залпа! — прошипел Тэрнер.—
Или хочешь, чтобы на твоей лилейно-трусливой совести
была гибель тысячи человек? Попробуй только промах-
нуться!..

Ральстон медленно отвернулся. На какое-то мгновение
лицо его осветилось адским заревом горящего танкера,
и Тэрнер с ужасом увидел, что лицо юноши залито слеза-
ми. Потом заметил, что он шевелит губами.

— Не беспокойтесь, сэр. Я не промахнусь.— Голос его
прозвучал безжизненно, с непонятной горечью.

Охваченный скорее недоумением, чем гневом, Тэрнер
увидел, как торпедист вытер глаза рукавом, как правая
рука его схватила спусковую рукоятку первой трубы. Тэр-
неру отчего-то пришла вдруг на память знаменитая строка
из Чосера: «Копье вонзилось в плоть и, задрожав, засты-
ло...» В движении руки Ральстона была та же щемящая
душу решимость, та же роковая бесповоротность.

Внезапно — настолько внезапно, что Тэрнер невольно
вздрогнул — рука конвульсивно отдернулась назад. Послы-
шался щелчок курка машинного крана, глухой рев в пуско-
вой камере, шипенье сжатого воздуха, и торпеда вылетела
вон. На какую-то долю секунды ее зловещее гладкое тело
сверкнуло в свете зарева и тяжело плюхнулось в воду. Не
успела вылететь эта торпеда, как аппарат снова вздрогнул,
и вслед за первой помчалась вторая смертоносная сигара.

Пять, десять секунд Тэрнер, точно зачарованный, смот-
рел широко раскрытыми глазами на две струи пузырьков,
которые мчались стрелой и исчезали вдали. «В зарядном
отделении каждой из этих зловещих сигар — полторы ты-
сячи фунтов аматола...— мелькнуло в голове у Тэрнера.—
Спаси Господи, несчастных, оставшихся на «Вайтуре!»

В динамике, установленном на шкафуте, щелкнуло.

— Внимание! Внимание! Всем немедленно уйти в укры-
тие. Всем немедленно в укрытие.

Очнувшись, Тэрнер оторвал взгляд от поверхности мо-
ря. Он поднял глаза и увидел, что Ральстон все еще сидит,
сгорбцвшись на своем сиденье.

— Слезай оттуда, болван! — закричал он.— Хочешь,
чтоб при взрыве танкера тебя изрешетило? Слышишь?

Молчание. Ни слова, ни движения, один лишь рев
пламени.

— Рала»сто^!

— Со мной все в порядке, сэр.— Голос Ральстона
прозвучал глухо: он даже головы не повернул.

Тэрнер с руганью вскочил на торпедный аппарат и,
стащив Ральстона с сиденья, поволок его в укрытие. Ральс-
тон не сопротивлялся: казалось, он был охвачен глубокой
апатией, совершеннейшим безразличием, когда человеку
становится все трын-трава.

Обе торпеды попали в цель. Конец был скор и удиви-
тельно неэффективен... Люди, находившиеся в укрытиях,
напряженно прислушивались, ожидая взрыва. Но взрыва
так и не последовало.

Устав бороться, «Вайтура» переломилась пополам и
медленно, устало накренившись, исчезла в пучине.

Спустя три минуты, открыв дверь командирской рубки,
Тэрнер втолкнул Ральстона.

— Вот он, сэр,— произнес он мрачно.— Не угодно ли
взглянуть на этого ослушника?

— Именно это я и хочу сделать! — Вэллери положил
вахтенный журнал, холодно оглядел торпедиста с головы
до ног.

— Отлично сработано, Ральстон, но это не оправдывает
вашего поведения. Прошу извинить, старпом,— произнес
он. Повернувшись к Карпентеру, Вэллери взял у него текст
шифровки.— По-моему, текст составлен удачно. Придется
по душе светлейшим лордам Адмиралтейства,— прибавил
он с горечью.— Суда, которые не удалось пустить ко дну
немцам, мы топим сами... Не забудьте связаться утром
с «Гаттерасом» и запросить фамилию капитана «Вайтуры».

— Он мертв... Можете теперь не беспокоиться...— про-
изнес с мукой Ральстон и тут же отшатнулся: Тэрнер
ударил его ладонью по лицу. Тяжело дыша, старший
офицер смотрел на него потемневшими от гнева глазами.

— Ах ты, наглец! — проговорил он едва слышно.—
Все-таки вывел меня из терпения.

Ральстон медленно поднял руку, потер вспухшую от
удара щеку.

— Вы меня неверно поняли, сэр! — в голосе его не
было и следа обиды. Юноша говорил так тихо, что офице-
рам пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его сло-
ва.— Вы хотите узнать фамилию капитана «Вайтуры»?
Я могу сказать. Ральстон. Майкл Ральстон. Это был мой
отец.

Глава 12

Суббота

Всему бывает конец, на смену ночи приходит рассвет.
Даже если ночь бесконечно долга, он все-таки наступает.
Наступил рассвет и для конвоя FR-77. Серый, мрачный,
столь же безнадежный, сколько долгой была ночь, но
все же рассвет.

Он застал конвой в трехстах пятидесяти милях севернее
Полярного круга. Двигаясь точно на ост, по семьдесят
второй параллели, конвой находился на полпути между
Ян-Майеном и мысом Нордкап. Долгота его, по предполо-
жению Капкового мальчика, составляла восемь градусов
сорок пять минут к востоку от Гринвича, хотя твердой
уверенности у него не было. Из-за густого снега и почти
сплошной облачности пришлось полагаться на счисление:
когда в пост наведения истребителей угодил снаряд, авто-
прокладчик вышел из строя. До порта назначения остава-
лось около шестисот морских миль. Шестьсот миль, сорок
часов хода, и конвой — вернее, то, что от него к тому
времени останется — войдет в Кольский залив. А оттуда до
Полярного и Мурманска — рукой подать,... Сорок часов
ходу.

Рассвет застал конвой — теперь в нем насчитывалось
четырнадцать судов и кораблей — рассредоточенным по
площади свыше трех квадратных миль. Суда сильно качала
усиливающаяся зыбь, шедшая от норд-норд-оста. Да, в
конвое осталось всего четырнадцать единиц, глубокой
ночью исчезло еще одно судно. Что послужило причиной
его гибели? Мина, торпеда? Никто не знал и никогда не
узнает. Застопорив машины, «Сиррус» целый час обследо-
вал место происшествия, освещая поверхность моря затем-
ненными десятидюймовыми сигнальными прожекторами.
Никого из членов экипажа не удалось обнаружить. Орр,
командир «Сирруса», и не рассчитывал на это: температура
воздуха была 6 градусов мороза.

Рассвет наступил после бессонной ночи, после беспре-
рывных боевых тревог, бесконечных акустических контак-
тов, беспрестанной бомбежки невидимых и неуязвимых
подводных лодок. Бомбежки^ которая не достигла никаких
результатов. Но лишь с точки зрения кораблей охранения.
Зато для противника то была двойная победа: измученным
морякам пришлось всю ночь оставаться на своих боевых
постах, что притупило, возможно, бесповоротно, последние
остатки прежней, отточенной, как лезвие бритвы, бдитель-
ности, от которой как никогда зависела теперь судьба
корабля. Но главная опасность заключалась в ином: бом-
босбрасыватели на кораблях эскорта были совершенно
пусты. Враг не на шутку взялся за дело, мертвой хваткой
вцепившись в горло конвоя!.. То, чего еще никогда не
случалось, сейчас произошло: на кораблях не осталось ни
одной глубинной бомбы. Зубы у конвоя были вырваны,
обороняться стало нечем. С минуты на минуту «волчьи
стаи» обнаружат, что теперь можно нападать безнаказанно
и когда заблагорассудится...

С рассветом, как обычно, была объявлена утренняя
боевая тревога, хотя и без того люди находились на своих
боевых постах пятнадцать часов кряду. То были пятна-
дцать часов лютого холода и страданий, и за все это время
у личного состава «Улисса» во рту не было ничего, кроме
ломтика корнбифа с черствым сухарем, потому что выпечь
свежий хлеб пекарям было недосуг, да кружки какао. Эти
утренние боевые тревоги сами по себе имели особое значе-
ние в жизни корабля, продляя ожидание атаки противника
на два бесконечных часа. А для человека, качающегося на
ногах от неимоверной усталости, буквально пальцами при-
держивающего слипающиеся веки, в то время как мозг —
источник мучительных страданий — принуждает его за-
быться хотя бы на секунду, хотя бы только раз, для такого
человека даже минута тянется как вечность. Утренние
боевые тревоги имели для экипажа особое значение пото-
му, что во время походов в Россию являлись испытанием
на выносливость каждого — испытанием, показывавшим,
кто чего стоит на самом деле. Экипаж же «Улисса» — ко-
рабля, заклейменного как мятежный — люди, осужденные
и приговоренные к наказанию, физически сломленные и
распятые духовно, люди, которым никогда уж не стать
прежними — этот экипаж не хотел покрыть себя позором.
Конечно, не все испытывали такое чувство, потому что
были обыкновенными людьми, но многие поняли или начи-
нали понимать, что рубеж, за который они перешагнули,—
это не обязательно край пропасти, что это, скорее, долина,
начало долгого подъема по противоположному склону хол-
ма. Человек же, однажды начав восхождение, никогда не
оглядывается назад.

Ни пропасти, ни долины для некоторых не существова-
ло. К их числу принадлежал, к примеру, Кэррингтон.
Проведя на мостике целых восемнадцать часов, он по-преж-
нему оставался самим собой — несгибаемым, бодрым,
отличавшимся какой-то непринужденной, никогда не под-
водившей его наблюдательностью,— человеком невероят-
ной выносливости, который никогда не сдает, ибо даже
мысль о том, что он может сдать, казалась нелепой. Таким
уж он уродился. Под стать ему были люди вроде главного
старшины Хартли, вроде старшего котельного машиниста
Гендри, старшего сержанта Ивенса и сержанта Мак-Инто-
ша. Эти люди — до странности похожие друг на друга,
рослые, смелые и добродушные — впитали в себя лучшие
флотские традиции. Молчаливые, никогда не кичащиеся
своей властью, они отдавали себе отчет в том, сколь важна
их родь. Они понимали — и с этим первым бы согласился
любой флотский офицер,— что именно они, старшины, а не
офицерский состав, представляют собой опору британского
королевского флота. Это крайне развитое в них чувство
ответственности и придавало им стойкость гранита. Были,
конечно, и такие люди — всего лишь горстка — люди напо-
добие Тэрнера, Капкового мальчика и Додсона,— которые
с рассветом как бы выросли над собой. Опасность, трудно-
сти радовали их, ведь лишь в подобных обстоятельствах
они могли проявить себя целиком, ибо опасность была их
стихией, тем, ради чего они родились на свет. Были,
наконец, и такие люди, как Вэллери, который свалившись
пополуночи с ног, до сих пор спал в командирской рубке;
как старый врач Брукс. Их якорем спасения была мудрость,
ясное понимание того, сколько относительное значение име-
ют как их собственные личности, так и судьба конвоя. Этим
якорем была их логическая оценка обстановки, сочетавша-
яся в этих людях с сочувствием к человеческим слабостям
и страданиям.

На другой чаше весов находился иной сорт людей — их
было несколько десятков, не более. Людей, опустившихся
до предела. Они пали жертвой себялюбия, жалости к самим
себе, страха. Так случилось с Карслейком. Пали оттого, что
с них сорван был их покров, мишура власти. Так случилось
с Гастингсом. Оттого, что не выдержали легшего на их
плечи бремени, а станового якоря, который смог бы спасти
их, у них не было. Так случилось со старшим санитаром
Джонсоном и десятком других людей.

Между этими двумя полюсами оказались люди иного
сорта, составлявшие большинство. Достигнув, казалось бы,
прёдеЛа терпения, они обнаружили, что человеческая вы-
носливость безгранична, и в этом открытии нашли для себя
целительный источник. Оказывается, подняться на проти-
воположный склон ложбины можно, правда, с посохом.
Для Николлса, измученного настолько, что не хватало слов
описать его состояние, уставшего от долгой и утомительной
работы в операционной, этим посохом были гордость и
стыд. Для старшего матроса Дойля, того, что, съежившись
в три погибели, прятался от ледяного ветра за передней
трубой и видел страдания дрожавших от холода молодень-
ких комендоров из расчета, которым он командовал, таким
посохом была жалость. Но если бы ему об этом сказали,
он, бранясь на чем свет стоит, стал бы отрицать подобное
утверждение. Для юного Спайсера — буфетчика Тиндалла,
этим посохом тоже была жалость — жалость к человеку,
умирающему в своей адмиральской каюте. Хотя Тиндаллу
пришлось ампутировать обе ноги ниже коленей, он мог бы
жить. Но у него не осталось желания бороться, цепляться
за жизнь; Брукс понимал, что смерть старый Джайлс
примет как избавление. А для многих десятков, если не
сотен таких, как больной чахоткой Мак-Куэйтер, закоче-
невший в промокшей одежде (правда, теперь ему не надо
было больше топтаться на ослабших ногах вокруг элевато-
ра — из-за сильной качки вода не замерзала); как великан
Петерсен, не жалея сил, помогал товарищам; как юный
Крайслер, чьи зоркие глаза стали и вовсе незаменимыми,
потому что радарная установка выведена из строя, и юноша
непрерывно наблюдал за горизонтом,— для таких людей
посохом этим был Вэллери, было глубокое уважение к нему
и безграничная любовь, и еще — твердая уверенность в
том, что они не должны подвести своего командира.

Вот каковы были прочные канаты, надежные якоря-це-
пи, воедино соединявшие экипаж крейсера в то хмурое,
серое утро,— гордости, жалость, стыд, любовь, печаль и
природный инстинкт самосохранения, хотя последний фак-
тор вряд ли нынче много значил. Что же до пресловутой
ненависти к врагу, любви к своим близким и отечеству —
понятиям, которые, как внушают миру сентиментальные
обыватели, борзописцы из массовых изданий и краснобаи,
занятые шовинистической болтовней, ни одно из этих
чувств не вдохновляло моряков «Удисса». Никто и словом
не обмолвился ни о чем подобном.

Ненависти к врагу в них не было. Чтобы кого-то
ненавидеть, надо его знать в лицо, а они его не знали.
Моряки просто проклинали своих врагов, уважали их,
боялись и уничтожали, когда выпадал случай, иначе бы те
уничтожили их самих. Люди вовсе не думали, что сражают-
ся за короля и отечество; они понимали — война неизбеж-
на, но им претило, когда необходимость эту прикрывали
трескучей, лжепатриотической фразой. Они лишь выполня-
ли то, что им приказывают, иначе их поставили бы к
стенке. Любовь к близким? В этом заключен известный
смысл, но не более. Защищать свою семью — естественное
чувство, но оно представляет собой уравнение, истинность
которого прямо пропорциональна расстоянию. Довольно
сложно вообразить себе, чтобы зенитчик, скрючившийся
в обледенелом гнезде «эрликона» где-нибудь неподалеку от
острова Медвежий, воображал, что защищает утопающий
в розах заветный коттедж в Котсуолде.

...Что же до остального, то искусственно раздуваемая
ненависть к другим нациям и умело пестуемый миф о
короле и отечестве не стоят и ломаного гроша. Когда
человек стоит у последней черты, когда на исходе надежда
и выдержка, лишь великие и простые чувства — любовь,
печаль, сострадание, отчаяние — смогут помочь ему найти
в себе силы, чтобы перешагнуть этот рубеж.

Наступил полдень, а конвой, сомкнув строй,, по-прежне-
му мчался вперед сквозь плотную снежную пелену. Тревог
не было с самого утра. Теперь до порта назначения остава-
лось тридцать шесть часов, всего лишь тридцать шесть
часов ходу. Только бы продержалась такая же погода!..
Крепкий ветер, густой снегопад помешали бы немецким
самолетам подняться в воздух, а почти нулевая видимость
и крутая волна не позволили бы всплыть на перископную
глубину ни одной подводной лодке... Бывает же всякое...
Ведь осталось каких-то тридцать шесть часов!

Адмирал Джон Тиндалл скончался почти сразу после
полудня. Брукс, сидевший возле него все утро, записал
в документе, что причиной смерти является «послеопераци-
онный шок и переохлаждение». На самом же деле Джайлс
умер потому, что не хотел больше жить. Он лишился
доброго имени, утратил веру в свои силы, в себя. Его
терзали угрызения совести; по его вине погибли сотни
человек. А поскольку он лишился ног, то навсегда лишился
возможности продолжать привычный для себя и единствен-
ный образ жизни, которые он знал и любил, которому
посвятил сорок пять лет, к которому был привержен.
Джайлс встретил смерть охотно и радостно. В полдень он
пришел в сознание и посмотрел на Брукса и Вэллери
с улыбкой здорового, не душевнобольного человека.
У Брукса сжалось сердце при виде этой невеселой улыбки,
даже отдаленно не напоминавшей заразительный хохот,
отличавший Джайлса в былые времена, Потом он закрыл
глаза и пробормотал что-то невнятное насчет семьи, хотя
Брукс знал: никакой семьи у адмирала не было. Снова
открыв глаза, адмирал посмотрел на Вэллери так, словно
видел его впервые. Отыскав взглядом Спайсера, он прого-
ворил: — Подай стул командиру, мой мальчик.— И умер.

Хоронили его в два часа пополудни, в самую пургу.
Порывы ветра, смешанного с тучами снега, заглушали
голос командира, читавшего заупокойную молитву. Бри-
танский флаг еще полоскался над наклоненной вниз до-
162
скои, моряки даже не успели заметить, как тело адмирала
исчезло в пучине. Сиротливо, словно из какой-то неведомой
и печальной страны прозвучал горн. Потом моряки (их
было, самое малое, человек двести), молча повернувшись
побрели в свои стылые кубрики.

Не прошло и получаса, как метель стихла, словно ее
и, не бывало. Ветер тоже ослаб и, хотя небо было по-пре-
жнему темным, а снег валил не переставая, хотя зыбь была
настолько еще сильна, что крен судов водоизмещением
в пятнадцать тысяч тонн при качке достигал пятнадцати
градусов, было ясно, что шторм идет на убыль. На мостике
в орудийных башнях, в кубриках люди молча прятали глаза
друг от друга.

...Драматическая внезапность появления подлодки —
еще секунду назад море было пустынным, и вдруг у всего
конвоя на виду на волнах прыгает немецкая субмарина
это внезапность застала врасплох все'корабли, в том числе
и «Вектру». Лодка попалась эсминцу, что называется, не
под ту ногу: описывая восьмерку, «Вектра» двигалась в
противоположную от подлодки сторону. Расчет много-
ствольной автоматической пушки открыл огонь, но это
оружие печально знаменито тем, что из него трудно по-
пасть в цель при самых благоприятных обстоятельствах
а в условиях качки, да еще во время крутого поворота
быстроходного корабля — это вообще гиблое дело. Правда
наводчики «эрликонов» влепили несколько снарядов в бое-
вую рубку, а спаренные «льюисы» поливали корпус лодки
градом пуль, жужжащих точно осиный рой. Но к тому
времени как «Вектра», сделав разворот, готова была пус-
тить в ход главный калибр, по щодка медленно скрылась
под поверхностью моря.

Несмотря на это, орудия эсминца калибром 4,7 дюйма
открыли огонь по тому месту, где исчезла субмарина. Но
после того, как два снаряда, отрикошетировав от воды, едва
не угодили в одно из судов конвоя, огонь прекратился.
«Вектра» устремилась прямо к месту погружения немецкой
подлодки. Наблюдатели на «Улиссе» разглядели в свои
бинокли фигуры матросов, закутанных в канадки стояв-
ших на кормовой палубе, сбрасывая за борт один из другим
подрывные заряды. Почти сразу же на «Вектре» руль
положили вправо на борт, и эсминец снова, ринулся на
зюйд, ощерившись , с правого борта орудиями которые
смотрели в воду.

На сей раз субмарина, должно быть, получила более
серьезные повреждения, причиненные не го снарядами не
го подрывными зарядами, сброшенными напоследок. Вся
окутанная кипящей пеной, лодка снова выскочила на по-
верхность на этот раз еще более стремительно — и сно-
ва попала «Вектра» не под ту ногу: лодка всплыла на левой
раковине эсминца кабельтовах в трех.

Теперь лодка больше не погружалась. Ни командиру ее,
ни экипажу храбрости, видно, было не занимать. Распах-
нулся рубочный люк. и по скоб-трапу на палубу посыпа-
лись матросы, которые тотчас бросились к пушке, готовые
вступить в безнадежное единоборство с превосходящим их
силою и числом противником.

Двое первых артиллеристов даже не успели добежать
до орудия: огромными валами, перехлестывающими через
палубу подлодки, их смыло за борт. Но вместо них к пушке
кинулись другие. Лихорадочно вращая маховики, они раз-
ворачивали ствол орудия, наводя его на приближавшийся
< каждой секундой смертоносный форштевень эсминца.
Невероятное дело — несмотря на то, что волны перекаты-
вались через палубу лодки, сбивая матросов с ног, а сама
лодка качалась и подпрыгивала на волнах,— первый же
снаряд, выпущенный в упор, угодил прямо в мостик «Вект-
ры». Первый этот снаряд оказался и последним: орудийную
прислугу точно сдуло ветром: одни комендоры упали возле
орудия, другие, судорожно дрыгая ногами, полетели за
борт.

Началась расправа. «Вектра» была вооружена двумя
счетверенными скорострельными установками типа «Бол-
тон Пол Дефайэнт», предназначенными для ночного боя
и оснащенными прицелами типа «Астродом». Расположен-
ные на полубаке корабля, обе одновременно открыли огонь,
выплевывая каждые десять секунд триста снарядов. Изби-
тое выражение «смертоносный ливень» оказалось бы тут
как нельзя кстати. Более двух секунд на открытой палубе
подводной лодки не удавалось продержаться никому. Спа-
сения от этого града не было. Один за другим в самоубий-
ственном порыве выскакивали из рубочного люка немецкие
подводники, но никому из них не удавалось добраться до
орудия.

Никто из находившихся на «Улиссе» не смог впослед-
ствии припомнить, когда именно они поняли, что «Вектра»,
нос которой то высоко задирался, то опускался вниз,
намеревается таранить подводную лодку. Возможно, ко-
мандиру эсминца такая мысль даже не приходила в голову.
Возможно, полагая, что подводная лодка произведет погру-
жение и не желая упустить ее на этот раз из рук, он решил

I
снести ей рубку вместе с перископом. Возможно, он был
убит снарядом, разорвавшимся на мостике. А может быть,
в последнюю секунду изменив свое решение, он отвернул
круто вправо свой корабль, несшийся прямо на боевую
рубку неприятельской лодки.

Сначала всем показалось, что «Вектра» пройдет по носу
подводной лодки, не задев ее, но надежда эта тотчас
угасла. Стремительно спускаясь по крутому склону волны,
нижней частью форштевня «Вектра» нанесла мощный удар
по корпусу подлодки футах в тридцати от ее носа и
рассекла каленую сталь прочного корпуса лодки, словно он
был из картона. Киль «Вектры все еще продолжал углуб-
ляться в корпус лодки, расширяя пробоину, как с молние-
носной быстротой, один за другим, последовали два громо-
вых удара, слившиеся в один страшный взрыв. В небо
взметнулось облако кипящей воды и изуродованного желе-
за, скрывшее оба корабля. О причине взрыва можно было
лишь догадываться, но результаты его были очевидны.
Вследствие какой-то необъяснимой случайности в заряд-
ном отделении одной из торпед взорвался заряд тола ве
щества, обычно чрезвычайно инертного и стойкого к \да
рам. А это, в свою очередь, вызвало детонацию гоопед
в соседних стеллажах, а возможно, и всего боезапаса
в носовом орудийном погребе «Вектры»

Огромные каскады воды медленно, словно нехотя, усг.
ремились вниз, чтобы упасть в море, и^взорам наблюдате-
лей предстали «Вектра» и подводная лодка, вернее, го что
от них осталось. Разум отказывался верить, что такие
обломки могут еще держаться на плаву. Субмарина очень
глубоко осела; было такое впечатление, словно корпус ее
обрывается сразу за орудийной площадкой. Носовой части
эсминца, впереди мостика, как не бывало; казалось, неким
гигантским ножом «Вектру» разрезало пополам. На глазах
моряков конвоя, чьи умы отказывались верить происходя-
щему, изуродованная «Вектра» ринулась в ту же ложбину
меж волн, куда устремилась вражеская подлодка. Устало
словно нехотя, «Вектра» повалилась на лодку. Боевая рубка
лодки легла на палубу миноносца между мачтой и мости-
ком. Спустя мгновение оба корабля скрылись под водой
падая на дно океана в объятиях друг друга.

Битком набитый спасенными, «Сиррус» лег на курс
сближения и увеличил ход, чтобы догнать конвой. Конвой
под кодовым названием FR-77. Конвой, о судьбе которого
королевский флот будет упорно пытаться забыть. Тридцать
шесть судов вышли из Скапа-Флоу и из залива Сент-Джон.
Теперь их в конвое насчитывалось двенадцать, всего лишь
двенадцать А до Кольского залива оставалось почти три-
дцать два часа ходу..

Тэрнер с задумчивым видом наблюдал, как приближает-
ся с кормы «Сиррус» Даже старпому изменила на какое-то
время присущая ем) бодрость духа и бьющая через край
энергия Оторвав взгляд от эсминца, он украдкой, с жа-
лостью посмотрел на командира, ставшего похожим на
живые мощи. Одному Богу известно, откуда у Вэллери
берутся силы, чтобы отвоевывать у смерти час за часом.
Между тем смерть, сама мысль о ней, неожиданно понял
Тэрнер. стала, должно быть, желанной, заветной для Вэл-
лери Посмотрев на командира в упор, старпом увидел на
лице его этой маске — боль и печаль и молча яростно
выругался Измученные глаза каперанга безжизненно по-
глядели на старшего офицера. Поспешно прокашлявшись,
Тэрнер спросил Вэллери:

Сколько теперь спасенных на «Сиррусе», сэр?

Представления не имею, старпом,— устало припод-
нял плечи Вэллери.— Человек сто. Возможно, больше,
а что9

Сто задумчиво повторил Тэрнер.— Сто человек,
обреченных на смерть приказом никого не спасать. Инте-
ресно что-то окажет наш приятель Старр, если Орр высып-
лет эту малую толику в подол адмиралу, когда вернемся
в Скапа-Флоу?
«

Глава 13

В субботу пополудни

«Сиррус» находился еще в миле от конвоя, когда на
эсминце замигал, сигнальный фонарь. Прочтя донесение,
Бентли повернулся к Вэллери -

- Донесение с «Сирруса», сэр. «Имею на борту два-
дцать пять — тридцать раненых. Трое в очень тяжелом
состоянии. Срочно нужен доктор».

Подтвердите полученные депеши,— произнес Вэлле-
ри Поколебавшись мгновение, он проговорил: — Передай-
те лейтенанту медицинской службы Николлсу, что коман-
дир просит его подняться на мостик.— Повернувшись к
Гэрнеру, он слабо улыбнулся.— Не могу представить себе
атлетическую фигуру старины Брукса на спасательном буе,
да еше в такую погоду. Путешествие будет не из приятных.

Тэрнер снова оглянулся на «Сиррус», подходивший

1 60
С веста, подпрыгивая на волнах и описывая мачтой дугу
градусов в сорок.

— Да, на пикник походить оно не будет,— согласился
он.— Ко всему, надувные спасательные буи не предназна-
чены для таких телес, какими наградило небо нашего
почтенного доктора.

«Странное дело,— подумал Тэрнер,— до чего же очер-
ствели всё: после того как «Вектра» протаранила подвод-
ную лодку и погибла сама, никто даже словом о ней не
обмолвился».

Скрипнула дверца. Медленно повернувшись, Вэллери
ответил на приветствие Николлса.

— «Сиррусу» понадобился доктор,— произнес он без
всяких околичностей.— Как вам это нравится?

Чтобы устоять на вздыбившейся палубе, Николлс за
что-то ухватился рукой. Покинуть «Улисс»! Даже мысль об
этом, к собственному его удивлению, возмутила Николлса.
Он, Джонни Николлс, которому как никому другому, во
всяком случае, среди офицеров претило в такой степени
все, что связано с флотской службой,— он, Джонни, испы-
тывает подобное чувство! Должно быть, у него с головой не
все в порядке. И вдруг он понял, что находится в полном
здравии, понял, почему ему хочется остаться здесь. Дело
было вовсе не в гордости, принципе или какой-то обиде.
Просто... просто он почувствовал, что сроднился с кораб-
•лем. Сроднился — более точного, более ясного определе-
ния невозможно было найти; он понял, сколь близки ему
судьбы этого корабля, этих людей. Заметив, что на него
устремлены любопытные взоры, юноша смутился и стал
смотреть на бурное море.

— Ну так как? — не скрывая нетерпения спросил
Вэллери.

— Мне это вовсе не нравится,— признался Николлс.—
Но, разумеется, сэр, я отправлюсь на эсминец. Прикажете
отбыть сию же минуту?

— Как только. соберете вещи,— кивнул Вэллери.

— Значит, сейчас. Походный комплект у нас всегда
наготове.— Николлс снова взглянул искоса на неспокой-
ную воду.— Что мне нужно делать? Прыгать в воду?

— Выбрось это из головы! — дружелюбно воскликнул
Тэрнер, хлопнув лейтенанта по спине своей широкой ла-
донью.— Тебе не о чем беспокоиться,— гудел он весело.—
И почувствовать ничего не успеешь. Насколько я помню,
именно так ты выразился недели две назад, когда удалял
мне коренной зуб.— Вспомнив эту операцию, Тэрнер бо-
лезненно поморщился.— Дадам тебе спасательный буй, дру-
жок, вот что!

— Спасательный буй? — удавился Николлс.— Разве
вы не заметили, какая нынче погода? Из меня всю душу
вытрясет!

— О невежество молодости! — печально покачал голо-
вой Тэрнер.— .Естественно, мы прикроем тебя бортом.
Прокатишься точно в «роллс-ройсе», мой мальчик! Сейчас
же снарядим буй.— Он отвернулся.— Крайслер, найдите
главстаршину Хартли. Пусть на мостик поднимется.

Крайслер и виду не подал, что слышит. Он находился
в своей излюбленйой позе — руки на трубах паропровода,
верхняя часть лица спрятана в резиновый окуляр мощного
бинокля, укрепленного на пульте управления прожектор-
ной установкой правого борта. Каждые несколько секунд
рука его опускалась и чуть поворачивала рифленый пово-
ротный винт. А после этого — снова полная неподвиж-
ность.

— Крайслер! — взревел Тэрнер.— Вы что, оглохли?

Прошло еще три, четыре, пять секунд. По-прежнему
молчание. Глаза всех были устремлены на Крайслера,
когда тот внезапно подался назад и, поглядев на лимб,
круто повернулся. Лицо его было взволнованно.

— Курсовой сто градусов правого борта! — воскликнул
он.— Курсовой сто градусов. Самолеты. Над самым гори-
зонтом.— Он снова птицей впился в окуляры бинокля.— ’
Четыре, семь. Отставить, десять! Десять самолетов! — за-
кричал он.

— Курсовой правого борта сто градусов? — Тэрнер
вскинул к глазам бинокль.— Не вижу ни черта! А ты не
ошибся, паренек? — воскликнул он.

— Никак нет, сэр! — Во взволнованном голосе юноши
прозвучала твердая, убежденность.

Тэрнер в два прыжка очутился возле сигнальщика.

— Дай-ка я взгляну! — властно произнес старший
офицер. Он посмотрел в окуляры, крутнул раз-другой пово-
ротный винт, потом отошел назад, сердито хмуря брови.

— Чего ты мне голову морочишь, приятель? — провор-
чал он.-— У тебя плохое зрение или мерещится? Знаешь,
что?..

— Он прав,— спокойно прервал его Кэррингтон.—
Я тоже их вижу.

— Ия, сэр! — воскликнул Бентли.

Тэрнер кинулся назад к биноклю, прильнул к окулярам
и тотчас замер. Повернувшись к Крайслеру, он улыбнулся:
— Напомни мне как-нибудь, чтобы я извинился! — Не
успев договорить фразу, он снова очутился на компасной
площадке.

— Сигнал конвою! — отдавал распоряжение Вэлле-
ри.— Походный ордер «Эйч». Первый офицер, обе машины
полный вперед! Боцманмат! Объявить по трансляции: «Рас-
четы всех огневых средств к бою!» Старший офицер!

— Слушаю, сэр!

\ — Расчетам всех зенитных установок! Выбор цели са-
мостоятельный, вести огонь самостоятельно! Как ваше
мнение? Как насчет главного калибра?

— Пока не ясно... Крайслер, ты нё можешь сказать..?

— «Кондоры», сэр,— угадал вопрос Крайслер.

— «Кондоры»! — Тэрнер изумленно открыл глаза,—
Целая дюжина «Кондоров»! А ты уверен?.. Ну ладно,
ладно! — оборвал он себя поспешно.— Конечно, «Кондо-
ры».— Поискав глазами свой шлем, старший офицер повер-
нулся к Вэллери.— Где эта распроклятая жестянка? Сиг-
нальщик говорит: «Кондоры»!

— Раз говорит, значит, так и есть,— с улыбкой
отозвался Вэллери. Невозмутимое спокойствие командира
поразило Тэрнера.— Целеуказание башням с мостика.
Управление огнем автономное. Каково ваше мнение? —
продолжал Вэллери.

— Согласен, сэр.— Тэрнер посмотрел на двух телефо-
нисток, находившихся позади компасной площадки — каж-
дый из них обслуживал группу телефонов, связанных с
носовыми и кормовыми башнями.

— Эй, ребята! Держать ушки на макушке! Работать
четко!

Вэллери подозвал Николлса.

— Спуститесь-ка лучше вниз, молодой человек,— посо-
ветовал он.— Сожалею, но ваше путешествие откладыва-
ется.

— А я не сожалею,— признался Николлс.,

— Нет? — улыбнулся Вэллери.— Струсили?

— Никак нет, сэр,— улыбнулся в ответ Николлс.— Не
струсил. Вы сами знаете.

— Знаю, что не струсили,— спокойно согласился Вэл-
лери.— Я понимаю... Благодарю вас.

Проводив взглядом Николлса, спускавшегося с мостика,
он жестом подозвал к себе посыльного из радиорубки
и повернулся к Карпентеру.

— Когда было отправлено последнее донесение Адми-
ралтейству, штурман? Взгляните в вахтенный журнал.
— Вчера в полдень,— тотчас ответил Капковый маль-
чик.

— Не знаю, что бы я без вас делал,— проговорил
командир корабля.— Наши координаты?

— Семьдесят два градуса двадцать минут северной
широты, тринадцать градусов сорок минут восточной дол-
готы.

— Благодарю вас.— Командир взглянул на Тэрнера.—
Думаю, что соблюдать радиомолчание больше не имеет
смысла, как, старпом?

Тэрнер кивнул головой.

— Отправьте эту‘шифровку,— быстро проговорил Вэл-
лери.— «Лондон, начальнику штаба флота...» Что поделы-
вают наши друзья, старпом?

— Заходят с запада, сэр. Обычный гамбит. Атака с
большой высоты с кормовых курсовых углов. Я так пола-
гаю,— прибавил он мрачно;— Правда,— он несколько про-
светлел,— облачность всего тысяча футов.

Вэллери кивнул и продолжал:

— «Конвой FR-77. Шестнадцать ноль-ноль. Широта
семьдесят два тридцать. Долгота тринадцать сорок. Курс
девяносто. Ветер пять баллов, северный. Значительное вол-
нение. Положение отчаянное. С прискорбием извещаю, что
адмирал Тиндалл скончался сегодня в двенадцать ноль-
ноль. Танкер «Вайтура» торпедирован вчера вечером, по-
топлен мною. «Уошингтон Стейт» затонул сегодня в ноль
один сорок пять. «Вектра» затонула в пятнадцать пятнад-
цать вследствие столкновения с субмариной. «Электра»
затонула в пятнадцать тридцать. Подвергаюсь массирован-
ному налету авиации. Конвой атакуют минимум двенадцать
«Фокке-Вульфов-200». Думаю, старпом, это реальное пред-
положение,— усмехнулся он криво.— Светлейшие лорды
будут потрясены. Ведь они придерживаются мнения, что
такое количество «Кондоров» не найдется во всей Норве-
гии. «Срочно высылайте поддержку,— продолжал он дик-
товать.— Крайне необходима авиация. Отвечайте немед-
ленно». Прошу отправить депешу не мешкая.

— Потрите нос, сэр! — воскликнул Тэрнер.

— Спасибо.— Вэллери стал тереть помороженный нос,
казавшийся мертвенно бледным на посиневшем лице, но
спустя уже несколько секунд бросил это занятие, чтобы не
расходовать попусту те немногие силы, что у него остава-
лись.— Морозец изрядный, старпом,— спокойно прогово-
рил он.

Дрожа от холода, командир ухватился рукой за стойку,
чтобы встать на ноги. Подняв к глазам бинокль, оглядел
суда и корабли конвоя. Они перестраивались в походный
ордер под кодовым названием «Эйч». Суда рассыпались по
поверхности моря в кажущемся беспорядке, нарушив строй
двух кильватерных колонн, упрощавший задачу вражеским
летчикам при атаке с кормы. Теперь им придется атаковать
разрозненные цели. Суда рассеялись, но не совсем — они
по-прежнему находились достаточно близко друг к другу,
чтобы общими усилиями создать плотную завесу огня.
С удовлетворением кивнув головой, Вэллери повернулся
в сторону кормы и направил бинокль на запад.

Он убедился, что это действительно «Кондоры». При-
ближавшиеся с кормы огромные четырехмоторные маши-
ны, опустив массивные кончики крыльев, медленно, нето-
ропливо отвалили вправо, потом легли на курс 180°, дого-
няя конвой. При этом они набирали высоту, все время
набирали высоту.

Вэллери тотчас ясны стали два обстоятельства. Во-пер-
вых, противник знал, где находится конвой,— командова-
ние «Люфтваффе» не имело обыкновения посылать тяже-
лые бомбардировщики наобум: оно даже «Чарли» не удосу-
жилось выслать на разведку. Наверняка их накануне обна-
ружила какая-нибудь подводная лодка, сообщившая своему
командованию координаты и курс конвоя: при таком волне-
нии немудрено не заметить перископ. Во-вторых, немцам
было известно, что радарная установка «Улисса» выведена
из строя. «Фокке-Вульфы» набирали высоту, чтобы спря-
таться за ближайшие облака. Они выйдут из-под прикры-
тия за несколько секунд до бомбометания. При радарном
управлении огнем с такой близкой дистанции подобный
маневр почти наверняка означал бы самоубийство. Но
немцы знали, что опасаться им нечего.

’ Вот уже последний «Кондор», надрывно завывая, тяже-
ло взмыл вверх и исчез совсем из виду. Вэллери устало
пожал • плечами и опустил бинокль.

— Бентли!

— Слушаюсь, сэр!

— Походный ордер «Ар». Немедленно.

Под ноком рея затрепетали сигнальные флаги. Прошло
пятнадцать, двадцать секунд — горевшему нетерпением ко-
мандиру они показались вечностью,— но ничего не проис-
ходило. Затем, точно марионетки, послушные умелому
кукловоду, все суда конвоя стали поворачивать — те, что
находились слева от «Улисса» стали поворачивать на север,
находившиеся справа — на юг. Когда «Кондоры» прорвут-
ся сквозь облака — самое большее, прикинул Вэллери,
через две минуты,— под собой они увидят лишь пустынное
море. Пустынное, если не считать «Улисса» и «Стерлин-
га» — кораблей, прекрасно вооруженных, чтобы постоять
за себя. И тогда «Кондоры» окажутся под плотным пере-
крестным огнем с транспортов и эскадренных миноносцев.
Изменить же курс для того, чтобы пройти вдоль транспор-
тов-для бомбежки, у них было мало, слишком мало време-
ни. Вэллери усмехнулся про себя. Не ахти какой эффектив-
ный защитный маневр, но'лучшего при данных обстоятель-
ствах не придумать... Услышав голос Тэрнера, отдававшего
отрывистые, как лай, команды, по трансляции, он почув-
ствовал глубокое удовлетворение от того, что передал
оборону корабля в умелые руки старшего офицера. Если бы
только сам он не чувствовал себя таким усталым!..

Прошло девяносто секунд, сто, две минуты... а «Кондо-
ров» все не было видно. Сотня глаз впилась в рваную тучу,
повисшую над кормой: она упрямо дразняще продолжала
оставаться все такой же серой и расплывчатой.

Прошло две с половиной минуты. Никаких признаков
«Кондоров».

— Никто ничего не заметил? — обеспокоенно спросил
Вэллери. Он неотрывно смотрел на тучу по корме кораб-
ля.— Ничего? Совсем ничего? — На мостике по-прежнему
царила тишина.— гнетущая, тяжелая.

Прошло уже три минуты. Три с половиной. Четыре.
Вэллери отвел глаза в сторону, чтобы дать им отдохнуть,
и перехватил взгляд Тэрнера, направленный на него. На
худощавом лице старпома застыло выражение растущего
беспокойства, которое сменилось сначала едва заметной,
потом все более твердой уверенностью. Уверенностью в
том, что что-то неладно. Словно сговорившись, оба повер-
нулись к носу крейсера и впились взглядом в небо.

— Вот оно что! — торопливо проговорил Вэллери.—
Пожалуй, вы правы, старпом! — Командир заметил, что
все, кто находился на мостике, тоже напряженно смотрели
вперед.— Они проскочили мимо. Намерены в лоб атако-
вать. Предупредить орудийные расчеты! Боже мой, чуть не
провели нас,— пробормотал он под нос.

— Глядеть в оба всем! — прогудел Тэрнер. Напряже-
ние исчезло, сменившись прежним радостным оживлением,
волнующим ожиданием боя.— Повторяю, всем! Мы с вами
в одной лодке. Две недели отпуска тому, кто первый
обнаружит «Кондор»! Я не шучу.
— С какого числа отпуск? — сухо спросил Капковый
мальчик.

Тэрнер улыбнулся юноше. Но улыбка тут же пропала:
он резко вскинул голову, к чему-то прислушиваясь.

— Слышите? — спросил Тэрнер. Он говорил вполголо-
са, точно опасаясь, что его услышит противник.— Они
где-то над нами. Но где именно, черт их разберет. Если бы
не ветер...

Злобный торопливый стук «Эрликонов», установленных
на шлюпочной палубе, прервал его на полуслове. Молние-
носным движением он кинулся к микрофону. И все-таки он
опоздал — он опоздал бы в любом случае. В разрывах
облаков уже видны были три «Кондора», летевшие строем
фронта. Они шли на высоте всего лишь пятисот футов,
находясь менее чем в полумиле от крейсера. Заходили они
с кормы. С кормы! Должно быть, бомбардировщики, спря-
тавшись за облака, снова повернули на вест, чтобы ввести
противника в заблуждение... Прошло шесть секунд, а это
срок, достаточный для того, чтобы даже тяжелая машина,
выйдя в пологое пике, успела покрыть расстояние в полми-
ли. Растерянные, охваченные болью и досадой люди и
глазом не успели моргнуть, как бомбардировщики обруши-
лись на конвой.

Приближались сумерки — этот зловещий полумрак
арктических широт. В темнеющем небе четко виднелись
трассы зенитных снарядов — жарко тлеющие алые точки.
Сначала они беспорядочно метались и блекли где-то вдали,
потом гасли, едва успев вспыхнуть, вонзаясь в фюзеляжи
атакующих «Кондоров». Однако под огнем бомбардиров-
щики находились слишком мало времени — всего каких-то
две секунды,— а эти гигантские машины обладали неверо-
ятной живучестью. Головной бомбардировщик выровнялся
на высоте около трехсот футов. Бомбы весом в четверть
тонны, пролетев какую-то долю секунды параллельно курсу
самолета, нехотя изогнув траекторию полета, устремились
к «Улиссу». Асинхронно, натужно ревя своими четырьмя
моторами, «Кондору тотчас взмыл ввысь, ища за облаками
укрытия. .

В цель бомбы не попали. Они упали в тридцати футах
от корабля, взорвавшись при соприкосновении с водой.
Тем, кто находился в центральному посту, машинных
и котельных отделениях, грохот и удар, должно быть,
показались страшными, буквально оглушающими. В небо
взметнулись огромные, выше мачт, столбы воды диаметром
в двадцать футов и, повиснув на мгновение в воздухе,
обрушились на мостик и шлюпочную палубу крейсера,
промочив до нитки расчеты зенитных автоматов и «Эрлико-
нов», установленных на открытых площадках. Температура
была два градуса выше нуля — тридцать градусов мороза 1.

, Самое худшее заключалось в том, что стена воды
пряностью ослепила зенитчиков. Следующий «Кондор» ата-
ковал крейсер, не встретив никакого сопротивления, если
не считать огня одинокого «Эрликона» на барбете под
правым крылом мостика. Подход был осуществлен блестя-
ще, точно вдоль диаметральной плоскости крейсера, но
пилот, очевидно, стараясь удержать машину точно на кур-
се, проскочил мимо. На этот раз были сброшены три
бомбы. Сначала казалось, что они упадут мимо, но первая
бомба, ударив в полубак между волноотводом и шпилем,
взорвалась под палубой, откуда вверх взлетели искорежен-
ные стальные обломки. Когда стих гул взрыва, моряки,
стоявшие на мостике, услышали яростный грохот. Должно
быть,, взрывом повредило шпиль, одновременно сорвав сто-
пор якорь-цепи, и правый якорь, ничем теперь не удержи7
ваемый, падал на дно Ледовитого океана, увлекая за собой
якорь-цепь.

Остальные бомбы угодили в воду прямо по курсу кораб-
ля. Со «Стерлинга», находившегося в миле от него, каза-
лось, что «Улисс» погребен под огромным водяным стол-
бом. На столб рухнул, и «Улисс», со стороны невредимый,
продолжал мчаться дальше. Вздыбленный нос закрывал
спереди все повреждения; ни пламени, ни дыма не было:
сотни галлонов воды, ринувшейся в огромные рваные про-
боины в обшивке палубы, залили бы пожар, если он даже
и начался. «Улисс» по-прежнему был кораблем-счастлив-
чиком...

И вдруг, после двадцати месяцев фантастического ве-
зенья, баснословной удачи, превратившей «Улисс» в леген-
ду, притчу во языцех, символ неуязвимости, удача покину-
ла его.

По иронии судьбы «Улисс» сам накликал на себя беду.
К этому времени успели открыть огонь кормовые орудия
главного калибра, в упор бившие стофунтовыми снарядами
по пикирующим на корабль бомбардировщикам. Первый же
снаряд, выпущенный третьей башней, угодил третьему бом-
бардировщику в правое крыло между моторов, оторвав его
начисто, и крыло, кружась, точно осенйий лист, упало
в темное, бурное море. Какую-то долю секунды «Фокке-

1 Около — 17 °C.
Вульф» летел прежним курсом, потом клюнул носом и
с диким, оглушительным воем уцелевших моторов стал
почти отвесно пикировать на палубу «Улисса».

На то, чтобы избежать удара, подумать о чем-то или
надеяться, времени не осталось. Несколько бомб врезались
в кипящую воду кильватерной струи — «Улисс» несся со
скоростью свыше тридцати узлов, две бомбы пробили кор-
мовую палубу и взорвались внутри корабля,— первая в
кормовом матросском кубрике, вторая в кубрике морских
пехотинцев. Секунду спустя в четвертую башню со страш-
ным ревом врезался охваченный ослепительным пламенем
горящего бензина «Кондор». Он падал со скоростью свыше
трехсот миль в час.

Остальные бомбардировщики, отвалив вправо, посте-
пенно набирали высоту.-Со всех сторон их окружали белые
пушистые облачка разрывов, но самолеты, словно заколдо-
ванные, продолжали идти дальше. Вот они уже исчезли
в облаках, поворачивая на юго-восток, чтобы лечь на
обратный курс. «Странно,— подумал'Вэллери,— ведь следо-
вало ожидать, что, использовав момент внезапности, маши-
ны общими усилиями обрушатся на подбитый «Улисс».
Ведь до сих пор экипажам «Кондоров» храбрости было не
занимать...» Но он не стал ломать голову, занятый более
неотложными делами. А их было немало.

...Первыми принялись за дело те, кто был оснащен
огнетушителями, как и полагается при тушении горящего
бензина,— вода лишь повредила бы делу, увеличила бы
площадь пожара, разбрызгав во все стороны горящую
жидкость, а бензин, который легче воды и с нею не
смешивается, продолжал бы пылать с прежней силой. Но
проку от огнетушителей было мало и не столько потому,
что у некоторых из них на морозе замерзли выпускные
клапана, сколько оттого, что из-за страшной жары невоз-
можно было приблизиться к пожару. Между тем тетра-
хлорметановые огнетушители размером поменьше, которые
предназначались для тушения электропроводки, оказалось,
вовсе непригодны. Эти огнетушители никогда прежде не
использовались; моряки «Улисса» знали лишь, что содер-
жащаяся в них жидкость выводит самые застарелые пятна
на одежде. Можно внушить матросу-радисту, что напряже-
ние в 2000 вольт смертельно, можно объяснить артиллерис-
ту, что приносить спички в орудийный погреб — безумие;
можно втолковать торпедисту, что небрежное обращение
с гремучей ртутью — сумасшествие, но попробуйте кому-
нибудь из них втолковать, что отлить из огнетушителя
несколько капель жидкости — преступное легкомыслие...
Несмотря на регулярные проверки, большинство огнетуши-
телей оказались заполненными наполовину, а некоторые
и вовсе пустыми.

От пожарных рукавов проку было лишь немногим боль-
ше. К, магистрали правого борта подсоединили два шланга,
открыли краны, но шланги повисли безжизненно. Магист-
раль правого борта, по которой подавалась забортная вода,
замерзла — явление обычное для систем пресной воды,—
но ведь тут текла морская вода! Третий рукав был присое-
динен к магистрали левого борта, но кран, оказалось,
невозможно отвернуть. Когда же по нему принялись коло-
тить молотками и ломами, кран сломался у основания: ведь
при особо низких температурах молекулярная структура
металлов претерпевает изменения и сопротивление на раз-
рыв становится ничтожным. Хлынувшая под мощным на-
пором вода до нитки промочила всех, кто находился побли-
зости. Спайсер, буфетчик покойного адмирала — бледный,
с печальными глазами, жалкое подобие прежнего шустрого
паренька,— отшвырнул прочь кувалду и зарыдал от гнева
и досады. Открыть другой кран левоботной системы уда-
лось, но прежде чем вода наполнила плоский смерзшийся
рукав, прошла целая вечность.

Постепенно пожар на верхней палубе сник — не столь-
ко благодаря усилиям, моряков, тушивших его, сколько
из-за того, что кроме бензина, который сгорел, горючего
материала оставалось немного. После этого, протащив
брандспойты и огнетушители в огромные рваные пробоины,
струи их направили в пламя, бушевавшее в кубриках,
находящихся ниже. Между тем среди раскаленных докрас-
на, дымящихся обломков, заваливших кормовую палубу,
пробирались два моряка, облаченные в асбестовые костю-
мы. Одним из них был лейтенант Николлс, другим — стар-
ший телеграфист Браун, специалист по спасательным ра-
ботам.

Первым появился Браун. С трудом расчищая себе доро-
гу, он добрался до двери в четвертую башню. Те, кто
находился в проходах по левому и правому борту, наблюда-
ли, как он привязывал тяжелую дверь, которая глухо
хлопала, раскачиваясь взад и вперед в такт качке. Потом
увидели, как он вошел внутрь. Меньше чем через десять
секунд Браун снова появился в дверях Опустившись на
колени, в поисках опоры он судорожно цеплялся за ко-
мингс. Все тело его извивалось в конвульсиях, его рвало
прямо в кислородную маску.
При виде этого зрелища Николлс не стал тратить время
на осмотр четвертой башни и обугленных скелетов в обго-
ревшем фюзеляже «Кондора». Торопливо вскарабкавшись
по крутым ступенькам скобтрапа на площадку третьей
башни и обойдя ее с задней стороны, он попытался от-
крыть дверь. Но сделать это ему не удалось: задрайки не то
прихватило морозом, не то перекосило взрывом. Джонни
огляделся вокруг в поисках какого-нибудь рычага, но,
завидев Дойля, отступил в сторону. Худощавый бородатый
моряк — в дымящейся канадке, с сосредоточенным выра-
жением лица — приближался с кувалдой в руках. После
нескольких сильных и метких ударов (внутри гулкой баш-
ни грохот, должно быть, невыносим, подумал Николлс),
дверь поддалась. Дойль привязал ее, чтобы она не качалась,
и шагнул в сторону, пропуская лейтенанта.

Николлс влез внутрь башни. Что им теперь за дело до
нашей суеты, с горечью подумал молодой офицер. Все до
единого в башне были мертвы. Старший унтер-офицер
Ивенс сидел выпрямившись на своем сиденье — он и после
смерти, казалось, оставался таким же твердым и решитель-
ным, каким был в жизни. Рядом с ним лежал Фостер —
смелый, вспыльчивый капитан морской пехоты. Его смерть
застала врасплох. Остальные сидели или лежали возле
своих боевых постов, с первого взгляда совершенно невре-
димые. Лишь кое у кого из уголка рта или из уха сбегала
струйка крови. На морозе кровь уже застыла: пламя,
бушевавшее на палубе, относило ветром к корме, й оно не
касалось брони орудийной башни. Удар, очевидно, был
страшен, смерть — мгновенна. Сделав усилие, Николлс на-
клонился над убитым телефонистом, осторожно снял с
него наушники и микрофон и вызвал мостик.

Трубку снял сам командир. Выслушав донесение, он
повернулся к Тэрнеру. У него был вид старого, придавлен-
ного несчастьем человека.

— Лейтенант .Николлс докладывал,— произнес Вэлле-
ри. Несмотря на усилие казаться спокойным, ужас и боль
виднелись в каждой морщине его худого изможденного
лица.— Четвертая башна разбита. В живых не осталось
никого. Третья башня, похоже, цела, но все, кто находился
внутрц, погибли. По словам лейтенанта, причина гибели —
удар взрывной волны. Пожар в кормовом кубрике до сих
пор не погашен... Ну, в чем дело, дружище?

— Докладывают из орудийного погреба четвертой баш-
ни, сэр,— неуверенно проговорил матрос.— Артиллерий-
ского офицера просят к аппарату.
— Скажите, что его нет,— коротко ответил Вэллери.—
У нас нет времени...— Умолкнув на полуслове, он резко
вскинул глаза на связного.— Вы сказали, погреб четвертой
башни? Дайте-ка мне трубку.

Взяв телефонную трубку, он откинул назад капюшон
канадки.

— Орудийный погреб? У аппарата командир корабля.
В чем дело?.. Что, что?.. Отвечай же, приятель, я ничего не
слышу... Вот дьявольщина! — Вэллёри круто повернулся
к старшему торпедному электрику, находившемуся на мос-
тике.— Попрошу переключить телефон на усилитель. А то
ни черта не слышно... Ага, теперь совсем другое дело.

Динамик над штурманской рубкой ожил. Он звучал
как-то хрипло, гортанно, вдвойне неразборчиво из-за силь-
ного шотландского акцента говорившего.

— А теперь слышите? — прогудело в динамике.

— Слышу,— гулко отозвался голос самого Вэллери,
усиленный громкоговорителем.— Это Мак-Куэйтер, не
так ли?

— Так точно, сэр. Неужто узнали? — В голосе юного
матроса прозвучало откровенное изумление. Несмотря на
усталость и подавленное состояние, Вэллери не смог удер-
жаться от улыбки.

— Это сейчас не имеет значения, Мак-Куэйтер. Кто
там у вас за старшего, Гардинер?

— Так точно, сэр. Он самый.

— Попросите его к телефону, хорошо?

— Не могу, сэр. Убит он.

— Убит! — недоверчиво воскликнул Вэллери.— Вы
сказали, он убит, Мак-Куэйтер?

— Ну да. И не только он.— Голос юноши звучал почти
сердито, но ухо Вэллери уловило едва заметную дрожь.—
Меня самого шарахнуло, но теперь со мной все в порядке.

Вэллери помолчал, ожидая, пока у юноши прекратится
приступ хриплого, надрывного кашля. .

— Но... но что же произошло?

— Почем я знаю?.. Виноват, не могу знать, сэр. Грохот
страшный раздался, а потом... Что потом было, хоть убей,
не помню... У Гардинера весь рот в крови.

— Сколько... сколько вас там осталось?

— Бартер, Уильямсон и я еще. Только мы одни. Нико-
го больше.

— Ну и... Как они себя чувствуют, Мак-Куйэтер?

— Они в порядке. Вот только Баркер считает, что ему
каюк. Очень уж он плох. У него, похоже, чердак поехал.
— Что, что?

— Свихнулся он, говорю,— терпеливо объяснял Мак-
Куэйтер.— Умом тронулся. Какую-то чепуху мелет. Дес-
кать, скоро предстанет перед Творцом, а совесть у него
нечистая. Всю жизнь, говорит, только и знал, что обманы-
вать ближнего.

Вэллери услышал, как Тэрнер фыркнул, и тут вспомнил,
что Баркер заведовал корабельной лавкой.

—'‘Уильямсон заряды в стеллажи укладывает. А то вся
палуба завалена этими хреновинами.

— Мак-Куэйтер! — резко проговорил Вэллери, по при-
вычке одергивая матроса.

— Виноват, сэр. Забылся... А что теперь нам делать?

— То есть как что делать? — нетерпеливо переспросил
Вэллери.

— Как быть с погребом? Коробка горит, что ли? Здесь
жара страшная. Хуже чем у нечистого в пекле!

— Что? Что ты сказал? — крикнул Вэллери, на этот
раз забыв сделать ему внушение.— Жара, говоришь? Силь-
ная жара? Да живей отвечай, парень!

— До задней переборки не дотронуться,— просто отве-
тил Мак-Куэйтер.— Пальцы обжигает.

— Яо система орошенця! — закричал Вэллери.— Разве
она не действует? Господи Боже! Да ведь погреб может
в любую минуту взлететь на воздух.

— И то верно,— спокойно подтвердил Мак-Куэйтер.—
Я тоже так подумал. А система орошения — она не рабо-
тает, сэр. Температура уже на двадцать градусов выше
нормы.

— Что же вы стоите сложа руки?! — ужаснулся Вэлле-
ри.— Открывайте оросители вручную. Вода в системе не
должна замерзнуть, если там настолько жарко. Живей,
паренек, шевелись! Если погреб взорвется, крейсер погиб.
Бога ради, торопись!

— Я уже пробовал, сэр,— тихо произнес Мак-Куэй-
тер.— Ни черта не получается. Заклинило начисто!

— Тогда сломай патрубок! Где-нибудь там валяется
лом. Стукни им хорошенько. Да поживей!

— Ладно, сэр, так и сделаю. Только как мне потом
закрыть систему? — В спокойном голосе юноши на мгнове-
ние появилась нотка отчаяния. «Наверное, что-то с динами-
ком»,— решил Вэллери.

— Это невозможно! Но не беспокойтесь! — нетерпели-
во, не скрывая тревоги, проговорил Вэллери.— Воду мы
потом откачаем. Торопитесь, Мак-Куэйтер, торопитесь!
После кратковременной тишины послышался приглу-
шенный вопль и удар — видно, во что-то мягкое. Потом
раздался тонкий металлический звон, усиленный динами-
ком, за ним град торопливых ударов. Мак-Куэйтер, должно
быть, не переставая колотил по вентилям. Внезапно стук
прекратился.

Подождав, пока Мак-Куэйтер возьмет микрофон, Вэл-
лери озабоченно спросил:

— Ну, как дела? Работают оросители?

— Дела идут как по маслу, сэр.— В голосе юноши
появилась новая нотка — нотка гордости и удовлетворе-
ния.— Я только что шарахнул ломом Баркера,— прибавил
он с оживлением.

— Что сделал? — переспросил Вэллери.

— Баркера, говорю, огрел ломом по черепу,— раздель-
но произнес Мак-Куэйтер.— Баркер помешать мне хотел.
Струхнул старый болван... Да чего тут о нем говорить... До
чего же здорово работают оросители, сэр. Я еще никогда
раньше не видел, как они действуют. Воды уже по лодыж-
ки. Пар так и шипит, отскакивает от задней переборки!

— Хватит! — резко проговорил Вэллери.— Сейчас же
уходите из погреба. Да не забудьте захватить с собой
Баркера!

— Однажды я смотрел кино. В Глазго, в «Парамаунте»,
вроде бы. Я был тогда, кажется, на взводе.— Мак-Куэйтер
говорил как-то задумчиво, задушевно. Вэллери, переглянув-
шись с Тэрнером, понял, что тот тоже пытается стряхнуть
с себя ощущение нереальности происходящего.— Ну и
ливень же был. Только здесь еще похуже будет. А • пару —
куда там! Почище всякого парника , в ботаническом Саду!

— Мак-Куэйтер! — взревел Вэллери.— Вы меня слы-
шите? Оставьте помещение, вам говорят! Немедленно,
слышите?

— Уже до колен вода,— восхищенно говорил Мак-Ку-
эйтер.— До чего же прохладно... Вы чтО-то сказали, сэр?

— Я сказал, убирайтесь прочь! — проскрежетал Вэлле-
ри.— Сию же минуту!

— Ах да. Понятно. Убираться, вы говорите. Я так
и подумал. Не так-то это просто. Дело вообще невозмож-
ное. Люк перекосило. И крышку люка заклинило.

Эхо его голоса замерло в стылом молчании мостика.
Моряки, потрясенные, замерли. Вэллери, машинально
опустив трубку, невидящим взглядом обвел находящихся
на мостике. Тэрнер, Кэррингтон, Капковый мальчик, Бент-
ли, Крайслер и другие моряки — все они глядели на него
с одинаковым напряженным выжиданием, постепенно сме-
нившимся ужасом, и он понял, что на их лицах, как
в зеркале, отражались чувства, написанные на лице у него
самого. На секунду, точно собираясь с мыслями, он прищу-
рил глаза, затем снова взял микрофон.

— Мак-Куэйтер! Мак-Куэйтер! Вы все еще там?

— А как же иначе! — Несмотря на то, что голос его
был искажен динамиком, в нем явственно слышалось раз-
дражение.— Какого дьявола...

— Ты уверен, что крышку люка заклинило? — восклик-
нул в отчаянии Вэллери, перебивая его.— А если попробо-
вать оторвать задрайки ломом?..

— Да хоть динамитом рви эту проклятую крышку...
Будет то же самое,— деловито ответил Мак-Куэйтер.—
И потом она докрасна раскалилась, крышка-то. Видно,
пожарище будь здоров наверху.

— Подожди минуту,— произнес Вэллери и оглянул-
ся.— Тэрнер, прикажите Додсону послать кого-нибудь к
-главному клапану кормовой системы затопления. Пусть
стоит наготове, если его закрыть понадобится.

Каперанг подошел к ближайшему телефонисту.

— Вы соединены с ютом? Хорошо! Дайте мне трубку...
Алло, говорит командир. Кто у Телефона? Это вы, Хартли?
Выясните, насколько силен пожар в кормовых кубриках.
Поторопитесь. В орудийном погребе червертой башни нахо-
дятся несколько матросов. Им оттуда никак не выбраться.
Система орошения включена, а крышку входного люка
заклинило... Да, да, я подожду у телефона.

В нетерпеливом ожидании он похлопывал рукой по
аппарату. Медленным взглядом обвел суда конвоя, увидел,
что транспорта меняют курс, занимая свои прежние места
в ордере. Внезапно он весь обратился в слух.

— Да, командир слушает... Да... Что? Потребуется пол-
часа или час?.. Боже правый! Неужели так долго? Вы
уверены?.. Нет, у меня все.

Положив трубку на место, он медленно поднял свое,
лишенное всякого выражения, лицо.

— Пожар в матросском кубрике ликвидирован,— про-
изнес он монотонно.— В кубрике морской пехоты — над
артиллерийским погребом четвертой башни — сущий ад.
По словам Хартли, раньше чем через час пожар потушить
не удастся. Капитан-лейтенант, не спуститесь ли вы вниз?

Прошла минута, целая минута. Слышно было лишь
щелканье гидролокатора да мерные удары крутых волн,
рассекаемых форштевнем крейсера.
— Думаю, температура в погребе достаточно снизи-
лась,— проговорил наконец Капковый мальчик.— Может
быть, воду возможно отключить на достаточно длительный
срок?..— неуверенно прибавил он.

— Достаточно понизилась? — переспросил Тэрнер,
шумно прокашливаясь.— Как это выяснить? Только Мак-
Куэйтер мог бы нам это сказать...— Он внезапно умолк,
осознав зловещий смысл сказанного.

— Вот мы его и спросим,— с усилием проговорил
Вэллери и поднял трубку.— Мак-Куэйтер?

— Слушаю!

— Может, отключить систему орошения, если опас-
ность миновала? Как, считаете, температура...

Не в силах докончить фразы, командир умолк. Воцари-
лась тяжелая, почти осязаемая тишина. «Хотелось бы
знать,— мелькнула у Вэллери мысль,— о чем сейчас думает
Мак-Куэйтер, о чем думал бы на его месте он сам».

— Погодите немного,— прогудело в динамике.— Сла-
заю наверх, посмотрю, как там.

Снова над мостиком нависла неестественная тишина.
Вэллери вздрогнул: динамик ожил опять.

— Черта с два! Будь я трижды проклят, если могу
залезть на этот трап еще раз... Сейчас-то я на нем стою, но,
пожалуй, долго тут не продержаться.

— Ничего...— Вэллери осекся, ужаснувшись фразе, ед-
ва не вырвавшейся у него. Если Мак-Куэйтер упадет
с трапа, он утонет, как крыса.

— И то правда. Главное дело — погреб.— Прерывае-
мый приступами мучительного кашля, голос юного матроса
звучал необычно спокойно.— Снаряды в верхних стел-
лажах вот-вот расплавятся. Дела совсем плохи, сэр.

В установленном на мостике репродукторе послышался
треск трубки, ударившейся о металл. Потом все стихло.

— Мак-Куэйтер! — закричал в микрофон Вэллери.—
Отвечайте же. Вы меня слышите? Мак-Куэйтер!

Но динамик, висевший у него над головой, молчал.
Наступила мертвая, жуткая тишина. Вэллери поежился,
пронизываемый ледяным ветром... Суток не прошло после
посещения им этого погреба. А теперь он затоплен. Он
явственно представил себе орудийный погреб. Перёд ум-
ственным его взором он встал так же четко, как прошлым
вечером. Видел пещерный мрак и крохотные точки лампо-
чек аварийного освещения. Как медленно поднимается
снизу черная вода. Представил себе этого хрупкого болез-
ненного мальчика-шотландца с тощими плечиками и напол-
ненными болью глазами. Вот он изо всех сил пытается
удержать голову товарища над ледяной водой, с каждой
секундой теряя последние силы. Вэллери понимал, что
минуты парней сочтены, что угасла последняя надежда.
С внезапной ясностью он вдруг понял, что, когда двое этих
юношей выбьются из сил, они пойдут ко дну вместе.
Мак-Куэйтер ни за что не выпустит друга из рук. Восем-
надцать лет, совсем еще мальчик... Вэллери отвернулся.
Спотыкаясь, точно слепой, отворил дверцу и поднялся на
компасную площадку. Снова повалил снег; Отовсюду над-
вигалась темнота.

Глава 14

В субботу вечером. I часть

Рассекая полярные сумерки, «Улисс» продвигался впе-
ред. Он тяжело, неуклюже задирал нос, а потом так же
грузно врезался в волны. Лишившись обеих матч, без
единой шлюпки и спасательного плота, с поврежденными
носовыми и кормовыми надстройками, нелепо наклонив-
шимся мостиком и изуродованной кормовой башней, напо-
ловину погребенной под обломками «Кондора», крейсер
представлял собой нелепое зрелище. И все же, несмотря на
это, несмотря на бросающиеся в глаза огромные пятна
красного сурика и зияющие черные пробоины в полубаке
и на юте, откуда валил густой дым, сквозь который проры-
вались языки пламени — несмотря на все это крейсер
по-прежнему походил на какой-то зловещий, грациозный
призрак, некое сказочное существо, чьей стихией, чьим
обиталищем был Ледовитый океан. Существо призрачное,
изящное, в высшей степени выносливое... и по-прежнему
смертоносное. Корабль по-прежнему имел пушки и мощ-
ные машины. Огромные, могучие механизмы, сказочно
живучие. Так по крайней мере казалось...

Прошло пять бесконечно долгих минут — пять минут,
в течение которых небо потемнело еще больше,— пять
минут, в течение которых с кормы поступали донесения
о том, что удалось лишь помешать распространению пожа-
ра,— пять минут, в течение которых Вэллери в какой-то
степени обрел свойственную ему уравновешенность. Но
теперь он чрезвычайно ослаб.

Наполненную мраком тишину внезапно вспорол теле-
фонный звонок. Крайслер, сняв трубку, повернулся в сто-
рону мостика.
— Сэр! Докладывают из кормового машинного отделе-
ния. Просят к телефону командира.

Тэрнер, взглянув на Вэллери, быстро произнес: — По-
звольте, я сам этим займусь!

— Благодарю,— признательно кивнул Вэллери. В свою
очередь наклонив голову, Тэрнер подошел к телефону.

— У телефона старший офицер. Кто говорит? Ах,
лейтенант Грайерсон? В чем дело, Грайерсон? Может, для
разнообразия на этот раз найдутся добрые вести?

Чуть ли не целую минуту Тэрнер не произносил ни
слова. Все, кто находился на мостике и слышал легкое
потрескивание в наушниках, скорее почувствовали, чем
увидели, как напряженно сжался рот старпома, превратив-
шегося во внимание.

— Но какое-то время продержится? — неожиданно
спросил Тэрнер.— Да, да, разумеется... Передайте ему,
сделаем все, что возможно... Добро. Прошу докладывать
каждые полчаса.

— Пришла беда — отворяй ворота,— проворчал Тэр-
нер, кладя назад трубку.— Машина работает с перебоями,
перегревается. Погнут правый средний вал. Сам Додсон
сейчас в туннеле гребного вала. Говорит, вал искривлен, что
банан.

— Зная Додсона,— едва заметно улыбнулся Вэлле-
ри,— можно предположить, что немного нарушена цент-
ровка вала, только и всего.

— Возможно,— с серьезным видом проговорил Тэр-
нер.— Но главное то, что поврежден коренной подшипник
и перебита масляная магистраль.

— Даже так? — негромко произнес Вэллери.

— Додсон огорчен донельзя. По его словам, поврежде-
ние давнишнее. Он считает, все началось в ту ночь, когда во
время шторма смыло за борт глубинные бомбы.— Тэрнер
покачал головой.— Этот вал испытал неизвестно какие
перегрузки... А сегодня его совсем доконало... Подшипник
приходится смазывать вручную. Стармех намерен до преде-
ла уменьшить обороты машины, а то и вовсе выключить ее.
Механики будут держать нас в курсе.

— Есть ли возможность исправить повреждение? —
хмурясь спросил Вэллери.

— Нет, сэр, никакой.

— Ну, хорошо. Идти со скоростью конвоя. Старший
офицер!

— Слушаю вас, сэр.

— Пусть экипаж остается на боевых постах всю ночь.
Сообщать людям о случившемся незачем, но, пожалуй, это
самое разумное решение. Мне кажется...

— Что это? — воскликнул Тэрнер.— Смотрите! Что это
он делает, черт возьми? — Он ткнул пальцем в сторону
транспорта, замыкавшего правую кильватерную колонну.
Судовые орудия били по какой-то невидимой цели: вечер-
нее небо рассекали белые полосы трассирующих снарядов.
Бросившись к микрофону трансляции, старший офицер
заметил, что орудия главного калибра на «Викинге» изры-
гают дым и рваные языки огня.

— Всем орудиям открыть огонь по воздушным целям.
Курсовой — сто десять правого борта! Стрелять самостоя-
тельно! Выбор цели самостоятельный!

Услышав команду «право на борт», отданную Вэллери,
старпом понял, что командир хочет повернуться носовыми
башнями в сторону противника.

Но было слишком поздно. Едва «Улисс» начал менять
курс, как из облаков бесшумно вынырнули вражеские
самолеты. В угрюмом мраке огромные, неуклюжие машины
казались призрачными, нереальными. Внезапно взревели
авиационные моторы, взметнулось пламя выхлопа. «Кондо-
ры», ни малейшего сомнения. Те самые «Кондоры». Снова
одурачили их, исчезнув для того лишь, чтобы вернуться
опять. Убрав газ, подошли на малой высоте, с подветренно-
го борта, так что суда конвоя не слышали приглушенного
рокота моторов. Расчет времени и дистанции произведен
был безукоризненно.

В крайний транспорт угодило по меньшей мере семь
бомб. Увидеть в полумраке попадания было невозможно,
зато взрывы были слышны. Пролетая над транспортом,
каждый из нападающих поливал палубу прицельным пуле-
метным огнем. Орудийные установки на торговых судах не
имели почти никакой защиты от пуль, так что военные
моряки, обслуживавшие легкие зенитки, и морские артил-
леристы, составлявшие расчеты тяжелых орудий, нанима-
ясь на транспорта, направляющиеся в Россию, знали, что
шансы выжить у них не очень велики. Для немногих
комендоров, которые уцелели после бомбежки, злобный
стук немецких пулеметов был, пожалуй, последним звуком,
услышанным в жизни.

Когда бомбы обрушились на соседний транспорт, пер-
вое судно представляло собой груду исковерканного метал-
ла, над которой извивались языки пламени. Ко всему,
видно, у него была вырвана часть днища: имевший сильный
крен транспорт медленно разломился надвое позади мости-
ка, словно оснащенный шарниром где-то ниже ватерлинии.
Не успел затихнуть рев моторов последнего бомбардиров-
щика, скрывшегося вдали, как транспорт исчез в пучине
океана.

Тактика внезапности принесла противнику полный ус-
пех. Один транспорт потоплен, второй, получив сильный
дифферент на нос, покатился круто в сторону, потом
беспомощно остановился» На нем царила зловещая тишина,
не видно было ни дыма, ни огня, ни одной живой души не
оставалось на палубе. Третий транспорт получил тяжелые
повреждения, но по-прежнему управлялся. Нападающие не
потеряли ни одной машины.

Тэрнер приказал прекратить огонь: некоторые зенитчи-
ки продолжали ошалело палить в темноту. Возможно, то
были любители пострелять, а скорее всего, им что-то
померещилось. Ведь что только не пригрезится утомленно-
му разуму, что только не увидят запавшие, с воспаленными
красными веками глаза, не знавшие отдыха столько суток
и часов, что Тэрнер потерял им счет. И когда умолк
последний «Эрликон», старпом снова услышал гул тяжелых
авиационных моторов, из-за порывов ветра то усиливаю-
щийся, то стихающий, похожий на отдаленный шум прибоя
гул.

Что-либо предпринять было невозможно. «Фокке-
Вульф», правда, прикрытый низкой облачностью, даже не
пытался скрывать своего присутствия: зловещее гуденье все
время преследовало конвой. Было ясно, что вражеский
самолет кружит над кораблями.

— Что вы на это скажете, сэр? — спросил Тэрнер.

— Не знаю,— медленно, задумчиво проговорил Вэлле-
ри.— Не знаю, что и сказать. Во всяком случае, визитов со
стороны «Кондоров» не будет, я в этом уверен. Для этого
несколько темновато. И потом, эти знают, что теперь им
нас врасплох не поймать. Скорее всего, наблюдение.

— Наблюдение! Но через полчаса будет темно, как
в преисподней! — возразил Тэрнер.— По-моему, на психи-
ку давят.

— Бог его знает,— устало вздохнул Вэллери.— Скажу
только одно. Я продал бы бессмертную душу за пару
«Корсаров», за радарную установку, туман или же ночь
вроде той, что была в Датском проливе.— Вэллери коротко
хохотнул и тут же закашлялся.— Слышали, что я ска-
зал? — спросил он шепотом.— Никогда бы не подумал, что
вспомню с такой тоской о той ночи... Когда мы вышли из
Скапа-Флоу, старпом?
— Пять, нет шесть суток назад, сэр,— прикинув в уме,
ответил Тэрнер.

— Шесть суток! — недоверчиво покачал головой Вэл-
лери.— Всего шесть суток назад. А осталось у нас... оста-
лось всего тринадцать судов.

— Двенадцать,— спокойно поправил Тэрнер.— Семь
транспортов, танкер и корабли охранения. Двенадцать...
Колупнули бы разок старого «Стерлинга»,— прибавил он
хмуро.

Вэллери поежился от внезапного снежного заряда. По-
груженный в думы, он наклонил голову, чтобы спрятаться
от пронзительного ветра и колючего снега. Резким движе-
нием повернулся.

— К Нордкапу подойдем на рассвете,— проговорил он
рассеянно.— Пожалуй, нам туго придется, старпом. Немцы
обрушат на нас все, что найдется под рукой.

— Проходили же мы раньше,— возразил Тэрнер.

— У нас пятьдесят шансов из ста,— разговаривая с
собой, продолжал Вэллери, похоже, не слыша слов старпо-
ма.— «Улисс» и сирены... «Быть может, нас поглотит всех
пучина...» ч Желаю вам удачи, старпом.

Тэрнер широко открыл глаза.

— Что вы хотите сказать?..

— И себе тоже, разумеется.— Вэллери улыбнулся,
вскинув голову.— Мне тоже очень нужна удача,— приба-
вил он едва слышно.

Тут Тэрнер сделал то, чего никогда бы не осмелился
сделать. В почти полной тьме он наклонился над команди-
ром неосторожно повернув его лицо, впился в него встрево-
женным взглядом. Вэллери не протестовал. Спустя не-
сколько секунд Тэрнер выпрямился.

— Сделайте милость, сэр,— спокойно произнес он.—
Спуститесь к себе вниз. Я сам обо всем позабочусь. Скоро
придет и Кэррингтон. Пожар на корме почти потушен.

— Нет, только не нынче.— Вэллери улыбнулся, но в
голосе его была какая-то странная решимость.— И не
посылайте свою челядь за стариной Сократом. Прошу вас,
старпом. Я хочу остаться на мостике. Хочу в эту ночь все
увидеть своими глазами.

— Да, да, разумеется.— Тэрнеру почему-то не захоте-
лось настаивать. Он отвернулся.— Крайслер! Даю вам де-
сять минут. Принесите командиру в его рубку галлон
горячего, как огонь, кофе... А вы полчаса пробудете в'
рубке,— твердо проговорил старший офицер, повернувшись
к Вэллери.— И выпьете все это пойло, иначе... иначе не
знаю, что с вами сделаю...

— Я в восторге! — обрадовался Вэллери.— Кофе, ра-
зумеется, будет приправлен вашим восхитительном ромом?

— А как же иначе? Только... Будь этот жулик Уильям-
сон неладен! — проворчал раздраженно Тэрнер. Помолчав,
он медленно прибавил.— Впрочем, не стоило так говорить
о нем... Бедняги, здорово им досталось...— Он умолк. На-
клонив голову, прислушался.

—. Интересно знать, долго ли будет висеть над нами
этот мерзавец «Чарли»,— пробормотал он.

Вэллери прокашлялся, чтобы ответить, но не успел он
открыть рта, как в динамике щелкнуло.

— На мостике! Докладывает радиорубка. Докладывает
радиорубка. Примите два донесения.

— Бьюсь об заклад, одно из них от этого сорвиголовы
Орра,— проворчал Тэрнер.

— Первая шифровка с «Сирруса»: «Прошу разрешения
подойти к борту транспорта снять людей. Семь бед — один
ответ».

Вэллери стал вглядываться сквозь редеющую снежную
пелену во мрак ночи, в бушующее море.

— При таком-то волнении? — пробормотал он.— Да и
темнота — хоть глаз коли. Он же разобьется вдребезги.

— Это сущие пустяки по сравнению с тем, что с
коммандером сделает- Старр, когда до него доберется! —
весело воскликнул Тэрнер.

— Шансы у Орра ничтожные. Я лично... я бы не
решился отдать ему такой приказ. Неоправданный риск.
Кроме того, транспорт получил сильные повреждения.
Вряд ли много людей уцелело.

Тэрнер ничего не сказал.

— Передать на «Сиррус»,— четко проговорил Вэлле-
ри.— «Благодарю. Разрешаю. Желаю удачи». Пусть радист
передаст следующее донесение.

После краткой паузы динамик снова ожил:

— Вторая радиограмма для командира корабля из Лон-
дона. Расшифровывается. Сию же минуту отправляю на
мостик с посыльным.

— Пусть читает вслух,— распорядился Вэллери.

— «Командующему 14-й эскадрой авианосцев и конво-
ем FR-77,— загудел спустя несколько мгновений бас в
динамике.— Чрезвычайно огорчены полученным известием.
Продолжайте идти курсом девяносто. Выслана эскадра
боевых кораблей. Идет на сближение курсом зюйд-зюйд-
вест. Ход полный. Рандеву завтра ориентировочно в четыр
надцать.. ноль-ноль. Лорды Адмиралтейства шлют наилуч-
шие пожелания и поздравления контр-адмиралу Вэллери,
повторяю, контр-адмиралу Вэллери. Начальник штаба фло-
та. Лондон».

Динамик умолк. Слышен был лишь одинокий звон
гидролокатора да монотонный пульсирующий гул моторов
«Кондора», но в воздухе еще трепетала радость, прозвучав-
шая в голосе оператора.

— Светлейшие лорды стали непривычно учтивы,— про-
говорил Капковый мальчик, и на этот раз оказавшийся на
должной высоте.— Можно сказать — весьма порядочно с
их стороны.

— Давно пора, чтоб они лопнули,— проворчал Тэр-
нер.— Поздравляю вас, сэр,— прибавил он тепло.— Нако-
нец-то с берегов Темзы сверкнул нам светлый луч.

Одобрительный ропот пронесся по мостику. На мгнове-
ние все забыли о дисциплине, субординации. Никто даже
не пытался скрыть своей радости.

— Спасибо, спасибо.— Вэллери был тронут, тронут до
глубины души. Обещана долгожданная помощь. Одна
надежда на эту помощь для каждого из членов экипажа
означает выбор между жизнью и смертью, а этих людей
волнует одно — представление его к адмиральскому чину!
«Туфли, доставшиеся в наследство от мертвеца»,— поду-
мал он и хотел было высказать это вслух, но вовремя
спохватился: к чему омрачать искреннюю радость моряков?

— Большое спасибо,— повторил он.— Однако, господа,
вы пропустили мимо ушей единственную новость, которая
имеет сколько-нибудь существенное значение...

— Ничего подобного,— пробасил Тэрнер.— Боевая эс-
кадра — как же! Придет к шапочному разбору, мать их
в душу. Нет, нет, они, конечно, подоспеют. К похоронам
или чуть позже. Возможно, даже успеют подобрать не-
сколько уцелевших. Наверно, в составе эскадры линейные
корабли «Илластриес» и «Фьюриес»?

— Возможно. Я не знаю...— Вэллери с улыбкой пока-
чал головой.— Несмотря на недавнее мое... э... повышение
в чине, светлейшие лорды не удостоивают меня своим
доверием. Но на подходе авианосцы. За несколько часов до
рандеву они смогут выслать вперед самолеты, чтобы с
рассветом обеспечить нам воздушную поддержку.

— Ничего не получится,— пророчески проговорил Тэр-
нер.— Погода испортится, и машины не смогут подняться.
Попомните мое слово.
— Возможно, о ясновидящий! — улыбнулся Вэллери.—
Поживем — увидим... Что вы сказали, штурман? Я не
совсем вас понял...

— Просто мне пришла в голову мысль,— усмехнулся
Капковый мальчик.— Завтра для нашего юного доктора
будет знаменательный день. Ведь он тверд'о уверен, что
линейные корабли выходят в море лишь для участия
в морских парадах в Спитхеде в мирное время.

— Вы мне напомнили,— спохватился Вэллери.— Мы
же обещали послать врача на «Сиррус»...

— У Николлса дел по горло,— вмешался Тэрнер.— Он
хоть и не очень-то обожает нас, вернее, флот, но^работу
свою любит, уж это точно. Облачился в асбестовый костюм
и, по словам Кэррингтона, он уже...— Умолкнув на полу-
слове, старший офицер поднял голову, вглядываясь в ред-
кую пелену снегопада.— Вы только посмотрите! Совсем
обнаглел проклятый «Чарли»!

С каждой секундой рев моторов «Кондора» нарастал
в диком крещендо. Огромная машина с бешеным воем
пронеслась всего в сотне футов от сбитых мачт крейсера.
Гул моторов постепенно затих: самолет полетел дальше
кружить над конвоем.

— Радио кораблям охранения! — быстро проговорил
Вэллери.— Пропустить самолет! Не трогать его! Никаких
осветительных снарядов! Ни единого выстрела! Он хочет
нас раззадорить, чтобы мы себя выдали... Только бы на
транспортах... О Боже! Идиоты! Идиоты несчастные! Что
вы наделали!

Какое-то торговое судно в левой кильватерной колонне
открыло огонь из душек — не то из «Эрликонов», не то из
«Бофорсов». Стреляли наугад, вслепую. В темноте, да еще
в пургу шансы обнаружить самолет по одному лишь звуку
ничтожны.

Стрельба продолжалась каких-то десять — пятнадцать
секунд. Но этого было достаточно, чтобы навлечь беду.
«Чарли» отвалил прочь; послышался натужный рев мото-
ров: самолет круто набирал высоту.

— Как вы полагаете, сэр, что это значит? — в упор
спросил Тэрнер.

— Предстоят большие неприятности,— со спокойной
уверенностью сказал Вэллери.— Это что-то новое. Но толь-
ко не игра на наших нервах, как вы, старпом, полагаете.
И он вовсе не изматывает нас, лишая сна. Ведь до Нордка-
па рукой подать. Преследовать нас долго он не сможет:
стоит нам дважды резко изменить курс и... Ага! — выдох-
нул он.— Что я вам говорил?

Ослепительный свет, обжегший зрачки людей, с оше-
ломляющей внезапностью превратил ночь в день. Высоко
в небе над «Улиссом» невыносимо ярко вспыхнула и,
разорвав снежную пелену, словно легкую прозрачную ву-
аль, повисла под куполом парашюта осветительная бомба.
Медленно раскачиваясь из стороны в сторону под порыва-
ми ветра, бомба медленно приближалась к поверхности
моря, внезапно ставшего черным как ночь, и корабли,
одетые в ослепительно белый панцирь изо льда и снега, на
чернильном фоне моря и неба стали видны как на ладони.

— Сбить эту чертову свечку! — пролаял в микрофон
Тэрнер.— Расчетам, всех «Эрликонов» и скорострельных
автоматов! Сбить эту бомбу! — Он положил микрофон.—
Хотя при такой качке это все равно что попасть в луну
пивной бутылкой,— пробормотал он.— До чего же странно
себя чувствуешь. Ей-богу!

— Это верно,— подхватил Капковый мальчик.— Будто
во сне, когда ты идешь по оживленной улице и вдруг
обнаруживаешь, что на тебе одни лишь ручные часы.
«Голый и беззащитный», таково, полагаю, соответствующее
случаю определение. А для малограмотных — «попался со
спущенными портками».— Он машинально стряхнул снег
с капкового комбинезона с вышитой на нагрудном кармане
буквой «X» и тревожным взглядом впился в темноту,
кольцом окружавшую пятно света.— Не нравится мне все
это,— пожаловался он.

— Мне тоже,— сокрушенно проговорил Вэллери.— Не
нравится мне и внезапное исчезновение «Чарли».

— А он и не исчезал,— мрачно произнес Тэрнер.—
Прислушайтесь! — Напрягши слух, они услышали где-то
вдалеке прерывистый рокот мощных моторов.— С кормы
заходит.

Меньше чем минуту спустя «Кондор» снова проревел
у них над головами — пройдя на этот раз выше, в облаках.
И снова сбросил осветительную бомбу, вспыхнувшую много
выше, чем первая, и. уже над самой серединой конвоя.

Грохот моторов снова сменился отдаленным рокотом,
потом асинхронный вой усилился. «Кондор» догнал конвой
во второй раз.

Сверкнув на мгновение в разрыве между облаками, он
повернул налево, описывая дугу вокруг конвоя, залитого
беспощадным заревом опускающихся вниз «люстр». И ког-
да самолет, ревя моторами, улетел прочь, с интервалом
в четыре секунды ослепительным огнем вспыхнули еще
четыре1 бомбы. Теперь вся северная часть горизонта была
залита зловещим мерцающим светом, рельефно выделяв-
шим каждую деталь картины. А южная часть неба погрузи-
лась во мрак: освещенное пятно обрывалось сразу за
правой кильватерной колонной конвоя.

Тэрнер первым оценил обстановку, понял значение по-,
добного маневра. Эта догадка поразила его точно удар
грома. С хриплым воплем он бросился к микрофону транс-
ляции: обращаться за разрешением было некогда.

— Вторая башня! — взревел он.— Огонь осветительны-
ми снарядами в зюйдовом направлении. Курсовой девяно-
сто правого борта, девяносто правого. Угол возвышения
десять градусов. Взрыватели установить на ближнюю дис-
танцию. Огонь по готовности.— Быстро взглянув через
плечо, он проговорил.— Штурман! Вы не видите?..

— Вторая башня разворачивается, сэр.

— Отлично, отлично! — Старший офицер снова взял
микрофон.— Расчеты всех орудий! Расчеты всех орудий!
Приготовиться к отражению налета авиации противника
с правого борта. Вероятное направление атаки с правого
траверза. Предполагаемый противник — торпедоносцы.—
Краешком глаза он заметил, как на нижнем рее замигали
сигнальные огни: это Вэллери отдавал распоряжение кон-
вою.

«Вы правы, старпом»,— прошептал Вэллери. В ослепи-
тельном сиянии бескровное, бесплотное лицо его, обтяну-
тое одной кожей, едва ли походило на лицо живого челове-
ка. Казалось, то была мертвая голова, одухотворенная
лишь блеском запавших глаз и внезапной дрожью век
в мгновение, когда, разрывая тишину, словно удар бича,
хлестнул залп второй башни.— «Должно быть, правы,—
проговорил он медленно.— Все суда конвоя освещены
с севера, и логично предположить, что атака будет произве-
дена со стороны темной части горизонта».

Он внезапно умолк, милях в двух южнее «Улисса»
увидев огромные светлые шары разрывов.

— Вы-таки оказались правы,— проговорил он негром-
ко.— ’Пожаловали незваные гости.

Едва не задевая друг друга крыльями, самолеты летели
с юга. Они двигались тремя волнами, по три-четыре маши-
ны в каждой. Шли на высоте около полутораста метров, и
в тот момент, когда начали рваться выпущенные крейсером
снаряды, клюнув носом, машины уже теряли высоту, видно,
ложась на боевой' курс. Переходя в пике, торпедоносцы
' стали рассредоточиваться, как бы выбирая индивидуальные
цели. Но это была только уловка. Несколько секунд спустя
стало ясно, что объектом нападения являются лишь два
корабля — «Стерлинг» и «Улисс». Даже идеальнейшая
цель — подбитый транспорт и эскадренный миноносец
«Сиррус», подошедший к нему, не привлекла внимания
атакующих. Видно, торпедоносцы получили особый на то
приказ.

Вторая башня дала еще один залп осветительными
снарядами с взрывателями, установленными на минималь-
ную дистанцию, потом орудия перезарядили осколочными.
К этому времени открыли интенсивный заградительный
огонь пушки всех судов конвоя. Торпедоносцам — тип
самолетов было трудно определить, но, похоже, то были
«Хейнкели» — теперь приходилось пробиваться сквозь
плотную завесу смертоносных стальных осколков. Элемент
внезапности был потерян: выпустив осветительные снаря-
ды, «Улисс» выиграл двадцать драгоценных секунд.

Разомкнутым строем, чтобы рассредоточить огонь зе-
нитных средств, к крейсеру устремились пять самолетов.
Они снижались, ложась на курс торпедной атаки. Неожи-
данно один из самолетов, летевших едва не касаясь волн,
запоздав на какую-то долю секунды выровняться, слегка
задел вспенившийся гребень, отскочил, а потом пошел
прыгать с волны на волну (машины летели перпендикуляр-
но движению волн) и исчез в пучине. То ли пилот неверно
рассчитал дистанцию, то ли снежным зарядом залепило
ветрозащитное стекло — сказать трудно.

Секунду спустя летевшая в центре порядка головная
машина, мгновенно охваченная пламенем, развалилась на
куски: снаряд ударил в зарядное отделение торпеды. Тре-
тий самолет, приближавшийся с запада, поотстав, резко
отвернул влево, чтобы избежать сыпавшихся градом оскол-
ков, поэтому сброшенная им торпеда не причинила кораб-
лю никакого вреда. Промчавшись в кабельтове от кормы
«Улисса», смертоносная сигара ушла в открытое море.

Оставшиеся два торпедоносца, бросаясь из стороны
в сторону, чтобы избежать попадания, с самоубийственной
храбростью ринулись в атаку. Прошло две секунды, три,
четыре — а они все приближались, летя сквозь пелену
снега и плотного огня, словно были заколдованы. Попасть
в подлетающий вплотную самолет теоретически проще
простого; в действительности же происходит иное. Почти
полная неуязвимость торпедоносцев на всех театрах воен-
ных действий,— будь то Арктика, Средиземное море или
Тихий океан, высокий процент успешных атак, несмотря на
почти сплошную стену огня, постоянно ставили в тупик
экспертов. Напряженность, взвинченность до предела,
страх — вот что, самое малое, было тому причиной. Ведь
когда атакует торпедоносец, бывает так: или ты его, или он
тебя. Третьего не дано. Ничто так не действует на психику
(за исключением, конечно, чайкокрылого «Юнкерса», пики-
рующего почти отвесно), как зрелище приближающегося
торпедоносца, наблюдаемого в прицел, когда он растет
у тебя на глазах, и ты знаешь, что жить тебе осталось
каких-то пять секунд... А из-за сильной бортовой качки
крейсера добиться точности зенитного огня было немые
лимо.

Два последних самолета летели крыло в крыло. Тот, что
находился под более острым курсовым углом, сбросив
торпеду меньше чем в двухстах метрах от корабля, круто
взмыл вверх и, поливая надстройки крейсера градом пуль
и снарядов, отвалил вправо. Торпеда, косо ударившись
о воду, срикошетировала, подпрыгнула высоко в воздух,
затем, врезавшись носом в крупную волну, ушла вглубь,
пройдя под днищем крейсера.

Несколькими секундами "раньше неудачную атаку про-
вел последний торпедоносец. Летя на высоте всего в трех
метрах от поверхности воды, он вплотную приблизился
к крейсеру, не выпустив торпеды и ни на дюйм не увеличи-
вая высоту. Видны уже кресты на плоскостях, до крейсера
не больше сотни метров. В последнее мгновение пилот
отчаянным усилием попытался набрать высоту. Но спуск-
ной механизм, видно, заело — виною тому была не то
какая-то механическая неполадка, не то обледенение. Оче-
видно, пилот намеревался сбросить торпеду в самую по-
следнюю минуту, рассчитывая, что мгновенное уменьшение
веса машины поможет ей круто взмыть вверх.

Нос торпедоносца с размаху врезался в переднюю трубу
крейсера, а правое крыло, ударившись о треногу мачты,
отлетело, словно картонное. Взвилось ослепительное пла-
мя, но ни дыма, ни взрыва не было. Мгновение спустя
смятый, изувеченный самолет, из боевой машины превра-
тившийся в какое-то пылающее распятие, с шипением упал
в море в десятке ярдов от корабля. Едва над ним сомкну-
лась вода, раздался страшной силы подводный взрыв.
Оглушительный удар, похожий на удар гигантского молота,
поваливший крейсер на правый борт, сбил с ног людей
и вывел из строя систему освещения левого борта.

Старший офицер «Улисса», едва не задохнувшийся от
газов кордита, оглушенный разрывами авиационных снаря-
дов, вонзавшихся в палубу мостика не далее чем в локте от
него, с мучительным трудом поднялся на ноги и встряхнул
головой. Не ударной волной швырнуло его на палубу. Он
сам успел упасть навзничь какими-нибудь пятью секундами
раньше, завидев, что изрыгающие пламя пушки другого
торпедоносца в упор бьют по мостику.

Первая мысль его была о Вэллери. Он увидел его
лежащим у нактоуза. Командир лежал на боку, как го
странно' скорчившись. Во рту у Тэрнера пересохло. Внезап
но похолодев, он поспешно нагнулся над Вэллери и осто-
рожным движением повернул его на спину.

Вэллери лежал неподвижно, не подавая признаков жиз-
ни. Ни следов крови, ни зияющей раны видно не было.
Слава Богу! Стянув с руки перчатку, Тэрнер сунул ладонь
под полы канадки и тужурки. Ему показалось что он
ощутил слабое, едва заметное биение сердца. Он осторожно
приподнял голову командира, лежавшую на обледенелой
палубе, и взглянул вверх. Рядом стоял Капковый мальчик.

— Вызовите Брукса, штурман,— нетерпеливо прогово-
рил старший офицер.— Немедленно!

Капковый мальчик нетвердой походкой двинулся к Те-
лефонам. Матрос-тёлефонист, навалившись на дверцу
сжимал в руке трубку.

— Лазарет, живо! — приказал штурман. — Пусть на-
чальник медслужбы...— Он внезапно замолк сообразив
что матрос еще не успел опомниться, чтобы понять чего от
него требуют.— Ну-ка, дай мне трубку!

Нетерпеливо протянув руку Карпентер схватил теле-
фонную трубку и оцепенел: матрос начал сползать волоча
безжизненно руки, и рухнул на палубу. Отворив дверцу,
Карпентер широко раскрытыми глазами глядел на убитого
лежавшего у его ног. Между лопаток у комендора зияла
дыра величиной с кулак.

Убитый лежал возле акустической рубки, которая, как
лишь сейчас заметил Капковый мальчик, была насквозь
изрешечена пулями и пушечными снарядами. Штурман
похолодел: выходит, аппаратура выведена из строя, крейсер
лцшен последнего средства защиты от подводных лодок.
В следующее мгновение Карпентер с ужасом подумал
о том, что в рубке, верно, находился акустик... Блуждаю-
щий взгляд его остановился на Крайслере, поднимавшемся
на ноги у пульта управления торпедной стрельбой. Тот
тоже впился невидящим взором в акустическую рубку. Не
успел штурман и слова сказать, как Крайслер бросился
вперед и в отчаянии начал колотить по заклинившей двери
рубки. Штурману показалось, будто ему слышны рыдания
юноши... И тут он вспомнил: фамилия акустика тоже была
Крайслер. С тяжелым сердцем Капковый мальчик снова
взялся за трубку...

Тэрнер положил голову командиру поудобнее, потом
подошел к правому углу пеленгаторного мостика. Бент-
ли всегда спокойный, неназойливый старшина сигналь-
щиков. сидел на палубе. Спина его оказалась стиснутой
трубами паропровода. Голова опущена. Приподняв ему
подбородок. Тэрнер увидел незрячие глаза сигнальщика —
единственное, что сохранилось от лица, превратившегося
в кровавое месиво. Негромко, яростно выбранившись, Тэр-
нер попытался оторвать мертвые пальцы от рукоятки сиг-
нального фонаря, потом оставил мертвеца в покое. Узкий
туч прожектора освещал загадочным светом мостик, над
которым сгущался мрак.

Старший офицер принялся внимательно осматривать
мостик устанавливая потери. Он обнаружил еще троих
убитых. То. что они умерли мгновенно, без муки, было не
слишком утешительно. «Пять убитых — неплохой резуль-
тат атаки, длившейся всего три секунды»,— подумал с
горечью Тэрнер Лицо его окаменело: поднявшись по кор-
мовому трапу, он вдруг понял, что зияюшая перед ним
дыра — это все. что осталось от передней дымовой трубы.
Больше он ничего не смог разглядеть: в мертвенном свете
у!асающей осветительной бомбы шлюпочная палуба пре-
вращалась в темное расплывчатое пятно. Круто повернув-
шись на каблуках, он двинулся назад к компасной пло-
щадке

Теперь хоть «Стерлинг» можно разглядеть без труда,
подумал он мрачно. Да. что он сказал каких-то десять
минут назад? «Пусть бы разок колупнули «Стерлинг»! Или
что-то вроде того. Губы у него передернулись. Вот его
и колупнули. И еще как! «Стерлинг», находившийся в миле
по носу от «Улисса», катился круто вправо, на зюйд-ост.
Над полубаком бешено плясали языки пламени. Тэрнер
прильнул к окулярам ночного бинокля, пытаясь определить
объем повреждений, но от носовой палубы до задней
стороны мостика корабль был закрыт плотной стеной огня.
Разглядеть что-либо было невозможно, однако, несмотря
на крупную волну, старпом заметил, что «Стерлинг» накре-
нился на правый борт. Впоследствии выяснилось, что
«Стерлинг» получил два попадания. Сначала в носовое
мчелыюе отделение ударила торпеда, а спустя несколько
секунд в крыло мостика врезался торпедоносец с подве-
шенной под фюзеляжем торпедой. Почти наверняка с ним
произошло то же, что и с самолетом, атаковавшим
«Улисс»; из-за сильного холода заело механизм сбрасыва-
ния торпеды. Для тех, кто находился на мостике и на
нижних палубах, смерть, видно, наступила мгновенно. В
числе убитых были Джефферис, командир крейсера, пер-
вый офицер и штурман.

Как только последний торпедоносец исчез в темноте,
Кэррингтон, повесив трубку, повернулся к Хартли.

— Как думаете, главный, один управитесь? Меня вызы-
вают на мостик.

— Пожалуй, справлюсь, сэр.— Испачканный копотью,
в пятнах пены от огнетушителей, Хартли устало провел
рукавом по лицу.— Самое худшее позади... Где лейтенант
Карслейк? Разве не он...

— Оставим его,— резко проговорил Кэррингтон.— Я
не знаю, где он, и знать не хочу. Чего греха таить, мы
превосходно обошлись без него. Если он и появится, все
равно возглавлять аварийную группу будете вы. Присту-
пайте.

Повернувшись, он быстро зашагал по проходу левого
борта, неслышно ступая резиновыми подошвами сапог по
смерзшемуся снегу и льду.

Проходя мимо разбитой корабельной лавки, он увидел
высокую темную фигуру, стоявшую в проходе между засы-
панной снегом крайней трубой торпедного аппарата и
стойкой леерного ограждения. Ударяя его о стойку, моряк
этот пытался открыть кран огнетушителя. Секунду спустя
Кэррингтон заметил, как из мрака возникла еще чья-то
фигура и стала подкрадываться сзади к человеку с огнету-
шителем^ подняв над головой не то дубинку, не то лом

— Полундра! — крикнул Кэррингтон.

Спустя две секунды все было кончено. Внезапный бро
сок нападающего, грохот огнетушителя, упавшего из рук
моряка, стоявшего у борта: мгновенно оценив обстановку
тот упал навзничь; пронзительный вопль гнева и ужаса
вырвавшийся у нападающего: перелетев через согнутую
спину своей жертвы, он пролетел между торпедным аппа-
ратом и леерным ограждением. Послышался всплеск, затем
наступила тишина.

Подбежав к моряку, лежавшему на палубе, Кэррингтон
помог ему встать на ноги. В свете догорающей «люстры» он
увидел, что это Ральстон, старший торпедный электрик
Схватив его за руки, Кэррингтон озабоченно спросил
Каь себя чувствуете? Он вас ударил? Господи Боже,
кто бы это мог быть?

Благодарю вас, сэр.— Ральстон часто дышал, но на
лице его было почти невозмутимое выражение.— Еще бы
немного Очень вам благодарен, сэр.

Кто бы это мог быть? — изумленно повторил Кэр-
рингтон

Я его не видел, сэр.— угрюмо произнес Ральстон.—
Но знаю кто это был. Младший лейтенант Карслейк. Он
всю ночь бродил за мной, глаз меня не спускал. Теперь
я знаю, почему.

Обычно невозмутимый и бесстрастный, первый офицер
не скрыл своего изумления. Он удрученно покачал головой.

Я знал, что он вас не очень-то жаловал! — прогово-
рил он. Но дойти до такого! Не знаю даже, как и
доложить о случившемся командиру...

А зачем ему об этом докладывать? — безучастно
отозвался Ральстон.— Стоит ли вообще рассказывать об '
этом кому бы то ни было? Может быть, у него есть
родные? К чему огорчать их, причинять неприятности.
Пусть всякий думает, что ему заблагорассудится,—
< нервным смешком продолжал моряк.— Пусть считают,
что он умер геройской смертью, сражаясь с огнем, упал за
борт или что-то вроде этого.— Торпедист посмотрел на
темную воду, проносившуюся за бортом и невольно по-
ежился Оставьте его в покое, сэр. Он свое получил.

Перегнувшись через леерное ограждение, Кэррингтон
гоже поглядел за борт, потом отвернулся и посмотрел на
лоявшего перед ним высокого юношу. Хлопнув его по
р\кав> он медленно кивнул головой и пошел прочь.

N слышав стук дверцы, Тэрнер опустил бинокль и увидел
рядом с собой Кэррингтона, который молча смотрел на
горящий крейсер. В эту минуту послышался слабый стон
Вэллери, и Кэррингтон быстро наклонился к фигуре, ле-
жавшей ничком у его ног.

Бож^ мой! Наш Старик! Он тяжело ранен, сэр?

Не знаю, каплейт. Если это не так, то свершилось
чудо, черт побери! — прибавил он с горечью. Нагнувшись,
приподнял, контуженного с палубы и прислонил его спиной
ь нактоузу

Что < вами, сэр? - участливо спросил старший офи-
цэр Вы ранены?
Вэллери зашелся в кашле — долгом, мучительном. По-
том едва заметно покачал головой.

— Я цел,— чуть слышно прошептал он, попытавшись
улыбнуться. При свете прожектора было видно, что улыбка
получилась жалкой и жуткой.— Я упал на палубу, но,
по-видимому, ударился о нактоуз.— Он потер лоб, покры-
тый синяками и ссадинами.— Что с кораблем, старпом?

— К черту корабль! — грубо оборвал его Тэрнер. Об-
хватив командира за пояс, он осторожно поставил его на
ноги.— Как дела на юте, каплейт?

— Идут на лад. Пожар ликвидируется. За главного
я оставил Хартли.— О Карлслейке первый лейтенант ни
словом не обмолвился.

— Хорошо. Примите командование кораблем. Свяжи-
тесь по радио со «Стерлингом» и «Сиррусом», узнайте, что
с ними. Пойдемте, сэр. Сюда, в командирскую рубку.

Вэллери слабо запротестовал. Но это было просто сим-
волическим жестом: командир слишком ослаб, чтобы сто-
ять на ногах. Он невольно осекся, увидев, как белеет снег,
озаряемый узкой неподвижной полоской света. Взгляд его
скользнул к источнику этого света.

— Бентли? — прошептал он.— Неужели он...— Стар-
пом молча кивнул, и Вэллери с усилием отвернулся. Они
прошли мимо убитого телефониста, лежавшего за дверцей
мостика, и остановились у гидроакустической рубки. Забив-
шись между командирской рубкой и перекосившейся, изу-
родованной дверью рубки гидроакустика, кто-то рыдал,
закрыв лицо рукавом. Вэллери положил руку на сотрясае-
мое рыданиями плечо, заглянул в лицо плачущему.

— В чем дело? Ах, это ты, дружок,— произнес он,
увидев обращенное к нему белое лицо.— Что случилось,
Крайслер?

— Дверь, сэр! — Дрожащий голос Крайслера звучал
глухо.— Мне ее никак не открыть.

Лишь сейчас Вэллери рассмотрел акустическую рубку,
увидел, во что она превратилась. Ум его был все еще
в оцепенении, и внезапная, страшная мысль о том, что
собой представлял теперь находившийся за этой дверью
оператор, была, пожалуй, лишь следствием ассоциации.

— Да,— произнес он спокойно.— Дверь заклинило...
Ничего нельзя сделать, Крайслер.— Он вгляделся в глаза
юноши, наполненные тоской.— Полно, мой мальчик, к чему
зря убиваться?..

— Там мой брат, сэр.— Безысходное отчаяние этих
слов, словно хлыстом ударило Вэллери. Господи Боже! Он
совсем забыл... Ну конечно же, Крайслер, старший акус-
тик... Он уставился на убитого, лежавшего у его ног, уже
запорошенного снегом.

— Пусть отключат прожектор, старпом,— произнес он
рассеянно.— Крайслер!

— Да, сэр,— безжизненным голосом ответил юноша.

— Спуститесь вниз, принесите, пожалуйста, кофе.

— Кофе, сэр? — Бедняга был ошеломлен и растерян.—
Кофе! Но ведь... ведь мой брат...

— Я знаю,— мягко ответил Вэллери.— Знаю. Прощу
вас, сходите за кофе.

Крайслер, спотыкаясь, пошел к трапу. Когда дверь
командирской рубки затворилась за ним, Вэллери щелкнул
выключателем и повернулся к старпому.

— Вот и толкуй тут о славной смерти в бою,— прогово-
рил он спокойно.— Dulce et decorum... 1 Вот тебе и гордые
потомки Нельсона и Дрейка. С той поры, как на глазах
у Ральстона погиб его отец, не прошло и суток... А теперь
этот мальчик. Стоит, пожалуй...

— Я обо всем позабочусь.— Тэрнер понял командира
с полуслова. Он до сих пор не мог простить себе то, как он
обошелся с Ральстоном накануне, хотя юноша готовно
принял его извинение, да и потом выказывал знаки своего
расположения.

— Отвлеку как-нибудь Крайслера, чтобы не видел, как
открываем рубку... Садитесь, сэр. Хлебните-ка отсюда.—
Он слабо улыбнулся.— Все равно наш друг Уильямс выдал
мою тайну... Эге! Нашего полку прибыло.

Свет погас, и' на тусклом фоне открытой двери появи-
лась грузная фигура, заполнившая собой весь проем. Дверь
захлопнулась, и оба увидели Брукса, зажмурившегося от
внезапно вспыхнувшей лампочки. Он раскраснелся и тяже-
ло дышал. Глаза его впились в бутылку, которую держал
в руках Тэрнер.

— Ага! — проговорил он наконец.— Играем в бутылоч-
ки, не так ли? Посуда, несомненно, принимается любая.—
Найдя место поудобнее, он поставил свой саквояж и начал
в нем рыться. В эту минуту кто-то резко Постучал.

— Войдите,— произнес Вэллери. .

Вошел сигнальщик и протянул депешу.

— Из Лондона, сэр. Старшой говорит, что вы, может
быть, захотите ответить.

1 Dulce et decorum {est pro patria mori] — Сладка и славна {смерть
за отчизну] (лат).
— Благодарю. Я позвоню вниз.

Дверь распахнулась и снова закрылась. Вэллери взгля-
нул на Тэрнера: руки его были уже пусты.

— Спасибо, что так быстро убрали следы преступле-
ния,— улыбнулся он. Потом покачал головой.— Глаза...
У меня что-то неладно с глазами. Не прочтете ли вы
радиограмму, старпом?

— А вы тем временем примите приличное лекарство,—
прогудел Брукс,— вместо этой дряни, которой потчует
старший офицер.— Порывшись в саквояже, он извлек отту-
да бутылку с янтарной жидкостью.— При всех достижени-
ях современной медицины — вернее сказать, из всех меди-
цинских средств, какими.я располагаю, ничего лучше этого
я не смог сыскать.

— Вы сказали об этом Николлсу? — Вэллери лежал
теперь, закрыв глаза, на кушетке. На бескровных губах его
играла бледная улыбка.

— Да нет,— признался Брукс.— Еще успеется. Вы-
пейте!

— Спасибо. Ну, выкладывайте добрые вести, Тэрнер.

— Добрые вести, говорите? — внезапное спокойствие
в голосе Тэрнера ледяной глыбой придавило ожидавших
ответа людей.— Нет, сэр, вести вовсе не добрые.

«Контр-адмиралу Вэллери, командующему 14-й эскад-
рой авианосцев и конвоем FR-77.

Тэрнер читал монотонно и бесстрастно.

— Согласно донесениям, «Тирпиц» с эскортом крейсе-
ров и эскадренных миноносцев с заходом солнца вышел из
Альта-Фьорда. Значительная активность на аэродроме Аль-
та-Фьорда. Остерегайтесь нападения надводных кораблей
под прикрытием авиации. Примите все меры к тому, чтобы
не допустить потерь среди кораблей и транспортов конвоя.
Начальник штаба флота. Лондон».

Тэрнер подчеркнуто старательно сложил листок и поло-
жил его на стол.

— Великолепно, не правда ли? — проронил он.— Что-
то они еще выкинут?

Вэллери приподнялся на кушетке, не замечая крови,
которая извилистой струйкой сбегала у него из уголка рта.
Лицо его было спокойно и неподвижно.

— Пожалуй, я теперь выпью этот стакан, Брукс, если
не возражаете,— сказал он без всякого волнения.—«Тир-
пиц». «Тирпиц».— Он устало, словно во сне, помотал голо-
вой. «Тирпиц»,— название этого линкора каждый произно-
сил с каким-то тайным трепетом и страхом — слово, кото-
рое в течение последних лет целиком владело умами стра-
тегов, разрабатывавших операции в Северной Атлантике.
Наконец-то он выходит из базы, этот бронированный ко-
лосс, родной брат линкора, одним свирепым ударом пора-
зившего насмерть крейсер «Худ», который был любимцем
всего британского флота и считался самым мощным кораб-
лем в мире. Разве устоял бы против него их крохотный
крейсер с броней не крепче ореховой скорлупы?.. Он снова
покачал головой — на этот раз сердито — и заставил себя
вернуться к насущным нуждам.

— Что ж, господа,, время всякой вещи под небом.
И «Тирпиц» — одна из них. Когда-нибудь это должно было
случиться. Нам не повезло. Приманка была слишком близ-
ка, слишком аппетитна.

— Мой юный коллега будет вне себя от восторга,—
мрачно проговорил Брукс.— Наконец-то увидит настоя-
щий линейный корабль.

— Вышел с заходом солнца,— вслух размышлял Тэр-
нер.— С заходом. Господи Боже! — воскликнул он.— Да-
же если учесть, что ему придется пройти весь фьорд, через
четыре часа он нас настигнет.

— Вот именно,— кивнул Вэллери.— Уходить на север
тоже нет смысла. Нас догонят прежде чем мы приблизимся
хотя бы на сотню миль к нашим.

— К нашим? К нашим большим парням, что идут к нам
на выручку? — презрительно фыркнул Тэрнер.— Мне не
хочется изображать из себя заезженную грампластинку, но
вы вспомните, я же говорил, что они появятся к шапочно-
му разбору, мать их в душу! — Помолчав, он снова выру-
гался.— Надеюсь, теперь этот старый подонок будет
доволен!

— К чему такой пессимизм? — вопросительно поднял
глаза Вэллери. Затем негромко прибавил.— У нас есть еще
возможность через какие-то двое суток живыми и невреди-
мыми вернуться в Скапа-Флоу. Ведь в шифровке ясно ска-
зано: «Избегайте напрасных потерь». А «Улисс» — один
из самых быстроходных кораблей в мире. Все очень просто,
господа.

— Ну, нет! — простонал Брукс.— После такого нервно-
го напряжения внезапная разрядка будет убийственной.
Я этого не выдержу.
— Полагаете, что повторится история с конвоем PQ-
17? 1— улыбнулся Тэрнер, но улыбка не коснулась его

1 RQ-17, крупный смешанный конвой, куда входило свыше тридцати
английских, американских и панамских судов, вышел из Исландии,
держа курс на Россию под охранением полудюжины эскадренных
миноносцев и дюжины кораблей меньшего тоннажа. Для непосредствен-
ной поддержки конвою была придана смешанная англо-американская
эскадра, куда входили крейсера и эскадренные миноносцы. Севернее
двигался отряд прикрытия, состоявший из одного авианосца, двух
линейных кораблей, трех крейсеров и соединения эскадренных минонос-
цев. Как это случилось и с конвоем FR-77, капкан, пружиной которого
являлся этот отряд, захлопнулся слишком поздно.

Дело происходило в 1942 году, в середине лета, так что попытка
осуществить подобную операцию с самого начала была обречена на
провал: в столь высоких широтах в июне и в июле ночь не наступает
совсем. У меридиана 20° восточной долготы конвой подвергся массиро-
ванному налету авиации и подводных лодок противника.

В тот же самый день, когда это случилось — 4 июля — эскадра
прикрытия, состоявшая из крейсеров, получила донесение о том, что из
Альта-Фьорда вышел «Тирпиц». (На самом же деле все обстояло иначе.
Правда, «Тирпиц» действительно сделал краткую, но безрезультатную
вылазку во второй половине дня 5 июля, но'в тот же вечер повернул
обратно. По слухам он подвергся торпедной атаке русской подводной
лодки). Эскадра прикрытия и корабли эскорта, дав полный ход, скрылись
в западном направлении, бросив конвой на произвол судьбы. Транспорта
вынуждены были рассеяться, и кто как может, без всякого охранения,
пробиваться в Россию. Не трудно себе представить чувства, какие
испытывали экипажи транспортов при виде этого бегства ради спасения
собственной шкуры, этого предательства со стороны кораблей британско-
го королевского флота. Нетрудно представить себе и их опасения, но
даже самые черные предчувствия не могли предвосхитить кошмарной
действительности: двадцать три транспорта были потоплены вражескими’
подводными лодками и авиацией. Между тем «Тирпиц» так и не
появился, его и близко не было возле конвоя; однако одно упоминание
о нем заставило спасаться бегством целый флот.

Автору не известны все факты касательно конвоя RQ-17. Не
пытается он также по-своему истолковывать и те факты, которые ему
известны. Еще менее он склонен кого-то обвинять в происшедшем.
Довольно любопытно то обстоятельство, что на командира эскадры,
адмирала Хамильтона, совершенно определенно,возлагать вину за случив-
шееся не следует. Он не имел никакого отношения к принятию решения
об отходе. Приказ об отходе был отдан Адмиралтейством, причем
в самой категорической форме. Но все равно адмиралу не позавидуешь.

То было прискорбное трагическое событие, ошеломившее обществен-
ное мнение тем более, что оно никак не соответствовало славным
традициям британского военно-морского флота. Любопытно, что бы ска-
зал, узнав о подобном, сэр Филипп Сидней, поэт эпохи Возрождения, или
же живший позднее Кеннеди, командир «Равалпинди», или же Фиджен,
командир «Джервис Бея». Но нет никакого сомнения относительно того,
что думали на этот счет торговые моряки, что думают они до сих пор. Те
немногие из них, кто остался в живых, врядъ ли простят это предатель-
ство. Вероятно, они всегда будут помнить о случившемся, а военные
моряки будут всячески пытаться изгладить из своей памяти эту
страшную кошмарную историю. И тех и других судить трудно.
глаз.— Британский королевский .флот не вынесет такого
позора. Каперанг... контр-адмирал Вэллери никогда этого
не допустит. Что касается меня и нашей банды головорезов-
и бунтарей, то, ручаюсь, никто из нас не смог бы спать
спокойно, совершив подобную подлость.

— Черт подери! — пробормотал Брукс.— Да он же на-
стоящий поэт!

— Вы правы, старпом.— Вэллери опустошил стакан и
в изнеможении откинулся назад.— Однако, похоже, выбор
у вас не очень велик... Но что вы скажете, если мы получим
приказ...— этэ-э... срочно отходить?

— Вы не смогли прочесть этот приказ,— отрезал Тэр-
нер.— Помните, вы как-то говорили, что у вас что-то глаза
пошаливают?

— «Друзья любезные в бою со мной плечом к плечу
стояли»...— продекламировал вполголоса Вэллери.— Бла-
годарю вас, господа. Вы очень облегчаете мне мою зада-
чу.— Вэллери приподнялся, упершись локтем: у него уже
созрело решение. Он улыбнулся Тэрнеру, и лицо его снова
стало почти мальчишеским.

— Семафор всем судам конвоя и кораблям эскорта.
«Прорываться на север».

Тэрнер изумленно уставился на командира.

— На север? Вы сказали «на север»? Но ведь приказ
Адмиралтейства...

— Я сказал на север,— невозмутимо повторил Вэлле-
ри.— Мне безразлично, как отнесется к этому Адмиралтей-
ство. Мы и так достаточно долго шли у него на поводу. Мы
захлопнули капкан. Что ему еще надо? Если повернуть на
север, у конвоя остаются шансы уцелеть — шансы, воз-
можно, ничтожные, но можно будет хоть постоять за
себя. Продолжать двигаться на восток — самоубийство.—
Он снова улыбнулся,— почти мечтательно.— Чем дело
кончится — неважно,— произнес он негромко.— Думаю,
мне не придется отвечать за свое решение. Ни теперь, ни
потом.

Тэрнер просиял:

— Есть приказать повернуть на север, адмирал.

— Сообщите о решении командующему,— продолжал
Вэллери.— Запросите у флагманского штурмана курс сбли-
жения с конвоем. Передайте конвою, что мы будем следо-
вать за ним, прикрывая отход судов. Как долго мы сумеем
продержаться, другой вопрос. Не будем обманывать себя.
Уцелеть у нас один шанс из тысячи... Что мы еще должны
сделать, старпом?

— Помолиться,— лаконично ответил Тэрнер.

—г И поспать,— прибавил Брукс.— В самом деле, поче-
му бы вам не поспать полчаса, сэр?

— Поспать? — искренне развеселился Вэллери.— Нам
и без того вскоре представится такая возможность. Для
сна у нас впереди целая вечность.

— В ваших словах есть смысл,— согласился Брукс.—
Вцолне возможно, что вы правы.

Глава 15

В субботу вечером (продолжение)
ч

Одна за другой поступали на мостик депеши. С транс-
портов поступали тревожные, озабоченные запросы, про-
сьбы подтвердить сообщение о выходе «Тирпица» в море.
«Стерлинг» докладывал о том, что борьба с пожаром
в надстройке идет успешно, что водонепроницаемые пере-
борки в машинном отделении держатся. Орр, командир
«Сирруса», сообщал, что эсминец имеет течь, но водоотлив-
ные помпы справляются (корабль столкнулся с тонущим
транспортом), что с транспорта снято сорок четыре челове-
ка, что «Сиррус» сделал все, что полагается, и нельзя ли
ему идти домой. Донесение это поступило после того, как
на «Сиррусе» получили дурные вести. Тэрнер усмехнулся
про себя: он знал, что ничто на свете не заставит Орра
оставить теперь конвой.

Донесения продолжали поступать. Они передавались
с помощью сигнальных фонарей и по радио. Не было
никакого смысла сохранять радиомолчание,, чтобы затруд-
нить работу вражеских станций радиоперехвата: местона-
хождение конвоя было известно противнику с точностью до
мили. Не было и нужды запрещать визуальную связь,
поскольку «Стерлинг» все еще пылал, освещая море на
милю вокруг. Поэтому донесения все поступали и поступа-
ли — донесения, полные страха, уныния и тревоги. Но
наиболее тревожная для Тэрнера весть была передана не
сигнальным прожектором и не по радио.

После налета торпедоносцев прошло добрых четверть
часа. «Улисс», шедший теперь курсом 350°, то вставал на
дыбы, то зарывался носом во встречные волны. Неожидан-
но дверца, ведущая на мостик, с треском распахнулась,
и какой-то человек, тяжело дыша и спотыкаясь, подошел
к компасной площадке. Тэрнер, к этому времени вернув-
шийся на мостик, внимательно взглянул на вошедшего,
освещенного багровым заревом «Стерлинга», и узнал в нем
трюмного машиниста. Лицо его было покрыто пеплом,
превратившимся на морозе в корку льда. Несмотря на
лютую стужу, он был без шапки и в одной лишь робе.
Машинист страшно дрожал — дрожал от возбуждения, а
не от холодного ветра: он не обращал внимания на стужу.

— Что случилось, приятель? — схватив его за плечи,
спросил озабоченно Тэрнер. Трюмный, еще не успевший
перевести дух, не мог и слова произнести.

— В чем дело? Выкладывайте же!

— Центральный пост, сэр! — Он дышал так часто, так
мучительно, что говорил с трудом.— Там полно воды!

— В центральном посту? — недоверчиво переспросил
Тэрнер.— Он затоплен? Когда это произошло?

— Точно 'не знаю, сэр.— Кочегар все еще не мог
отдышаться.— Мы услышали страшный взрыв, минут
этак...

— Знаю, знаю! — нетерпеливо прервал его Тэрнер.—
Торпедоносец сорвал переднюю трубу и взорвался в воде,
возле левого борта корабля. Но это, старина, произошло
пятнадцать минут назад! Пятнадцать минут! Господи Боже,
да за столько времени...

— Распределительный щит выведен из строя, сэр.—
Кочегар, начавший ощущать холод, съежился, но, раздоса-
дованный обстоятельностью и медлительностью старпома,
выпрямился и, не соображая, что делает, ухватился за его
куртку. Тревога в его голосе стала еще заметнее.— Нет
току, сэр. А люк заклинило. Людям никак оттуда не
выбраться!

— Заклинило крышку люка? — Тэрнер озабоченно со-
щури,* глаза.— Но в чем дело? — властно спросил он.—
Перекос, что ли?

— Противовес оборвался, сэр. Упал на крышку. Только
на дюйм и можно ее приподнять. Дело в том, сэр...

— Капитан-лейтенант! — крикнул Тернер.

— Я здесь, сэр.— Кэррингтон стоял сзади.— Я все
слышал... Почему вам ее не открыть?

— Да это же люк в центральный пост! — в отчаянии
воскликнул кочегар.— Черт знает какая тяжесть! Четверть
тонны потянет, сэр. Вы его знаете, этот люк. Он под трапом
возле поста управления рулем. Там только вдвоем можно
работать. Никак не подступишься. Мы уже пробовали...
Скорее, сэр. Ну, пожалуйста.

— Минутку,— Кэррингтон был так невозмутим, что это
бесило.— Кого же послать? Хартли? Он все еще тушит
пожар. Ивенса? Мак-Интоша? Убиты.— Он размышлял
вслух.— Может, Беллами?

— В чем дело, первый? — вырвалось у старпома.
Взволнованность, нетерпение кочегара передались и ему.—
Что вы, как пономарь?..

— Крышка люка вместе с грузом весят тысячу фун-
тов,— проговорил Кэррингтон.— Для особой работы нужен
особый человек.

, — Петерсен, сэр! — трюмный мгновенно сообразил, в
чем дело.— Нужно позвать Петерсена?

— Ну конечно же! — всплеснул руками Кэррингтон.—
Ну, мы пошли, сэр. Что, ацетиленовый резак? Нет времени!
Трюмный, прихватите ломы, кувалды... Не позвоните ли вы
в машинное, сэр?

Но старпом уже снял телефонную трубку и держал ее
в руке.

На кормовой палубе пожар был почти ликвидирован.
Лишь кое-где сохранились очаги пожара — следствие силь-
ного сквозняка, раздувавшего пламя. Переборки, трапы,
рундуки в кормовых кубриках от страшной жары преврати-
лись в груды исковерканного металла. Пропитанный бензи-
ном настил верхней палубы толщиной почти в три дюйма
точно слизнуло гигантской паяльной лампой. Обнажившие-
ся стальные листы, раскаленные докрасна, зловеще свети-
лись и шипели, когда на них падали хлопья снега.

Хартли и его люди, работавшие на верхней палубе и
в нижних помещениях, то мерзли, то корчились от адского
жара. Они работали как одержимые. Одному Богу извест-
но, откуда брались силы у этих измученных, едва держав-
шихся на ногах людей. Из башен, из служебного помеще-
ния корабельной полиции, из кубриков, из поста аварийно-
го управления рулем — отовсюду они вытаскивали одного
за другим моряков, застигнутых взрывом, когда в корабль
врезался «Кондор». Вытаскивали, бранясь, обливаясь сле-
зами, и снова бросались в эту преисподнюю, несмотря на
боль и опасность, раскидывая в стороны все еще горящие,
раскаленные обломки, хватаясь за них руками в обожжен-
ных, рваных рукавицах. Когда же рукавицы терялись, они
оттаскивали, эти обломки голыми руками.

Мертвецов укладывали в проходе вдоль правого борта,
где их ждал старший матрос Дойль. Еще каких-нибудь
полчаса назад Дойль катался по палубе возле камбуза, едва
не крича от страшной боли: промокший до нитки возле
своей зенитной установки, он закоченел, после чего начал
отходить. Спустя пяты минут он уже снова был около
орудия, несгибаемый, крепкий, что скала, и прямой навод-
кой* всаживал в торпедоносцы один снаряд за другим.
А теперь, все такой же неутомимый и спокойный, он
работал на юте. Этот железный человек с обросшим боро-
дой лицом, точно отлитым из железа, и львиной гривой,
взвалив на плечи убитого, подходил к борту и осторожно
сбрасывал свою ношу через леерное ограждение. Сколько
раз повторил он этот страшный путь, Дойль не знал; после
двадцати ходок или около того он потерял счет убитым.
Конечно, он не имел права делать то, что делал: церемония
погребения на флоте соблюдается строго. Но тут было не
до церемоний. Старшина-парусник’ был убит, а никто,
кроме него, не захотел бы, да и не смог зашить в парусину
эти изуродованные, обугленные груды плоти и привязать
к ним груз. «Мертвецам теперь все равно»,— бесстрастно
думал Дойль. Кэррингтон и Хартли думали подобным же
образом и не мешали ему.

Под ногами Николлса и старшего телеграфиста Брауна,
до сйх пор не снявших свои нелепые асбестовые костюмы,
гудела дымящаяся палуба. Удары тяжелых кувалд, которы-
ми оба размахивали, отбивая задрайки люка четвертого
орудийного погреба, гулко отдавались в соседних помеще-
ниях корабля. В дыму, полумраке,, из-за страшной спешки,
они то и дело промахивались, и тогда тяжелый молот
вырывался из онемевших рук и летел в жадную тьму.

Может, еще есть время, лихорадочно думал Николлс,
может, еще успеем. Главный клапан затопления был за-
крыт пять минут назад. Есть еще какая-то надежда, что
двое моряков, запертых внутри, еще держатся за трап,
подняв головы над водой.

Оставалась одна, всего одна задрайка. Они попеременно
ударяли по ней со всего размаху. Внезапно задрайка
оторвалась у основания, и под страшным давлением сжато-
го воздуха крышка люка молниеносно распахнулась. Браун
закричал от дикой боли: тяжелая крышка с силой ударила
его по правому бедру. Он рухнул на палубу и остался
лежать, издавая мучительные стоны.

Николлс даже не удостоил его взглядом. Перегнувшись
через комингс люка, он направил мощный луч фонаря
внутрь погреба. Но не увидел там ничего — ничего, что
хотел бы увидеть. Внизу была лишь вода — черная, вязкая,
208
зловещая. Она мерно поднималась и опускалась. Бесшумно,
без плеска, потому что была подернута пленкой нефти.
Перекатывалась из одного конца в другой по мере того, как
крейсер то взлетал вверх, то падал вниз, скользя по склону
огромной волны.

— Эй, внизу! Есть там кто живой? — громко крикнул
Николлс. Его гблос — голос, он заметил словно бы со
стороны, глухой, надтреснутый от волнения — многократно
усиленный эхом, с грохотом покатился по железной шах-
те.— Эй, внизу! — крикнул он опять.— Есть тут кто-ни-
будь? — Он напряг слух в страстном ожидании, но в ответ
не услышал ни малейшего, даже самого слабого шороха.—
Мак-Куэйтер! — крикнул он в третий раз.— Уильямсон!
Мы меня слышите? — Он снова стал вглядываться, прислу-
шался снова, но внизу была лишь темнота да глухой шепот
маслянистой воды, колыхавшейся из стороны в сторону. Он
посмотрел? на сноп света и был поражен тем, как быстро
поглотила поверхность воды этот яркий луч. А там, под ее
поверхностью... Его бросило в озноб. Даже вода казалась
мертвой — какой-то стоялой, мрачной и страшной. Внезап-
но рассердившись на себя, он тряхнул головой, отгоняя
нелепые первобытные страхи. Расшалилось воображение,
надо будет подлечиться. Отступив назад, он выпрямился.
Бережно, осторожно затворил .раскачивавшуюся взад-впе-
ред крышку люка. Палуба загудела: раздался удар кувалды.
Потом еще один, и еще, и еще.

— Всем отойти назад! — приказал Кэррингтон.— Зай-
ти в рулевой пост или подняться на трап. Посмотрим, в чем
тут дело.

Он наклонился и принялся разглядывать огромную
стальную плиту. Прежде он даже не представлял, насколь-
ко тяжела и массивна крышка этого люка. Крышка была

приподнята всего л

ппт

ь на какой-то дюйм. В щель был

засунут лом. Радом валялся сломанный блок. Противовес
лежал возле комингса рулевого поста. «Слава Богу, хоть
этот груз оттащили»,— подумал Кэррингтон.

Талями пробовали поднять? — отрывисто спросил

он.

— Да, сэр,— ответил матрос, стоявший к нему ближе
всех, показав на груду тросов, сваленную в углу.— Ничего
не получается. Трап нагрузку выдерживает, но гак никак не
подцепить — все время соскальзывает.— Матрос показал
на крышку.— Одни задрайки согнуты — ведь их пришлось
отгибать кувалдами — а другие — повернуты не так, как
надо... Я же знаю свое дело, сэр.

— Я в этом не сомневаюсь,— рассеянно произнес Кэр-
рингтон.— Ну-ка, помогите-ка мне.

Сделав глубокий вдох, он ухватился пальцами за край
крышки. Матрос, стоявший у края люка (другой его край
находился возле самой переборки), последовал его приме-
ру. Оба напряглись так, что их спины и мышцы ног
задрожали от натуги. Кэррингтон почувствовал, как лицо
его налилось кровью, в ушах застучало. Он выпрямился.
Так они только надорвутся: эта проклятая крышка не
сдвинулась ни на йоту. Немало, видно, пришлось положить
труда, чтобы приоткрыть ее. «Хоть люди и измучены, но
ведь должны же они вдвоем приподнять край крышки»,—
подумал Кэррингтон. Выходит, заело шарниры. Но возмо-
жен и перекос палубы. Если же это так, размышлял первый
офицер, то и с помощью талей ничего не сделать. Когда
необходим рывок, от талей нет никакого проку: как их ни
набей, слабина всегда остается.

Опустившись на колени, он прижал губы к щели.

— Эй, внизу! — крикнул он.— Вы меня слышите?

— Слышим,— прослышался слабый, приглушенный го-
лос.— Ради Бога, вызволите нас отсюда. Мы будто крысы
в мышеловке.

— Это вы, Брайерли? Не беспокойтесь, мы вас вызво-
лим. Много ли там у вас воды?

— Вода? Какая тут к черту вода? Одна нефть почти!
Наверно, повреждена левая топливная цистерна. Кольцевой
коридор, должно быть, тоже затоплен.

— Высок ли уровень воды?

— Помещение затоплено уже на три четверти! Мы
стоим на генераторах, цепляемся за щиты. Один из наших
ребят сорвался. Мы не смогли его удержать.— В голосе,
хотя и приглушенном люком, явственно слышалась тревога,
почти отчаяние.— Поторопитесь, умоляем вас!

— Вам говорят, вызволим! — резко, властно произнес
Кэррингтон. Уверенности в том, что он сказал, у него
самого не было, однако он и виду не подал, иначе среди
тех, кто оказался в западне, быстро распространилась бы
паника.— Вы снизу не можете нажать?

— На трапе только один человек может поместиться,—
крикнул Брайерли.— Никакого упора нет.

Он неожиданно умолк, послышались ругательства.

— Что произошло? — отрывисто спросил Кэррингтон.

— Трудно держаться,— прокричал в ответ Брайерли.—
Волны гуляют фута в два высотой. Одного смыло... Вот он,
кажется, снова тут. Темно, как в преисподней.

Услышав стук тяжелых шагов, Кэррингтон поднял го-
лову. По трапу спускался Петерсен. В такой тесноте бело-
курый норвежец показался гигантом. Кэррингтон посмот-
рел на него, разглядел необычайно развитые плечи, могу-
чую грудную клетку, огромные руки — одна была опущена
вниз, в другой он небрежно, словно это были тростинки,
держал три лома и кувалду. Увидев кочегара, его спокой-
ные глаза, синевшие из-под льняных прядей, Кэррингтон
вдруг ощутил какую-то странную уверенность.

— Нам не открыть, Петерсен,— сказал он просто.— Не
сумеете ли вы?

— Попытаюсь, сэр.— Положив свой инструмент, он
наклонился и схватил конец лома, торчащего из-под крыш-
ки люка. Норвежец быстро, легко выпрямился. Крышка
чуть приподнялась, потом лом, словно кусок проволоки,
начал сгибаться и согнулся почти под прямым углом.

— По-моему, крышку заело, сэр.— Петерсен даже не
запыхался.— Очевидно, что-то с шарнирами.

Обойдя крышку люка с другой стороны, он внимательно
осмотрел шарнирное соединение и довольно хмыкнул. Три
удара со всего маху, прямо по торцу соединения, и рукоят-
ка молота сломалась. Петерсен отшвырнул прочь ставшую
бесполезной кувалду и взял другой лом — гораздо тяжелее.

Этот лом тоже согнулся, но крышка приподнялась —
уже на дюйм. Взяв две кувалды поменьше, которыми до
этого отбивали задрайки, великан-норвежец принялся ко-
лотить по шарнирам. Наконец сломались и обе эти ку-
валды.

На этот раз, сложив вместе два лома, он подсунул их
тод угол крышки и нагнулся. Пять, десять секунд стоял он
в такой позе, не двигаясь с места. Потом часто, глубоко
задышал. Неожиданно задержал дыхание. По лицу его
полил ручьями пот, все тело задрожало от адского напря-
жения. И вдруг — невероятное дело! — оба лома стали
сгибаться.

Кэррингтон смотрел словно зачарованный. Он никогда
еще не видел ничего подобного; да наверняка и остальные.
Он был в этом уверен. Он мог поклясться, что каждый из
этих ломов выдерживает, самое малое, полтонны. Он не
верил своим глазам, но это было так: по мере того, как
гигант выпрямлялся, ломы сгибались все больше и больше.
И вдруг — настолько неожиданно, что все подскочили,—
крышка разом открылась. Всего на целых пять-шесть
дюймов. Петерсен отлетел в сторону, ударившись о пере-
борку. Ломы, вырвавшись у него из рук, с плеском упали
в воду.

Великан тигром кинулся к крышке люка. Ухватившись
за край, он напряг могучие мышцы рук и плеч, наваливаясь
изо всех сил на тяжелую стальную плиту. Три, четыре раза
надавливал он tfa нее. На пятый раз массивная крышка
с визгом распахнулась и с грохотом ударилась о стойку.
Защелка, удерживающая крышку вертикально, закрылась.
Люк был открыт. Петерсен улыбался. Давно на лице Петер-
сена не видели улыбки. Он обливался потом, грудь часто-
часто поднималась и опускалась, точно мехами накачивая
воздух в натруженные легкие.

В отсеке слаботочных агрегатов вода всего на два фута
не доходила до обреза люка. Порою, когда корабль падал
в ложбину между крутых валов, в верхнее помещение через
комингс вливалась темная,' маслянистая жидкость. Осво-
божденных из плена моряков быстро вытащили наверх.
Они с ног до головы были выпачканы нефтью, глаза
залеплены густой жижей. Казалось, они только что вышли
из преисподней. Вконец измученные переживанйями, бед-
няги стояли на грани полного коллапса. Даже инстинкт
самосохранения не смог заставить их найти в себе силы.
А трое других моряков, вцепившихся в скоб-трап, застряли
в шахте, не в состоянии сделать ни шагу больше. Они
наверняка сорвались бы в черную бездну, если бы не
Петерсен, который нагнулся вниз и словно малых детей
вытащил их из шахты люка.

— Немедленно отправить их в лазарет! — распорядил-
ся Кэррингтон, наблюдая за тем, как мокрым насквозь,
дрожащим от холода людям помогали подниматься. Потом
с улыбкой повернулся к Петерсену.

— Мы поблагодарим вас потом, Петерсен. Дело еще не
закончено. Теперь этот люк надо наглухо задраить.

— Дело трудное, сэр,— мрачно произнес Петерсен.

— Трудное или нет, а сделать его нужно,— оборвал
кочегара Кэррингтон. Вода теперь то и дело выплескива-
лась через комингс люка, заливая основание рулевого
поста.— Запасной рулевой пост выведен из строя. Если
рулевую машину зальет, всем нам конец.

Петерсен ничего не сказал. Приподняв защелку, он
навалился на упорно сопротивляющуюся крышку люка и на
фут опустил ее. Потом, упершись плечом в трап, встал на
тяжелую плиту и судорожным движением выпрямился.
Взвизгнув, крышка опустилаось примерно на сорок пять
градусов. Норвежец передохнул, изогнул спину точно лук,
ухватившись руками за трап, и начал что есть силы коло-
тить ногами по краю крышки. До комингса люка остава-
лось дюймов пятнадцать.

— Нужны тяжелые кувалды, сэр,— озабоченно прого-
ворил Петерсен.

— Некогда! — покачал головой Кэррингтон.— Еще две
минуты, и давление воды не позволит закрыть крышку
люка. Вот бы крышка закрывалась снизу! Тогда даже
я сумел бы прижать ее к комингсу.

Петерсен ничего не сказал и на этот раз. Присев на
корточки у края люка, он заглянул в темноту.

— Я кое-что придумал, сэр,— проговорил он торопли-
во.— Что если вы вдвоем станете на крышку и упретесь
в трап руками? Да, да, вот так, сэр. Повернитесь ко мне
спиной, тогда упор будет сильнее.

Положив ладони на железную ступеньку трапа, капи-
тан-лейтенант что есть мочи напрягся. Внезапно послы-
шался всплеск, за ним металлический стук. Мгновенно
обернувшись, Кэррингтон успел заметить лишь сжимавшую
лом огромную руку, которая тотчас исчезла под крыщкой
люка. Петерсена и след простыл. Подобно многим круп-
ным, сильным людям, он был быстр и лодок, как кошка,
и спрыгнул в люк, не издав и звука.

— Петерсен! — Кэррингтон опустился на колени возле
шахты.— Не валяй дурака, черт тебя возьми! Вылезай,
идиот несчастный! Ты что, утонуть захотел?

Ответа не было. Воцарилась полная тишина, которая
казалась еще невыносимее из-за чуть слышного плеска
воды. Неожиданно раздался стук металла, потом пронзи-
тельный скрип, и люк опустился дюймов на шесть. Не
успел Кэррингтон сообразить, в чем дело, как тяжелая
плита опустилась еще ниже. Охваченный отчаянием, пер-
вый офицер схватил лом и подсунул его под крышку люка.
Спустя долю секунды крышка с грохотом ударилась, о него.
Приложив рот к щели, Кэррингтон крикнул:

— О Господи! Петерсен! Ты в своем уме? Открой,
открой сейчас же! Слышишь?

— Не могу...— Кочегар умолк на полуслове: волна на-
крыла его с головой.—...И не хочу. Вы же сами сказали...
некогда... другого выхода не было.

— Но я совсем не это имел в виду...

— Я знаю. Это не важно... так будет лучше.— Слова
норвежца почти невозможно было разобрать.— Передайте
командиру, что Петерсен очень сожалеет... Я хотел было
сказать ему вчера сам...

— Сожалеешь? О чем ты еще там сожалеешь? — Кэр-
рингтон в отчаянном усилии навалился на железный лом,
но тяжелая крышка даже не дрогнула.

— Тот морской пехотинец... в Скапа-Флоу... Я не хотел
его убивать, я ни за что не посмел бы убить человека... Но
он вывел меня из себя,— просто сказал великан-норве-
жец.— Он убил моего товарища.

На секунду Кэррингтон ослабил пальцы, сжимавшие
лом. Петерсен! Ну конечно, кто же кроме него мог свер-
нуть шею тому солдату! Петерсен — рослый, веселый скан-
динав, которого вдруг словно подменили, и он превратился
в мрачного гиганта, который, не зная ни покоя, ни сна,
денно и нощно, как неприкаянный, бродил по палубам,
кубрикам, проходам корабля. Словно озаренный изнутри,
Кэррингтон внезапно понял, что творится в исстрадавшей-
ся душе этого простого, доброго парня.

— Послушай же, ПетерсенГ — заклинал он.— Мне со-
вершенно наплевать на то, что когда-то произошло. Никто
об этом не узнает. Обещаю. Прошу тебя, Петерсен. Будь
умницей...

— Так будет лучше...— Приглушенный голос звучал
необычно умиротворенно.— Убить человека грех... Нельзя
после этого жить... Я это поняд... Прошу вас... Это очень
важно. Передайте моему командиру. Петерсен сожалеет
и стыдится... Я делаю это ради моего командира.

Лом из рук Кэррингтона внезапно вышибло. Крышка
люка захлопнулась. В помещении рулевого поста эхом
отдавались глухие металлические удары. Это продолжалось
с минуту. Потом стук оборвался. Слышен был лишь плеск
воды возле рулевого поста да скрип штурвала: удерживая
крейсер на румбе, рулевой перекладывал руль.

Заглушая низкий рев втяжных вентиляторов, вой мно-
гих десятков электромоторов и шум волн, бьющих о борт
крейсера, струился чистый, мелодичный голос. Даже хо-
лодная бесстрастность динамиков не могла исказить этот
прекрасный девичий голос... Так бывало не раз. Когда не
было необходимости соблюдать полнейшую тишину, то,
чтобы скрасить монотонность бесконечно долгих часов
ночи, по распоряжению командира корабля по трансляци-
онной сети передавали граммофонные записи.

Почти неизменно репертуар был сугубо классическим
или, как зачастую говорят недалекие, высокомерные люди,
был составлен из популярных классических произведений.
Бах, Бетховен, Чайковский, Легар, Верди, Делиус... Кон-
церт № 1 си-бе-моль минор, «Ария для струны соль»,
«Луна над рекой Альстер», «Лунный свет», «Вальс конько-
бежцев» — все это никогда не прискучивало экипажу крей-
сера. Нетрудно вообразить, что скажут на это снобы,
судящие о музыкальном вкусе матросов, исходя из бытую-
щих среди обывателей представлений о низменности при-
вычек и нравов моряков. «Смехотворно! Нелепо!» Людям
этим неведомо, какая благоговейная, словно в храме, тиши-
на царила в переполненном до отказа ангаре гигантского
авйаносца на рейде Скапа-Флоу, когда, прикасаясь к стру-
нам скрипки, пел магический смычок Иегуди Менухина.
В благодатное, волшебное царство музыки скрипач уносил
тысячи матросов, заставляя их забыть о суровой военной
действительности, об испытаниях, доставшихся на их долю
во время недавнего дозора или боевого похода.

На этот раз пела девушка. То была Дина Дурбин. Она
исполняла песню «Под родным небосводом», хватавшую за
душу тоской по далекой отчизне. В нижних помещениях
и на верхней палубе, склонясь над могучими механизмами
или съежившись подле орудий, слушали моряки этот пре-
лестный голос, летевший над кораблем, окутанным мраком
и снегом. Вспоминая свой дом, они думали о своей трудной
участи и о том, что скоро наступит утро, которое им не
суждено встретить. Неожиданно песня оборвалась.

— Внимание! Внимание! — загрохотали динамики.—
Говорит... говорит старший офицер корабля.— Низкий го-
лос Тэрнера звучал угрюмо. Услышав его, все насторожи-
лись.— У меня недобрые вести.— Тэрнер говорил медлен-
но, спокойно.— С прискорбием сообщаю...— Он умолк, по-
том заговорил вновь — на этот раз еще медленнее.— Пять
минут назад скончался командир корабля Вэллери.— На
мгновение динамик замолчал, потом ожил вновь.— Он умер
на командном мостике, в своем адмиральском кресле. Он
знал, что умирает. Думаю, он совсем не мучился... Он
настоял... Настоял на том, чтобы от его имени я поблагода-
рил вас за верную службу. «Передайте морякам,— таковы
были его последние слова, которые я запомнил.— Пере-
дайте им,— сказал он,— что без них я был бы как без
рук, что Господь наградил меня лучшим экипажем, о
каком только смеет мечтать командир корабля». Потом
прибавил напоследок: «Пусть они простят меня. После
всего, что они для меня сделали... Словом, передайте,
что я страшно огорчен тем, что оставил их в беде».
Вот все, что он сказал. «Передайте им, что я огорчен».
И умер.

Глава 16
В субботу ночью

Ричард Вэллери умер. Умер в печали, удрученный
мыслью, что оставляет экипаж корабля без командира. Но
прежде чем наступил рассвет, за своим адмиралом последо-
вали сотни моряков. Они гибли на борту крейсеров, эсмин-
цев, транспортов. Вопреки опасениям Вэллери, корабли эти,
подобно судам злосчастного конвоя PQ-17, погибли не от
орудийных залпов. «Тирпица», «Тирпиц» так и не вышел из
Альта-Фьорда. В сущности, они погибли от того, что вне-
запно переменилась погода.

Ричард Вэллери умер. С его смертью в моряках «Улис-
са» произошла разительная перемена. Вэллери словно бы
унес с собой смелость, доброту, кротость, непоколебимую
веру, безграничную терпимость к людям, понимание их.
Ничего этого у моряков «Улисса» не осталось. Но что из
того? Экипажу «Улисса» смелость была более не нужна,
ибо теперь люди эти не боялись ничего. Вэллери был мертв,
и лишь с его смертью моряк^и осознали, как уважали
и любили они этого благородного человека. Поняли в
полную меру. Поняли, что из их жизни ушло нечто необык-
новенное, нечто такое, что навеки запечатлелось в их
разуме и сердце, нечто бесконечно прекрасное и доброе,
чему никогда более не Сбывать, и обезумели от горя. На
войне же нет более грозного противника, чем человек,
убитый горем. Благоразумие, осторожность, страх, боль —
ничего этого для него уже не существует. Он живет лишь
затем, чтобы убивать, уничтожать врага, причинившего ему
это горе. Справедливо или нет, но повинным в смерти
своего командира никого, кроме противника, моряки
«Улисса» не считали. Их уделом стали печаль да слепая
ненависть. «Зомби» — так однажды назвал их Николлс.
Теперь как никогда моряки походили на зомби: ходячие
привидения, которые, не находя себе места, все время
бродили по раскачивающейся палубе, покрытой снегом
и льдом. То были автоматы, жившие лишь ради мести.

Погода изменилась перед самым концом средней вахты.
Волнение не утихло: корабли конвоя по-прежнему сильно
трепало. С норда шла крупная, крутая волна, и баки
216
кораблей, рассекавших студеные воды, все больше обраста-
ли сверкающим льдом. Но ветер вдруг стих, и почти сразу
же прекратилась пурга; последние клочья темной, тяжелой
тучи унесло к зюйду. К четырем часам небо очистилось
совсем.

Ночь выдалась безлунная, но на небе, овеваемом ледя-
ным северным ветром, высыпали звезды — яркие, крупные.

Потом в северной части горизонта возникла едва замет-
ная светлая полоска. Постепенно она стала увеличиваться.
С каждой минутой полоса пульсирующего, вспыхивающего
света поднималась все выше. Вскоре рядом появились
ленты нежных пастельных оттенков голубого, зеленого,
лилового цвета, но ярче других горел белый цвет. Эти
полосы становились все шире и ярче. И, наконец, образова-
лась огромная сплошная белая полоса, протянувшаяся от
одного края неба до другого... То было северное сияние —
удивительно красивое зрелище. В эту же ночь оно было
особенно прекрасно. Но люди, находившиеся на кораблях,
залитых светом на фоне темного неспокойного моря, про-,
клинали это великолепие.

Из всех, кто находился на мостике, первым услышал
этот звук Крайслер — тот самый юноша, что обладал не-
обыкновенным зрением и сверхъестественным слухом.
Вскоре и остальные услышали вдалеке этот рокот — пре-
рывистый, пульсирующий гул приближающегося с юга
«Кондора». Спустя немного времени всем показалось, буд-
то «Кондор» перестал приближаться, но, едва успев родить-
ся, надежда эта умерла. Без сомнения, натужный рев
означал, что «Фокке- Вульф» набирает предельную высоту.
Старший офицер с усталым видом повернулся к Кэрринг-
тону.	z

— «Чарли» тут как тут,— проговорил он угрюмо.— Об-
наружил нас, сволочь. Уже радировал в Альта-Фьорд.
Ставлю сто против одного в любой валюте, что на высоте
около трех тысяч метров он сбросит осветительную бомбу.
Ее будет видно в радиусе пятидесяти миль.

— Можете быть уверены, что деньги останутся при
вас.— Капитан-лейтенант сник на глазах.— Пари беспро-
игрышное... Потом, метрах на шестистах повесит еще пару
«люстр».

— Уж это точно! — кивнул Тэрнер.— Штурман, дале-
ко ли мы от Альта-Фьорда, по вашим расчетам? Я имею
в виду, в летных часах?

— Час лету для машины со скоростью двести миль,—
спокойно произнес Капковый мальчик. Куда подевалась
его былая бойкость. С тех пор как скончался Вэллери, он
стал неразговорчив и мрачен.

— Всего лишь час! — воскликнул Кэррингтон.— Они
непременно прилетят. Клянусь Богом, сэр,— прибавил он
в раздумье,— нас намерены доконать окончательно. Нас
еще никогда раньше не бомбили и не торпедировали в
ночное время. Нас еще никогда не преследовал «Тирпиц».
Нас еще никогда...

— «Тирпиц!» — прервал его Тэрнер.— Где он, этот
«Тирпиц», будь он проклят? Ему давно бы пора догнать
нас. Понимаю, сейчас темно, и мы изменили курс,— приба-
вил он, заметив, что Кэррингтон намерен возразить.— Но
охранение из быстроходных эсминцев давно бы успело нас
обнаружить... Престон! — воскликнул он, обращаясь к
старшине-сигнальщику.— Глядеть веселей! Нам семафорят
вон с того транспорта.

— Виноват, сэр.— Сигнальщик, едва стоявший на но-
гах от усталости, подняв фонарь, отстучал «квитанцию». На
«купце» снова сердито замигал огонь.

— «Поперечный излом фундамента машины,— читал
Престон.— Повреждение серьезное. Вынужден сбавить
ход».

— Подтвердить депешу,— сухо произнес Тэрнер.—
Что это за транспорт, Престон?

— «Огайо Фрейтер», сэр.

— Тот, что напоролся на торпеду пару дней назад?

— Он самый, сэр.

— Передайте: «Следует сохранять скорость и место
в ордере».— Тэрнер выбранился.— Нашли время-для по-
ломки машины... Штурман, когда рандеву с эскадрой?

— Ровно через шесть часов, сэр.

— Шесть часов...— Тэрнер сжал зубы.— Через какие-
то шесть часов, возможно, рандеву и состоится,— прибавил
он с горечью.

— Возможно? — переспросил Кэррингтон.

— Да, возможно,— повторил Тэрнер.— Все зависит от
погоды. Командующий не станет рисковать крупными ко-
раблями в такой близости от побережья, не имея возмож-
ности поднять в воздух авиацию прикрытия. Вот, кстати,
и ответ, почему до сих пор не появился «Тирпиц». Какая-то
подводная лодка радировала ему, что наши авианосцы идут
на юг. Он будет ждать улучшения погоды... Что теперь
сообщают с транспорта, Престон?

Немного помигав, сигнальный фонарь на «Огдйо Фрей-
тере» угас.
— «Необходимо снизить скорость»,— читал сигналь-
щик.— Имею серьезные повреждения. Сбавляю ход».

— Он и в самом деле сбавляет ход,— невозмутимо
заметил Кэррингтон. Взглянув на старшего офицера, на его
сосредоточенное лицо и потемневшие глаза, капитан-лейте-
нант понял, что им в голову обоим пришла одна и та же
мысль.— Его песенка спета, сэр. Если только...

— Что «если только»? — резко произнес Тэрнер.— Ес-
ли только мы не оставим ему охранение? А кого мы ему
оставим, каплейт? «Викинг», единственный боеспособный
корабль? — Он медленно покачал головой.— Печись о бла-
ге большинства — вот в чем наша обязанность. Они это
поймут. Престон, напишите: «К сожалению, не можем
оставить вам эскорт. Сколько времени требуется на ре-
монт?»

Осветительная бомба вспыхнула прежде, чем Престон
коснулся рукоятки сигнального фонаря. Она вспыхнула над
самым конвоем. На какой именно высоте, определить было
трудно* но где-то около двух-двух с половиной тысяч
метров. На фоне гигантской белой дуги северного сияния
бомба казалась всего лишь светящейся точкой. Но точка
быстро приближалась, становясь все ярче: если к ней и был
прикреплен парашют, то, видно, лишь для стабилизации
полета.

В торопливый стук сигнального фонаря ворвался голос
громкоговорителя.

— Мостик! Говорит радиорубка. Мостик. Говорит ра-
диорубка. Депеша с «Сирруса».

«ТРОЕ СПАСЕННЫХ.УМЕРЛИ. МНОГО УМИ-
РАЮЩИХ

И ТЯЖЕЛО РАНЕННЫХ. СРОЧНО НЕОБ-
ХОДИМА

-МЕДИЦИНСКАЯ ПО МОЩЬ. ПОВТОРЯЮ. СРОЧ-
н о».

Динамик умолк, и в эту минуту на «Огайо» замигал
ответ на сообщение флагмана.

— Пошлите за лейтенантом Николлсом,— распорядил-
ся Тэрнер.— Пусть тотчас же поднимется на мостик.

Кэррингтон посмотрел на темные грозные валы, увен-
чанные молочно-белой пеной, на полубак крейсера, то
и дело тяжело ударявшийся о стену воды.

— Хотите рискнуть, сэр?
— Я должен это сделать. Вы бы поступили так же,
каплейт... Престон, что пишет «Огайо»?

— «Вас понял. Нам некогда возиться с британскими
кораблями. Как-нибудь в другой раз. Au revoir!» 1

— «В другой раз. Au revoir!» — негромко повторил
Тэрнер. Врет и не смеется; Черт меня побери! — вырвалось
у него.— Если кто-нибудь посмеет сказать, что у янки
кишка тонка, я ему в кровь разобью его подлую физионо-
мию. Престон, напишите: «Au revoir! Желаю удачи». Кап-
лейт, я чувствую себя убийцей.

Он потер ладонью лоб, кивнул в сторону рубки, где
лежал на кушетке Вэллери.

— Из месяца в месяц ему приходилось принимать
такие решения. Неудивительно, что...

Но тут послышался скрип открываемой дверцы, и он
замолчал.

А, это вы, Николлс? Вам предстоит работа, мой
мальчик. Хватит вам, лекарям, целый день слоняться без
дела.— Он поднял руку.— Ну полно, полно,— усмехнулся
он.— Я все знаю... Как дела на хирургическом фронте? —
Тон его голоса стал серьезным.

— Мы сделали все, что в наших силах, сэр. Правда,
делать нам оставалось немного,— проговорил спокойно
Николлс. Лицо его осунулось, на нем появились складки,
старившие юношу.— Но у нас очень худо с медикаментами.
Бинтов почти не осталось. А анастезирующих средств
и вовсе нет, если не считать неприкосновенного запаса. Но
начальник медслужбы не хочет к нему притрагиваться.

— Понятно,— пробормотал Тэрнер.— Как ты себя
чувствуешь, дружок?

— Отвратительно.

* — Это видно по тебе,— честно признался Тэрнер.—
НикоЛлс... Мне страшно жаль, мой мальчик... Но я хочу,
чтобы вы отправились на «Сиррус».

— Слушаюсь, сэр.— В голосе юноши не было удивле-
ния: он давно догадался, зачем вызывает его старший
офицер.— Прикажете отбыть сейчас?

Тэрнер молча кивнул. В свете опускающейся «люстры»
четко вырисовывалось его худощавое, волевое лицо. «Такие
лица не забываются»,— подумал Николлс.

— Что с собою брать, сэр?

— Свои принадлежности. И только. Ты не в купейном
вагоне поедешь, дружок!

1 До свидания! (фр»)
— Можно захватить с собой фотокамеру и пленку?

— Можно.— Тэрнер улыбнулся.— Не терпится запе-
чатлеть последние секунды «Улисса», а?.. Не забывайте,
«Сиррус» течет как решето. Штурман, свяжитесь с радио-
рубкой. Пусть велят «Сиррусу» подойти к крейсеру и при-
нять доктора с помощью леерного устройства.

Снова скрипнула дверца. Тэрнер взглянул на грузную
фигуру, усталой походкой приближавшуюся к компасной
площадке. Брукс, как и любой из команды, едва стоял на
ногах, но голубые глаза его, как всегда, полны были огня.

— У меня повсюду соглядатаи,— заявил он.— Чего
ради вы надумали сплавить юного Джонни на «Сиррус»?

— Извините, дружище,— проговорил Тэрнер.— Но, по-
хоже, дела на «Сиррусе» из рук вон плохи.

— Понимаю.— Брукс поежился. Возможно, виною то-
му был жуткий, как погребальная песнь, вой ветра в
разбитом снарядами рангоуте, а, возможно, пронизываю-
щая стужа. Снова поежившись, он взглянул вверх, на
опускавшуюся осветительную бомбу.

— Красиво, очень красиво,— пробормотал он.— В
честь чего такая иллюминация?

— Ждем гостей,— криво усмехнулся Тэрнер.— Ведь
так заведено издавна, о, Сократ. Увидят огонек в окне —
непременно пожалуют.— Он внезапно напрягся, потом
лицо его снова приняло спокойное, каменное выражение.—
Прошу прощения, я ошибся,— проронил он.— Гости уже
пожаловали.

Последние слова его утонули в раскатах мощного взры-
ва. Тэрнер ожидал этого: пять-шесть секунд назад он
заметил узкий, как кинжал, сноп огня, взвившийся к
небесам, который возник перед самым мостиком «Огайо
Фрейтера». До транспорта, находившегося на правой рако-
вине, было уже больше мили, но он был отчетливо виден
в свете северного сияния. Свете, оказавшемся предатель-
ским: почти не имевшее хода судно было обнаружено
рыскавшей поблизости немецкой подлодкой.

«Огайо Фрейтер» виден был недолго. Взрыв — и вслед
за ним ничего: ни дыма, ни пламени, ни звука. Но спинной
хребет транспорта был перебит: в днище, верно, зияла
огромная пробоина, а трюмы были битком набиты танками
и боеприпасами. Транспорт встретил свою кончину с ка-
ким-то удивительным достоинством: он затонул быстро,
спокойно, без всякой суеты. Через три минуты все было
кончено.

Воцарившуюся на мостике угрюмую тишину нарушил
Тэрнер. Он отвернулся, на лицо его, освещенное заревом
«дюстры», было не слишком приятно смотреть.

— А еще говорил «Au revoir!» — пробормотал он, ни
к кому не обращаясь.— Лгун несчастный!..— Он сердито
покачал головой, потом коснулся рукава Капкового маль-
чика.— Свяжитесь с радиорубкой! — резко проговорил
он.— Прикажите «Викингу», пусть займется этой лодкой,
пока мы не освободимся.

— Когда всему этому настанет конец? — В призрачном
свете лицо Брукса казалось неподвижным и утомленным. .

— Одному Богу известно! Как я ненавижу этих подлых
убийц! — простонал Тэрнер.— Я прекрасно понимаю, мы
занимаемся тем же... Только дайте мне что-нибудь такое,
что я мог видеть, с чем я мог помериться силами, что-ни-
будь такое...

— Не волнуйтесь, «Тирпица» вы обязательно увиди-
те,— сухо оборвал его Кэррингтон.— Судя по всему, он
достаточно велик, чтобы его заметить.

Взглянув на первого офицера, Тэрнер неожиданно
улыбнулся. Хлопнув Кэррингтона по плечу, он откинул
голову назад и впился взглядом в мерцающую красоту
неба, гадая, когда же повесят вторую «люстру».

Стрелки часов показывали 04.45. Стужа была нестерпи-
мой. С норда дул ровный умеренный ветер. Волнение
усилилось. Волны стали длиннее, а зловещие ложбины
между ними глубже, и «Сиррусу», который тек как решето
и был покрыт горой льда, доставалось здорово. Небо
по-прежнему было ясным и неописуемо чистым. Северное
сияние начало блекнуть, и появились звезды. К.поверхно-
сти моря опускалась пятая по счету осветительная бомба.

Именно в 04.45 они услышали его, этот звук — дальний
гром пушек, доносившийся с юга. Грохот этот раздался
минуту спустя после того, как на кромке горизонта вспых-
нуло ровное белое пламя. Представить, что там происходит,
было нетрудно. «Викинг», преследовавший подводную лод-
ку, хотя и был бессилен нанести ей удар, сам подвергся
нападению. Бой, видно, был скоротечным и жестоким:
орудийные залпы тотчас же смолкли. В эфире царило
зловещее молчание. Никто так и не узнал, что же случи-
лось с «Викингом»: из его экипажа не спасся ни один
человек.

Едва умолк отзвук пушек «Викинга», как послышался
рев моторов «Кондора», на полных оборотах входившего
в пологое пике. Секунд пять, может десять, а, казалось,
еще дольше, хотя ни один зенитный расчет кораблей
конвоя не успел накрыть его, огромный «Фокке-Вульф»
летел, озаренный светом бомбы, сброшенный им самим,
и тотчас исчез. А позади него небо вспыхнуло ярким
пламенем, на которое было больно смотреть,— более осле-
пительным, чем лучи полуденного солнца. Световая сила
этих «люстр» была столь велика, а действие их столь
эффективно, зрачки наблюдателей так сузились, а веки так
плотно сжались, что вражеские бомбардировщики, про-
рвавшись сквозь кольцо света, атаковали конвой прежде,
чем кто-либо успел по-настоящему понять, что же проис-
ходит. Расчет, координация действий самолета-наводчика
и бомбардировщиков были изумительны.

В первой волне находилось двенадцать машин. На этот
раз не было концентрированного налета на одну цель:
каждый корабль атаковало не более двух самолетов. У
Тэрнера, наблюдавшего за ними с мостика, при виде того,
как машины круто падали вниз и выравнивались раньше,
чем хотя бы одна пушка «Улисса» успела открыть огонь,
перехватило дыхание. Его охватила тревога. Было что-то
ужасно знакомое в большой скорости, манере летать, в
силуэтах этих самолетов. Внезапно он узнал их: это же
«Хейнкель-Ш». А Тэрнер знал, что «Хейнкель-Ш» был
оснащен оружием, которого он опасался больше всего,—
крылатыми бомбами.

И тут, словно он нажал на какую-то кнопку, открыли
огонь все до единой пушки «Улисса». Воздух был наполнен
дымом, едким запахом горящего кордита. Грохот стоял
неописуемый. Внезапно Тэрнера охватило ощущение непо-
нятной и свирепой радости... Черт с ними и с их крылатыми
бомбами, думал он. Такая война ему была по душе — не
игра в кошки-мышки, не томительные унылые прятки,
когда пытаешься перехитрить засевшие в засаде «волчьи
стаи», а драка врукопашную, в которой ты встречаешься
с врагом лицом к лицу и ненавидишь его, и уважаешь за то,
что он сошелся с тобой в честном бою, и как проклятый
стараешься изо всех сил уничтожить его. И Тэрнер знал,
что люди «Улисса», не щадя живота, будут стремиться
уничтожить этого врага. Не нужно было обладать незау-
рядными способностями, чтобы направить в нужное русло
чувства, охватившие его людей,— да, теперь это были его
люди. Они подавили в себе инстинкт самосохранения,
переступив порог страха, они увидели, что за ним ничего
более нет, и потому были готовы подавать снаряды и
нажимать на гашетки до тех пор, пока не упадут, сражен-
ные врагом.

Головной «Хейнкель» будто сдуло с неба страшным
ветром смерти: удачным залпом его накрыла третья башня,
обслуживаемая морскими пехотинцами, от которых оста-
лась жалкая горстка, та самая башня, что сбила «Кондор».
Летевший следом за головной машиной «Хейнкель» резко
отвернул в сторону, спасаясь от дождя обломков фюзеляжа
и моторов, и спикировал, промелькнув перед носом крейсе-
ра на расстоянии всего одной длины корпуса. Затем круто
накренился влево, дав полный газ, и снова ринулся на
«Улисс». Расчеты всех орудий оказались сбитыми с толку;
прошло несколько долгих секунд, прежде чем первый из
них открыл огонь. Этого времени «Хейнкелю» хватило
с лихвой, чтобы выйти на цель под углом 60°, сбросить
бомбу и рвануться в сторону, спасаясь от губительного
массированного огня «Эрликонов», и скорострельных авто-
матов. Каким-то чудом ему удалось спастись.

Крылатая бомба была сброшена высоко, но, видно,
недостаточно. Она сперва как бы колебалась, затем выров-
нялась и, спикировав, вышла на горизонтальную траекто-
рию поражения. Прорвав пелену дыма, она взорвалась со
страшным, оглушительным грохотом. Взрыв потряс крей-
сер до самого киля, и у тех, кто находился на мостике, едва
не разорвало барабанные перепонки.

Окинув взглядом кормовую часть корабля, Тэрнер ре-
шил, что судьба крейсера решена. Сам в прошлом офицер-
торпедист, специалист по взрывчатым веществам, он мог
определить степень разрушений, причиненных тем или
иным взрывчатым веществом. Ему никогда еще не прихо-
дилось оказываться в такой близости от столь мощного,
столь убийственного взрыва. Недаром боялся он этих пла-
нирующих бомб, но он и представить себе не мог, насколь-
ко велика сила их действия: удар оказался в два, а то и
в три раза сильнее, чем он предполагал.

Откуда было знать старшему офицеру, что он услышал
не один, а два взрыва, происшедших почти одновременно.
По воле случая крылатая бомба попала прямо в трубы
торпедного аппарата левого борта. В них оставалась всего
одна торпеда: двумя другими была потоплена «Вайтура».
Аматол, находившийся в зарядной части торпеды, пред-
ставляет собой чрезвычайно устойчивое, инертное веще-
ство, не боящееся даже самых страшных ударов. Но взрыв
произошел так близко и был так силен, что ответная
детонация оказалась неизбежной.
Взрыв произвел чудовищные разрушения: рана, нане-
сенная кораблю, была тяжкой, хотя и не смертельной-
Почти до самой ватерлинии борт крейсера был как бы
распорот гигантским консервным ножом. Торпедных аппа-
ратов не было и следа; палубы изрешечены, деревянные
настилы разбиты в щепы, кожух дымовой трубы изуродо-
ван до неузнаваемости, а сама/ труба наклонена на левый
борт, пожалуй, на все пятнадцать градусов. Однако основ-
ная энергия взрыва оказалась направленной в корму, так
что ударная волна почти целиком ушла в воду, при этом
камбуз и корабельная лавочка, и без того получившие
значительные повреждения, теперь наполнились грудами
искореженного металла.

Поднятое взрывом облако пыли и обломков еще не
у£пело осесть, когда вдали скрылся последний из «Хейнке
лей». Вражеские машины летели, едва не задевая за гребни
волн, при этом они выделывали немыслимые пируэты,
чтобы не попасть под проливной дождь огненных трасс
Потом, точно по волшебству, они исчезли; осталась лишь
внезапно навалившаяся оглушающая тишина и медленно
догорающие «люстры», освещающие облако, точно саван
закрывшее «Улисс», темные клубы дыма, валившие из недр
разбитого «Стерлинга», да танкер, у которого почти цели
ком была оторвана кормовая надстройка. Но ни одно из
судов конвоя не дрогнуло и не остановилось, при этом было
уничтожено пять «Хейнкелей». «Победа, доставшаяся до-
рогой ценой,— размышлял Тэрнер,— если можно назвать
это победой». Он понимал, что «Хейнкели» вернутся снова
Нетрудно было представить оскорбленную гордость и
ярость немецкого верховного командования в Норвегии
насколько было известно Тэрнеру, еще ни один конвои
направлявшийся в Россию не проходил в такой близости
от побережья.

В страшную эту ночь немецкие эскадрильи трижды
поднимались с аэродрома в Альта-Фьорде и, гудя мотора-
ми, улетали в студеную арктическую ночь, держа к>рс на
норд-норд-вест. Средь вод неспокойного Ледовитого океана
они искали жалкие остатки конвоя FR-77. Особого труда
для них эти поиски не составляли — всю ночь неотступно
преследовал конвой «Фокке-Вульф» — «Кондор», несмотря
на все попытки избавиться от него. У «Кондора», казалось,
был бесконечный запас этих смертоносных «люстр». Впол-
не возможно, что так оно и было, пожалуй, даже навеоняка
иного груза, кроме осветительных бомб, у него не было.
А бомбардировщикам оставалось лишь лететь на свет.

Первая атака — она началась примерно в 05.45— была
обычной атакой с высоты около девятисот метров. Атакова-
ли, похоже, «Дорнье», но определить тип самолетов с
полной уверенностью было сложно, потому что неприятель-
ские машины летели много выше всех трех осветительных
бомб, опускавшихся к воде. В сущности, атака оказалась не
вполне удачной и осуществлена была без особого энтузиаз-
ма. И вполне понятно: огневая завеса оказалась слишком
плотной. Но из двух бомб, достигших цели, одна попала
в транспорт, разрушив часть носовой надстройки, а вторая
поразила «Улисс». Пробив флаг-дек и адмиральский салон,
бомба разорвалась в самом центре лазарета. Помещение
было битком набито тяжело раненными и умирающими,
и для многих взрыв этот, должно быть, оказался избавле-
нием, ниспосланным с неба, потому что на корабле давно
уже кончились анестезирующие средства. Уцелевших не
было. В числе прочих погиб Маршалл — минный офицер,
Джонсон — старший санитар корабельного лазарета, стар-
шина корабельной полиции, час назад легко раненный
осколком трубы торпедного аппарата, Бэрджесс, беспо-
мощно лежавший, стянутый смирительной рубашкой
(ночью, когда бушевал страшный шторм, он получил кон-
тузию и сошел с ума). В числе погибших был Браун,
лежавший с раздробленным крышкой орудийного погреба
бедром, и Брайерли, которого так или иначе ожидал конец:
легкие у него разъело соляром. Брукса в лазарете не
оказалось.

Взрыв бомбы вывел из строя телефонную станцию. За
исключением связи между мостиком и орудиями, а также
телефона и переговорных труб, связывавших мостик с
машиной, все корабельные линии коммуникации были на-
рушены.

Вторая атака была осуществлена в семь часов утра
всего шестью бомбардировщиками. То снова были «Хейн-
кели», вооруженные крылатыми бомбами. Выполняя, вид-
но, приказ, они не обращали внимания на транспорта
и сосредоточили свое внимание на крейсерах. Дорого обо-
шлась неприятелю эта атака: уцелели лишь две машины,
а попадание было лишь одно. Но эта единственная бомба,
угодившая в ют «Стерлинга», вывела из строя оба кормо-
вых орудия.

С налитыми кровью глазами, с обнаженной головой,
несмотря на ледяной ветер, Тэрнер молча расхаживал по
220
полуразбитому мостику «Улисса», удивляясь упорству, с
каким держался на плаву «Стерлинг», отбиваясь всеми
оставшимися у него средствами. Затем взглянул на соб-
ственный корабль, напоминавший, подумал он устало, не
крейсер, а скорее плавучий лабиринт изувеченной стали. Но
лабиринт этот, как ни удивительно, по-прежнему рассекал
мощные волны. Взглянул — и удивился еще больше. Изуве-
ченные, горящие крейсера, разбитые и изуродованные до
неузнаваемости, не были в диковину Тэрнеру. На его глазах
буквально до смерти были избиты крейсера «Тринидад»
и «Эдинбург», тоже эскортировавшие транспорты, направ-
лявшиеся в Россию. Но никогда еще не доводилось ему
видеть, чтобы корабли, получив такие страшные, смертель-
ные раны, как «Улисс» и устаревший «Стерлинг», все еще
могли оставаться в живых. Расскажи ему кто-нибудь дру-
гой, он бы не поверил.

Третья атака началась перед самым рассветом. В серых
утренних сумерках на конвой налетело полтора десятка
«Хейнкелей». Атакующие проявили недюжинную храбрость
и решительность. И на этот раз единственными объектами
атаки оказались крейсера, но особенно тяжко пришлось
«Улиссу». Однако экипаж «Улисса» не испугался встречи
с врагом, не стал сетовать на судьбу, пославшую ему новое
испытание. Эти странные, самоотверженные люди, эти «хо-
дячие привидения», какими их видел Николлс, встретили
неприятеля радостно, даже весело, ибо разве можно убить
врага, если он не появляется? Страх, тревога, предчув-
ствие смерти — ничего этого для них больше не существо-
вало. Домашний очаг, родина, семья, жена, любимая де-
вушка — то были одни слова, понятия, которые, лишь
тронув человеческий разум, тотчас испарялись, словно их
никогда и не было. «Передайте им,— сказал Вэллери.—
Передайте им, что Господь наградил меня лучшим экипа-
жем, о каком только смеет мечтать командир». Вэллери.
Вот что было важно. Это и все то, во что верил Вэллери, что
было неотъемлемой частью этого душевного и доброго
человека, неотъемлемой потому, что то был сам Вэллери.
И матросы подносили снаряды, запирали затворы орудий,
нажимали на гашетки «Эрликонов», не обращая внимания
ни на что, забыв обо всем. Они помнили лишь о своем
командире, человеке, который умер, прося простить его за
то, что он покидает их в беде. Помнили лишь о том, что не
должны предать его. Да, это были привидения, но привиде-
ния одержимые, люди, поднявшиеся над самими собой, как
это зачастую бывает, когда человеку известно, что его
следующий, неизбежный шаг приведет его в горние выси...

Первым атаке подвергся «Стерлинг». Тэрнер увидел,
как, войдя в отлогое пике, на крейсер с ревом устремились
два «Хейнкеля», чудом уцелевшие, несмотря на ожесточен-
ный огонь бьющих в упор пушек. Бронебойные, замедлен-
ного действия бомбы угодили в среднюю часть «Стерлинга»
чуть ниже палубы и взорвались в котельном и машинном
отделении — самом чреве корабля. Следующие три бомбар-
дировщика были встречены лишь огнем скорострельных
автоматов да «льюисов», носовые орудия главного калибра
умолкли. Тэрнер похолодел: страшная догадка пронзила
его мозг: взрывом, очевидно, отрезало башни от источников
электроэнергии ’. Беспощадно, чуть ли не с презрением,
вражеские бомбардировщики подавили жалкое сопротивле-
ние: каждая бомба попала в цель. «Стерлинг» получил
смертельную рану. Корабль, снова охваченный пламенем,
сильно накренился на правый борт.

Крещендо авиационных моторов заставило Тэрнера
резко обернуться. В первой волне двигалось пять «Хейнке-
лей». Заходили они с разных высот и различных курсовых
углов с целью распылить зенитные средства крейсера, но
все они метили в кормовую часть «Улисса». Дыма и
грохота было столько, что Тэрнер лишь с трудом мог
ориентироваться в обстановке. Воздух мгновенно напол-
нился свистом планирующих бомб и оглушительным стак-
като авиационных пушек и пулеметов. Одна бомба взорва-
лась в воздухе — чуть впереди кормовой дымовой трубы.
Над шлюпочной палубой пронесся смертоносный стальной
смерч, и тотчас умолкли все эрликоны и скорострельные
автоматы: расчеты их погибли от осколков и удара взрыв-
ной волны. Вторая бомба, пробив верхнюю палубу и палубу
кубрика машинистов, взорвалась в отсеке радиотелегра-
фистов, походившем теперь на склеп. Две другие бомбы,

1 Один и даже несколько взрывов в том или ином помещении не
могут разрушить или вывести из .строя все динамо-машины крупного
корабля, а также повредить все секции корабельной электросети. При
повреждении динамо или связанной с ним секции корабельной сети
плавятся предохранители, автоматически отключая вышедшую из строя
секцию. Во всяком случае, теоретически. На практике же так происходит
не всегда: предохранители могут не сработать, и тогда вся система
выходит из строя. Ходят слухи — упорные слухи — что по меньшей мере
один британский линейный корабль погиб по той простой причине, что не
сработали автоматические выключатели динамо-машины — плавкие пре-
дохранители на 800 ампер — и ставший беспомощным корабль не смог
защищаться.
летевшие выше, ударили в кормовую орудийную палубу
и третью орудийную башню. С зияющей наверху пробоиной
и боками, словно разорванными гигантским тесаком, башня
была сорвана с основания и лежала уродливой грудой на
изувеченной палубе.

За исключением артиллеристов, находившихся на шлю-
почной палубе и в орудийной башне, погиб только один
человек, но человек этот был поистине незаменим. Оскол-
ком первой бомбы пробило баллон со сжатым воздухом,
находившимся в мастерской торпедистов, где только что
укрылся Хартли, старший боцман, на ком, в сущности,
держался весь корабль...

Но вот «Улисс» врезался в облако густого черного
дыма — это горело топливо в пробитых топливных цистер-
нах «Стерлинга».' Что происходило в течение последующих
десяти минут, никто не помнил. Корабль, объятым дымом
и пламенем, подчас походил на ад, и матросы терпели
поистине адские муки. Неожиданно «Улисс» вырвался из
черного облака, и на корабль, паля из пушек и пулеметов,
обрушились «Хейнкели» (бомб у них больше не осталось).
Так на упавшую на колени жертву набрасывается крово-
жадная волчья стая. Но крейсер нет-нет да огрызался:
стреляла то одна пушка, то другая.

Например, отвечала пушка, установленная возле самого
мостика. Быстро перегнувшись вниз, Тэрнер видел артилле-
риста, бившего трассерами в пикирующий «Хейнкель».
В ту же минуту «Хейнкель» открыл огонь. Сбив с ног
Капкового мальчика, Тэрнер кинулся назад. Вражеская
машина улетела, и пушки умолкли. Тэрнер с трудом под-
нялся на ноги и посмотрел через борт: зенитчик был мертв,
одежда на нем была исполосована в клочья.

Услышав позади шум шагов, Тэрнер обернулся и увидел
хрупкую юношескую фигуру. Отстранив чью-то руку, юно-
ша перелез через ограждение мостика. На мгновение перед
Тэрнером мелькнуло бледное, сосредоточенное лицо Край-
слера, того самого юного сигнальщика, который ни разу не
улыбнулся и ни с кем не разговаривал с тех самых пор, как
была открыта рубка гидроакустика. В ту же секунду справа
по борту он заметил трех «Хейнкелей», делавших новый
заход.

— Слезай, идиот! — закричал Тэрнер.— Жить надо-
ело?

Крайслер взглянул на офицера широко раскрытыми,
недоумевающими глазами, отвернулся и спрыгнул на бор-
товой барбет, где был установлен «Эрликон». Перегнув-
шись, Тэрнер посмотрел вниз.

Ни слова не говоря, Крайслер попробовал вытащить
убитого стрелка из гнезда, но сил у него не хватало. Лишь
после нескольких судорожных, отчаянных рывков ему уда-
лось стащить комендора с сидения. Осторожно опустив
мертвеца на палубу, сам вскарабкался в освободившийся
кокпит. Рука Крайслера, заметил Тэрнер, была рассечена
и кровоточила, затем краешком глаза увидел, как из пушек
«Хейнкеля» вырвалось пламя, и упал навзничь.

Прошла одна секунда, две, три — три секунды, в про-
должение которых вражеские снаряды и пули молотили по
прочной броне мостика. И тут словно сквозь сон Тэрнер
услышал, как застучал спаренный «Эрликон». Должно
быть, юноша продолжал вести огонь до последней минуты.
Qh произвел шесть выстрелов — всего лишь шесть выстре-
лов, но окутанная дымом огромная серая машина задела за
командно-дальномерный пост левым крылом, которое тот-
час же отлетело в сторону и упало в воду у противополож-
ного борта корабля.

Крайслер по-прежнему сидел в кок-пите. Правой рукой
он держался за левое плечо, изувеченное авиационным
снарядом, пытаясь остановить кровь, льющуюся из переби-
той артерии. И когда следующий бомбардировщик ринулся
на корабль, а сам он упал навзничь, Тэрнер увидел, как
раненая, окровавленная рука юноши потянулась к рукоят-
ке спускового механизма.

В бессильном гневе старпом колотил кулаком по палубе.
Лежа на палубном настиле рядом с Кэррингтоном и штур-
маном, он думал о Старре, человеке, который навлек на них
все эти мучения; и ненавидел его так, как никого другого.
В ту минуту он был готов убить этого подлеца. Думал
о Крайслере, испытывающем адскую боль от плечевых
упоров, представил карие глаза этого мальчика, в которых
застыли тоска и мука. Тэрнер поклялся, что если сам
останется в живых, то представит юношу к Кресту Викто-
рии. Грохот пушек оборвался, «Хейнкель» отвалил вправо,
оба мотора его были окутаны дымом.

Вместе с Капковым мальчиком, точно сговорясь, Тэрнер
поднялся на ноги и наклонился, чтобы посмотреть, что
делается под мостиком. Но при этом едва не погиб. Он не
заметил третьего «Хейнкеля», который пронесся над мос-
тиком — излюбленной мишенью самолетов, поливая его
огненным дождем. У щек и волос Тэрнер ощутил холодок
пронесшихся мимо пуль и резко откинулся назад, со всего
маху ударившись спиной о палубу так, что не cmoi вздох
нуть. Но палубу он не видел. Перед его взором стояла иная
картина, каленым железом врезавшаяся ему в память
образ Крайслера, которого он успел увидеть в долю секун
ды. В спине юноши зияла рана величиной с кулак. Стрелок
упал вперед, и от веса его тела стволы «Эрликонов» нелепо
задрались ввысь. Оба ствола по-прежнему стреляли, они
стреляли до тех пор, пока не опустели магазины: пальцы
убитого судорожно сжимали гашетки.

Одна за другой смолкали пушки судов конвоя вой
авиационных моторов стал едва слышен. Налет окон-
чился.

Тэрнер поднялся на ноги — на этот раз медленно,
тяжело. Перегнувшись через край мостика, посмотрел на
гнездо стрелка и отвернулся. Лицо его оставалось не
подвижным.

Позади его послышался кашель. Какой-то странный
булькающий кашель. Тэрнер резко повернул голову и оце
пенел, сжав кулаки.

Капоковый мальчик, рядом с которым опустился на
колени Кэррингтон, не в силах ничем ему помочь ^идеч на
палубе, прижавшись спиной к ножкам адмиральского табу
рета. От левого бедра к правому плечу, рассекая вышитою
на груди букву «X», шла ровная, аккуратная строчка крм
лых отверстий, прошитых пулеметом «Хейнкеля» Должно
быть, воздушной волной молодого штурмана отшвырнуло
на самую середину мостика.

Тэрнер стоял как вкопанный. Внезапно ему стало не по
себе, он осознал, что жить штурману оставалось считанные
секунды. Любое резкое движение оборвало бы тонкую нить,
еще связывавшую юношу с жизнью.

Видно, почувствовав присутствие Тэрнера, ощутив на
себе его взгляд, Капковый мальчик устало поднял голову
Ясные голубые глаза его уже помутнели, в лице не оста
лось ни кровинки. Машинально проведя рукой сначала
вверх, затем вниз по пробитому пулями комбинезону, он
ощупал отверстия. Взглянул на стеганый капковый костюм
и улыбнулся.

— Пропал,— прошептал он.— Пропал костюмчик!
Рука его с раскрытой ладонью соскользнула вниз. Голова
тяжело упала на грудь. Ветер шевелил его льняные во-
лосы.
Глава 17

В воскресенье утром.

«Стерлинг» погиб на рассвете. Погиб, по-прежнему
имея ход, по-прежнему врезаясь форштевнем в огромные
волны. Его изуродованный мостик и надстройки накали-
лись докрасна; а когда адское пламя, питаемое соляром из
разбитых топливных цистерн раздувало ветром, металл
раскалялся добела. Нелепое, страшное, но не новое зрели-
ще: именно так выглядел «Бисмарк», похожий на кусок
стали в горниле, прежде чем торпеды «Шропшира» отпра-
вили корабль на дно.

«Стерлинг» погиб бы в любом случае, однако пикиров-
щики ускорили его конец. Северное сияние давно померк-
ло. На севере собиралась темная туча, готовая обложить
все небо. Моряки молили провидение, чтобы туча эта
закрыла собою конвой, спрятала его под снежным покро-
вом. Но тучу опередили «штуки» 1 .

«Штуки» — наводившие на своих противников страх
пикирующие бомбардировщики «Юнкере-^7» с изломом
крыльев, как у чайки — появились с юга. Пролетев на
большой высоте над конвоем, они развернулись и полетели
назад на юг. Очутившись на весте, на самом траверзе
«Улисса», замыкавшего конвой, они начали новый поворот.
Один за другим, в типичной для «юнкерсов» манере, пики-
ровщики стали выходить из строя, падая на левое крыло.
Развернувшись, вражеские машины из поднебесья коршу-
нами кинулись на свои жертвы.

Всякий самолет, пикирующий прямо на изготовленную
к бою зенитную установку, обречен. Так говорили ученые
мужи, преподаватели артиллерийского училища на острове
Уэйл и, теша собственное тщеславие, доказывали и без того
очевидную истину, используя в качестве наглядных посо-
бий зенитные орудия и воссоздавая, насколько это в их
силах, боевую обстановку. К сожалению, воссоздать пики-
ровщики было невозможно.

«К сожалению» — потому, что в боевых условиях
единственным решающим фактором был именно пикирую-
щий бомбардировщик. Чтобы убедиться в этом, надо само-
му очутиться возле орудия, слышать пронзительный вой
и свист «штуки», падающей почти отвесно вниз, самому

«Stuka» от немецкого Sturzkampfflugzeug — пикирующий бомбар-
дировщик.
прятаться от ливня пуль, видеть, как с каждой секундой
вражеская машина увеличивается в сетке прицела, зная
при этом, что никакая сила уже не сможет предотвратить
полет подвешенной под фюзеляжем пикировщика бомбы.
Сотни человек — те, кто был свидетелем атаки «юнкерса»
и остался в живых — с готовностью подтвердят, что война
не создала ничего более жуткого и деморализующего, чем
зрелище «юнкерса», с его W-образным изломом крыльев,
в ту минуту, когда он с оглушительным ревом падает на вас
перед самым выходом из пике.

Но в одном из ста, а, возможно, и из тысячи случаев,
когда тот факт, что за пушкой сидел живой человек, не шел
в счет, могло получиться, что ученые мужи правы. Именно
теперь-то и был этот тысячный случай, ибо ночью призрак
страха исчез. Пикировщикам противостоял лишь один мно-
гоствольный зенитный автомат да полдюжины «Эрлико-
нов» — носовые башни использовать было невозможно. Но
и этого оружия оказалось достаточно, даже более чем
достаточно, ибо оно находилось в руках людей нечелове-
чески спокойных, спокойных ледяным, как полярный ветер,
спокойствием и проникнутых решимостью, от которой ста-
новилось жутко. В течение каких-то трех секунд были
сбиты три «юнкерса». Два из них упали в море, не причинив
кораблю вреда, а третий со страшным треском врезался в
и без того разрушенный адмиральский салон.

Надежды на то, что топливные баки самолета не взор-
вутся, а бомба не сдетонирует при ударе, не было почти
никакой. Но ни того, ни другого не произошло. Казалось
даже излишним восторгаться его храбростью — в минуты
испытаний мужество становится обычным явлением — ког-
да бородатый Дойл, оставив свой скорострельный автомат,
забрался на полубак и упал на бомбу, тяжело перекатывав-
шуюся по шпигату, наполненную чистым авиационным бензи-
ном. Достаточно было крохотной искры, высеченной баш-
маком Дойла или одним из стальных обломков «юнкерса»,
царапавших по надстройке, и произошло бы непоправи-
мое... Контактный взрыватель бомбы был цел, и бомба,
словно живая, скользила и каталась по обледенелой палубе.
Вырываясь из рук Дойла, изо всех сил державшего ее,
бомба так и норовила ткнуться носом в переборку или
в пиллерс.

Если же Дойл и подумал о том, что могло произойти, то
ему это было безразлично. Спокойно, почти небрежно, он
ударом ноги сбил уцелевшую стойку леерного ограждения
и спихнул бомбу вниз стабилизатором, резко оттолкнув
в сторону ее нос, чтобы детонатор не стукнулся о борт.
Бомба упала в море, не взорвавшись.

Она упала в воду в ту самую минуту, когда первая
бомба, словно лист картона, проткнув дюймовую палубную
броню «Стерлинга», взорвалась в машинном отделении.
Вслед за нею в самое сердце гибнущего крейсера вонзились
гри, четыре, пять, шесть бомб, после чего освободившиеся
от груза «юнкерсы», круто взмыв, отвалили в обе стороны
от корабля. Люди, находившиеся на мостике «Улисса»,
взрыва этих бомб не услышали. Вместо него была жуткая,
окаянная тишина. Бомбы попросту исчезли в дыму и
ревущем адском пламени.

«Стерлинг» был сражен не одним ударом, а целой
серией все более мощных ударов. Он много вытерпел, но
терпеть дольше у него не было сил. Так под градом ударов,
наносимых неумелым, но свирепым противником, шатается
и, не выдержав этой лавины, падает на ринг боксер.

С окаменевшим лицом, мучаясь сознанием собственного
бессилия, Тэрнер безмолвно смотрел, как гибнет «Стер-
линг». Странное дело,— думал он устало,— он таков, как
и все. Должно быть, крейсера, пришла ему в голову как-то
странно отвлеченная мысль,— самые стойкие в мире кораб-
ли. Он видел гибель многих, и ни один из них не погиб
просто, легко, эффектно. Ни внезапный нокаут, ни «удар'из
милосердия» не могли оборвать их жизнь — всякий раз их
приходилось бить, бить до смерти... Так случилось и со
«Стерлингом». Тэрнер так крепко вцепился в разбитое
ветрозащитное стекло, что у него заболели предплечья. Для
него, как и для любого хорошего моряка, любимый корабль
становился любимым другом, а старый храбрый «Стерлинг»
вот уже пятнадцать месяцев был верным спутником «Улис-
са» и вместе с ним нес тяжкое бремя, участвуя в самых
трудных конвоях. «Стерлинг» был последним из старой
гвардии, ибо один лишь «Улисс» дольше него ходил в
опасные походы. Тяжко видеть, как погибает друг; уставив-
шись в обледенелый палубный настил и втянув голову
в сгорбленные плечи, Тэрнер отвернулся.

Он мог закрыть глаза, но не мог заткнуть уши. Тэрнер
содрогнулся всем телом, услышав чудовищный клекот ки-
пящей воды и шипение пара. Это раскаленные добела
надстройки «Стерлинга» стали погружаться в студеные
воды Ледовитого океана. Пятнадцать, двадцать секунд про-
должался этот страшный предсмертный вздох и внезапно
оборвался, словно отсеченный ножом гильотины. Когда
Тэрнер заставил себя поднять голову, он увидел впереди

А
лишь пустынное, мерно вздымающееся море да крупные
жирные пузыри, поднимающиеся на поверхность. Они ло-
пались, едва к ним прикасались капельки дождя, выпадав-
шие из огромного облака пара, уже превращавшегося во
вЛагу на этом лютом холоде.

«Стерлинг» погиб, но потрепанные остатки конвоя, рас-
качиваясь с борта на борт и с носа на корму, упорно
продвигались на север. Осталось всего семь судов: четыре
«купца», в том числе флагманское судно коммодора, тан-
кер, «Сиррус» и «Улисс». Ни одно из судов не было целым,
все получили повреждения, тяжелые повреждения, но боль-
ше всех досталось «Улиссу». Уцелело семь судов, всего
лишь семь. А ведь вначале в конвое насчитывалось три-
дцать шесть судов.

В 08.00 Тэрнер просемафорил «Сиррусу»: «Радиостан-
ция выведена из строя. Сообщите командующему курс,
скорость, место. Подтвердите рандеву в 09.30. Зашифруй-
те».

Ответ пришел ровно час спустя. «Задержка из-за силь-
ного волнения. Рандеву ориентировочно в 10.30. Выслать
авиационное прикрытие невозможно. Продолжайте идти
к месту назначения. Командующий».

— «Продолжайте идти!» — яростно воскликнул Тэр-
нер.— Вы только послушайте его! «Продолжайте идти!»
А мы что делаем, черт возьми?. Кингстоны открываем? —
Он замотал головой в гневе и отчаянии.—> Не люблю
повторяться,— произнес он с горечью.— Но приходится.
Как всегда, выручка приходит слишком поздно, тысяча
чертей! 1

Давно наступил рассвет, день был в полном разгаре, но
начало снова темнеть. Небо обложили тяжелые свинцовые
тучи — бесформенные, зловещие. Это были снеговые тучи.

1 К сожалению, это правда. Эскадра флота метрополии почти всякий
раз приходила на выручку чересчур поздно. Трудно винить в этом
Адмиралтейство — линейные корабли необходимы были для блокады
«Тирпица», и лорды Адмиралтейства не хотели рисковать ими, посылая
эти корабли к побережью континента, где они могли быть атакованы
бомбардировщиками берегового базирования. Давно приготовленная ло-
вушка все-таки захлопнулась, но в нее попался лишь тяжелый крейсер
«Шарнхорст», а не «Тирпиц». Эскадре так и не удалоь поймать этот
могучий линкор. Он был потоплен на рейде в Альта-Фьорде бомбарди-
ровщиками типа «Ланкастер» королевских ВВС.
Слава Богу, скоро повалит снег, это и только это могло
спасти теперь конвой.

Но снегопада не было. На них, как снег на голову,
обрушились «юнкерсы». Сначала был слышен размеренный,
то стихающий, то усиливающийся гул моторов: это бомбар-
дировщики методически обшаривали пустынную поверх-
ность моря («Чарли» улетел еще на рассвете). Но обнару-
жить крохотный конвой было для эскадрильи пикирующих
бомбардировщиков лишь вопросом времени. Спустя десять
минут после первого оповещения о их приближении голов-
ной «юнкере», падая на крыло, ринулся вниз.

Прошло всего десять минут, но этого оказалось доста-
точно для того, чтобы посовещаться и принять решение,*
какое, бывает, приходит в минуту отчаяния. Когда «юнкер-
сы» приблизились, они обнаружили, что конвой движется
строем фронта: танкер «Варелла» — в середине, по два
транспорта — с обоих бортов, чуть впереди, а «Сиррус»
и «Улисс» прикрывают фланги. Окажись рядом подводная
лодка, ей ничего не стоило бы поразить разом все суда. Но
метеорологические условия не благоприятствовали дейст-
виям подводных лодок, зато такой строй позволял кораб-
лям по крайней мере постоять за себя. Если бы бомбарди-
ровщики приблизились с кормы — излюбленный прием
«юнкерсов»,— они натолкнулись бы на плотную завесу
огня всех семи кораблей. Если бы они атаковали с флангов,
то им пришлось бы сначала атаковать корабли охранения,
поскольку ни один «юнкере» не станет подставлять свое
незащищенное брюхо под снаряды орудий военного кораб-
ля... Бомбардировщики решили атаковать одновременно
с обоих флангов — пять машин приближалось с востока,
четыре с запада. На этот раз, заметил Тэрнер, у них были
запасные топливные баки.

Смотреть, как идут дела у «Сирруса», Тэрнеру было
недосуг. Ему впору было уследить лишь за тем, что проис-
ходит на его собственном корабле: густой едкий дым,
вырывавшийся из стволов носовых башенных орудий, обво-
лок мостик. В промежутках между оглушительными залпа-
ми орудий калибра 5,25 дюйма он слышал торопливые
хлопки скорострелки Дойля, установленной на шкафуте,
и злобный стук «Эрликонов».

Вдруг, да так, что захватило дух от их неожиданного
появления, вспыхнули два мощных снопа ослепительно
белого света, пронзившие сумрак полярного дня. Тэрнер
широко раскрыл глаза, в яростном восторге оскалил зубы.
Сорокачетырехдюймбвые прожектора! Ну конечно же! Ог-
ромные прожектора, все еще считающиеся секретными,
прожектора, способные найти противника на расстоянии
целых шести миль! Вот глупец! Как он мог забыть о них?
Вэллери часто использовал прожектора во время воздуш-
ных налетов — как засветло, так и в темное время. Ни один
человек не мог выдержать взгляда этих страшных глаз,
этого яркого, как солнце, пламени, не ослепнув при этом.

Часто моргая (дым разъедал ему глаза), Тэрнер по-
смотрел назад, чтобы выяснить, кто же находится у пульта
управления прожекторами. Но он догадался, кто оператор,
раньше, чем увидел его. То мог быть только Ральстон.
Пульт управления прожекторами был его боевым постом
в дневное время. Тэрнер просто не мог себе представить,
чтобы кто-то другой, кроме этого рослого, белокурого
торпедиста, такого смышленного и находчивого, мог по
своей инициативе включить прожектора.

Забившись в угол мостика, Тэрнер наблюдал за юно-
шей. Он забыл про корабль, забыл даже про бомбадиров-
щиков — ко всему, лично он ничего не мог предпри-
нять — и, словно завороженный, впился глазами в про-
жекториста.

Глаза юноши приникли к визиру, лицо его оставалось
совершенно бесстрастным. Если бы в минуту, когда визир
опускался, повинуясь легкому нажатию пальцев на штур-
вал, не напрягались мышцы спины и шеи, он походил бы на
мраморное изваяние: при виде его неподвижного лица,
нечеловеческой сосредоточенности становилось не по себе.

Ни одна жилка не дрогнула на этом лице — ни в тот
момент, когда первый «юнкере» начал, словно обезумев,
метаться во все стороны, пытаясь спастись от этого ослепи-
тельного снопа света, ни в то мгновение, когда вражеская
машина ринулась в пике, но, выйдя из пике слишком
поздно, упала в море в сотне ярдов от «Улисса».

О чем, интересно, думает этот юноша? О матери и
сестрах, погребенных под развалинами дома в Кройдоне?
О брате, павшем невольной жертвой того мятежа в Скапа-
Флоу, который теперь казался такой нелепицей? Об отце,
погибшем от руки собственного сына? Тэрнер этого не знал
и даже не догадывался, но что-то подсказывало, что зада-
вать себе такие вопросы поздно, что этого никто никогда не
узнает.

Лицо Ральстона было нечеловечески спокойно. Оно
оставалось спокойным и в ту минуту, когда второй пики-
ровщик, промахнувшись, сбросил бомбу в море. Лицо его
было неподвижным, когда третий бомбардировщик взо-
рвался в воздухе. Оно оставалось спокойным и после того,
как пушечными снарядами четвертого «юнкерса» был выве-
ден из строя один из прожекторов... и даже тогда, когда
снарядами последнего «юнкерса» вдребезги разбило пульт
управления прожекторами, а самому оператору развороти-
ло грудь. Юноша умер мгновенно. Постояв какую-то долю
секунды, словно не желая покидать свой боевой пост, он
медленно опустился на палубу. Тэрнер склонился над
погибшим. На открытые глаза юноши падали первые пу-
шистые хлопья снега. И лицо его, и глаза были по-прежне-
му бесстрастны словно маска. Тэрнер поежился словно от
холода и отвернулся.

Всего одна бомба попала в «Улисс». Она угодила в
носовую палубу сразу перед первой башней. Не пострадал
никто, но от удара и сотрясения вышла из строя гидравли-
ка башни. Единственной на корабле действующей орудий-
ной башней была вторая башня.

«Сиррусу» меньше повезло. Комендоры эсминца сбили
один «юнкере», огнем транспортов был уничтожен еще
один бомбардировщик, но две бомбы поразили корабль
и взорвались в кормовом кубрике. На «Сиррусе», битком
набитом моряками, снятыми с погибших кораблей, народу
стало вдвое больше обыкновенного, и поэтому этот кубрик
был обычно переполнен до отказа. Но по боевой тревоге
все его покинули, так что там никто не погиб. Ни один
моряк не погиб и впоследствии, потому что во время новых
походов в Россию эсминец не получил ни единого по-
вреждения.

Надежда крепла — крепла с каждой минутой. Меньше
часа оставалось до подхода боевой эскадры. На корабли
опустился мрак, предвестник арктического шторма. Густо
валил снег, падая в темные неспокойные воды океана. Ни
один самолет не смог бы теперь отыскать их в этой
пронизанной свистом снежной мгле. Ко всему, конвой
оказался вне досягаемости береговой авиации, не считая,
конечно, «Кондоров». Да и подводные лодки вряд ли
осмелились бы высунуть свой нос в такую пургу.

— «А, может, ждут нас Счастья острова...» — негромко
продекламировал Кэррингтон.

— Что? — недоуменно посмотрел на него Тэрнер.—
Что вы сказали, каплейт?

— Теннисон,— извиняющимся тоном произнес Кэр-
рингтон.— Командир любил его цитировать... Возможно,
и выкарабкаемся.

— Возможно, возможно,— машинально отозвался Тэр-
нер.— Престон!

— Да, сэр! Вижу семафор.— Престон впился взглядом
в северную часть горизонта, где на «Сиррусе» торопливо
мигал сигнальный фонарь.	х

— Корабль, сэр! — сообщил он взволнованно.—«Сир-
рус» докладывает, что с норда приближается военный
корабль!

— С норда? Слава Богу! Слава Богу! — возбужденно
воскликнул Тэрнер.— С норда! Должно быть, эскадра. Рань-
ше, чем обещали... Зря я их ругал! Что-нибудь видите,
каплейт?

— Ничего не вижу, сэр. Слишком плотен снежный
заряд, но видимость вроде немного улучшается... Снова
донесение с «Сирруса».

— Что он пишет, Престон? — озабоченно спросил Тэр-
нер сигнальщика.

— «Контакт. Подводная цель. Тридцать градусов лево-
го борта. Дистанция уменьшается».

— Подводная лодка? В такой-то темноте? — простонал
Тэрнер. Изо всей силы он ударил кулаком по нактоузу
и злобно выругался.— Черта с два! Пусть только попробует
остановить нас! Престон, напишите «Сиррусу», пусть ос-
тается...

И на полуслове умолк, вперив изумленный взгляд в
северную часть горизонта. Сквозь снег и мрак он увидел,
как вдали вспыхнули и снова погасли кинжалы белого
пламени. Подошел Кэррингтон. Тэрнер, не мигая, глядел,
как перед форштевнем «Кейп Хаттерас», транспорта, на
котором находился коммодор конвоя, взлетали белые водя-
ные столбы. Потом снова увидел вспышки. На этот раз они
были ярче, мощнее и на долю секунды озарили бак и
надстройки ведущего огонь корабля.

Старцом медленно повернулся к Кэррингтону и увидел
застывшее лицо -и тоскливый взгляд первого офицера.
Как-то сразу побледнев и осунувшись от усталости и
горького предчувствия неминуемой беды, Тэрнер, в свою
очередь, посмотрел на Кэррингтона долгим взглядом.

— Вот и ответ на многие вопросы,— проговорил он
негромко.— Вот почему фрицы последние дни так обраба-
тывали «Стерлинг» и наш корабль. Лиса попала в курятник.
Наш старый приятель, крейсер типа «Хиппер», пришел
к нам с визитом вежливости. >
— Совершенно верно.

— А спасение было так близко...— Тэрнер пожал пле-
чами.— Мы заслуживали лучшей участи...— Он криво ус-
мехнулся.— Как вы относитесь к тому, чтобы погибнуть
смертью героя?

— Одна мысль об этом внушает мне отвращение! —
прогудел чей-то голос у него за спиной. Это появился
Брукс.

— Мне тоже,— признался Тэрнер. Он улыбнулся: он
снова был почти счастлив.— Но есть ли у нас иной выбор,
господа?

— Увы, нет,— печально вымолвил Брукс.

— Обе машины полный вперед! — скомандовал Кэр-
рингтон по переговорной трубе. Это было его ответом.

— Отставить,— мягко упрекнул его Тэрнер.— Обе ма-
шины самый полный, капитан-лейтенант. Передайте в ма-
шинное отделение, что мы спешим, и напомните механи-
кам, что они грозились обогнать «Абдиэла» и «Манксма-
на»... Престон! Сигнал всем судам конвоя: «Рассеяться.
Следовать в русские порты самостоятельно».

Верхняя палуба была покрыта толстым слоем снега, но
он все валил, не переставая. Снова поднялся ветер. Выйдя
на палубу после тепла корабельной лавки, где он опериро-
вал, Джонни Николлс едва не задохнулся от ледяного
ветра. Легкие пронизала острая боль: температура воздуха,
догадался он, была градусов двадцать по Цельсию. Спрятав
лицо в воротник канадки, он медленно, с остановками, стал
подниматься по трапам на мостик. Николлс устал, смер-
тельно устал и всякий раз, как ступал на палубу, корчился
от боли: он был ранен в левую ногу выше лодыжки
осколками бомбы, взорвавшейся в кормовом кубрике.

Командир «Сирруса» ждал его у дверцы крохотного
мостика.

— Я решил, вам будет любопытно взглянуть на это,
док,— произнес Питер Орр высоким, необычным для тако-
го рослого мужчины голосом.— Вернее, думал, что вы
захотели бы увидеть это зрелище,— поправился он.— Вы
только посмотрите, как он несется! — проговорил Орр.—
Как он несется!

Николлс повернул голову туда, куда показывал коман-
дир «Сирруса». Слева по траверзу, в полумиле от эсминца,
пылал охваченный пламенем «Кейп Хаттерас», почти поте-
рявший ход. Сквозь снежную пелену Джонни с трудом
240
разглядел смутный силуэт немецкого крейсера. С дистан-
ции в Несколько миль тот беспощадно всаживал в тонущее
судно один снаряд за другим, видны были вспышки орудий-
ных выстрелов. Каждый залп попадал в цель: меткость
немецких комендоров была фантастической.

«Улисс» несся, вздымая тучи брызг и пены, навстречу
вражескому крейсеру. Он находился в полумиле, на левой
раковине «Сирруса». Носовая часть флагмана то почти
целиком вырывалась из воды, то с гулом, громким, как
пистолетный выстрел, несмотря на ветер, слышным на
мостике «Сирруса», ударялась о поверхность моря. А могу-
чие машины с каждой секундой увлекали корабль вперед
все быстрей и быстрей.

Словно завороженный Николлс наблюдал это зрелище.
Он впервые видел родной корабль с той минуты, как
покинул его, и, увидев, ужаснулся. Носовые и кормовые
надстройки превратились в изуродованные до неузнавае-
мости груды стали; обе мачты сбиты, дымовые трубы,
изрешеченные насквозь, покосились; разбитый дальномер-
ный пост смотрел куда-то в сторону. Из огромных пробоин
в носовой палубе и в корме по-прежнему валил дым,
сорванные с основания кормовые башни валялись на палу-
бе. Поперек судна на четвертой башне все еще лежал
обгорелый остов «Кондора», из носовой палубы торчал
фюзеляж «юнкерса», вонзившегося по самые крылья, а
в корпусе корабля, Николлс это знал, напротив торпедных
труб зияла огромная брешь, доходившая до ватерлинии.
«Улисс» представлял собой какое-то кошмарное зрелище.

Николлс уцепился за ограждение мостика, чтобы не
упасть, и неотрывно смотрел , на крейсер, немея от ужаса
и изумления. Орр тоже глядел на корабль, отвернувшись
в сторону лишь когда на мостике появился посыльный.

— «Рандеву в десять пятнадцать»,— прочитал он
вслух.— Десять пятнадцать! Господи Боже, через двадцать
пять минут! Вы слышите, док? Через двадцать пять минут!

— Да, сэр,— рассеянно отозвался Николлс: он не слы-
шал Орра.

Посмотрев на лейтенанта, Орр коснулся его руки и
показал в сторону «Улисса».

— Невероятное зрелище, черт побери! Не прав-
да ли? — пробормотал коммандер.

— Боже, как бы я хотел оказаться сейчас там, на борту
нашего крейсера! — с несчастным видом проговорил Ни-
коллс.— Зачем меня отослали?.. Взгляните! Что это?

К ноку сигнального рея «Улисса» поднималось гигант-
ское полотнище — флаг длиной метров шесть, туго натя-
нувшийся на ветру. Николлс никогда еще не видел ничего
подобного. Флаг был огромен, на нем яркими пятнами
горели алый и голубой цвета, а белый был чище несшегося
навстречу снега.

— Боевой флаг \— проронил Орр.— Билл Тэрнер
поднял боевой флаг.— Он в изумлении покачал головой.—
Тратить на это время в подобную минуту... Ну, док, только
Тэрнер способен на такое! Вы хорошо его знали?

Николлс молча кивнул.

— Я тоже,— просто произнес Орр.— Нам с вами обо-
им повезло.

«Сиррус» двигался навстречу противнику, делая пятна-
дцать узлов, когда в кабельтове от эсминца «Улисс»
промчался с такой скоростью, словно тот застыл на месте.

Впоследствии Николлс так и не смог как следует опи-
сать, что же произошло. Он лишь смутно припоминал, что
«Улисс» больше не нырял и не взлетал на волну, а летел
с гребня на гребень волны, мчась на ровном киле. Палуба
его круто накренилась назад, корма ушла под воду, на
целых пятнадцать футов ниже кильватерной струи — могу-
чего в своем великолепии потока воды, вздымавшегося над
изуродованным ютом. Еще он помнил, что вторая башня
стреляла безостановочно, посылая снаряд за снарядом.
Они с визгом уносились, пронзая слепящую пелену снега,
и миллионами светящихся брызг разлетались на палубе
и над палубой немецкого крейсера: в башенном погребе
оставались только осветительные снаряды. В памяти его
смутно запечатлелась фигура Тэрнера, приветственно ма-
хавшего ему рукой, и огромное, туго натянутое полотнище
флага, уже растрепавшееся и оборванное на углах. Но
одного он не мог забыть — звука, который сердце и разум
его запомнили на всю жизнь. То был мощный, ужасающий
рев огромных втяжных вентиляторов, подававших в огром-
ных количествах воздух задыхающимся от удушья маши-
нам. Ведь «Улисс» мчался по бушующим волнам самым
полным ходом со скоростью, которая способна была пере-
ломить ему хребет и сжечь дотла могучие механизмы.
Сомнений относительно намерений Тэрнера не могло быть:
он решил таранить врага, уничтожить его и погибнуть

1 Британский боевой флаг представляет собой белое полотнище
с красным прямым крестом и национальным флагом в «крыж», верхнем
углу.
вместе с ним, нанеся удар с невероятной скоростью в сорок
или более узлов.

Николлс неотрывно глядел, чувствуя какую-то расте-
рянность, он тосковал душою, ибо «Улисс» стал частью его
самого; милые его сердцу друзья, в особенности Капковый
мальчик, ведь Джонни не знал, что штурман уже мертв, они
тоже были частью его существа. Видеть конец легенды,
видеть, как она гибнет, как погружается в волны небытия,
всегда ужасно. Но Николлс испытывал еще и какое-то
удивительное чувство подъема. Да, то был конец, но какой
конец! Имей корабли сердце, будь они наделены живой
душой, как уверяли старые марсофлоты, то наверняка
«Улисс» сам выбрал бы себе подобную кончину.

Крейсер продолжал мчаться со скоростью сорок узлов,
как вдруг в носовой части корпуса над самой ватерлинией
появилась огромная пробоина. Возможно, то взорвался
вражеский снаряд, хотя под таким углом он вряд-ли мог
попасть в корабль. Вероятнее всего, то была торпеда,
выпущенная незамеченной вовремя субмариной. Могло
статься, когда носовая часть корабля зарылась в воду,
встречной волной торпеду выбросило на поверхность. По-
добные вещи случались прежде, редко, но случались. Не
обращая внимания на страшную рану, на разрывы тяжелых
снарядов, сыпавшихся на него градом, «Улисс» птицей
несся навстречу врагу.

С опущенными до отказа орудиями «Улисс» по-прежне-
му мчался под огнем противника.

Внезапно раздался страшной силы оглушительный
взрыв: это сдетонировал боезапас в орудийном погребе
первой башни. Вся носовая часть корабля оказалась ото-
рванной. Облегченный бак на секунду взлетел в воздух.
Затем изувеченный корабль врезался в набежавший вал
и стал погружаться. Вот он уже целиком ушел под воду,
а бешено вращающиеся лопасти винтов увлекали крейсер
дальше в черное лоно Ледовитого океана.

Глава 18

Эпилог

Теплый воздух был ласков и неподвижен. Над головой
разливалась лазурь небес. Легкие, похожие на клочки ваты
облака лениво плыли к далекому горизонту. Из похожих на
птичьи клетки цветочных вазонов струились голубые, жел-
тые, алые, золотые цветы нежнейших оттенков и тонов,
о существовании которых Джонни успел забыть. Порой
подле них останавливался какой-нибудь старик, озабочен-
ная домашняя хозяйка или юноша, державший под руку
свою смешливую подружку. Постояв и налюбовавшись на
цветы, они снова продолжали свой путь, становясь красивее
и лучше. Заглушая гул улицы, чистыми мелодичными голо-
сами пели птицы, на башне парламента гулко отбивал
время Большой Бен... Джонни Николлс неуклюже выбрал-
ся из такси и, расплатившись с шофером, медленно поко-
вылял вверх по мраморным ступеням.

Часовой с подчеркнуто бесстрастным лицом отдал честь
и отворил тяжелую шарнирную дверь. Войдя, Джонни
Николлс оглядел просторный вестибюль, по обеим сторо-
нам которого выстроились ряды массивных, внушающих
к себе почтение дверей. В дальнем конце вестибюля, под
огромной винтовой лестницей, над щироким выпуклым
барьером, похожим на те, какие встречаются в банках,
висела табличка:

«МАШИНОПИСНОЕ БЮРО.

Стол справок».

Он заковылял к барьеру. Костыли неестественно громко
стучали на мраморном полу. «Очень трогательное и мело-
драматическое зрелище, Николлс»,— подумал он маши-
нально,— зрители недаром заплатили свои деньги». С пол-
дюжины машинисток, словно по команде, перестали бить
по клавишам и, не скрывая любопытства, широко раскры-
тыми глазами глядели на раненого. К барьеру подошла
стройная рыжеволосая девушка в форме женского вспомо-
гательного корпуса, но без тужурки.

— Не могу ли я вам помочь, сэр? — В ее спокойном
голосе, голубых глазах было жалостливое участие. Взгля-
нув на себя в зеркало, висевшее позади девушки, Николлс
увидел вытертую тужурку, надетую на серый рыбацкий
свитер, выцветшие, запавшие глаза, ввалившиеся, бледные
щеки и мысленно усмехнулся. Не нужно быть доктором,
чтобы понять, что он очень плох.

— Моя фамилия Николлс, лейтенант медицинской
службы Николлс. Я по вызову...

— Лейтенант Николлс... Вы с «Улисса»! — Девушка
затаила дыхание.— Да, да, разумеется, сэр. Вас ждут.

Николлс взглянул на рыжеволосую, на остальных деву-
шек, неподвижно застывших в своих креслах. В их глазах
было напряженное изумление, смешанное с испугом, слов-
но перед ними существо с другой планеты. Николлсу стало
как-то не по себе.

— Нужно подняться наверх? — Допрос прозвучал не-
ожиданно резко.

— Нет, сэр.— Девушка спокойно, без суеты, вышла
из-за барьера.— Они... Словом, им известно, что вы ране-
ны,— проговорила она, как бы оправдываясь.— Сюда, че-
рез вестибюль, прошу вас.

Девушка улыбнулась, придерживая шаг, чтобы прино-
ровиться к неуклюжей походке раненого офицера.

Постучавшись, она отворила дверь и объявила кому-то
невидимому о его приходе. Когда Николлс вошел, бесшум-
но закрыла за ним створку.

В кабинете находилось три человека. Единственным,
кого он знал в лицо, был вице-адмирал Старр. Тот вышел
навстречу молодому офицеру. Он показался Николлсу со-
старившимся и усталым, хотя с последней встречи их не
прошло и двух недель.

— Как себя чувствуете, Николлс? — Вижу, ходит^вы не
слишком-то быстро.— К самоуверенности и фамюйярнос-
ти, столь пошлой и неуместной, примешивалась нервоз-
ность.— Присаживайтесь.

Адмирал подвел Николлса к длинному^ громоздкому,
обитому кожей столу, за которым под огромными просты-
нями настенных карт сидели два человека. Старр предста-
вил их вошедшему. Один из них, рослый и грузный,
с красным обветренным лицом, был облачен в парадный
мундир с нашивками адмирала флота — одна широкая
и четыре средних. Второй, низенький плотный человек
с седыми, отливающими сталью волосами и спокойными,
мудрыми, старыми глазами, был в штатском. Николлс
тотчас узнал его, да его и трудно было не узнать, видя
почтительность обоих адмиралов. «Морское министерство
поистине оказывает мне честь»,— подумал он. Такие при-
емы устраивают не для каждого. Но, похоже, начинать
беседу им не хочется. Николлс не сразу сообразил, что
присутствующие потрясены его видом. Наконец седоволо-
сый откашлялся.

— Как нога, дружок? — спросил он.— Похоже, далеко
не в порядке? — Голос его был негромок, но в нем чувство-
валась сдержанная властность.

— Не так уж все плохо, сэр, благодарю вас,— отозвал-
ся Николлс.— Через две-три недели смогу вернуться к
своим обязанностями.

— Вы получите два месяца отпуска, мой мальчик,—
спокойно произнес седоволосый.— А хотите, и больше.—
Он едва заметно улыбнулся.— Если кто-нибудь спросит,
скажите, я велел. Сигарету?

Взяв со стола массивную зажигалку, седоволосый при-
курил и откинулся на спинку стула. Какое-то время каза-
лось, что он не знает, о чем говорить. Внезапно он поднял
глаза на Николлса.

— Как добрались?

— Превосходно; сэр. Повсюду со мной обращались
словно с какой-нибудь очень важной персоной. Где только
я не побывал: Москва, Тегеран, Каир, Гибралтар.— Губы
Николлса искривились.— Обратно ехал с гораздо большим
комфортом, чем туда.— Помолчав, глубоко затянулся си-
гаретой, взглянул на собеседника, сидевшего напротив.—
Однако предпочел бы вернуться домой на борту «Сирруса».

— Несомненно,— едко заметил Старр.— Но мы не в
состоянии угождать всём и каждому. Мы желаем узнать из
первых рук, что же произошло с конвоем «Эф-Ар-77» и
в особенности с «Улиссом», и не хотели терять времени.

Николлс впился пальцами в край стула. В душе его
пламенем вспыхнул гнев. Но он понял, что сидящий напро-
тив него мужчина внимательно следит за каждым его
движением. Сделав усилие, молодой офицер взял себя
в руки и, вопросительно подняв брови, посмотрел на седо-
волосого. Тот утвердительно кивнул:

— Просто расскажите нам все, что вы знаете,— прого-
ворил он приветливо.— Все и обо всем. Не спешите, собе-
ритесь с мыслями.

— С самого начала? — тихо спросил Николлс.

— С самого начала.

И Николлс начал свой рассказ. Ему хотелось объяс-
нить, как все началось и как кончилось. Он старался, как
мог, но рассказ получился сбивчивым и до странного
малоубедительным. Потому что атмосфера, обстановка бы-
ла тут иной. Контраст между теплом и покоем, царившим
в этих комнатах, и жестокой арктической стужей был
бездонной пропастью, преодолеть которую можно лишь
опираясь на опыт и понимание конкретных условий.
Здесь же, вдали от студеного океана, в самом центре
Лондона, жуткая, невероятная история, которую предстоя-
ло поведать, даже ему самому казалась фальшивой, неправ-
доподобной. В середине своего повествования он взглянул
на слушателей и через силу заставил себя продолжить
рассказ, с трудом удержавшись от желания замолчать.
Было ли это недоверием? Нет, вряд ли, во всяком случае, со
стороны седоволосого и адмирала флота. На их лицах он
увидел смущение и недоумение, несмотря на стремление
понять.

Когда Николлс сообщал о реальных фактах, которые
можно проверить,— об авианосцах, покалеченных во время
шторма, о кораблях, подорвавшихся на минах, севших на
банку и торпедированных, о страшной буре и отчаянной
борьбе со стихией, все было не так безнадежно. Когда
рассказывал о том, как с каждым днем таял конвой,
о жуткой гибели двух танкеров-бензовозов, о потопленных
подводных лодках и сбитых бомбардировщиках, об «Улис-
се», пробивавшемся сквозь пургу со скоростью сорок узлов
и взорванном снарядами в упор, выпущенными по нему
немецким крейсером, о подходе боевой эскадры и бегстве
немца, так и не успевшего окончательно разгромить кон-
вой. О том, как были собраны жалкие остатки каравана,
о встрече конвоя русскими истребителями, которые барра-
жировали над Баранцевым морем, и, наконец, о прибытии
остатков разгромленного конвоя Эф-Ар-77 в Кольский
залив, до которого добралось всего пять судов.

И лишь когда Николлс перешел к фактам иного рода,
фактам, которые не так-то просто уточнить, стал рассказы-
вать о событиях, достоверность которых вообще невозмож-
но установить, Николлс почувствовал сомнение слушате-
лей, нечто большее, чем удивление. Он старался говорить
спокойно, без эмоций. Он рассказал о Ральстоне, о том, как
тот полез по обледенелой мачте, чтобы отремонтировать
боевые огни, как в трудный момент боя ослепил прожекто-
рами противника; поведал о гибели его отца и всей семьи;
рассказал о Райли, зачинщике бунта, и о том, как он,
вручную смазывая коренной подшипник, отказался поки-
нуть туннель гребного вала; не забыл и о Петерсене,
который во время мятежа убил морского пехотинца, а
потом с радостью пожертвовал собственной жизнью; рас-
сказал о Мак-Куэйтере, Крайслере, Дойле и десятке других
моряков.

На какую-то секунду в голосе Николлса появилась
неуверенная нотка, когда он стал рассказывать о несколь-
ких моряках, спасшихся с «Улисса» и вскоре подобранных
«Сиррусом». Поведал о том, как Брукс отдал собственный
спасательный жилет простому матросу, чудом продержав-
шемуся в ледяной воде целых пятнадцать минут, как
Тэрнер, раненый в голову и руку, поддерживал контужен-
ного Спайсера до тех пор, пока к ним, заливаемый с бака
до кормы, не подошел «Сиррус», как старший офицер
обвязал матроса, а сам исчез в волнах, прежде чем его
успели спасти. Рассказал о том, как Кэррингтон, этот
поистине железный человек, зажав под мышкой обломок
бруса, поддерживал на плаву двух моряков до тех пор, пока
не подоспела помощь. Оба спасенных — одним из них был
Престон — позднее скончались. Без посторонней помощи
Кэррингтон вскарабкался по канату, самостоятельно пере-
лез через леерное ограждение, хотя у него по щиколотку
была оторвана левая нога. Капитан-лейтенант должен был
выжить, такие, как он, не гибнут. Наконец, погиб и Дойль;
ему бросили спасательный конец, но он не увидел его,
потому что ослеп.

Но, догадывался Николлс, собеседников его интересова-
ло иное. Им хотелось знать, как вели себя моряки «Улис-
са», экипаж мятежников. Он понимал, что повесть его была
повестью о невероятных подвигах, что сидящие перед ним
люди не могли никак увязать подвиги эти с людьми,
решившимися выступить против собственных командиров,
а выходит, и против своего короля.

Вот почему Николлс пытался убедить их, что все,
рассказанное им,— сущая правда, а потом понял, что не
сумеет им ничего объяснить. Да и что тут было объяснять?
Как по трансляции Вэллери обратился к личному составу?
Как он беседовал с каждым членом экипажа и сделал
своих моряков почти такими же, каким был сам; совершал
то страшное путешествие по всем помещениям и отсекам
корабля? Какие слова сказал о своих моряках в минуту
кончины? Рассказать о том, что не что иное, как смерть его
снова превратила их в мужчин? Ведь только об этом
Джонни и мог рассказать, а сами по себе подобные факты
ничего не объяснят. Озаренный душевно, Николлс вдруг
осознал, что смысл этого удивительного превращения мо-
ряков «Улисса» — превращения ожесточенных, надломлен-
ных людей в тех, кто сумел подняться выше своих страда-
ний, невозможно ни объяснить, ни понять, ибо смысл этот
заключался в Вэллери, а Вэллери был мертв. Неожиданно
Николлс почувствовал усталость, бесконечную усталость.
Он понимал, что сам далеко не здоров. Он был словно
в каком-то тумане; прошедшее представлялось нечетко,
мысли путались. Он утратил чувство хронологической по-
следовательности и уверенности в себе. Внезапно увидев
бессмысленность разговора, он как-то сник и умолк на
полуслове.

Словно во сне он услышал спокойный голос седоволосо-
го, который о чем-то спрашивал его, и он ему громко
ответил.

— Как, как? Что вы сказали? — Седоволосый посмот-
рел на него каким-то странным взглядом. Лицо адмирала,
сидевшего напротив, было бесстрастно. На лице Старра
было написано откровенное недоверие.

— «Бог наделил меня лучшим экипажем, о каком толь-
ко может мечтать командир корабля»,— таковы были по-
следние слова капитана первого ранга Вэллери,— негромко
повторил Николлс.

— Понимаю.— Старые, усталые глаза неотрывно гля-
дели на него, но сказано не было ничего. Барабаня пальца-
ми по столу, седоволосый обвел медленным взглядом обоих
адмиралов, затем снова посмотрел на Николлса.

— Извините нас, дружок. Мы вас на минуту оставим.

Поднявшись, седоволосый медленно направился в дру-
гой конец комнаты, где высокие, просторные окна освеща-
ли глубокую нишу — эркер. За ним последовали остальные.
Николлс даже не повернул головы в их сторону. Он сидел
понурясь на стуле и невидящим взором разглядывал ле-
жавшие у его ног костыли.

Иногда до лейтенанта доносились обрывки фраз. Выде-
лялся высокий голос Старра: «Мятежный корабль, сэр...
Иным он не стал... Так будет лучше». Ему что-то ответили,
но что именно, Николлс не расслышал. Затем прозвучали
слова Старра: «...перестал существовать, как боевая едини-
ца». Седоволосый что-то быстро проговорил, в голосе его
прозвучало раздражение, но слов было не разобрать. Затем
раздался низкий, внушительный голос адмирала флота,
говорившего что-то насчет «искупления», и седоволосый
медленно закивал головой. Старр взглянул через плечо на
Николлса, и тот понял, что речь идет о нем. Лейтенанту
показалось, что тот произнес: «не здоров», «страшное пере-
напряжение», а, возможно, ему это только почудилось.

Николлсу было безразлично, о чем они там толкуют.
.Ему хотелось лишь одного — поскорее уйти. Он чувствовал
себя чужестранцем, а верят ему или нет, более не имело
значения. Ему нечего делать здесь, где все здраво, буднич-
но и реально — сам он принадлежал иному миру, миру
теней.

Явственно представив себе, что бы сказал Капковый
мальчик, очутись он здесь, Джонни тепло улыбнулся. Вы-
бор эпитетов был бы убийствен, комментарии сочны, метки
й злы. Затем он вообразил себе, что бы сказал Вэллери,
и снова улыбнулся. Как просто оказалось это сделать,
ведают, что творят».

Лишь теперь дошло до его сознания, что шепот стих
и что все трое стоят перед ним... Улыбка, на лице юноши
поблекла, он медленно поднял глаза и увидел, что седово-
лосый и его спутники смотрят на него каким-то странным
взглядом, в котором была тревога.

— Страшно виноват перед вами, дружок,— с искрен-
ним сочувствием произнес седоволосый.— Вы больны, а мы
докучаем вам своими расспросами. Не хотите ли выпить,
Николлс? Было весьма...

— Нет, благодарю вас, сэр.— Николлс выпрямил спи-
ну.— Со мной все в порядке.— Помолчав, спросил: — Я
вам еще нужен?

— Нет, нам все ясно..— Улыбка была искренней и
дружелюбной.— Вы очень помогли нам, лейтенант, очень
помогли. И сделали превосходный доклад. Большущее
спасибо.

«Лжец и джентльмен»,— с благодарностью подумал
Николлс. С трудом поднявшись на ноги, он подхватил свои
костыли. Пожав руки Старру и адмиралу флота, попрощал-
ся с ними. Седоволосый проводил Николлса до дверей,
поддерживая его под локоть.

На пороге Николлс остановился.

— Прошу прощения, сэр. С какого числа начинается
мой отпуск?

— С сегодняшнего дня,— живо отозвался его собесед-
ник.— Желаю хорошо отдохнуть. Видит Бог, вы это заслу-
жили, мой мальчик... Куда поедете?

— В Хенли, сэр.

- — Хенли? Я был готов поклясться, что вы шотландец.

— Это действительно так, сэр. .Но никого из родных
у меня не осталось.

— Ах, вот оно что... Выходит, девушка, лейтенант?

Николлс молча кивнул.

— И, должно быть, прехорошенькая? — хлопнув его по
плечу, приветливо улыбнулся седоволосый.

Николлс поднял глаза, потом, отвернувшись, поглядел
на часового, уже распахнувшего тяжелую массивную дверь
на улицу, и взял свои костыли.

— Не знаю, сэр,— произнес спокойно лейтенант.— Не
цмею ни малейшего представления. В глаза ее не видел.

Простучав костылями по мраморным плитам, он вышел
на залитую солнцем улицу. .

Глава 1

ПОНЕДЕЛЬНИК

Полночь

Первым его услышал Джекстроу, у которого был фено-
менальный слух. Устав попеременно согревать руки, я
отложил книгу, застегнул молнию спального мешка до
самого подбородка и в полудреме продолжал наблюдать за
Джекстроу, вырезающим фигурку из бивня нарвала. Вдруг
его руки замерли, а сам он застыл словно изваяние. Затем,
как всегда, не спеша, опустил кусок кости в кофейник, тихо
кипевший на керосинке,— коллекционеры антикварных ве-
щей платили бешеные деньги за то, что было, по их
мнению, черной слоновой костью. Джекстроу поднялся
и приложил ухо к вентиляционной отдушине. Глаза его
стали отсутствующими, как у всякого напряженно вслуши-
вающегося человека.

— Самолет,— просто объявил он.

— Самолет?! — Я приподнялся на локте и уставился
на него.— Чучело, ты снова прикладывался к денатурату?

— Нет, сущая правда, доктор Мейзон.— Голубые глаза
его, так соответствующие смуглому скуластому эскимос-
скому лицу, смеялись. Крепче кофе Джекстроу ничего не
пил, и мы оба знали это.— Теперь я его ясно слышу.
Можете и вы послушать.

— Нет, благодарю.

Пятнадцать минут я согревал морозный воздух внутри
спального мешка и только-только избавился от холода.
Появление самолета в сердце этого безлюдного ледового
плато было исключительным случаем. За четыре месяца,
прошедшие с тех пор, как в соответствии с Международ-
ным Геофизическим Годом основали нашу станцию, это
был первый контакт с миром и цивилизацией, которую
трудно даже представить где-то там, в далекой дали.
Первый контакт, хотя и не непосредственный... Но ни
самолету, ни мне не станет легче, если я снова отморожу
ноги. Поэтому я лишь улегся поудобнее и стал глядеть
в толстые стекла двух иллюминаторов, расположенных на
потолке. Как всегда, сквозь них ничего невозможно было
разглядеть. Покрытые толстым слоем инея и мелкого снега,
абсолютно непрозрачные, они не соответствовали своему
назначению. Я перевел взгляд в угол, где наш молодой
радист Джосс беспокойно ворочался во сне. Джосс — кок-
ни $ простой парень.

— Все еще слышишь? — опять обернулся я к Джек-
строу.

— Еще громче, доктор Мейзон. Громче и ближе.

Что еще за. самолет, подумал я рассеянно и с некото-
рым раздражением. Здесь наш мир — маленький компакт-
ный мирок, тесный союз. Пришельцы тут нежелательны.
Возможно, это метеорологический самолет из Тул? Однако
вряд ли. Тул находится в шестистах милях, наши соб-
ственные сводки погоды посылались именно туда трижды
в день. Или это стратегический бомбардировщик, испыты-
вающий линию «ДРП» — американскую радарную систему
дальнего раннего предупреждения? Американские военные '
самолеты куда только не залетают. А вдруг это какой-то
гражданский самолет в пробном полете по новому транспо-
лярному маршруту? Или какой-нибудь самолет с базы
в Годтхааб?..

— Доктор Мейзон, думаю, они терпят бедствие,—
быстро и настойчиво заговорил Джекстроу.— Он все вре-
мя кружит над нами, все ниже и ближе. Большой самолет,
я уверен. Много моторов.

— Черт! — выругался я в сердцах, протянул руку за
шелковыми перчатками, всегда висевшими ночью над моей
головой, натянул их, расстегнул молнию спального мешка,
тихо выругался, когда морозный воздух пронзил тело,
и схватил одежду.

Только полчаса прошло, как я ее снял, а она уже стала
жесткой. Ее трудно было надевать, и она была отвратитель-
но холодной,— редкий день температура внутри станции
поднималась выше точки замерзания, но я все-таки оделся.
Теплые кальсоны, шерстяные рубашка и брюки, шерстяная
парка на шелковой подкладке, две пары носков и войлоч-
ные туфли, в которых я ходил по станции,— все за три-

1 Кокни — уроженец одной из беднейших рабочих окраин Лон-
дона.
дцать секунд. Проживая на 72'40" северной широты, на
высоте восьми тысяч футов ледовой шапки Гренландии,
человек вырабатывает из одного лишь чувства самосохра-
нения удивительную сноровку. Я пересек нашу крохотную
кабину, наклонился. Из узкого отверстия спального мешка
торчал только нос.

— Проснись, Джосс! — Я тряс радиста, пока он не
вытянул руку и не откинул капюшон с темной взъерошен-
ной головы.— Просыпайся, парень. Кажется, ты нам по-
надобишься.

— В чем... что случилось?! — Он потер кулаком глаза,
отгоняя остатки сна, и уставился на висевший рядом
хронометр.— Полночь! Я спал всего полчаса.

— Знаю. Прости. Но все же поторопись.

Я снова пересек кабину, прошел мимо большого радио-
передатчика фирмы RCA, мимо печки и остановился перед
приборной доской. Датчики показывали северо-восточный
ветер скоростью 15 узлов, то есть 17 миль в час. Но
в такую ночь, когда ото льда в воздух поднимается огром-
ное количество ледяных кристаллов и снега, забивающих
чашки анемометра и замедляющих вращение прибора, ис-
тинная скорость наверняка могла быть и значительно
большей. Перо смотрового термографа чертило ровную
линию по красной окружности. 40° ниже нуля — 72° мороза
по Фаренгейту. Я подумал о зловещем сочетании этих двух
факторов — ветра и мороза — и почувствовал, как по коже
побежали мурашки.

Джекстроу молча облачался в меха. Я сделал то же
самое — штаны из шкуры карибу и парка с капюшоном на
оленьем меху (все прекрасно сшитое женой Джекстроу),
сапоги из котика, шерстяные варежки и оленьи рукавицы.
Я и сам уже различал гул самолета совершенно отчетливо.
Видел, что и Джосс прислушивается к звуку мотора. Глубо-
кий ровный рокот прорывался теперь даже сквозь неисто-
вое дребезжание чашек анемометра.

— Это... это аэроплан! — Радист все еще пытался убе-
дить себя.

— А ты думал что? Твоя прекрасная лондонская двух-
этажка? — Я натянул на шею снежную маску и защитные
очки, снял фонарь с полки, расположенной возле печки.
Мы хранили его там, чтобы не заморозить батареи.— Кру-
жит над нами уже две или три минуты. Джекстроу утверж-
дает, что самолет терпит бедствие, и я с ним согласен.

Джосс прислушался.
— По звуку мне кажется, что моторы работают нор-
мально.

— Мне тоже. Но испорченный двигатель только одна
из многих причин возможной аварии.

— Интересно, почему он здесь кружит?

— Откуда я знаю, черт возьми! Может быть потому,
что видит наши огни — единственные, надо думать, на
пятьдесят тысяч квадратных миль. Если он, упаси боже,
совершит вынужденную посадку, то единственная возмож-
ность спастись — это сесть там, где есть люди.

— Помоги им бог,— спокойно произнес Джосс. Он
добавил еще что-то, но я не расслышал. Мне не терпелось
побыстрее выбраться наверх.

Наша кабина изготовлена фабричным способом и имеет
секционную конструкцию. В июле ее доставили с побе-
режья на тракторных санях. Установили в большой Глубо-
кой продолговатой впадине, так, что на сплошной ледовой
поверхности осталось лишь несколько дюймов плоской
крыши. Для выхода из кабины приходилось пользоваться
люком, а не простой дверью. Люк имел петли с двух сторон
и мог открываться как внутрь, так и наружу. К нему вела
короткая крутая лесенка. Я влез на первые две ступеньки,
снял со стены деревянный молоток, висевший здесь посто-
янно, и стал постукивать по выщербленным измятым краям
люка, чтобы сколоть наглухо запиравший его лед. Если люк
открывался хоть на короткое время, слой теплого воздуха,
скопившегося вверху, вытягивало из кабины и окружаю-
щий снег таял, а когда люк закрывали, тут же превращался
в лед. Сегодня лед раскрошился легко.

Я поставил плечо под крышку люка, надавил снизу,
сбросил нанесенный снег и вылез наружу.

Я был подготовлен к тому, что меня ожидало: чувству-
ешь удушье и судорожно ловишь ртом воздух, ледянящий
кровь холод обжигает легкие... Но оказалось, что я подго-
товился недостаточно. Скорость ветра была гораздо выше.
Согнувшись пополам, отчаянно кашляя и делая мелкие
глотки воздуха, чтобы не заморозить легкие, я подышал
в свои оленьи рукавицы, повернувшись спиной к ветру,
натянул на лицо снежную маску с очками и выпрямился.
Джекстроу уже стоял рядом.

Ветер на ледовом плато никогда не свистел и не завы-
вал. Он стонал. Стонал низким, невыразимо жутким сто-
ном: реквием проклятым богом, если таковые существова-
ли; агония души, обреченной на муки. Этот стон сводил
людей с ума. За два месяца до описываемого дня я
отправил на базу Аплавник механика, совершенно спятив-
шего молодого человека. Он потерял всякий контакт с
последней тенью реальности. Это с ним сделал ветер.

В ту ночь его погребальная песнь то нарастала, то
затихала на низких регистрах с такой интенсивностью,
какую мне- редко приходилось слышать. Пальцы ветра
трогали туго натянутые растяжки радиоантенны и метеоро-
логических будок, сопровождая свистом неземную музыку.
Но у меня не было никакого настроения слушать музыку
ветра. Тем более что потусторонний вой не был самым
сильным звуком на плато в ту ночь.

Рокочущий рев могучих авиационных двигателей нарас-
тал и возвращался с усилением порывов ветра. Он слышал-
ся теперь совсем близко и напоминал прибой на каком-то
далеком берегу. Звук шел с наветренной стороны. Мы
повернулись к нему лицом, увидеть ничего не могли. Небо
было хмурое. Снег не шел. В любое время года обильные
снегопады неизвестны на ледовой шапке Гренландии, но
сейчас в воздухе носились миллионы^ острых, как иглы,
кусочков льда. Они летели из непроглядной тьмы на восток.
В долю секунды забивали защитные очки и впивались,
словно тысяча разъяренных ос, в узкую полоску кожи
лица. Жгучая боль мгновенно исчезала, так как иглы
бесчисленных микроскопических льдинок глубоко проника-
ли в кожу, лишая ее чувствительности. Это анестезирующее
действие, это опасное отсутствие чувствительности мне
слишком хорошо знакомы. Снова я повернулся спиной
к ветру и стал растирать омертвевшую кожу варежками,
пока кровь не разогрела кожу, а потом повыше натянул
снежную маску.

Самолет летел против часовой стрелки, описывая непра-
вильной формы овал, звук моторов слегка затихал, когда
машина заворачивала на север и запад. Через тридцать
секунд звук снова приближался, нарастая подобно громо-
вым раскатам, и уносился на юго-запад, в подветренную
сторону. И вдруг я увидел его. А по тому как Джекстроу
издал заглушенное снежной маской восклицание, я дога-
дался, что и он увидел самолет одновременно со мной.

Машина шла на высоте около полумили — не более
пятисот футов над ледяной поверхностью. Всего пять
секунд самолет оставался вчполе зрения, но я почувствовал,
как у меня пересохло во рту и учащенно забилось сердце.
Это не был ни стратегический бомбардировщик, ни метео-
рологический самолет из Тул, команды которых прекрасно
обучены суровому искусству спасения в арктических усло-
виях. Длинная цепочка ярко освещенных окон могла при
надлежать только трансатлантическому или транспотяоно
му лайнеру.

— Вы видели, доктор Мейзон9 Снежная маска
Джекстроу была возле моего уха.

Видел.

Я думал не о самолете, вновь растворившемся в снеж-
ной мгле, а о пассажирах. Господи, как много пассажиров!
Пятьдесят, семьдесят? Они сидят сейчас в уюте и тепле,
в безопасности герметической кабины с искусственной
температурой в плюс 70° по Фаренгейту. Потом самолет
рухнет со страшным душераздирающим скрежетом, от
которого заноют зубы. Тонкую металлическую оболочку
распорет во всю длину, и волна холода — на НО ниже
температуры кабины — заполнит самолет. И эта волна по-
глотит всех: живых и оглушенных раненых и умираю-
щих — всех, кто будет сидеть или лежать среди обломков,
среди вырванных из пола кресел, всех, одетых лишь в
легкие платья и костюмы.

Самолет совершил полный круг и вновь возвратился. На
этот раз он был еще к нам ближе и снизился футов на сто
Он явно терял скорость. Делал миль 120—130. Даже я, не
знаток авиации, понимал, как опасна малая скорость для
самолета подобных размеров, летящего слишком низко над
землей. Но сейчас не время было думать об этом.

Нужно спешить. Спешить, отчаянно спешить, не меш-
кая ни минуты.

Лайнер уже собирался поворачивать на восток, чтобы
опять исчезнуть во мраке, мы уже теряли его из виду
Вдруг темноту прорезали два огня: направленный вперед
узкий мощный луч, сверкающий, искрящийся миллионами
ярких блестящих точек, когда в него попадали ледяные
кристаллы; другой — более широкий, направленный вни*
и немного вперед, овальный круг, от которого двигался по
смерзшемуся снегу подобно мерцающему огоньку Я ixea
тил Джекстроу за руку и приблизил лицо к его лицу

— Он будет приземляться. Ищет место для посадки
Ступай к собакам, поставь их в упряжку. Я скоро вернусь

— У нас был трактор, но лишь господу богу известно,
сколько времени потребовалось бы на то, чтобы завести
его в такую ночь.

Джекстроу кивнул, шагнул в сторону и растворился во
тьме. Я тоже повернулся, выругался, налетев лицом на
решетчатую стенку метеорологической будки, потом прыг-
нул на крышку люка и, не утруждая себя лестничными

Q Маклин, т I

25
ступеньками, на спине и на руках съехал в кабину. Джосс,
уже полностью облаченный в меха, с откинутым капюшо-
ном парки, вылезал в противоположном конце кабины из
туннеля для продуктов и топлива. Руки его были заняты
снаряжением.

— Хватай все теплые вещи, какие найдешь, Джосс,—
быстро сказал я ему, стараясь думать так же быстро
и связно, как говорил.— Спальные мешки, одеяла, лишние
куртки, рубашки. Неважно, чьи. Запихни все в мешки.

— Они будут садиться, сэр? — Ужас, любопытство,
ожидание отразились на его лице, худом, темном и ум-
ном.— Вы действительно так считаете?

— Они попытаются это сделать. Что там у тебя?

— Пара пиреновых гранат.— Он свалил груз возле
печки.— Надеюсь, они не замерзли.

— Молодец. И еще надо бы взять огнетушители с
трактора, топоры, ломы, палки, рулетку. Ради бога, не
забудь про рулетку. И батарею для прожектора. Хоро-
шенько заверки ее.

Здорово помогут эти крошечные огнетушители, подумал
я, если загорятся сотни галлонов горючего.

— Бинты?

— Не надо. При семидесяти градусах кровь замерзает.
Рана на морозе затягивается быстрее, чем от любых меди-
каментов. Лучше принеси сумку с морфием. Вода в ведрах
имеется?

— Доверху. Но скорее лед, чем вода.

— Поставь ведра на печку. Когда будешь уходить, не
забудь выключить печку и обе лампы.— Мы, которые могли
выжить в Арктике лишь благодаря огню, боялись его
больше всего.— Свали все возле метеорологической будки.

Когда я вернулся к Джекстроу, тот работал при туск-
лом свете фонаря возле прикрытия из снеговых стенок,
пустых ящиков и старого тракторного брезента. Прикрытие
сооружали у большого сугроба, чтобы хоть как-то оградить
собак от ветра и стужи. Джекстроу стоял в середине
мечущейся своры рычащих и лающих собак. Он уже спу-
стил четырех с привязи и прищелкнул их упряжки к
постромкам саней.

— Как дела? — закричал я.

— Хорошо.— Я ощутил за его снежной маской кривую
улыбку.— Почти все спали, когда я пришел. Да и Бальто
здорово помогает. Он всегда раздражен, когда его будят не
вовремя.

Бальто — вожак стаи у Джекстроу. Огромная собака
весом в девяносто фунтов — наполовину волк, наполовину
сибирская лайка. Вожак носил имя и был прямым потом-
ком знаменитой собаки, совершившей поход с Амундсеном.
Позднее его предок, в ужасную зиму 1925 года, с ослепшим
погонщиком провел упряжку сквозь сильные бураны и
страшный холод, чтобы доставить спасительный антиток-
син в охваченный эпидемией дифтерии город Ном на
Аляске. Бальто был таким же: сильным, умным, безгранич-
но преданным хозяину, что, впрочем, не мешало ему пока-
зывать время от времени свои волчьи клыки. Как и все
хорошие вожаки, он безжалостно расправлялся со своими
товарищами по упряжке, поддерживая таким образом твер-
дый порядок. Бальто как раз и демонстрировал свой авто-
ритет сторонника жесткой дисциплины: рычал, толкался
и совсем не нежно кусал тех, кто отказывался подчиниться
или был слишком медлительным. Он подавлял сопротивле-
ние в самом зародыше.

— Значит, справишься без меня? Тогда принесу-ка
я прожектор.— Я направился к высокому сугробу, неясно
видневшемуся западнее нашей кабины, потом остановился
и прислушался: ни звука. Ничего, кроме низкого стона
ветра и вечно дребезжащих чашек анемометра. Пришлось
вернуться к Джекстроу, закрывая лицо руками от режуще^
го ветра.— Самолет! Ты слышишь самолет, Джекстроу?

Джекстроу выпрямился, откинул капюшон парки и за-
стыл, приложив к ушам обе руки. Потом отрицательно
покачал головой и натянул капюшон.

— О, господи! — Я посмотрел на него вопроситель-
но.— Может, они уже разбились?

Снова отрицательное покачивание головы.

— Но ведь их не слышно? — настаивал я.— Впрочем,
в такую ночь не услышишь ни звука, если даже лайнер
грохнется в полумиле от нас по ветру.

— Я бы почувствовал, доктор Мейзон.

Вместо ответа я удовлетворенно кивнул. Конечно, он
прав. Замерзшая поверхность этой мертвой земли переда-
вала вибрацию, как камертон. В прошлом июле за семьде-
сят миль от побережья мы отчетливо услышали, вернее —
ощутили, вибрацию ледовой шапки, когда от ледника
в высокогорной долине откололся айсберг и опрокинулся
в фиорд... Возможно, пилот потерял ориентировку. Может
быть, он описывает более широкий круг, чтобы снова найти
наши огни. По крайней мере, еще оставалась надежда...

Я торопливо направился туда, где вплотную к вырублен-
ной из плотного снега стене стоял накрытый брезентом
трактор. В две минуты расчистил с одного края снежный
занос и проскользнул под брезент. Нечего и пытаться снять
его, потому что масло, которым он пропитан, смерзлось.
Брезент треснет, разломится, стоит лишь чуть его тронуть.

Прожектор крепился на капоте двумя барашковыми
гайками и легко снимался при надобности. Однако в этих
широтах гайки замерзали, побывав на морозе даже самый
короткий срок. Обычно мы делали так: снимали рукавицу
и рукой в варежке согревали гайку, пока она не расширя-
лась настолько, что легко откручивалась. Но сейчас време-
ни не было. Я взял гаечный ключ из инструментального
ящика, стукнул им по стальным шпилькам болтов, и те
отвалились, словно сделанные из самого дешевого чугу-
на,— сталь на этом страшном холоде становилась хрупкой.

Я выбрался из-под брезента с прожектором под мыш-
кой, а когда выпрямился, то снова услышал рев авиацион-
ных двигателей быстро приближающегося самолета. Звук
был где-то рядом и совсем низко. Но я не стал терять
времени. Пригнув голову от ветра и колючих летящих
льдинок, ослепленный ими, интуитивно нашел обратный
путь к люку кабины и все же прошел бы мимо, не остано-
ви меня крепкая рука Джекстроу. Он и Джосс грузили
и привязывали к нартам снаряжение. Когда я принялся
помогать им, над головой что-то зашипело, затрещало
и осветило окружающее ослепительным светом, резко обо-
значившим границу белого и черного: замерзшего снега
и непроницаемой тьмы. Я абсолютно выпустил из виду,
что, выключив свет в нашей кабине, мы лишили пилота
ориентира. Джосс вспомнил про это и зажег магниевый
осветительный патрон в метеорологической будке.

Мы дружно повернулись на. звук вновь появившегося
самолета. Тут же стало ясно, почему мы его не видели и не
слышали. Пилот проделал фигуру в виде восьмерки и затем
уже снова пошел на посадочный круг. Он летел теперь
с востока на запад на высоте менее двухсот метров. С еще
не выпущенными шасси самолет несся подобием чудовищ-
ной птицы в каких-то двухстах футах от нас. Огни на
крыльях погашены, а два луча фантастически сияли во
тьме насыщенного льдом воздуха. Овальные круги лучей то
смыкались, становясь очень яркими и перемещаясь по
снегу рядом, то увеличивались в размере, теряя свою
яркость. Вдруг они скользнули влево, самолет сделал рез-
кий правый вираж и повернул по часовой стрелке на север.
Теперь я знал, что задумал пилот. Мои руки в варежках
и рукавицах беспомощно сжались в кулаки. Но чем я мрг
помочь ему?

— Антенна! Идем по тени от антенны,— приказал я,
нагнулся и дал саням первый толчок, когда Джекстроу
закричал на Бальто.

Джосс шел возле. Наши головы почти соприка-
сались.	,

— Что происходит? Почему мы...

— Все-таки пилот решил садиться. Я в этом уверен.
Курсом на север.

— На север?! — Даже снежная маска не могла заглу-
шить страха в голосе Джосса.— Он разобьется. Он разобь-
ет всех пассажиров. Торосы...

Земля на северо-востоке в трещинах, неровная, а лед по
какой-то причуде природы поднялся, образовав гряду не-
больших, футов десять — пятнадцать высотой, бугров,
единственных на сотню миль окрест.

— Знаю,— крикнул я сквозь ветер.— Но пилот все
равно это сделает. Посадит самолет на брюхо, не выпуская
шасси. Он развернулся, чтобы сесть против ветра, погасив
до минимума скорость.

— Но ведь ему лучше приземлиться на юг, по ветру.—
В голосе Джосса звучало отчаяние.— Там земля ровная,
как биллиардный стол.

— Конечно, но так не будет.— Приходилось кричать,
чтобы меня было слышно за ветром.— Пилот совсем не так
глуп. Он знает, если приземлиться по ветру даже на сто
ярдов от нас, то шансов найти наши огни, нашу кабину
в такую погоду просто не существует. Он должен призем-
литься против ветра. Просто должен. Вынужден.

Мы долго молчали. Шли, спотыкаясь, почти до пояса
согнувшись вперед под напором ледяного ветра. Затем
Джосс снова подвинулся ближе.

— Может быть, он увидит торосы вовремя. Может
быть, сумеет...

— Он их не сможет увидеть,— коротко ответил я,—
в такой обстановке наверняка не видно даже на сто ярдов
вперед.

Утолщенная инеем почти в полсотню раз радиоантенна
клонилась на ветру и раскачивалась, как маятник, между
двумя парами поддерживающих ее четырнадцати футовых
шестов. Тень от нее тянулась почти на 250 футов к северу.
Мы шли вдоль тени, вслепую ощупывая дорогу, и были уже
в самом конце ее, когда рев моторов вдруг усилился
и достиг оглушительного крещендо. Я крикнул и плашмя
бросился в снег. Когда падал, огромная тень самолета
пронеслась прямо над головой. Мог бы поклясться, что
вытянутая рука дотянется до него. Но, должно быть,
самолет прошел выше нас ярдов на десять: шесты антены,
как потом выяснилось, не повредило.

Я тут же вскочил, чтобы определить направление исче-
зающего самолета, но был сбит с ног воздушной волной от
четырех могучих пропеллеров и беспомощно покатился по
твердому насту. Мне удалось остановиться только в двадца-
ти футах от того места, где упал. Ругаясь, потирая ушиб-
ленные места, поднялся, пошел на лай и вой собак, находя-
щихся в пароксизме страха и возбуждения. Потом внезап-
но остановился и замер. Двигатели, сразу все четыре,
умолкли. Это означало одно: самолет вот-вот коснется
земли.

Я ощутил ногами, как ледяной покров сильно задрожал.
Это не просто посадка самолета на брюхо. Летчик наверня-
ка недооценил высоту и направил машину вниз с силой,
способной смять и разбить фюзеляж.

Я растянулся на замерзшем снегу, прижался ухом
к «земле» и наполовину услышал, наполовину почувствовал
нечто вроде шипения и тряски, которые могли исходить
лишь от трения об лед фюзеляжа, несомненно смятого,
растерзанного. Это продолжалось секунд шесть или во-
семь... Затем земля содрогнулась. Гораздо сильнее, нежели
в первый раз. Я отчетливо различил новый звук, заглушив-
ший завывание ветра, а следом — страшный визг металла,
который выворачивают и коверкают. А потом — внезапная
тишина.* Спокойная, глубокая, зловещая.

С трудом я поднялся на ноги. И тут только обнаружил,
что потерял снежную маску, пока катился по земле. Выта-
щил из-под парки фонарь (всегда держу его там, ибо даже
сухая батарея может замерзнуть наглухо при очень низкой
температуре) и посветил вокруг. Но маски так и не нашел.
Ветер наверняка угнал ее ярдов на сто от меня. Неприят-
ный случай. Не хотелось думать о том, каким будет мое
лицо по возвращении в кабину.

Когда я присоединился к Джоссу и Джекстроу, те
успокаивали собак.

— Все в порядке, сэр? — спросил Джосс, подойдя по-
ближе.— Господи! Да вы потеряли маску!

— Да. Неважно это.— Но это было как раз очень
важно, ибо я чувствовал жжение в горле и легких при
каждом вдохе.— Вы заметили направление?

' — Приблизительно... Я бы сказал, прямо к востоку.
— Джекстроу?

— Немного севернее, думаю.— Он вытянул руку и ука-
зал туда, откуда дул ветер.

— Пойдем на восток.— Кому-то надо же принять ре-
шение. Кто-то должен оказаться неправым,* и почему бы
таким человеком не быть мне? — Идем на восток, Джосс.
На сколько хватит рулетки?

— На четыреста ярдов. Или около этого.

— Ладно. Четыреста ярдов на восток, а после прямо на
север. Самолет наверняка оставил следы на снегу. Если нам
повезет, мы на них наткнемся. Молитесь, чтобы он призем-
лился не далее четырехсот ярдов отсюда.

Я привязал конец полотна рулетки к антенному шест\
отколов плоские острые ледышки странные нарой гы
кристаллов инея, расположенные почти горизонтально, пс
направлению ветра. От этого полотна рулетки зависели
наши жизни. Без него в эту темную и ветреную арктичес-
кую ночь нам никогда не найти дороги обратно к антенне и,
соответственно, к нашей кабине. В такую стужу снег,
покрытый инеем, спрессовался в твердый, как железо,
зернистый лед, почти не отличающийся от обычного. На
нем увидишь разве только отпечатки гусениц пятитонного
трактора. Так что отыскать обратную дорогу только по
своим следам невозможно. Мы тронулись в путь.

Ветер дул почти в лицо, чуть слева. Я шел впереди За
мной — Джекстроу с собаками. Процессию замыкал
Джосс, который разматывал рулетку, преодолевая сопро-
тивление возвратной пружины.

Без маски этот слепящий, вызывающий удушье ледяной
ветер стал для меня настоящим кошмаром, утонченной
пыткой. Жжение в горле сменялось болью замерзающего
лица. Холод сдавливал мозг. Душил кашель от студеного
воздуха, хотя я пытался прикрывать нос и рот перчаткой
и дышать мелкими глотками, чтобы не застудить легкие

Самое скверное, что так дышать было просто невозмож
но. Ведь мы бежали. Бежали быстро, как только позволяли
скользкий лед и наша громоздкая меховая одежда Но для
неимеющих этой одежды людей при такой температуре
и таком ледяном ветре вопрос жизни и смерти был просто
вопросом скорости, зависел от времени пребывания на
воздухе. Возможно, самолет разбился или разломился на
двое, а пассажиров выбросило на лед. Конечно, если тако
вые остались в живых... Они умрут через пять минут на
морозе, коли их не настигла немедленная смерть от разры
ва сердца, не сумевшего приспособиться к разнице темпе
ратуры более чем на сотню градусов по Фаренгейту. Но
возможно, все они заперты в самолете и медленно замерза-
ют. Как тогда вытащить их оттуда? Как их перевезти
в нашу кабину? Только первые несколько человек, которых
мы возьмем, могут надеяться на спасение. А если даже мы
перевезем всех, то чем их кормить? Ведь наши припасы
уже изрядно истощились. И, боже мой, где мы всех
разместим?!

Джекстроу окликнул меня так внезапно, что я спотк-
нулся и чуть не упал. Я обернулся. Подбежал Джосс.

— Кончилась рулетка? — догадался я.

Он кивнул, посветил фонариком мне в лицо.

— У вас нос и щека отморожены.

Скинув рукавицы, я принялся растирать лицо варежка-
ми, пока вновь не почувствовал болезненную пульсацию
крови. Потом взял старую шерстяную фуфайку, которую
Джекстроу вытащили из мешка, и обмотал ею лицо. Это
почти не помогало, но было все же лучше, чем ничего.

Мы двинулись дальше. Теперь прямо на север. Ветер
дул справа... Оставалось надеяться, что ветер в ближайшее
время не изменит направления. Фонари слабо освещали
дорогу. Мы задерживались через каждые пятнадцать —
двадцать футов, чтобы вонзить заостренную бамбуковую
палку в мёрзлую «землю». Прошли пятьдесят ярдов, ничего
не обнаружив. Я стал подумывать, что надо бы взять
немного западнее. Стал размышлять о том, что предпри-
нять, но тут внезапно наткнулся на углубление восемнадца-
ти дюймов, не меньше, и шириной футов в десять.

Имея один шанс из сотни, мы вышли на то самое место,
где самолет коснулся земли. Или разбился о землю, если
размер борозды мог что-нибудь предсказать. Налево, на
запад, земля была ровная, нетронутая. Десять футов в
сторону — и мы бы прошли мимо. С восточной стороны
углубление становилось мельче. На гладкой поверхности
виднелись две крупные борозды: словно землю пропахали
два гигантских плуга. Наверняка нижняя часть фюзеляжа
разбилась от удара. Можно было бы поверить в чудо,
окажись все не так. Несколько дальше, справа, в снегу
различались еще две параллельные мелкие борозды от
вращающихся пропеллеров: вероятно, в момент приземле-
ния самолет накренился на правое крыло.

Рассмотреть все не представляло труда — стоило опи-
сать фонарем полукруг. Я крикнул Джоссу, чтобы он взял
связку палок и укрепил на них ленту рулетки, ведущей
к антенне: очень быстро борозду может бесследно занести.
Потом Джосс нас нагонит. Я повернулся и побежал вслед
за Джекстроу, которой погнал собак вперед, на восток, по
пути, проложенному потерпевшим аварию самолетом.

Ветер дул сильнее прежнего. Он нес с собой плотную
стену снега и льда, которая уменьшала нашу скорость» Мы
шли, сильно наклоняясь вперед, пошатываясь, с трудом
сохраняя равновесие. Двести ярдов. Триста. Через четверть
мили мы обнаружили его.

Самолет развернуло на девяносто градусов. В тусклом
свете фонарика он стоял ровно и казался высоким и
длинным, хотя фюзеляж лежал прямо на «земле». Несмот-
ря на огромные размеры было в лайнере нечто роковое. Он
выглянул покинутым, брошенным. Конечно, это было лишь
мое впечатление: знать, что этот поверженный великан
навсегда останется здесь...

Я не слышал ничего и не замечал ни одного движения.
Высоко над головой, за одним из иллюминаторов кабины,
мне почудился слабый синий свет, а кроме этого — ника-
ких признаков жизни.

Глава 2

ПОНЕДЕЛЬНИК
С часу до двух по полуночи

Самые большие наши опасения оказались беспочвенны-
ми: не было никаких признаков пожара. Ни отблесков
пламени, ни потрескивания огня мы не видели. Однако
вероятность того, что -где-то внутри фюзеляжа и крыльев
сейчас ползет маленький язычок пламени в поисках масла
или бензина, которые помогли бы ему вспыхнуть, начать
свою разрушительную работу,— подобная вероятность еще
оставалась. А гфи таком ветре огонь ничем не остановить.
Но вряд ли сейчас нам стоило об этом волноваться: пилот,
у которого хватило хладнокровия выключить зажигание,
едва ли мог забыть о главном — о том, что необходимо
прежде всего перекрыть бензопровод..

Джекстроу подключил прожектор к сухой батарее и
протянул мне. Я нажал выключатель — тьму прорезал уз-
кий медный луч, бивший при нормальных условиях на
расстояние в шестьсот ярдов. Я повел лучом вправо,- потом
медленно направил его вперед.

Разобрать первоначальную окраску самолета уже ста-
ло невозможно. Фюзеляж покрылся слоем тонкого льда
с инеем, слепившим глаза и отражавшим свет, как хроми-
рованное зеркало. Хвостовая часть лайнера полностью
уцелела. Половина фюзеляжа также оказалась неповреж-
денной, а другую половину смяло и разбило снизу. Левое
крыло задралось вверх градусов на пятьдесят от своего
нормального положения. Самолет стоял не так уж и ровно,
как мне сначала показалось. Крыло загораживало обзор
передней части, но над крылом по направлению к хвосту
я вдруг увидел буквы и на миг забыл о необходимости
срочно оказать помощь находящимся внутри. Я ошелом-
ленно замер, не отводя луча от этой надписи.

Под покровом льда ясно виднелась большая четкая
строка букв: «ВОАС». ВОАС! Что делать лайнеру этой
компании в нашей части света? Я знал, что компании SAS
и KLM обслуживают трансарктические рейсы из Копенга-
гена и Амстердама в Виннипег, Лос-Анджелес и Ванкувер
через Зендерштремфиорд. Их трасса — в полутора часах
полета к юго-западу от западного побережья Гренландии,
прямо по северному полярному кругу. Абсолютно уверен,
что компания Пан Америкен и Транс Уорлд совершали
взаимные полеты по этим же маршрутам. Существовала
вероятность того, что погодные условия заставят один из
самолетов этих компаний далеко отклониться от курса. Это
объясняло бы присутствие его здесь. Но если я что-то знал
о ВОАС, то необходимо сделать вывод: подобное просто
представить невозможно.

— Вот она, дверь, доктор Мейзон.— Джекстроу схва-
тил меня за руку и указал на большую овальную дверь,
нижняя точка которой находилась на уровне наших глаз.
Этим он вывел меня из задумчивости.— Попробуем?

Звякнули два лома, снятые с саней. Я установил про-
жектор на снегу, взял лом и просунул его под овальную
дверь Плоский конец лома легко вошел между дверью
и фюзеляжем. Джекстроу сделал то же самое. Мы дружно
нажали, потом навалились, повисли на ломах, оторвавшись
ногами от земли, но дверь не поддавалась. Чтобы увеличить
силу, мы решили действовать одним ломом и на этот раз
почувствовали сдвиг. Однако оказалось, что поддается не
дверь, а наш рычаг. С треском, подобным пистолетному
выстрелу, лом сломался в шести дюймах от конца,— ме-
талл стал на морозе хрупким,— и мы оба «приземлились»
на спину.

Даже полное мое незнание авиационной техники не
было в данном случае оправданием. Я выругал себя за
глупость и за потерю драгоценного времени. Мы пытались
открыть массивную дверь, запертую изнутри мощными
засовами, способными выдержать наружное давление во
много тысяч фунтов. Я схватил прожектор и батарею,
нырнул под нависшую над землей хвостовую часть и
перешел на другую сторону самолета, где вновь ощутил Всю
силу ледяного ветра. Двинулся вперед, добрался до правого

крыла. ,

Конец крыла утонул в снегу. Лопасти винтов были
согнуты назад под прямым углом. Возможно, удастся
взобраться по крылу к фюзеляжу и выбить одно из окон
кабины. Но после нескольких безуспешных попыток вска-
рабкаться на скользкое, покрытое льдом крыло я отказался
от этой затеи. К тому же весьма сомнительно, что уда-
лось бы разбить окно: как и дверь, окна были рассчитаны
на большие давления и успешно их выдерживали.

Спотыкаясь и скользя, мы обежали вокруг крыла и
увидели ледяной торос, прервавший путь самолета по зем-
ле. Пятнадцати футов в высоту и футов двадцать в основа-
нии, он находился на стыке носовой части фюзеляжа

и крыла.

Самолет наткнулся на ледяной столб правой стороной

кабины: стекла выбиты, листы об:

пш

вки фюзеляжа разош-

лись и отогнулись назад на шесть или семь футов. Не
хотелось и думать о судьбе пилота, сидевшего в этой части
кабины. Однако теперь мы действительно обнаружили вход

внутрь.

Я установил прожектор так, чтобы луч освещал разби-
тую кабину, прикинул расстояние до нижней рамы окна —
должно быть, полных девять футов — и прыгнул. Руки

в рукавицах крепко ухатились за раму, но сразу стали
соскальзывать, так как и она покрылась льдом. Я пытался
ухватиться рукой за вертикальную планку, чтобы удер-

жаться на весу, но наткнулся на толстое стекло с двух
сторон: обзорные окна не выбило полностью. Я бы сорвал-
ся, но подошел Джекстроу и поддержал меня. Стоя коле-
нями на его плечах и держа в руке топор, я меньше чем за
десять минут выбил остававшиеся целыми стекла. Стекло,
вязкий перспекс, оказалось чрезвычайно твердым.

Когда я наконец с трудом влез в узкое окно, ноги мои
опустились на мертвеца. Нащупал под паркой фонарь,

вытащил его, включил на несколько секунд и сразу выклю-

чил. Это был второй пилот. На него обру

лась вся мощь

удара. Его раздавило. Он сидел, зажатый между креслом

и изогнутыми, поломанными частями того, что когда-то
было рычагами управления и приборной доской. С тех пор
как меня вызвали однажды на место столкновения мото-
циклиста с тяжелым грузовиком, я не встречал таких
страшных ранений у человека. Если живые и раненые
в самолете должны что-то увидеть, так только не это.

Я повернулся и выглянул из окна. Джекстроу стоял
прямо подо мной. Он взглянул вверх, прикрывая глаза
рукой, чтобы защитить их от летящих частиц льда.

— Принеси одеяло! — крикнул я.— А лучше давай
весь мешок да сумку с морфием прихвати. И сам сюда
лезь.

Он вернулся через двадцать секунд. Я втащил в кабину
мешок и сумку, сложил все на вспученном полу, а потом
протянул руку, чтобы помочь Джекстроу. Но в этом уже не
было необходимости. Атлетизм не присущ плотным и
приземистым жителям Гренландии, но Джекстроу был
самым способным и проворным человеком, которого я
когда-либо встречал. Он подпрыгнул, ухватился левой ру-
кой за нижний край окна, а правой — за центральную
планку й закинул ноги и тело в кабину самолета с такой
легкостью, словно занимался этим всю жизнь.

Я дал ему фонарь, покопался в мешке, вытащил одеяло,
накрыл мертвого пилота, заткнул концы за изогнутый
и изломанный металл, чтобы одеяло не сдуло ледяным
ветром, Свободно гулявшим по разбитой кабине.

— Хорошее одеяло пропало,— пробормотал я,— но,
согласись, это не очень приятное зрелище.

— Да, глядеть на все это не очень приятно,— согласил-
ся Джекстроу, произнося слова без всякого выражения.—
А как с этим?

Я глянул на левую, абсолютно целую сторону кабины.
Первый пилот сидел пристегнутый ремнями к креслу,
подавшись головой к ветровому стеклу. Я стащил с правой
руки рукавицу, шерстяную варежку и шелковую перчатку,
дотронулся до его лба. Мы были на этом ужасном холоде
уже более пятнадцати минут, и я мог поклясться, что
холоднее моей руки ничего не бывает. Но, оказывается,
был неправ. Я снова надел все на руку и пошел прочь,
больше не оглядываясь на пилота. В эту ночь я не собирал-
ся производить вскрытие.

Потом мы нашли радиста. Он полусидел, полулежал,
привалившись к передней переборке своей конуры. Его,
наверное, бросило во время удара: пальцы крепко сжимали
ручку панели рации, вырванную из передатчика. Похоже,
передатчик этот никогда ничего уже не передаст.

На переборке, за головой радиста, тускло блестела
в свете фонаря кровь. Я наклонился над потерявшим со-
знание человеком,— видел, что он еще дышит,— снова
снял перчатки и осторожно провел пальцем по его затылку.
Так же осторожно убрал их. Какого черта, подумал я
отчасти с беспомощностью, отчасти с яростью. Какого
черта делать операцию человеку с проломленным затыл-
ком. Ни гроша не дал бы за то, что в таком состоянии
у него имеется хоть один шанс, даже в лучшей больнице
Лондона. Если его спасут, он на всю жизнь останется
слепым: центр зрения, должно быть, полностью поврежден.
Пощупал пульс — учащенный, слабый, неровный. С сожа-
лением и душевной слабостью я подумал о том, что
вряд ли радиста можно спасти. Если он выдержит все
неизбежные грубые толчки, когда его будут вытаскивать из
самолета, а потом и путешествие в нашу кабину при таком
ледяном ветре, то это окажется настоящим чудом. Он
вряд ли придет в сознание, но на всякий случай я сделал
ему укол морфия. Мы пристроили шею и голову пострадав-
шего поудобнее, укрыли его одеялом и пошли дальше.

Сразу за радиорубкой открылось длинное узкое поме-
щение, занимающее две трети ширины самолета. Пара
кресел и откидная койка — помещение отдыха для коман-
ды. Съежившаяся на полу фигура человека без пиджака
красноречиво свидетельствовала, что отдыхающий был за-
стигнул врасплох.

В буфетной мы обнаружили стюардессу. Она лежала на
левом боку, на полу. Черные распущенные волосы закрыва-
ли ее лицо. Она тихо стонала, но это не был стон боли.
Пульс оказался достаточно ровным, только учащенным.
Джекстроу наклонился над ней.

— Поднять ее, доктор Мейзон?

— Нет,— отрицательно качнул я головой,— она прихо-
дит в себя. Если у нее что-нибудь повреждено, скажет нам
сама. Накрой одеялом, и пусть лежит. Наверняка кто-то
больше нее нуждается в нашей помощи.

Ведущая в главный пассажирский салон дверь была
заперта. По крайней мере, так казалось. Обычно эту дверь
не замыкают, однако вполне возможно, что ее заклинило от
удара во время приземления. Мы отступили назад а потом
дружно навалились на дверь. Совсем неожиданно она
поддалась на три или четыре дюйма, и в тот же момент мы
услышали с другой стороны громкий крик боли.

— Осторожно! — предупредил я, но Джекстроу уже
отступил назад. Я повысил голос: — Эй, там, отойдите от
двери. Мы хотим войти.
Мы услышали за дверью бессмысленное бормотание,
тикий стон и шарканье ног, словно там кто-то пытался
подняться на ноги. Потом дверь открылась, и мы быстро
прошли вперед.

Поток теплого воздуха ударил нам в лицо. Я судорож-
но раскрыл рот и ощутил минутную слабость. Казалось,
ноги вот-вот не выдержат моего веса. Впрочем, я очень
скоро пришел в себя и захлопнул дверь. Когда арктический
холод так промораживает тонкий металл фюзеляжа, тепло
здесь сохранится недолго, независимо от эффективности
изоляции кабины. Но пока оно держится, продляет минуты
спасения тем, кто еще жив. Я повернулся к Джекстроу, не
обращая внимания на человека, который придерживался
одной рукой за кресло, чтобы устоять на ногах, а другой —
за окровавленный лоб.

— Внеси стюардессу сюда. Используем эту возмож-
ность. У нас их не так уж много. Ей будет гораздо лучше
здесь. Укрой ее одеялом радиста, но только не трогай его.

Джекстроу кивнул и вышел. Я повернулся к человеку,
который покачивался в проходе между кресел. Большой
смуглой широкой рукой, поросшей с тыльной стороны
черными волосами, он машинально размазывал кровь на
лбу. Человек некоторое время смотрел на меня, потом
с бессмысленным видом уставился на кровь, капающую на
ярко-красный галстук и синюю рубашку, которые так
странно сочетались с его светло-серым габардиновым кос-
тюмом. Он крепко зажмурился и потряс головой.

— Извините, что задаю неизбежный вопрос.— У него
был спокойный глубокий, хорошо'контролируемый голос.—
Но... что произошло?

— Вы потерпели аварию,— коротко ответил я и спро-
сил в свою очередь: — Что вы помните?

— Ничего. Я ударился и потерял сознание.

— Вы ударились о дверь.— Я показал пятна крови
позади себя.— С вами ничего страшного.

Я уже потерял к нему всякий интерес и смотрел вдоль
кабины, ожидая увидеть большинство кресел вывернутыми
из пола. Но все они стояли, как и должны стоять: три
кресла слева от меня и два справа. Сиденья в передней
половине салона повернуты назад, а в • задней — вперед.
Более того, я ожидал увидеть людей раненых, изуродован-
ных, стонущих, лежащих в беспорядке между кресел и
в проходе, однако большой пассажирский салон оказался
полупустым. Не слышалось ни звука. Впрочем, это было не
совсем так.
Кроме стоящего рядом со мной человека, здесь было
еще девять пассажиров. Двое мужчин лежали в передней
части салона. Один из них — большой, широкоплечий, с
темными курчавыми волосами — опирался на локоть и
озирался, озадаченно хмуря брови. Рядом с ним лежал на
боку маленький человечек, гораздо старше первого. Я уви-
дел лишь несколько прядей черных волос, прилипших
к лысой голове. На человечке был шерстяной шотландский
пуловер, который был ему велик на несколько размеров,
и самый кричащий клетчатый галстук, который я когда-ли-
бо имел несчастье видеть. Эти, по-видимому, сидели рядом
в креслах левой стороны. Их выбросило оттуда, когда
самолет наткнулся на торос и внезапно накренился в
сторону.

Чуть дальше, также слева, сидел еще один человек.
Меня удивило, что его не выбросило из кресла. Он не спал
и был в полном сознании. Сидел прямо, упершись ногами
в пол и держась обеими руками за столик, прикрепленный
к спинке переднего кресла. В свете фонаря я различил
напряженные сухожилия его тонких холеных рук и побе-
левшие от напряжения косточки суставов на пальцах. Я по-
вел лучом повыше и увидел плотно прилегающий белый
крахмальный воротник священнической сутаны.

_— Все в порядке, преподобный отец,— успокоил я его.
Снова terra fermo \ и дальше пути нет.

Он промолчал, только посмотрел на меня через очки без
оправы, и я оставил его в покое. Кажется, он тоже не

пострадал.

Справа, в передней части самолета, сидели четверо —

каждый в кресле у окна. Два мужчины и две женщины.

Одна из женщин, довольно пожилая, с таким обилием

косметики на лице, с такими крашенными и завитыми
у дорогого парикмахера волосами, что я не угадал бы ее
истинный возраст никогда в жизни, разве только с ошибкой
на десяток лет. Ее лицо показалось мне смутно знакомым.
Взгляд ее блуждал и был совершенно неосмысленным, как
у человека, не понимающего, что произошло. Подобным
образом вела себя и другая женщина, в следующем кресле.
Эта имела еще более респектабельный вид. В своем доро-
гом норковом манто, предусмотрительно распахнутом на
плечах, чтобы показать простое зеленое платье джерси,
которое, как я подумал тогда, стоило целое состояние. На
вид ей было около двадцати пяти лет. Белые волосы,

1 Твердая земля (лат,).
серые глаза и прекрасные черты лица. Она могла бы
считаться одной из самых красивых женщин, каких я
когда-либо встречал, если бы не чересчур полный и над-
менный рот. Наверняка она старается скрыть свою надмен-
ность, когда окончательно просыпается, с неприязнью
подумалось мне. Но в тот момент она еще не совсем
очнулась. Никто из них полностью не был в норме. Все
вели себя так, словно их внезапно вытащили из глубин
изнуряющего сна.

Еще более сонными оказались двое мужчин впереди.
Один — большой, дородный, румяный, лет пятидесяти пя-
ти, с блестящими седыми волосами и густыми усами,
словно сошедший с карикатуры на полковника-южанина.
Другой — худой, пожилой человек с массивными чертами
лица, но еврейского происхождения.

Пока не так уж плохо, с облегчением подумал я. Восемь
человек, и только один разбил себе лоб. Убедительный
довод, если таковой когда-нибудь понадобится, подчерк-
нуть полезность того, чтобы все кресла в самолете были
обращены назад. Несомненно, все пассажиры обязаны если
не жизнью, то отсутствием повреждений одному факту:
кресла с высокими спинками смягчили силу удара.

А два пассажира в конце салона служили отличным
доказательством того, чтобы не строить самолеты с обра-
щенными вперед креслами. Я подошел к молодой девушке-
шатенке, лет восемнадцати или двадцати, одетой в плащ
с поясом, она лежала на полу между креслами. Я взял ее
под мышки, чтобы помочь подняться, она зашевелилась
и вскрикнула от боли. Бережно поддерживая девушку,
я усадил ее в кресло.

— Плечо, очень болит плечо.— У нее был тихий хрип-
ловатый голос

— Не удивительно,— я оттянул ворот ее кофточки,—
у вас выбита ключица. Сидите спокойно и придерживайте
левую руку правой... Да, вот так. Я перевяжу вас позже.
Вы не почувствуете боли, обещаю вам.

Она улыбнулась йолузастенчиво, полублагодарно и ни-
чего не ответила. Я оставил ее и направился к самому
последнему ряду кресел самолета. Нагнулся, желая осмот-
реть лежащего человека, но почти сразу же выпрямился:
неестественно вывернутая голова его делала дальнейший
осмотр излишним.

Я вернулся к двери, в которую вошел несколько минут
назад. Все пассажиры уже пришли в себя. Сидели прямо,
£ некоторые с изумлением делали попытки встать. Ясно,
что наполовину готовые вопросы ко мне будут такими же
недоуменными, как и выражение их лиц. Я не стал обра-
щать пока внимания на пассажиров и вопросительно по-
смотрел на Джекстроу, когда тот вместе с Джоссом вошел
в переднюю дверь.

— Стюардесса отказывается идти сюда.— Джекстроу
показал большим пальцем через плечо.— Она пришла в
себя, но не хочет оставлять радиста.

— Она не ранена?

— Думаю, что у нее ушиблена спина, но она не жа-
луется.

Я промолчал и двинулся к главной двери, к той, кото-
рую нам не удалось открыть снаружи. Подумал, что меня
не касается поведение стюардессы, которая решила уде-
лить больше внимания члену команды, а не пассажирам,
хотя последнее входит в прямые ее обязанности. Но все
равно, такое ее поведение казалось чертовски странным.
Странно выглядело и то, что ни на ком из пассажиров не
было привязного ремня. Да и стюардесса, радист и члены
команды в помещении дня отдыха оказались совершенно
неподготовленными, хотя о неизбежности катастрофы им
стало известно наверняка минут за пятнадцать до того, как
она произошла.

Круглая дверная ручка не поворачивалась. Я позвал
Джекстроу. Но и совместные усилия не дали результата.
Дверь безнадежно заклинило. Должно быть, когда самолет
налетел на торос, получился небольшой ударный эффект по
всему фюзеляжу. Если дверь, которую я заметил позади
кабины пилотов, была также заклинена,— а она находи-
лась ближе к месту удара и ее неизбежно должно закли-
нить,— тогда всем придется выбираться из самолета через
окно пилотской кабины. Я вспомнил о радисте, о его
тяжелой травме. Мрачно подумал о том, не будет ли
попытка вытащить его отсюда бесполезным делом.

Когда я захотел отойти от двери, путь мне преградила
фигура седоголового полковника-южанина. Лицо его было
темно-красное, выпуклые глаза светло-голубые, полные
раздражения. Стоит кому-нибудь хорошенько разозлить
его, человека этого можно уверенно записывать в счетную
книгу компании по страхованию жизни, в графу «дебет».

— Что случилось?! Что все это значит, черт побери? —
У него и голос был как у полковника-южанина. Линия
Мейзон — Диксон проходила очень далеко на север от
места его рождения, где бы он ни родился.— Мы призем-
лились? Почему? Чем мы здесь занимаемся? Что за шум
снаружи? И, ради бога, скажите, кто вы Такие?

Представитель большого бизнеса, подумал я. Магнат
с хорошо набитым кошельком и достаточной властью,
чтобы получить отпущение грехов за сверхблагородную
способность к справедливому негодованию. Если у меня
когда-нибудь случатся неприятности в связи с этой истори-
ей, нетрудно догадаться, откуда они придут. Но в данной
ситуации можно найти и какое-то извинение его поведе-
нию. Л как бы вел себя я сам, как себя чувствовал,
если бы вдруг лег спать в трансантлантическом лайнере
и проснулся неожиданно посреди студеной пустыни. По-
среди неизвестности, в которой трое облаченных в меха
людей, скрывающих лица защитными очками и снежными
масками, ходили бы вразвалку по самолетному салону?..

— Вы потерпели аварию,— коротко пояснил я,— мне
не известна причина. Какого дьявола я должен знать? Шум
снаружи — ледяная метель, барабанящая по фюзеляжу.
Что же касается нас, то мы ученые, обслуживающие стан-
цию Международного Геофизического Года. Станция рас-
положена в полумиле отсюда. Мы видели и слышали ваш
самолет и поспешили на помощь.

Я попытался отодвинуть его и пройти, но он не уступал
дороги.

— Одну минуту, если вы не возражаете.— В его голосе
было больше начальственных нот, чем раньше. И странно,
но в руке, которую он положил мне на грудь, чувствовалась
немалая сила.— Полагаю, мы имеем право знать...

— Потом.— Я стряхнул руку. А Джекстроу довершил
работу, толкнув бизнесмена в кресло.— Не надоедайте,
черт побери. Здесь находится смертельно раненный. Он
требует внимания. И немедленного. Мы отвезем его в
безопасное место. Потом вернемся за вами. Держите дверь
плотно закрытой.— Теперь я обращался уже ко всем, но
гневное бормотание седого снова привлекло мое внима-
ние.— А вы, если не заткнете рот и не будете слушать то,
что вам говорят, можете оставаться здесь. Не окажись мы
поблизости, через пару часов вы бы замерзли и стали
тверды, как доска. Будете продолжать?

Я двинулся по проходу. За мной последовал Джекстроу.
Молодой человек, лежавший на полу, уже расположился
в кресле. Он улыбнулся, когда я проходил мимо.

— Так завоевывают влиятельных друзей.— У него был
медленный, несколько протяжный и правильный литера-
274
турный выговор.— Кажется, вы обидели нашего достойно-
го друга...

— Боюсь, что это правда,— подмигнул я, прошел мимо,*
а потом обернулся. Его широкие плечи и большие сильные
руки могут пригодиться.— Как самочувствие?

— Довольно сносное. Прихожу в себя.

— Да, действительно. Вы не выглядели так хорошо
минуту назад.

— Просто оказался в нокауте,— ответил он.— Могу
быть полезен?

— Поэтому и спросил вас о самочувствии,— кивнул я.

— Рад стараться.— Он поднялся и оказался сразу вы-
ше меня.

Маленький человек в кричащем галстуке и шотландском
пуловере взвизгнул, словно щенок, которому наступили на
лапу.

— Осторожно, Джонни! Осторожнее! — Голос был гну-
савый, действующий на нервы, и по нему я сразу узнал
типичного уроженца Бауэри.— Мы взяли ответственность,
мальчик, у нас большие обязательства. Мы можем лишить-
ся связей...

— Спокойно, Солли.— Парень дружелюбно похлопал
человечка по лысине.— Выйду немного пройтись, проветрю
мозги.

— Но не раньше, чем наденете парку и брюки. Вам они
понадобятся.— Мне было некогда размышлять об эксцент-
ричном поведении маленьких человечков в кричащих пуло-
верах и в еще более кричащих галстуках.

— Холод мне не страшен, дружище.

— Этот будет страшен. За дверью температура на сто
десять градусов ниже температуры в салоне.

Я услышал удивленные возгласы нескольких пассажи-
ров одновременно, а молодой человек, сразу притихнув,
покорно взял одежду у Джекстроу. Я не стал дожидаться,
пока он облачится, и вышел вместе с Джоссом.

Стюардесса сидела, низко наклонившись над раненым
радистом. Осторожно я поднял ее на ноги. Она не оказала
сопротивления. Молча посмотрела на меня глубокими ка-
рими глазами, огромными на мертвенно бледном и напря-
женном лице. Она сильно дрожала. Руки у нее были
ледяными.

— Вы хотите умереть от' холода, мисс? — Здесь было
не место для ласковых слов и показного сочувствия: этих
девушек обучали тому, что необходимо делать в исключи-
тельных случаях.— Неужели у вас нет шапки, пальто,
сапог и чего-нибудь в этом роде?

— Есть.— У нее был тусклый, безжизненный голос.
Сейчас она стояла у выхода и я слышал сильное та-та-та,
когда ее дрожащий локоть непроизвольно стучал по две-
ри.— Я пойду оденусь.

Джосс вылез через окно за складными носилками. Пока
мы ждали его возвращения, я подошел к двери за кабиной
и попытался ее открыть, молотя изо всех сил обухом
топора. Но дверь заклинило намертво.

Мы подняли носилки наверх и стали осторожно привя-
зывать к ним радиста. Настолько осторожно, насколько
могли в таких стесненных условиях. Тут снова вошла
стюардесса, уже в толстом форменном пальто и высоких
сапогах. Я сунул ей брюки из карибу.

— Уже лучше, но недостаточно. Наденьте еще и это.—
Она заколебалась, и я добавил грубовато: — Мы не будем
смотреть на вас.

— Я... я должна пойти и узнать, как чувствуют себя
пассажиры.

— С ними все в порядке. Поздновато вспомнили об
этом, не так ли?

— Знаю. Виновата. Но я не могла его оставить.— Стю-
ардесса Досмотрела на молодого человека, лежащего у ее
ног.— Вы думаете... Я хочу сказать...— Она замолчала,
а потом выт/алила одним духом: — Он умрет?

— Возможно,— ответил я, и она отпрянула, словно
я ударил ее по лицу. Я не хотел в данном случае быть
жестоким, а просто констатировал факт.— Сделаем все,
боюсь только, что не так много сможем.

Наконец мы прочно привязали радиста к носилкам,
постаравшись устроить так, чтобы голова его не чувствова-
ла толчков. Когда я поднялся на ноги, стюардесса уже
оправляла пальто поверх брюк из карибу.

— Мы отвезем его в нашу кабину,— сказал я,— внизу
стоят сани. Есть место еще для одного. Вы бы могли
поддерживать его голову. Хотите поехать?

— Пассажиры...— неуверенно начала она.

— С ними все в порядке.

Я вернулся в салон, закрыл за собой дверь и . отдал
фонарь человеку с разбитой бровью. Две тусклые' аварий-
ные лампы мало годились для освещения.

— Мы берем с собой радиста и стюардессу,— объяснил
я.— Будем здесь через двадцать минут. Если хотите жить,
держите дверь плотно закрытой.

‘-о
— Какой грубый молодой человек,— пробормотала по-
жилая леди низким звучным голосом, в котором чувствова-
лась удивительная внутренняя сила.

— Только по необходимости, мадам,— сказал я су-
хо.— Вы бы предпочли велеречивые, и цветистые фразы,
когда будете умирать от холода?

— Знаете, я действительно не уверена, что предпоч-
ла бы именно это,— ответила она полушутя, полусерьезно,
а когда я закрывал дверь, то услышал ее смех: другим
словом это не назовешь.

Чертовски трудно работать в тесноте разбитой пилот-
ской кабины, да еще при задувающем в окна ледяном ветре.
Мы пытались вытащить раненого радиста к саням, но без
помощи здорового молодого незнакомца, вовремя подо-
спевшего, вряд ли с этим управились бы. Он и я спустили
наконец носилки, передали Джекстроу и Джоссу, а те
приняли их и привязали к саням.

Потом спустили вниз стюардессу. Мне показалось, что
она застонала, когда повисла в воздухе,— мы держали ее
за руки. Тут я вспомнил, что Джекстроу упоминал мимохо-
дом о ее ушибленной спине, но не придал этому особенного
значения.

Я спрыгнул вниз, молодой человек последовал за мной.
На это я не рассчитывал. Не думал, что он поедет , с нами.
Но ведь когда-нибудь ему все равно пришлось бы выби-
раться в нашу кабину, а о том, чтобы еще одному ехать на
санях, никто и не заикался.

Ветер немного утих, однако мороз стал еще злее пре-
жнего. Собаки жалко съежились, укрывшись за самолетом.
Время от времени одна из них вытягивала шею и издавала
долгий, полный укора, волчий вой — жуткий звук, не под-
дающийся описанию. Их теперешнее состояние было к луч-
шему, по утверждению Джекстроу,— упряжка будет не-
стись как бешеная.

Подгоняемые ветром и ледяной крупой, собаки сразу
побежали. Сначала я пытался идти впереди с фонарем, но
Бальто, вожак упряжки, оттеснил меня и помчался в
темноту. У меня оказалось достаточно здравого смысла,
чтобы положиться на его чутье. Он бежал вдоль изгибаю-
щейся борозды, оставленной в снегу самолетом, вдоль
палок, вдоль ленты рулетки и тени антенны. Бежал так
быстро и так привычно, словно стоял яркий день. На снегу
оставался еле заметный след полированных стальных по-
лозьев. Замерзшая «земля» была гладкой и ровной, словно
лед на реке. Никакая карета «скорой помощи» в ту ночь не
доставила бы радиста на место лучше саней.

Потребовалось не более пяти минут, чтобы добраться до
кабины. А еще через три минуты мы уже шли обратно. За
эти три минуты Джекстроу успел зажечь керосиновую
печку, керосиновую лампу и лампу Колмана, а Джосс и
я засунули раненого в мой спальный мешок и уложили его
на складную койку перед печкой. Шесть подушечек для
обогревания мы поместили в спальном мешке радиста —
водонепроницаемые подушечки, в которых содержится хи-
мическое вещество, при добавлении воды вырабатывающее
тепло. Подложили раненому под шею свернутое жгутом
одеяло, чтобы затылок не касался койки. Застегнули спаль-
ный мешок. У меня имеется достаточное количество хи-
рургических инструментов, чтобы сделать операцию, но
сейчас не стоило тревожить пострадавшего. Не столь из-за
необходимости срочно спасать остальных (хотя и это было
важно), а потому что человек с таким серым лицом,
лежащий неподвижно у наших ног, находился в глубоком
шоковом состоянии и сильно пострадал от холода. Трогать
его сейчас — значило убить. Я вообще удивлялся, что ра-
дист до сих пор жив.

Велев стюардессе сварить кофе и дав необходимые
наставления, мы покинули ее и крупного молодого челове-
ка. Девушка грела кастрюльку на нескольких спиртовых
таблетках сразу, а молодой человек с изумлением смотрел
в зеркало, растирая одной рукой отмороженную щеку
и подбородок, а другой держа холодный компресс у побе-
левшего уха. Пришлось забрать с собой теплую одежду,
которую мы дали раньше стюардессе и парню, и прихватить
несколько бинтов.

Через десять минут мы снова были внутри самолета.
Несмотря на теплоизоляцию температура внутри кабины
упала по меньшей мере на тридцать градусов. Все дрожали
от холода, а кое-кто уже хлопал себя руками, стараясь
согреться. Даже полковник-южанин выглядел теперь очень
покорным. Пожилая женщина в ллотно запахнутом мехо-
вом манто посмотрела на часы и улыбнулась.

— Ровно двадцать минут. Вы очень проворны, молодой
человек.

— Стараемся быть полезными.— Я выложил груду
одежды на кресло, кивнул на нее и на содержимое мешков,
выгружаемое Джоссом и Джекстроу.— Разделите между
собой, и побыстрее. Хочу, чтобы вышли все сразу. Мои
друзья покажут вам дорогу. Кто хочет остаться со
мной? — Я посмотрел на кресло сзади, где одиноко сидела
молодая девушка, придерживая левую руку правой.— Мне
нужна помощь, чтобы вправить этой девушке кость.

— Вправить кость? — в первый раз заговорила молодая
женщина в дорогих мехах. Голос ее был внушительным
и произвел такое же впечатление, как и ее одеяние. Мне
даже захотелось достать щетку для волос и причесаться.—
Как? Что с ней произошло?

— У нее сломана, ключица,— коротко пояснил я.

— Сломана ключица? — Пожилая женщина поднялась
на ноги, лицо ее выражало жалость и негодование.— И она
сидит там одна. Почему нам ничего не сказали, глупый вы
человек?

— Забыл,— добродушно ответил я.— Кроме того, ка-
кая была бы польза, скажи вам я об этом? — глянул вниз,
на красавицу в норковом манто. Бог свидетель, мне не
хотелось оставлять именно ее. Но раненая девушка была
болезненно застенчивой. И я уверен, что она бы предпочла
видеть возле кого-нибудь из своего пола.— Вы не имеете
желания мне помочь?

Дорогая дамочка уставилась на меня таким холодным
и удивленным взглядом, какой был бы естественным, сде-
лай я какое-нибудь возмутительное или неуместное предло-
жение. Прежде чем она ответила, снова заговорила пожи-
лая женщина.

— Мне бы хотелось вам помочь. Я останусь.

— Но...— с сомнением в голосе начал было я, однако
она сразу меня оборвала.

— Ну, что же вы? В чем дело? Считаете, что я слиш-
ком стара, а?

— Нет, нет. Конечно, нет,— запротестовал я.

— Лжете вы торопливо, но довольно галантно,— улыб-
нулась женщина.— Ну, пойдемте. Не будем терять драго-
ценное время, о котором вы столько беспокоились.

Мы усадили девушку в первое из кресел, обращенных
вперед. Здесь, между противоположными креслами, име-
лось побольше места, но едва успели снять с девушки
пальто, как меня окликнул Джосс.

—Мы уезжаем, сэр. Вернемся через двадцать минут.

Когда дверь закрылась за последним из пассажиров,
я разорвал бумагу индивидуального пакета. Пожилая жен-
щина насмешливо посмотрела на меня.

— А вы разбираетесь в медицине, молодой человек?

— Более-менее. Я врач.

— Врач? — Она взглянула на меня с нескрываемым
подозрением. В неуклюжей, просаленной и пропахшей ме-
ховой одежде, не упоминая уже о том, что я не брился
целых три дня, я вполне мог вызвать у нее сомнения.—
Да... Вы уверены в своих словах?..

— Конечно, уверен,— с раздражением сказал я.— Ду-
маете, что сейчас вытащу из-под парки диплом врача или
буду носить на шее медную дощечку, на которой отмечены
часы приема больных?

— Мы поладим с вами, молодой человек,— засмеялась
она, похлопала меня по руке и повернулась к девушке.—
Как вас зовут, моя дорогая?

— Елена.— Мы едва расслышали ее имя, такой тихий,
болезненный и смущенный был голос.

— Елена? Прекрасное имя.— И правда, в устах этой
женщины оно звучало прекрасно.— Вы не англичанка, вер-
но? И не американка?

— Я из Германии, мадам.

— Не называйте меня «мадам». Вы хорошо говорите
по-английски. Значит, из Германии? Случайно не из Ба-
варии?

— Да.— Довольно некрасивое лицо девушки озарилось
улыбкой, и я про себя похвалил старую женщину за ту
легкость, с которой она отвлекала мысли пострадавшей
девушки от боли.— Из Мюнхена. Может быть, знаете?

— Как собственную ладонь,— самодовольно сказала
та.— И так же, как Хофбраухаз. Вы еще очень молоды,
ведь так?

— Мне семнадцать лет.

— Семнадцать лет.— Грустный вздох.— Да, моя доро-
гая, вспоминаю свои семнадцать лет. Совсем другой мир.
Могу вам сказать, что тогда еще не было трансатлантичес-
ких лайнеров.

— Действительно,— пробормотал я,— браться Райт
тогда вряд ли еще родились.— Ее лицо казалось больше
чем знакомым. И раздражало то, что я никак не мог
вспомнить, где его видел. Думаю, это было потому, что ее
обычное окружение основательно отличалось от нашего
холодного и промороженного мира.

— Изволите оскорблять, молодой человек? — спросила
она, но на лице ее не отразилась обида.

' — Я не представляю человека, который осмелился бы
вас оскорбить. Мир был у ваших ног еще во времена короля
Эдуарда, мисс Ле Гард.

— Так вы знаете меня? — Она была искренно по-
льщена.
— Трудно найти кого-нибудь, кто не знает имя Мари
Ле Гард.— Я кивнул на девушку: — Видите, Елена тоже
вас знает.

По тому благоговению, которое отразилось на лице
молодой немки, становилось ясно, что для нее это имя
значило столько же, сколько и для меня. Двадцать лет
Мари Ле Гард была королевой мюзик-холла и тридцать
лет королевой музыкальной комедии. Ее любили повсюду.
И не столько за талант, сколь за врожденные доброту
и великодушие, которые она старалась скрыть от злоязыч-
ного мира. Шесть приютов для сирот содержались ею
в Европе. Имя Мари Ле Гард было одним из немногих
поистине интернациональных имен в мире развлечения.

— Да, да, я вижу, что вам известно мое имя.— Мари
Ле Гард улыбнулась мне.— Но как вы меня узнали?

— По вашей фотографии, естественно. Недавно ваш
портрет напечатали в «Лайфе», мисс Ле Гард.

— Для друзей — просто Мари.

— Но мы незнакомы,— возразил я.

— Мне пришлось заплатить целое состояние, чтобы как
следует отретушировали эту фотографию и сделали ее
более-менее приемлемой,— ответила она уклончиво.— По-
лучилась прекрасная фотография, имеющая очень малое
сходство с тем, что я представляю сейчас. Тот, кто узнал
меня по ней, становится моим другом на всю жизнь.— Она
улыбнулась.— Кроме того, я не могу питать ничего кроме
самых дружеских чувств к людям, спасающим мою жизнь.

Я промолчал и сосредоточился на перевязке руки и
плеча Елены. Девушка посинела от холода. Ее била отчаян-
ная дрожь. Но во время всей процедуры она не издала ни
звука. Когда я закончил, Елена благодарно улыбнулась.
Мари Ле Гард одобрительно изучала мою работу.

— Теперь я вижу, что вы действительно освоили кое-'
что из своей профессии, доктор...

— Мёйзон. Питер Мейзон. Для друзей просто Питер.

— Пусть будет Питер. А ну-ка, Елена, забирайтесь
в одежду побыстрее.

Пятнадцать минут спустя мы уже находились у нашей
кабины. Джекстроу пошел распрячь собак и привязать их
ремнями по местам, а Джосс и я помогли двум женщинам
спуститься вниз по обледенелым ступенькам люка. Но не
успел я ступить на последнюю ступеньку, как сразу забыл
про Мари Ле Гард и Елену. Не веря глазам своим, уставил-
ся на столик, находящийся передо мной. Машинально
я отметил, что рядом стоит Джосс, что гнев и страх на его
лице постепенно и непроизвольно сменяются ужасом, ибо
то, что мы увидели, было жизненно важно для всех, но
больше всего касалось именно Джосса.

Раненый радист лежал на прежнем месте. Там, где мы
его оставили. Остальные тоже были здесь. Сгрудившись
полукругом возле свободного места налево от печки, они
разглядывали лежащий на полу в центре этого пространст-
ва, перевернутый большой металлический ящик радиопере-
датчика и приемника — единственный наш мост с внешним
миром. Один угол ящика был совершенно сплющен. Я ни-
чего не понимал в радиоаппаратуре, но похолодел от
мысли, что наш радиопередатчик разбит и починить его
невозможно. Теперь мы не могли запросить помощь.

Глава 3

ПОНЕДЕЛЬНИК
С двух до трех часов ночи

Полминуты прошло в* полном молчании. Полминуты,
прежде чем я заговорил, вернее — прежде чем я смог
заговорить. Когда наконец я это сделал, голос у меня был
неестественно тихий, но в этой напряженной тишине, пре-
рываемой лишь неизменным дребезжанием чашек анемо-
метра, он звучал отчетливо.

— Прекрасно. Просто великолепно. Шикарный конец
шикарного дня.— Я медленно переводил взгляд с одного
пассажира на другого, а потом указал на разбитый пере-
датчик.— Какой идиот сделал эту... эту гениальную работу?

— Как вы смеете, сэр! — Седовласый мужчина, которо-
го я окрестил полковником-южанином, сделал шаг вперед.
Лицо его покраснело от ярости.— Не распускайте язык.
Мы не дети, чтобы...

— Молчать! — сказал я довольно тихо, но в моем
голосе было нечто не слишком ободряющее, потому что он
умолк, хотя все еще продолжал стоять передо мной со
сжатыми кулаками. Я снова обвел всех взглядом.— Ну,
так как .же?

— Боюсь... боюсь, что это сделала я,— запинаясь, отве-
тила стюардесса. Ее карие глаза неестественно расшири-
лись. Лицо, белое и напряженное, точно такое, каким
я увидел его в первый раз.— Это моя вина.

— Вы?! Единственный из всех, кто должен понимать,
как жизненно важно радио. Ни за что не поверю.
— Вам придется поверить.— Спокойный и сдержанный
голос принадлежал человеку с рассеченной бровью.— Ни-
кого, кроме стюардессы, не было рядом.

— А что с вами случилось? — спросил я, заметив, что
он .придерживает разбитую и поцарапанную кисть.

— Бросился спасать ящик, когда увидел, что он пада-
ет,— криво улыбнулся тот.— Мне не следовало этого де-
лать. Штука чертовски тяжелая.

— Вот оно что. Спасибо, что хотя бы попытались.
Перевяжу вашу руку потом.— ,Я снова обернулся к стюар-
дессе. Даже это бледное и изнуренное лицо, даже раская-
ние в глазах не могли смягчить моего гнева и, честно
говоря, страха.— Значит, это вы разбили его?

— Я уже сказала вам, мне очень жаль. Я... я просто
стояла на коленях возле Джимми. Вот здесь...

— Рядом с кем?

— С Джимми Уотерманом, вторым офицером. Я...

— Вторым офицером? — прервал я.— Я так понимаю,
что это радист.

— Нет, Джимми пилот. У нас три пилота. У нас нет
радиста.

— И вы не...— Я не стал выяснять подробности, а
вместо этого спросил о другом.— Кто был тот человек,
в комнате отдыха команды? Штурман?

— У нас нет штурмана. Гарри Уильямсон работает...
работал авиационным инженером.

Ни радиста, ни штурмана. Многое изменилось с тех пор,
как я несколько лет назад летал над Атлантикой в «страт-
корузере». Я решил больше не отвлекаться и кивнул на
разбитый передатчик.

— Ну, как же это произошло?

— Когда я поднималась, задела за столик, и он...
В общем, он просто упал.

— Он просто упал? — недоверчиво переспросил я.—
Передатчик, весящий сто пятьдесят фунтов... И вы за-
просто смахнули его со стола?..

— Я до него не дотрагивалась. Подвернулись ножки.

— У стола нет ножек,— коротко бросил я,— подпорки.

— Значит, подпорки.

Я взглянул на Джосса, который отвечал за радио-
установку.

— Подобное возможно?

— Нет.— Голос его был категорический, уверенный.

Снова наступила тишина. Напряженность, сначала
только неловкая, становилась постепенно невыносимой.
Дальнейшими вопросами ничего не добьешься, только вре-
мя зря потеряешь. Радио разбито. Конец.

Я молча повернулся, повесил на крючки в стене свою
меховую одежду, снял защитные очки, перчатки и обратил-
ся к человеку с рассеченной бровью.

— Давайте я осмотрю вашу голову и руку. У вас
довольно глубокая ссадина на лбу. Забудьте на минуту про
радио, Джосс. Сначала выпьем кофе, много кофе.— Я по-
вернулся к Джекстроу, который только что спустился вниз
по ступенькам люка и тоже увидел разбитое радио.— Знаю,
Джекстроу, знаю. Объясню потом. Хотя я, в общем-то,
ничего не знаю. Принеси, пожалуйста, пустые ящики из
туннеля. Используем их вместо стульев. И бутылку бренди.
Нам всем необходимо выпить.

Только я принялся промывать ссадину на лбу,— глубо-
кую, с удивительно ровными краями,— как подошел дру-
желюбный молодой человек спортивного вида, который
помогал вытаскивать второго офицера из самолета. Я по-
глядел на него внимательно и подумал, что могу ошибиться
в его дружелюбии. Хотя его лицо и не светилось враждеб-
ностью, смотрел он холодным и оценивающим взглядом
человека, который может справиться с любой ситуацией,
в какую ни попадет, приятной или неприятцой.

— Послушайте,— начал он без околичностей,— не
знаю, кто вы, и не знаю вашего имени, но уверен, что все
мы очень благодарны вам. Мы вам обязаны жизнью. Мы
это признаем. Нам известно, что вы — ученый экспедиции
и что оборудование представляет для вас первостепенную
важность. Это так?

— Так.— Я машинально вылил чересчур обильное ко-
личество йода на ссадину, но должен признаться, пациент
мой оказался выносливым. Он даже не поморщился. Потом
я взглянул на говорившего. Этого человека нельзя игнори-
ровать, подумал я. За мужественным умным лицом угады-
валась твердость, упорство в достижении цели, которые,
как я был абсолютно убежден, приобретены вместе с
литературным протяжным выговором в колледже Айви
Лиг.— Вы хотите спросить еще что-нибудь?

— Да. Небольшое уточнение. Мн$ кажется, что не
было необходимости так грубо разговаривать с бортпровод-
ницей. Видите, в каком состоянии бедняжка. Ладно, грох-
нулось радио и поэтому вы сходите с ума. Но зачем из-за
этого поднимать целый бум? — У него все время оставался
спокойный, рассудительный тон.— Нет незаменимых ра-
284
дио. Это заменим, обещаю. У вас будет новое через неде-
лю, самое большее через десять дней.

— Весьма любезно,— сухо сказал я, закончив перевя-,
зывать голову, и выпрямился.— Предложение принято, но
не учтено одно: в течение этих десяти дней вы можете
умереть. Вы все можете быть мертвы через десять дней.

— Мы можем все...— Он запнулся и недоуменно уста-
вился на меня. Лицо его заметно посуровело.— Что вы
такое говорите?

— Говорю, что с потерей этого радио вы теряете свои
возможности спастись... наши возможности на спасение.
А они не так хороши, как может показаться. По правде
говоря, они совсем не блестящи. Мне абсолютно наплевать
на радио как таковое.— Я внимательно посмотрел на него
и вдруг у меня в голове мелькнула нелепая мысль. По
крайней мере, нелепой она казалась в те две секунды, после
которых мне открылась правда.— Да вы... кто-нибудь из
вас имеет хоть малейшее представление о том, где вы
в данный момент находитесь?

— Конечно, знаем.— Молодой человек слегка пожал
плечами.— Просто не можем точно сказать, сколько до
ближайшей аптеки или кафе...

— Я сообщила им,— перебила меня стюардесса.— Они
спрашивали меня, до того как вы вошли. Я решила, что
капитан Джонсон из-за метели не смог посадить самолет
на аэродроме в Рейкьявике. Ведь это Лангойкул, не
так ли? — Она увидела выражение моего лица и торопливо
продолжала: — Или Хофсойкул? Я хочу сказать, что7 из
Гандера мы летели более-менее точно на северо-восток, а
в этом направлении есть только два снежных поля, или
ледника, или как вы их там называете в Исландии?

— В Исландии?..— Полагаю, что в каждом человеке
сидит пусть плохой, но актер, и я не мог отказаться от
неожиданно выпавшей роли.— Вы сказали, в Исландии?..

Она молча кивнула. Все смотрели на нее. Но когда она
не ответила, все, словно по мановению волшебной палочки,
перевели взгляды на меня.

— Исландия,— повторил я.— Милая девочка, в настоя-
щий момент вы находитесь на высоте восьми тысяч пяти-
сот футов прямо в центре ледовой шапки Гренландии.

Эффект получился такой, на какой мало кто может
рассчитывать, особенно среди скверных актеров. Сомнева-
юсь, была ли подобная реакция публики даже у Ма-.
ри Ле Гард на ее лучшие номера. Слово «ошеломлены» не
совсем подходит, чтобы описать состояние, вызванное мо-
им сообщением. Слово «паралич» несколько ближе к исти-
не. Особенно в отношении их способности говорить. И ког-
да к ним вернулись дар речи и способность думать, это
выразилось, как я заранее и предполагал, в самом откро-
венном недоверии. Все заговорили сразу. Но меня отвлекла
стюардесса. Она вышла вперед, взяла меня за лацканы
куртки. Я заметил на ее пальце сверкнувшее бриллианто-
вое кольцо и вспомнил, что слышал когда-то, будто подоб-
ное противоречит правилам авиакомпании.

— Что за шутки вы шутите? Этого не может быть,
этого не может быть! Гренландия... это... это просто невоз-
можно.— По выражению моего лица она поняла, что я не
шучу, и еще крепче вцепилась в лацканы. У меня мелькну-
ли две противоречивые мысли: во-первых, что у нее удиви-
тельно красивые карие глаза, которые сейчас расширены от
страха и испуга: и, во-вторых, что компания ВОАС при
выборе стюардесс руководствуется обычно теми соображе-
ниями, что хладнокровие в минуту опасности должно соот-
ветствовать их привлекательной внешности. Тут она взо-
рвалась.

— Как... как это могло произойти? Мы летели по
маршруту Гандер — Рейкьявик, Гренландия... мы й близко-
го к ней не оказываемся. Есть автопилот, радиолучи и...
и нас проверяли с аэродрома каждые полчаса. О, это
невозможно, это невозможно. Зачем вы говорите это? — Ее
всю трясло, то ли от нервного напряжения, то ли от
холода — я так и не мог понять.

Молодой человек с произношением из Айви Лиг нелов-
ко положил ей на плечо руку. Я увидел, как она поморщи-
лась. Что-то действительно у нее болело.

— Джосс,— позвал я. Тот обернулся. Он стоял возле
печки и разливал кофе по кружкам!— Скажи нашим друзь-
ям, где мы находимся.

— Семьдесят два градуса сорок минут северной широ-
ты. Сорок градусов десять минут восточной долготы,—
произнес Джосс ровным голосом, лишенным всяких эмо-
ций. Его слова сразу перекрыли шум скептических обсуж-
дений.— Триста миль до ближайшего человеческого посе-
ления. Четыреста миль выше Северного Полярного Круга.
Почти восемьсот миль до Рейкьявика. Тысяча до мыса
Прощания, самой южной точки Гренландии, и немногим
больше до Северного Полюса. А если кто-нибудь не верит,
* сэр, я предлагаю таким прогуляться в любом направлении.
Тогда они увидят, кто прав.

Спокойное сухое заявление Джосса стоило получаса
споров и объяснений. Через минуту убежденность была
полная. У всех возникло еще больше вопросов. На все
сразу я не мог ответить и поднял руку, защищаясь от града
вопросов, сыпавшихся на меня со всех сторон.

— Все в свое время, пожалуйста. Хотя я знаю не
больше вашего, за исключением, пожалуй, одной вещи. Но
сначала кофе и коньяк по кругу.

— Коньяк? — Я заметил, что дорогая красивая жен-
щина первой завладела пустым ящиком, принесенным
Джекстроу вместо стульев. Теперь она лучила взгляд из-
под изгиба изысканно выполненных бровей.— Вы уверены,
что это разумно? — Тон ее голоса сразу заставил присутст-
вующих засомневаться в разумности моего приглашения.

— Конечно.— Я заставил себя быть вежливым: прере-
кания могли бы разрастись до невероятных размеров в
жестко замкнутом, изолированном мирке, каковым пред-
стояло нам быть некоторое время в будущем.— А поче-
му бы и нет?

— Открывает поры, мой милый,— сказала она слад-
ко.— Думаю, все- это знают. Все знают, как опасно потом
выходить на холод. Или вы забыли? Наши чемоданы, наши
спальные принадлежности в самолете. Кто-нибудь должен
будет их принести.

— Не болтайте ерунды! — Мое стремление быть веж-
ливым испарилось.— Никто сегодня отсюда не выйдет.
Спите в своей одежде. Это вам не Дорчестер. Если метель
утихнет, мы попытаемся привезти ваши вещи завтра утром.

— Но...

— Если уж вы сходите по ним с ума, то, пожалуйста,
можете принести свои вещи сами. Хотите попробовать? —
Это было грубо, но произвело впечатление. Я отвернулся
и заметил, что священник поднял руку, отказываясь от
предложенного коньяка.— Возьмите и пейте,— сказал я
неторопливо.

— Думаю, мне не стоит этого делать.— У него был
высокий голос, но дикция ясная и четкая. Меня немного
раздражало, что его голос так прекрасно подходит к внеш-
ности, что он точно такой, каким я себе его представил. Он
засмеялся каким-то нервным просящим смехом.— Мои
прихожане, знаете ли...

Я устал, был взволнован. Очень хотелось сказать, куда
ему следует отправляться со своими прихожанами. Но ведь
это не его вина.

— Во многих местах вашей Библии, преподобный отец,
можно найти массу прецедентов. Вы об этом знаете лучше
меня. Коньяк пойдет действительно вам на пользу.

— Ну, если вы так считаете.— Он взял стакан очень
осторожно, словно его предлагал сам Вельзевул, но я
отметил, что пастор не очень раздумывал, как и с какой
скоростью опорожнить содержимое: выражение его лица
после этого было бы правильнее назвать блаженным.

В глазах Мари Ле Гард вспыхнул веселый огонек, и я
понимающе улыбнулся ей в ответ.

Преподобный отец был не единственным, кто отдал
дань уважения кофе и бренди. За исключением стюардес-
сы, которая с подавленным видом глотала напиток, все
остальные выпили с явным удовольствием. Было бы умест-
но открыть еще одну бутылку мартеля, подумалось мне.
Улучив минуту, я наклонился над раненым. Пульс у него
стал спокойнее, ровнее, а дыхание глубже. Я положил еще
несколько тепловых подушечек и застегнул спальный ме-
шок.

— Он... вы думаете, ему лучше? — Стюардесса стояла
так близко, что я случайно задел ее, когда выпрямился.—
Кажется, ему немного лучше, вы не находите? .

— Думаю, что очень ненамного. У него все еще шок от
раны и пребывания на морозе.— Я внимательно поглядел
на девушку, и вдруг мне стало ее почти жалко. Почти, но не
совсем: мне вовсе не понравилось направление моих мыс-
лей.— Вы летали вместе совсем немного, не так ли?

— Да.— Она больше ничего не сказала.— Его голова...
вы думаете...

— Потом. Дайте я осмотрю вашу спину.

— Что осмотрите?

— Спину,— терпеливо повторил я,— ваши плечи. Ка-
жется, они причиняют вам боль. Я натяну занавеску.

— Нет, нет. Я здорова.— Она поспешно отошла oi
меня.

— Не глупите, моя милая.— Я хотел понять, что дела-
ло голос Мари Ле Гард таким четким и мощным.— Он ведь
врач, знаете.

— Нет,— решительно ответила стюардесса.

Я безразлично пожал плечами и потянулся к своему
стакану бренди. Тот, кто приносит плохие новости, не
популярен.; Хотя, может быть, только ссадины, подумал
я про себя и оглядел остальную компанию.

Странная группа, если не сказать больше. Но в этот
момент любая группа людей, одетых в костюмы и платья,
фетровые шляпы и нейлоновые чулки, показалась бы неле-
288
пой в этой непривычно спартанской кабине, где подавлялся
каждый намек на что-нибудь, даже отдаленно напоминаю-
щее нормальную жизнь, где все безжалостно подчинено
одной, всеисключающей цели: выжить.

Здесь не было кресел, не было стульев. Не было ни
ковров, ни обоев, ни книжных полок, ни кроватей, ни
занавесок. Не было даже окон, на которые можно занавес-
ки повесить. Мрачная утилитарная коробка, размером во-
семнадцать на четырнадцать футов. Пол сделан из чеобст-
руганных желтых сосновых досок. Стены из тистьев
клееной фанеры с изоляцией. Нижние части стены из
асбеста, выкрашенного в зеленый цвет. Верхняя и весь
потолок — покрыты блестящим алюминием для макси-
мального отражения света и тепла. Тонкая, никогда не
тающая пленка льда поднималась от пола по меньшей мере
до половины всех четырех стен, а в четырех углах — мес-
тах наиболее удаленных от печки и потому самых холод-
ных — почти до потолка. В очень холодные ночи, подоб-
ные этой, ледяные наросты на стенах начинали подпол-
зать к инею, постоянно обрамляющему заиндевевшие и
непрозрачные иллюминаторы.

Два выхода из кабины были устроены в более коротких
стенах. Один вел к люку? Другой — к туннелю, пробитому
в снеге и льде. Здесь хранились пища, топливо, масло,
батареи, радиогенераторы, взрывчатка для сейсмических
исследований ледника и множество других необходимых
вещей. Главный туннель в самой середине пересекал под
прямым углом второй, постепенно увеличивающийся в дли-
ну: мы вырубали в нем блоки снега, растапливали их
и получали таким образом воду. В конце основного тунне-
ля находилась примитивная туалетная система.

Одна стена, длиной в восемнадцать футов, и половина
стены, в которой был выход к люку, заняты двойным рядом
коек — всего восемь.

У противоположной стены стояла печка, рабочий стол,
столик с радиоаппаратурой и стеллаж для метеорологичес-
ких инструментов. Часть стены возле туннеля занята нава-
ленными друг на друга банками и коробками с пищей.
Сейчас, в основном, пустыми. Мы их приносили из туннеля
и ставили здесь, чтобы они постепенно оттаивали а это
занимало немалое время.

Я медленно обвел взглядом все это и так же не спеша
стал изучать собравшуюся компанию. Контраст был такой
разительный, что не хотелось уже верить собственным
глазам. Но они все были здесь. И никуда их не денешь

10 Маклня, т I

89
Разговоры прекратились, все выжидательно смотрели на
меря. Дрожащие и настороженные, они ждали моих слов.
Единственными звуками в помещении были позвякивание
чашек анемометра, отлично слышное через вентиляцион-
ную трубу, слабый стон ветра на ледовой шапке и посвис-
тывание лампы Колмана. Я вздохнул и поставил пустой
стакан.

— Итак, вы некоторое время будете нашими гостями,
поэтому нужно представиться друг другу. Сначала мы.—
Я кивнул туда, где Джосс и Джекстроу занимались разби-
тым передатчиком, снова поднятым на стол.— Слева —
Джозеф Лондон из города Лондона, наш радист.

— Теперь безработный,— пробормотал Джосс.

— Справа стоит Нильс Нильсен. Взгляните на него
хорошенько, господа и дамы. Возможно, именно сейчас
ангелы-хранители ваших уважаемых страховых компаний
возносят молитвы за его вечное благополучие. Если вы
останетесь живы и вернетесь домой, будете обязаны этим
только ему. Он знает, как можно выжить на ледовой шапке
Гренландии, наверное, гораздо лучше, чем любой другой.—
Потом я не раз вспоминал свои последние слова.

— Мне показалось, что вы называли его ДжекЪгроу,—
тихо заметила Мари Ле Гард.

— Это мое эскимосское имя.— Джекстроу улыбнулся
актрисе. Он в первый раз откинул капюшон парки. Я уви-
дел ее попытку скрыть удивление, когда Мари Ле Гард
рассмотрела белокурые волосы и голубые глаза. Джекстроу
словно прочел ее мысли.— Двое из моих предков датчане.
У большинства из нас, жителей Гренландии, сейчас течет
столько же датской крови, сколько и эскимосской.

Я удивился, услышав этот ответ. В нем была дань
уважения к Мари Ле Гард. Гордость Джекстроу своим
эскимосским происхождением можно сравнить лишь с его
обидчивостью, если пренебрежительно говорили о его
предках.

— Ой, как интересно.— Дорогая молодая леди сидела
на ящике, сцепив руки на колене, одетом в не менее
дорогой нейлон. Выражение ее лица точно соответствовало
хорошо выработанному сдержанному светскому тону.—
Впервые в жизни вижу живого эскимоса.

— Не волнуйтесь, леди.— Улыбка Джекстроу стала
еще шире, и я почувствовал себя немного неловко: за почти
неизменной эскимосской веселостью и добрым характером
моего друга скрывался вспыльчивый темперамент, который
290
он унаследовал от отдаленного предка-викинга»— Это не
пристает.

Тишину, которая последовала за его словами, вряд ли
можно назвать доброжелательной, и я постарался замять
неловкость аристократки.

— Мое имя Мейзон, Питер Мейзон. Я старший на
станции. Вы приблизительно знаете, чем мы занимаемся
здесь, на плато: метеорологией, изучением ледников, изуче-
нием магнитного поля земли, северных сияний, ионосферы,
космических лучей, магнитных бурь и многим другим, что
для вас, как я представляю, одинаково неинтересно.—
Я обвел рукой комнату.— Обычно, как видите, мы живем
здесь не одни. Пять человек отправились в экспедицию на
север. Должны вернуться примерно через три недели, после
чего мы оставим это место до наступления зимы и до того,
как замерзнет ледяной пак на побережье.

— До того, как установится зима? — Маленький чело-
век в клетчатом пуловере изумленно уставился на меня.—
Вы хотите сказать, что здесь может быть холоднее, чем
сейчас?

— Именно так. Исследователь по имени Альфред Веге-
нер зимовал в пятидесяти милях отсюда в тысяча девятьсот
тридцатых — тридцать первых годах. Температура тогда
падала до восьмидесяти пяти градусов ниже нуля — ста
семнадцати градусов мороза. И, насколько нам известно,
это была еще теплая зима.— Я выждал некоторое* время,
чтобы дать им возможность переварить это радостное
известие, и продолжал: — Итак, это мы. Мисс Ле Гард,
Мари Ле Гард не нуждается в представлении.— Легкий
шепот и повороты голов показали, что я не совсем прав.—
Но, боюсь, это все, что мне известно о вас.

— Коразини,— представился мужчина с рассеченной
бровью. Белый бинт, пропитанный кровью, резко выделялся
на фоне откинутых назад темных волос.— Ник Коразини.
Собирался попасть в милую Шотландию, как говорится
о ней на рекламных плакатах.

— В отпуск?

— Если бы,— улыбнулся он.— Принимать новую Гло-
бальную тракторную компанию под Глазго. Знаете такую?

— Слышал. Значит, тракторы? Мистер Коразини, вы
для нас сейчас дороже золота. У нас есть старый, вышед-
ший из строя трактор, который заводится, лишь когда на
него сыплются проклятья и удары четырехфунтового мо-
лота.
— Знаете...— Он немного смутился.— Конечно, я могу
попробовать...

— Думаю, что вы не подходили к трактору уже много
лет,— лукаво прервала его Мари Ле Гард.— Ведь так,
мистер Коразини?

— Боюсь, что так оно и есть,— печально согласился
он.— Но в подобной ситуации с радостью попробую прило-
жить свои руки.

— У вас появится такая возможность,— пообещал я
и взглянул на человека, сидевшего рядом со мной.

— Смолвуд,— объявил священник, все время потирав-
ший свои тонкие белые руки, безнадежно стараясь согреть
их.— Преподобный Джозеф Смолвуд. Делегат от Вермонта
на Международную Генеральную Ассамблею унитарных
и свободных церквей в Лондоне. Возможно, вы слышали
о ней? Это наш самый большой съезд за много лет.

— Весьма сожалею,— отрицательно покачал я голо-
вой.— Но пусть вас это не волнует. Иногда к нам забывает
заглянуть почтальон. А вы, сэр?

— Солли Левин. Из Нью-Йорка,— совсем без надоб-
ности добавил маленький человек в клетчатом пуловере. Он
протянул руку и положил ее на широкое плечо сидящего
рядом молодого человека, как на свою собственность.—
А это мой мальчик, Джонни.

— Ваш мальчик? Ваш сын? — Я старался отыскать
хоть малейшее, сходство.

— И не думайте даже,— медленно заговорил молодой
человек.— Меня зовут Джонни Загеро. Солли мой менед-
жер. Извините, что вношу диссонанс в такую компанию.—
Его глаза обвели нас и задержались на сидящей рядом
с ним дорогой молодой леди.— Но я что-то вроде обыкно-
венного человека, который молотит кулаками других. -Это
и означает слово «боксер», Солли?

— Вы только послушайте его! Он извиняется! Джонни
Загеро, будущий чемпион в тяжелом весе, извиняется за то,
что он боксер! Белая надежда мира, вот кто он. Третий
претендент на чемпионате. Имя, известное во всех...

— Ты лучше спроси доктора Мейзона, слышал ли он
обо мне,— предложил Загеро.

— Это ничего не значит,— улыбнулся я.— Вы не похо-
жи на боксёра, мистер Загеро. И говорите вы не как
спортсмен. Не знал, что бокс был включен в программу
Йейля или Гарварда?

— Принстона,— улыбнулся он.— А что в этом смеш-
ного? Посмотрите на Танни и его Шекспира. Роланд
292
ля Старца учился в колледже, когда сражался за мировой
титул. Почему же нельзя и мне?

— Точно.— Солли Левин пытался говорить громоглас-
но, но у него не хватало для этого голоса.— Почему бы
и нет? Когда мы разделаем этого вашего британского
чемпиона, старую трясущуюся развалину, которая по самой
чудовищной несправедливости, когда-либо совершенной на
протяжении долгой и славной истории бокса, была постав-
лена вторым претендентом. Когда мы уложим этого экс-
боксера, тогда я смогу сказать...

— Хватит, Солли,— перебил его Загеро Прекрати
Здесь ты не найдешь репортера на тысячу миль в окоуге
Сохрани свои золотые слова на потом.

— Просто практикуюсь, мой мальчик. Слова это
деньги. У меня их тыщи.

— Тысячи, Солли, тысячи. Ты начинаешь ошибаться
А теперь помолчи.

Солли умолк, а я повернулся к девушке, сидящей рядом
с Загеро.

— Итак, мисс?

— Миссис. Миссис Денсби-Грегг. Наверное, вы слыша-
ли обо мне.

— Нет.— Я нахмурил брови.,— Думаю, что нет.

Конечно, я слышал о ней. Вспомнил, что сотни раз
встречал ее имя и фотографии среди других состоятельных
безработных и бездельников, которые с помощью неиск-
ренних сплетников-репортеров самых больших националь-
ных газет представляли суррогат лондонского общества.
Их безумные, часто неумные, поступки и совершенно пус-
тые дела были источником неослабевающего интереса мил-
лионов читателей газет. Я вспомнил: миссис Дэнсби-Грегг
проявила особенную активность на поприще благотвори-
тельности, хотя, наверное, была не такой активной при
подведении баланса. Она сладко мне улыбнулась.

— Ну, наверное, в этом нет ничего удивительного. Вы
ведь несколько удалены от всех деловых центров.— Она
посмотрела на молоденькую девушку со сломанной ключи-
цей.— А это Флеминг.

— Флеминг? — На этот раз я совершенно искренне
нахмурил брови.— Вы имеете в виду Елену?

— Флеминг. Моя личная горничная.

— Ваша личная горничная,— повторил я медленно и
почувствовал, как во мне поднимается гнев.— Ваша соб-
ственная горничная? И вы не изъявили желания остаться
и помочь, когда я вправлял ей плечо?
— Мисс Ле Гард вызвалась первой,— холодно замети-
ла она.— Затем же еще могла понадобиться я?

— Совершенно верно, миссис Денсби-Грегг, зачем же
вам этим заниматься? — поддержал Джонни Загеро, одоб-
рительно кивая. Он посмотрел на нее долгим и изучающим
взглядом.— Вы ведь могли запачкать руки, не так ли?

В первый раз тщательно отработанный фасад аристок-
ратки дал трещину — улыбка сама собой стала жесткой,
а лицо порозовело. Миссис Дэнсби-Грегг ничего не ответи-
ла. Быть может, она ничего и не собиралась отвечать. Люди
липа Джонни Загеро никогда не подходили достаточно
близко даже к краю ее охраняемого деньгами мира. Откуда
ей знать, как себя вести с ними.

— Итак, остались еще двое,— быстро вставил я.

Массивный полковник-южанин, красавец с румяным
лицом и седыми волосами, сидел рядом с худым помятым
и взъерошенным евреем. Вместе они представляли нелепей-
шую пару.

— Теодор Малер,— тихо сказал маленький еврей.

Я подождал, но он ничего не добавил. Ничего не
скажешь, общительный характер...

— Брюстер,— объявил другой и выдержал значитель-
ную паузу.— Сенатор Хоффман Брюстер. Всегда рад по-
мочь, если смогу, доктор Мейзон.

— Спасибо, сенатор. По крайней мере, теперь я знаю,
кто вы.— И, правда, благодаря его удивительной способ-
ности саморекламы, половина западного мира знала, кто
был этот откровенный антикоммунист, почти изоляцио-
нист, этот сенатор с юго-запада.— В турне по Европе?

— Можно назвать мою поездку и так.— У него был
редкий дар политика придавать самым незначительным
и пустым словам государственную значимость.— В качест-
ве председателя одного из наших финансовых комитетов
я... словом, давайте назовем это поездкой для сбора
фактов.

— Я так понимаю, жена и секретари отправились впе-
ред на простом пассажирском пароходе,— вкрадчиво ска-
зал Загеро, встряхнув головой.— Большую шумиху подня-
ли ваши парни, расследующие дела Конгресса о стоимости
поездок американских сенаторов за рубеж.

— Не было необходимости говорить об этом, молодой
человек,— холодно заметил сенатор.— И оскорблять.

— Да, получилось нехорошо,— извинился Загеро.—
Я не собирался вас оскорбить. Извините, сенатор.

Он был искренен в своем ответе.
Что за сборище, рассуждал я в отчаянии, что за скопи-
ще (посредине ледового плато Гренландии) людей, от
которых теперь не избавишься. Администратор фирмы,
звезда музыкальной комедии, священник, боксер со свобод-
ной, даже культурной речью, его сумасбродный менеджер,
праздная девица из лондонского общества и ее молодень-
кая немка-служанка, сенатор, неразговорчивый еврей и
почти истерическая или только кажущаяся таковой борт-
проводница, и еще тежелораненый летчик, который выжи-
вет или умрет — неизвестно. Но, волей-неволей, я уже был
с ними связан. Связан необходимостью сделать все воз-
можное, чтобы спасти этих людей. И такая перспектива
меня пугала. Как мне сделать это? Как помочь людям,
у которых нет арктической одежды, чтобы защититься от
острого ветра и нечеловеческого холода. Что делать с
людьми, не имеющими никакого опыта передвижения по
Арктике? Людьми, которые, за исключением двух-трех,
совершенно не приспособлены к простой физической на-
грузке. Как они победят суровый климат Гренландии?
Даже подумать об этом было страшно.

Но если им чего-то и недоставало сейчас, то только не
разговорчивости. Возвращающие к жизни., тепло и коньяк
дали неприятный побочный эффект. Коньяк развязал язы-
ки. Это, с моей точки зрения, весьма неприятно. Они
припасли для меня множество вопросов и полагали, что
я обязан все разъяснить.

Для большей точности скажу, что у них оказалось всего
с полдюжины вопросов и множество их вариаций. Как мог
пилот отклониться от курса на много сотен миль? Мог-
ли ли испортиться компасы? Мог ли быть у пилота при-
ступ помешательства? Но тогда его помощник и второй
пилот, конечно, заметили бы, что не все в порядке. Мог-
ло ли испортиться радио? Когда они вылетели из Гандера,
был очень холодный день. Возможно ли, что обледенели
закрылки и рычаги управления, и поэтому они сбились
с курса? Но, если так, почему никто не предупредил их
о возможности катастрофы?

Я отвечал как мог. Но ответы сводились к одному: мне
известно не больше, чем им.

— Некоторое время назад вы сказали, что знаете о
чем-то больше нас,— заметил Коразини, пристально по-
смотрев на меня.— О чем же, доктор Мейзон?

— Что? Ах да, теперь вспомнил.— Я не забыл, но
сейчас предпочел бы не упоминать об этом и потому тянул
время, чтобы придумать какую-нибудь правдоподобную за-
мен> Мне не надо говорить вам, что мне не известна
причина катастрофы, мистер Коразини. Как я могу знать?
Я не был в самолете. Простое предположение, основанное
на знании, вот что имеется у меня. Эти знания получены
в результате научных наблюдений здесь, в Гренландии, и на
других станциях Международного Геофизического Года.
Некоторые наблюдения проводились в течение последних
восемнадцати месяцев..

Уже больше года мы наблюдаем период сильной
активности солнца,— продолжал я.— Это одна из главных
проблем, интересующая всех ученых, принимающих учас-
тие в работах Международного Геофизического Года. Ак-
тивность считается самой сильной в нашем веке. Возмож-
но. вы знаете, что солнечные пятна или, точнее, эмиссия
солнечных частиц от пятен непосредственно влияет на
возникновение северных сияний и магнитных бурь. И то,
и другое связывается с волнением в ионосфере. Волнения
служат помехой для радиосигналов. А когда они достаточ-
но интенсивны, то могут полностью нарушить радиосвязь
и временно изменить магнитное поле земли, что совершен-
но выводит из строя компасы.— Пока все сказанное было
правдой.— Конечно, нужны исключительные условия, что-
бы получить такие эффекты. Но мы недавно наблюдали эти
явления. Абсолютно уверен, что именно это произошло
с вашим самолетом. Если невозможна звездная навигация,
то есть нахождение пути по звездам,— а в эту ночь именно
так и было,— вы зависите от радио и компаса, двух самых
главных навигационных приборов. Если же они выходят из
строя, что остается делать?

Вновь поднялся гул обсуждения. И хотя было ясно, что
большинство из них имеет лишь слабое представление
о сути моих слов, я видел, что мое предположение вызыва-
ет доверие, что оно удовлетворяет их и совпадает с факта-
ми, им известными. Джосс смотрел на меня совершенно
равнодушно. Я глянул ему в глаза и тут же отвернулся.
Как радист Джосс знал даже лучше меня, что солнечная
активность максимальной была в прошлом году, хотя и
теперь наблюдается некоторое отклонение от нормы. А как
бывший радист самолета он знал, что самолеты летают по
гирокомпасу, на который ни в малейшей степени солнечные
пятна не влияют, да и магнитные бури тоже.

— А теперь надо что-нибудь поесть,— перекрыл я гул
голосов.— Имеются желающие помочь Джекстроу?

— Конечно.— Мари Ле Гард вызвалась первой.— Я в
некотором роде та, кого называют плохой поварихой. На-
учите меня, мистер Нильсен.

— Благодарю вас... Джосс, помоги натянуть занавес-
ку.— Я кивнул на раненого.— Посмотрим, что можно сде-
лать для этого парня.

Стюардесса сразу принялась мне помогать, хотя я и не
просил ее об этом. Я собирался было запретить ей,— знал,
что картина будет не очень приятной,- но не стоило
спорить по мелочам, да и не хотелось. Я пожал плечами
и позволил ей остаться.

Через полчаса я сделал все от меня зависящее. Это
было не весьма приятное занятие, но как пациент, так
и стюардесса выдержали его гораздо лучше, чем можно
было предполагать. Я прилаживал и прибинтовывал жест-
кий кожаный шлем для предохранения затылка, а Джосс
привязывал раненого, упрятанного в спальный мешок к
носилкам, чтобы тот не смог случайно повернуться и
разбередить рану. В этот момент стюардесса дотронулась
до моей руки.

— Ну, как... что вы теперь думаете, доктор Мейзон?

— Трудно быть в чем-то уверенным. Я не специалист
по травмам головы. Но здесь и специалисту не легко
сказать что-то определенное. Повреждение могло быть
глубже, чем мы думаем. Может произойти кровоизлияние.
Оно часто сопутствует таким случаям.

— Но если кровоизлияния не будет,— настаивала
она,— если повреждение не хуже, чем вы предполагаете,
как тогда?

— Фифти-фйфти. Так на так. Я бы не смог и это
утверждать пару часов назад, но у парня удивительная
сопротивляемость организма. Имелось бы больше возмож-
ностей выжить, находись он в тепле, получай пищу и
квалифицированный уход в квалифицированной клинике.
А здесь... знаете, давайте оставим так, как есть, ладно? .

— Хорошо,— прошептала она.— Спасибо.

Я посмотрел на нее. На ее несчастное лицо. На синие
круги под глазами. И почувствовал почти жалость к ней.
Почти... Она была измотана. Ее трясло от холода.

— Вам нужно прилечь,— сказал я.— Вы умираете от
усталости. Надо согреться, мисс... Простите, я забыл спро-
сить ваше имя.

— Росс. Маргарет Росс.

— Шотландка?

— Ирландка. Родом из Южной Ирландии.

— Не имею к вам претензий,— улыбнулся я. Ответной
улыбки не последовало.— Скажите мне, мисс Росс, почему
самолет оказался пуст?

— Полет выдался в не расписания. Самолет вызвали
вчера по дополнительному заказу из-за чересчур большого
притока пассажиров, из Лондона был запрос. То есть
теперь, думаю, это было позавчера. Мы переночевали на
аэродроме в Айдлуайлд. Возвращение намечалось после
нашего отдыха. Агентство обзвонило людей, у которых
куплены билеты на вечерний рейс, и предложило им лететь
раньше. Десять человек согласилось.

— Ясно. Кстати, не кажется ли вам немного необыч-
ным, что на борту только одна стюардесса? Ведь это —
трансатлантический полет.

— Конечно. Как правило, нас двое или трое: стюард
и две стюардессы или два стюарда и стюардесса. Но не для
десяти же человек.

— В самом деле. И обслуживать-то некого. Это,— про-
должал я спокойно,— по крайней мере, позволяет хорошо
вздремнуть в. таких долгих ночных полетах.

— Неправда! — Моя прозорливость была посрамлена:
ее щеки покрылись красными пятнами.— Со мной такого
никогда не случалось. Никогда!

— Простите, мисс Росс. Не собирался вас задеть. Да
это, в общем*-то, и неважно.

— Как раз важно! — Ее необычные карие глаза заблес-
тели от слез.— Если бы я не заснула, я бы знала, что
происходит. Я бы предупредила пассажиров. Я бы посове-
товала мистеру Гаррисону перейти на переднее кресло,
обращенное назад...

— Мистеру Гаррисону? — резко перебил я.

— Да. Человеку на заднем кресле. Который погиб.
И мисс Флеминг не сломала бы ключицу.

Вот что волнует ее, подумалось мне. Это объясняет ее
странное поведение. Поведение человека, обезумевшего от
горя. А потом попозже я понял, что поведение ее не
совсем понятно: она вела себя так же, до того как узнала,
что произошло с пассажирами. Медленно растущее подо-
зрение вспыхнуло с новой силой. За стюардессой стоило
понаблюдать.

— Вам не в чем себя упрекнуть, мисс Росс. Из-за
метели капитан, наверное, летел наугад. Мы находимся на
высоте восемь тысяч футов. Возможно, он не представлял
себе до самого момента аварии того, что должно произой-
ти.— Я снова вспомнил, как обреченный самолет кружил
над нашей кабиной минут десять с включенными посадоч-
ными огнями. Но если и у мисс Росс возникла такая же
мысль, то я не сМог ничего заметить по выражению ее
лица. Ей было абсолютно ничего не известно, или же она
необычайно хорошая актриса.

— Может быть,— прошептала она тихо,— не знаю.

Мы плотно поели: горячий суп, тушенка, картофель
и овощи — все консервированное, но вполне сносное. По-
следняя сытая трапеза для наших гостей, да и для нас
тоже. В будущий значительный период времени мы уже не
сможем себе позволить такого обеда. Однако мне не хоте-
лось подобными заявлениями лишать гостей аппетита.
Будет достаточно времени потом сказать им об этом.
Хотя бы завтра. Вернее, сегодня днем, потому что шел уже
четвертый час ночи.

Я предложил женщинам располагаться на верхних пол-
ках не из особой щепетильности, а потому, что там было
градусов на двадцать пять теплее, чем возле пола. Эта
температурная разница увеличивалась к утру, потому что
ночью кабина не обогревалась. Были вялые протесты, когда
я выключал печку, но я даже не счел нужным спорить. Как
и все проживавшие в Арктике длительное время люди,
я паталогически боялся огня.

Маргарет Росс, стюардесса, отказалась от предложен-
ной койки и заявила, что предпочитает спать рядом с
раненым пилотом. Она хотела быть рядом с ним, если вдруг
ему понадобится помощь. Я собирался сам лечь рядом
с пострадавшим, но увидел, что она уже вбила себе это
в голову. Не знаю почему, но мне ее затея не совсем
понравилась, однако я не стал возражать.

Оставалось пять пустых коек на шесть человек. Джек-
строу, Джосс и я могли вполне прилично выспаться в
нашей меховой одежде. Начались великодушные споры
. о том, кому достанутся койки, но Коразини решил сомне-
ния монетой, подброшенной вверх. Сам он проиграл, но
принял перспективу провести холодную и неудобную ночь
на полу довольно спокойно.

Когда все улеглись, я взял фонарь и журнал погоды,
посмотрел на Джосса и направился к люку. Загеро повер-
нулся на своей койке и поглядел на меня.

— Куда это вы, доктор Мейзон? В такую ночь. Что вам
не спится?

Нужны записи о погоде, мистер Загеро. Не забывай-
те, мы для этого здесь и находимся. Я и так опоздал на
три часа.

— Даже сегодня?
— Даже сегодня. Постоянные записи — самая важная
вещь при наблюдении за погодой.

— Ну уж нет,— поежился он.— Если на улице будет
вполовину менее холодно, чем здесь, и то...

Он повернулся спиной, а Джосс поднялся. Он правиль-
но истолковал мой взгляд, и я знал, что его одолевает
любопытство.

— .Пойду с вами, сэр. Взгляну заодно на собак.

Мы даже не посмотрели ни на собак, ни' на приборы,
а направились прямо к трактору и спрятались под брезен-
том, оказавшимся довольно жалким укрытием. Правда,
ветер утих, но было холоднее, чём раньше: на ледовой
шапке длинная зимняя ночь шла к концу.

— Эта история воняет,— просто сказал Джосс.—
Сильно воняет.

— Пожалуй,— согласился я.— Но по запаху можно
определить, откуда ветер дует.

— Ваша сказка про магнитные бури, компасы и ра-
дио,— продолжал он.— Зачем все это?

— Обмолвился, что знаю кое-что, неизвестное им.
Я действительно знаю. Но когда дошло до того, чтобы
выложить это, решил промолчать. Оставить кое-что про
себя. Тебе известно ведь, как чертов холод замедляет
работу мозгов. Мне бы надо понять все раньше.

— Что понять?

— Что необходимо держать свои знания про себя.

— Ради бога, что держать?

— Извини, Джосс. Не собираюсь тебя томить в неиз-
вестности. Никто из них не подозревал о катастрофе до
последнего момента, потому что их усыпили. Все они, или
почти все, были под действием какого-то снотворного или
наркотика.

В темноте я почти ощутил остановившийся на мне
взгляд Джосса. После длинной паузы он тихо произнес:

— Вы бы не сказали такого без полной уверенности...

— Я уверен в этом. Их реакция, их замедленное воз-
вращение к реальности и, самое главное, зрачки. Не может
быть никакой ошибки. Наверняка — это действие снотвор-
ных таблеток, имеющих быстрое действие. То, что в торгов-
ле известно как Микки Фини.

— Но...— начал было Джосс, пытаясь приспособиться
к новой линии рассуждения.— Но они бы наверняка узнали
об этом, когда стали приходить в себя.

— В нормальных условиях, да. Но они проснулись при
самых неожиданных обстоятельствах, если не сказать
большего. Не берусь утверждать, что они не ощущали
каких-нибудь симптомов: слабость, головокружение, уста-
лость. Они, конечно, ощущали все это. Но, естественно,
приписали необычные симптомы последствиям катастро-
фы. Ёще более естественно, что они скроют эти симптомы
и не будут вспоминать о них. Просто не захотят обсуждать
свою слабость. Человеку свойственно подчеркивать му-
жественность своего поведения в исключительных обсто-
ятельствах.

Джосс ответил не сразу. Немало понадобилось времени,
как я уже испытал на себе, чтобы переварить смысл всего
сказанного. Я дал ему возможность подумать и стал
ждать, прислушиваясь к отрешенному, скорбному завыва-
нию ветра и шуршащему звуку миллионов ледяных частиц,
гонимых ветром по замерзшему снегу плато. Мысли мои
очень подходили к этой холодной несчастной ночи.

— Невероятно,— наконец прошептал Джосс. Я слы-
шал, как у него зубы стучали от холода.— Вы же не
думаете, что какой-то маньяк бегает по самолету со шпри-
цем или бросает снотворные шарики в джин и напитки.
Считаете, они все были усыплены?

— Примерно.

— Но каким образом кто-то смог...

— Минутку, Джосс,— перебил я,— что произошло с
передатчиком?

— Что? — мой вопрос настиг его как сбивающий с ног
удар.— Что произошло... Вы хотите сказать, как он мог
рухнуть? Не имею ни малейшего представления, сэр. Знаю
только, что подпорки не могли подвернуться случайно. Как
угодно, но не у радиоаппаратуры, весящей около ста вось-
мидесяти фунтов. Кто-то подтолкнул их. Специально.

— И единственным человеком, который в это время
находился рядом, оказалась стюардесса, Маргарет Росс.

— Да, но ради чего ей нужно устраивать подобную
безумную вещь?

— Не знаю,— устало сказал я.— Есть сотни вопросов,
на которые я хотел бы получить ответ. Но, думаю, что это
сделала она...— А кто находился в наиболее удобном поло-
жении, чтобы подмешать что-нибудь в напитки пассажирам
самолета?

— О, боже! — Я услышал, как он выдохнул с хри-
пом.— Конечно. Напитки. Или, может, конфеты, которые
дают пассажирам при взлете.

— Нет,— уверенно покачал головой я,— ячменный са-
хар слишком слаб, чтобы отбить вкус лекарства.
Скорей всего кофе.

— Это наверняка она,— медленно проговорил
Джосс.— Наверняка. Но... но она вела себя так же стран-
но, как и остальные. Пожалуй, еще более Странно.

— Возможно, у нее имелись на это причины,— хмуро
сказал я.— Ну, пошли обратно, а то околеем. Скажешь
Джекстроу про все.

В кабине я приоткрыл на несколько дюймов крышку
люка: когда внутри четырнадцать человек, дополнительная
вентиляция просто необходима. Потом посмотрел на тер-
мограф. Он показывал 48° ниже нуля —80° мороза.

Я лег на пол, натянул плотнее капюшон парки, чтобы не
отморозить уши, и через минуту заснул.

Глава 4

ПОНЕДЕЛЬНИК
С шести утра до шести вечера

Впервые за четыре месяца я забыл перед сном завести
звонок будильника и проснулся слишком поздно. Проснул-
ся замерзший, скованный. Тело, болело от твердых неров-
ных досок пола. Было еще темно, как ночью. Прошло всего
две-три недели, с тех пор как в последний раз в этом году
над горизонтом показался ободок солнца. Свет ограничи-
вался двумя или тремя часами сумерек около полудня.
Я взглянул на фосфоресцирующий циферблат часов и уви-
дел, что уже половина десятого.

Вытащив из парки фонарь, я установил и зажег кероси-
новую лампу. Тусклый свет едва достигал дальних углов
кабины, но его было достаточно, чтобы увидеть похожие на
мумии фигуры. Люди лежали на койках в ворохе одежды,
живописно раскинулись на полу. Перед лицами и над
головами клубился пар от дыхания, оседавший на стенах
кабины инеем. Стены покрылись пленкой льда. Лед лез
вверх по потолку и в некоторых местах достигал иллюми-
наторов. Крышка люка в кабине была закрыта неплотно,
и холодный воздух проникал внутрь. Барабан термографа
показывал температуру 54° ниже нуля.

Спали не все. Я предполагал, что большинство из не-
вольных наших гостей хоть немного поспало. Хорошо
выспаться в таком мертвящем холоде просто невозможно.
Но на койках довольно тепло, поспать можно. Кое-кто
проснулся. Но... Никто, однако, не выказывал желания
двигаться. Дело пойдет лучше, подумалось мне, когда
кабина немного прогреется.

Я с большим трудом зажег печку, потому что топливо
подавалось самотеком из бака только с одной его стороны,
оно загустело на морозе. Когда огонь занялся и печка
загудела, до конца отвернул регуляторы обеих горелок
и поставил на печку ведро с водой, простоявшее на полу
всю ночь. Вода в ведре давно превратилась в плотную массу
льда. Потом я натянул снежную маску, защитные очки
и вылез из люка посмотреть погоду.

Ветер почти утих. Об этом говорило медленное и уны-
лое позвякивание чашек анемометра. Ледяная пыль, време-
нами поднимающаяся вверх на несколько сот футов, сейчас
лишь медленно, нехотя и как бы волшебством, перемеща-
лась с места на место в свете моего фонаря по блестевшей
поверхности ледяного панциря. Ветер, какой сохранился,
все еще был восточным. И холод оставался очень сильным.
Но переносить его стало легче, чем ночью. При действии
холода на человеческий организм в Арктике, абсолютную
температуру нельзя принимать за единственно решающий
фактор. Не менее важным является ветер. Каждая прой-
денная миля при сильном ветре равняется потере одного
градуса температуры. И еще влажность. Когда относитель-
ная влажность высокая, даже несколько градусов ниже
нуля оказываются невыносимыми. Но сегодня ветер был
слаб, а воздух сух. Может быть, это добрый знак. Мне так
хотелось поверить, но после этого утра я навсегда перестал
верить в приметы.

Ко^да я спустился вниз, Джекстроу уже колдовал над
кофе. Он улыбнулся. Лицо — такое свежее и отдохнувшее,
словно он проспал девять часов на пуховой перине. Джек-
строу вообще никогда не выглядел недомогающим или
усталым. Он феноменально легко переносил бессонные
ночи и самый изнурительный труд.

Он оказался единственным человеком на ногах, но вовсе
не единственным «з проснувшихся. Лишь сенатор Брюстер
еще спал — из тех, кто почивал на койках. Лица остальных
были обращены к центру комнаты. Некоторые лежали,
опершись на локоть. И все дрожали так, что вызывали
невольную жалость. Их просто бил колотун. Лица синева-
то-белые, сморщенные холодом. Одни смотрели на Джек-
строу в ожидании кофе, сильный аромат которого уже
заполнил кабину. Другие наблюдали, словно завороженные,
как по мере повышения температуры тает лед на потолке.
Тает и капает на пол в нескольких местах, прямо на глазам
образуя крошечные сосульки. Температура возле пола бы-
ла, должно быть, градусов на сорок ниже, чем под крышей.

— Доброе утро, доктор Мейзон.— Мари Ле Гард по-
пробовала улыбнуться, но улыбка получилась вымученной,
а выглядела она лет на десять старше, чем ночью. Она была
одной из тех, кому достался спальный мешок. Но даже
в спальном мешке она, наверное, провела отвратительные
шесть часов. Для человеческого тела нет ничего изнури-
тельнее безудержной дрожи в течение всей ночи. Порочный
круг: чем больше дрожишь, тем больше устаешь, а чем
больше устаешь, тем меньше сопротивляешься холоду и,
соответственно, тем больше дрожишь. Тут только я понял,
что Мари Ле Гард совсем старуха.

— Доброе утро,— улыбнулся я.— Как вам понравилась
первая ночь в новом доме?

— Первая ночь! — Нечего было и сомневаться в ее
реакции на вопрос: она сцепила пальцы рук и втянула
голову в плечи.— Молю бога, чтобы это была и последняя.
У вас здесь очень холодно, доктор Мейзон.

— Весьма сожалею. Следующий раз оставим дежурных
следить за печкой. Будет гореть всю ночь.— Я показал на
воду, капающую на пол.— Уже становится теплее. Вы
почувствуете себя лучше, едва выпьете кофе.

— Никогда отныне не почувствую себя лучше,— кате-
горически заявила1 она, но глаза ее снова сощурились
в улыбке. Она повернулась к молоденькой немке, лежащей
на соседней койке.— А как себя чувствуете вы, моя милая?

— Лучше, благодарю вас, мисс Ле Гард.— В глазах
девушки отразилась безмерная благодарность за то, что
нашелся человек, интересующийся ее самочувствием.—
У меня уже ничего не болит.

— Это еще не доказательство,— весело заявила Мари
Ле Гард.— Я тоже ничего не чувствую, потому что оконча-
тельно закоченела... А как вы пережили эту ночь, миссис
Дэнсби-Грегг?

— Вот именно, пережила,— еле-еле улыбнулась миссис
Дэнсби-Грегг.— Как правильно отметил йочью доктор
Мейзон, это вам не Ритц... Кофе пахнет восхитительно.
Принесите мне, пожалуйста, чашечку сюда, Флеминг.

Я взял одну из кружек, налитых Джекстроу, и отнес
молоденькой немке, которая пыталась расстегнуть молнию
спального мешка единственной здоровой рукой. Я видел ее
замешательство и смущение, но у меня выбора не было:
надо прекратить это безобразие до того, как оно началось.

— Оставайтесь на месте, девушка, и выпейте это.—
ЕДена машинально взяла кружку, а я повернулся.— Вы,
конечно, запамятовали, миссис Дэнсби-Грегг, что у Елены
сломана ключица.

Выражение ее лица подсказало мне, что она не забыла.
Но Дэнсби-Грегг не была так глупа: репортеры, собираю-
щие светские сплетни, уничтожили бы ее за подобное
поведение, попадись им в руки такой материал. В ее кругу
внешнее, пусть даже бессмысленное соблюдение общепри-
нятых норм и добродетелей было sine gua non \ Можно
даже приставить любому аристократу к боку нож, но надо
это сделать с очаровательной улыбкой.

— Ой, простите,— сладко сказала она.— Конечно, я
совсем забыла.— Взгляд ее был холоден и жесток.

И я понял, что у меня появился враг. Мне, конечно,
было это безразлично, но сверх всякой меры все-таки
раздражало, что мы вынуждены заниматься пустяками,
когда имеются гораздо более серьезные проблемы, о кото-
рых следовало поговорить. Однако не прошло и полминуты,
как мы уже забыли об этом. Даже сама миссис Дэнсби-
Грегг, я уверен.

Я подавал Мари Ле Гард кружку, когда раздался прон-
зительный вскрик. На самом деле крик не был громким, но
в этом ограниченном пространстве он показался особенно
пронзительным и страшным. Мари Ле Гард непроизвольно
вздрогнула, горячее кофе выплеснулось на мою руку, но
я не почувствовал боли.

Вскрикнула Маргарет Росс, молодая стюардесса. Она
стояла на коленях, наполовину вылезши из спального
мешка. Одна рука с растопыренными пальцами вытянута
далеко вперед, а другая прижата ко рту. Стюардесса за-
стывшим взглядом уставилась на фигуру, лежащую возле
нее на полу. Я оттолкнул девушку в сторону и тоже встал
на колени.

В этом жутком холоде невозможно определить навер-
няка, но у меня имелись достаточные основания утверж-
дать, что молодой пилот мертв уже несколько часов. Я сто-
ял на коленях долго и смотрел на него. Наконец я поднял-
ся, с трудом, как старик, и почувствовал, что сам такой же
застывший, как и . человек, лежащий там. Все проснулись
и все смотрели на меня. Почти у всех в глазах стоял
суеверный страх, который проявляется, когда кто-то не-
ожиданно умирает. Страх людей, не привыкших к виду
смерти. Нарушил тишину Джонни Загеро.

1 Непременное условие (лат.).
— Он умер, да, доктор Мейзон? — Его тихий голос
немного охрип.— Это ранение головы...— продолжал он.

— Кровоизлияние в мозг,— тихо сказал я,— насколько
я могу судить...

Я солгал. Не было и тени сомнения в причинах его
смерти. Да, это настоящее убийство. Молодой человек был
безжалостно и хладнокровно убит. Без сознания, тяжело-
раненый, с привязанными к краям носилок беспомощны-
ми руками, он был задушен так легко, что преступнику
потребовались самые минимальные усилия дляэ осуществле-
ния своего гнусного замысла.

Мы похоронили его в ледяной могиле, в пятидесяти
ярдах от того места, где он умер. Вынести окоченевшее
тело через люк было делом нелегким, но мы сделали это
и положили покойника на снег, пока при свете фонаря
выпиливали неглубокую могилу. Ее нельзя было выкопать:
скованная морозом звенящая поверхность сгибала лезвие
лопаты, словно оно натыкалось на железо. Наконец с
помощью специальной снежной пилы работу закончили —
яма была готова, а через несколько часов извечная ледя-
ная пыль укроет могилу своим одеялом и сровняет с
поверхностью так, что мы даже не сможем ее найти.
Преподобный Джозеф Смолвуд произнес над покойником
нечто вроде похоронной молитвы. Но у него от холода
сильно стучали зубы, голос был тихим и неразборчивым,
а сам он так спешил, что никто не разобрал ни единого
слова. С горькой иронией подумал я о том, что при всей
неподобающей спешке бог не может отказать покойному
в прощении. Наверняка это была самая холодная похорон-
ная служба, которую когда-нибудь отслужил мистер
Смолвуд.

Потом мы вернулись в кабину, быстро и молча позавт-
ракали. Температура в помещении медленно повышалась.
Но несмотря на это, под крышей, с которой непрерывно
капала вода, царило устойчивое уныние. Никто не обмол-
вился и словом. Почти никто ничего не съел. А когда
Маргарет Росс наконец отставила кружку с кофе, все
увидели, что она к ней почти не притронулась.

Ты переигрываешь, моя дорогая, со злостью подумал я.
Ты слишком напускаешь на себя траурный вид. Еще не-
много — и даже несведущие начнут думать и гадать. А по-
ка остальные ничего не подозревают. Ах ты, проклятая,
бесчеловечная маленькая убийца...

У меня не оставалось ни капли подозрений. Только
уверенность. Я совершенно не сомневался, что именно она
306
задушила молодого пилота, несмотря на свое деликатное
сложение. Нужны были совсем небольшие усилия. У него,
наверное, даже не дернулись ноги, когда он умирал. При
этой мысли я почувствовал, как по коже у меня забегали
мурашки, и поежился.

Она убила его. Несомненно. Как то, что это именно она
разбила радио и усыпила пассажиров. Она убила его, чтобы
он не смог ничего сообщить. О чем? Я этого и представить
себе не мог.

И еще я не мог понять причины, которая побудила ее
разбить радио. Хотя в общем-то ясно — она не хотела,
чтобы где-то узнали о катастрофе. Но зачем уничтожать
радио? Ведь ей известно, как важна связь для того, чтобы
выжить здесь. Как она вообще могла до такого додумать-
ся? Ведь она должна была предположить, что у нас имеют-
ся большие быстроходные тракторы, для которых подбро-
сить пострадавших к побережью дело каких-нибудь двух-
трех дней. Она могла учитывать возможность того, что мы
находимся гораздо ближе к побережью, чем в действитель-
ности. Знала ли она, что мы не в Исландии? Или не знала?..

Мысли неслись по нескончаемому замкнутому кругу.
Я понимал, что такие рассуждения никуда меня не приве-
дут. Да и не могли они никуда привести без новых фактов
и сведений. Я только сбивал себя с панталыку и поэтому
пообещал себе, что с этой минуты буду следить за ней
постоянно. Украдкой посмотрел на стюардессу. Она сидела,
безучастно уставившись на огойь в печке. Несомненно,
обдумывает следующий шаг, чтобы он был таким же умным
и точным, как и последний. Спрашивала меня вчера о
состоянии пилота, заранее зная, что убьет его, если пилот
не умрет сам. Она настаивала на том, чтобы лечь поблизо-
сти с человеком, которого собиралась убить. Теперь никто
не заподозрит ее, если даже сам факт убийства станет
известен. А он пока останется неизвестным. Я решил
молчать. Возможно, она чувствовала, что я подозреваю ее?
Бог знает. Одно ясно — она играет по крупному. Или,
может быть, она сумасшедшая?..

Было начало двенадцатого. Джосс и Джекстроу занима-
лись в углу починкой разбитого передатчика. Остальные
расположились полукругом возле печки. Все выглядели
чрезвычайно измученными. Серые лица, запавшие глаза.
Сидели они очень тихо. Первый жидкий свет полуденных
сумерек пробивался в покрытые инеем иллюминаторы —
он мог сделать некрасивым любое лицо. А притихли они
оттого, что я подробно, в деталях объяснил им действи-
тельное положение вещей. Нельзя сказать, чтобы объясне-
ние мое им очень понравилось. Мне оно тоже было не по
душе.

— Давайте говорить прямо, доктор Мейзон.— Корази-
ни наклонился вперед. Худое лицо его было сосредоточен-
ным, серьезным и обеспокоенным. Но весь его облик
выдавал человека, которого не так просто испугать. Непло-
хо иметь его поблизости, отметил я.— Итак, остальные
уехали отсюда три недели назад на большом современном
снегоходе и вернутся не раньше чем через три недели. Вы
упоминали, что уже просрочили свое пребывание здесь
и поэтому положение стало довольно острым. Вы ограничи-
ваете себя в питании, чтобы хватило продуктов до возвра-
щения остальных членов экспедиции, вашей. Нас трина-
дцать человек. Продуктов хватит всего на пять дней. Поэто-
му может случиться, что придется посидеть недели две без
пищи.— Он невесело улыбнулся.— Моя арифметика верна,
доктор Мейзон?

— Да. К сожалению.

— Сколько потребуется времени, чтобы добраться на
вашем стареньком тракторе до побережья?

— Нет гарантии, что мотор вообще когда-нибудь зара-
ботает. Я уже говорил вам, трактор давно разваливается на
части. Попозже сами увидите. При нормальных условиях,
думаю, за неделю доберемся. Если погода будет плохая,
трактор может остановиться на полпути.

— Все врачи на один манер,— произнес Загеро.— Всег-
да от вас исходит свет и веселье. Почему мы не можем
подождать, пока вернутся остальные?

— Да? — веско вступил в разговор сенатор Брюстер.—
А как вь! предполагаете жить все это время, мистер
Загеро?

— Люди могут обходиться без еды свыше четырнадца-
ти дней, сенатор,— весело ответил Загеро.— Заботьтесь
больше о своей фигуре. Ну, сенатор, вы удивляете меня.
Чересчур мрачно смотрите на обстановку.

— Не в данном случае,— вяло возразил я.— Сенатор
прав. Конечно, можно прожить без пищи значительное
время, но только в обычных условиях. Возможно это й
в наших условиях, имей вы подходящую одежду. А у вас ее
нет. Скажите, с тех пор как вы появились здесь, хоть на
минуту кто-либо из вас забыл о холоде? Хоть на минуту
перестал дрожать? Холод съедает энергию и истощает
запасы организма с фантастической быстротой. Хотите,
перечислю всех исследователей Арктики и Антарктики,
308
а также гималаиских альпинистов, умерших через сорок
восемь часов после того, как у них кончились припасы?
И не обманывайтесь относительно спасительного тепла
этой кабины. Температура на уровне пола сейчас около
нуля и вряд ли когда-нибудь поднимется выше.

— Вы упоминали, что на старом тракторе имеется
радиопередатчик,— неожиданно заметил Коразини.— Ка-
ков у него радиус действия? Быть может, с его помощью
возможно связаться с вашими друзьями или с базой Ап-
лавник?

— Вот кого надо спрашивать,— кивнул я в сторону
Джосса.

— Я слышал,— без особого энтузиазма отозвался
Джосс,— думаете, я стал бы чинить эту рухлядь, будь у нас
иная возможность, мистер Коразини? Передатчик на во-
семь ватт с генератором, который приводят в действие
вручную, с приемным устройством на батареях! Его когда-
то сняли с баржи. Он никогда не предназначался на
большее, нежели местные переговоры.

— Но каков диапазон его? — настаивал Коразини.

— Трудно сказать точно,— пожал плечами Джосс.—
Вам же известно, как бывает с приемом и передачей. Иной
раз еле-еле принимает станцию Би-би-си, которая находит-
ся в сотйе миль от вас, а в другой раз, если приемник
работает нормально, можете услышать переговоры шофера
такси с диспетчером на расстоянии, вдвое большем. Все
зависит от метеорологических условий. А наш? Сотня
миль. Возможно; сто пятьдесят, если будет идеальная

погода. А при таких условиях лучше кричать в мегафон,

чем пользоваться им. Пощ
л

ую сегодня пройтись по эфи-

ру, но все это одинаково пустая трата времени.— Джосс
отвернулся, подчеркивая, что вопрос исчерпан.

— А вдруг ваши друзья находятся сейчас в радиусе
действия передатчика? — предположил Коразини.— В кон-
це концов, как вы сказали, они на расстоянии более

двухсот миль отсюда.

— И подчеркнул, что они останутся там до конца
работы. Установили оборудование, настроили приборы и не
двинутся с места, пока не выполнят всего круга исследова-
ний. На разъезды у них не хватит горючего.

— Они бы могли заправиться здесь.

— Не в этом дело.— Я ткнул большим пальцем в
сторону туннеля.— Там всего восемьсот галлонов горючего.

— Понимаю.— Коразини некоторое время размышлял,
а потом снова заговорил: — Пожалуйста, не сочтите меня
слишком назойливым. Хочу оценить все возможности.
У вас было обговорено время для связи? Они не станут
беспокоиться, не получив от вас сообщений?

— Хилкрест, главный в группе, никогда не волнуется
ни о чем. К тому же их собственная радиоаппаратура —
большой передатчик дальнего действия — сейчас не со-
всем хорошо работает. Они сообщили пару дней назад, что
быстро выходят из строя щетки генератора. А все запас-
ные части находятся здесь. Если они с нами не свяжутся,
то решат, что виноват их передатчик. Так или иначе, им
известно, что Здесь мы в полной безопасности. Им нет
причин волноваться.

— Но что же нам делать? — ворчливо вопросил Солли
Левин.— Умирать от голода или сниматься отсюда?

— Вопрос задан кратко и точно,— загремел сенатор
Брюстер.— Я бы добавил в двух словах: нужно организо-
вать небольшой комитет по выяснению наших возмож-
ностей.

— Это вам не Вашингтон, сенатор,— мягко возразил
я.— Кроме того, у нас уже имеется комитет: мистер Лон-
дон, мистер Нильсен и я.

— Да? — Кажется, это было любимое словечко сенато-
ра, и за долгие годы практики оно стало синхронным с его
манерой поднимать брови.— Возможно, вы вспомните, что
в этом деле имеется и наша личная заинтересованность.

— Постараюсь не забыть,— сухо ответил я.— Послу-
шайте, сенатор. Допустим, вы попали в ураган и вас
подобрал корабль. Будете ли вы советовать капитану и его
офицерам, какой нужно избрать курс, чтобы не погибнуть
в урагане?

— Это совсем другое дело.— Сенатор Брюстер недо-
вольно надул щеки.— Здесь не корабль...

— Замолчите,— пресек политика Коразини. Голос у
него был спокойный и жесткий. И вдруг мне стало сразу
понятно, как он достиг вершиц в своем чрезвычайно слож-
ном и хлопотливом коммерческом деле.— Доктор Мейзон
абсолютно прав. Это их собственная территория, и мы
обязаны предоставить наши жизни в руки специалистов.
Как я понимаю, вы уже приняли решение, доктор Мейзон.

— Да, сегодня ночью. Джосс, мистер Лондон, будет
здесь встречать остальных по возвращении. У него останет-
ся достаточно пищи на три недели. Мы берем продукты
и завтра уходим к побережью.

— Почему не сегодня?

— Потому что в настоящее время трактор не пригоден
для зимнего перехода. Особенно путешествия с десятью
пассажирами. На его кузове натянут брезентовый верх.
С тех пор как мы перевозили сюда оборудование с побе-
режья. Чтобы сделать трактор пригодным для переходов
в арктических условиях, нужно установить на нем деревян-
ный фургон. Он у нас имеется. Кроме того, необходимо
поставить внутрь койки и переносную печку. А на все это
потребуется несколько часов.

— Мы начнем сейчас?

— Скоро. Но сначала ваш багаж. Пойдем к самолету
и принесем его сюда.

— Слава богу,— сухо бросила миссис Дэнсби-Грегг.—
Я уже думала, что никогда не увижу своих вещей.

— Ну что вы, увидите. Частично, конечно...— заме-
тил я.

— Что вы этим хотите сказать? — подозрительно спро-
сила она.

— Только одно: вы наденете на себя необходимую
лишь одежду,— пояснил я.— Затем возьмете небольшой
чемоданчик для ценных вещей, если они у вас имеются.
Что до остального, то придется все ненужное оставить.
Здесь не агентство Кука. На тракторе не будет лишнего
места.

— Но... но у меня там платья, которые стоят сотни
фунтов,— сердито запротестовала она.— Да что сотни?!
Тысячи. Одно мое валенсийское платье стоит пятьсот
фунтов, не говоря уже о...

— Во сколько вы оцениваете свою жизнь? — коротко
бросил Загеро и ухмыльнулся.— Или, может быть, мы
оставим здесь вас, а спасем ваше валенсийское платье?
А еще лучше, наденьте его поверх всего... знаете, как это...
хорошо одетая женщина покидает ледовое плато.

— Ужасно смешно.— Она смерила Загеро ледяным
взглядом.

— Да, я частенько надрываюсь от смеха,— согласился
тот.— Возьмете меня в помощники, док?

— Оставайтесь здесь, Джонни Загеро! — подскочил в
возбуждении Солли Левин.— Стоит поскользнуться на
льду...

— Успокойся, успокойся,— похлопал его по плечу За-
геро.— Пойду в качестве простого наблюдателя, Солли. Ну,
так как же, док?

— Благодарю. Вы тоже хотите пойти, мистер Кора-
зини?

Я видел, как он неуклюже пытается влезть в парку.
— С удовольствием. Не хочется здесь торчать целый
день.

— Ссадины на голове и руках у вас еще не зажили. Они
будут дьявольски болеть, когда вы окажетесь на холоде.

— Нужно же когда-то привыкать к этому. Показывайте
дорогу.

Самолет лежал в снегу, словно огромная подбитая
птица. Он смутно вырисовывался при сумеречном свете
в семистах или восьмистах ярдах к северо-востоку. Левое
его крыло было обращено к нам. Неизвестно, сколько раз
придется к нему таскаться. Так называемый дневной свет
мог через час или полтора померкнуть. Совсем бессмыслен-
но ходить туда по зигзагу, который мы проложили минув-
шей ночью. Поэтому с помощью Коразини и Загеро я
наметил бамбуковыми палками новый путь напрямик к
самолету, расставив их в пяти ярдах друг от друга. Не-
сколько палок взяли из туннеля, а остальные вытащили
оттуда, где их забивали прошлой ночью.

Внутри самолета было холодно и темно, как в могиле.
Одна сторона лайнера уже покрылась слоем ледяной пыли.
Окна, белые и "замерзшие, обросли толстым слоем инея.
При свете двух фонарей мы двигались в белом безмолвии
словно тени. Головы наши плавали в клубах пара от
дыхания. В тишине слышалось слабое потрескивание —
это замерзало наше дыхание в чересчур холодном воздухе.
За потрескиванием следовал какой-то странный свистящий
звук. Такой звук издают люди, работающие при низких
температурах, когда стараются дышать не слишком глу-
боко.

— Господи, что за мерзкое место,— произнес Загеро
и поежился, но трудно сказать: от холода или еще по какой
причине. Он осветил фонарем мертвого человека, сидящего
на заднем сиденье.— Неужели мы... разве мы оставим их
тут, док?

— Кого? — Я свалил несколько плоских «дипломатов»
в кучу, которая набиралась на переднем сиденье.— Что вы
имеете в виду?

— Не знаю. Я подумал... ну... мы ведь похоронили
сегодня второго офицера и...

— Похоронить их? Лед сделает это очень скоро. Через
шесть месяцев самолет полностью занесет и он исчезнет
навсегда. Но я согласен... Давайте выбираться отсюда. От
всего окружающего только бросает в дрожь.

Я направился вперед и увидел Коразини, со скорбным
видом трясущего портативный радиоприемник в пластмас-
сово-металлическом корпусе. Он прислушивался к дребез-
жанию изнутри.

— Еще одна потеря?

— Кажется, да.— Он покрутил несколько ручек, но
безрезультатно.— На батарейном питании. Плохо дело.
Думаю, что разбиты лампы. Все же захвачу с собой.
Заплатил я за него двести долларов два дня назад.

— Двести долларов! — присвистнул я.— За эти деньги
можно купить два. Возможно, Джосс подберет вам лампы.
У него много запасных.

— Вряд ли,— покачал головой Коразини,— это послед-
няя модель на транзисторах. Поэтому такая чертовски
высокая цена.

— Возьмите с собой,— посоветовал я,— заплатите еще
всего лишь двести долларов, и вам его отремонтируют
в Глазго. Слышите? Вот Джекстроу.

Донесся лай собак. Не теряй времени, мы стали пода-
вать Джекстроу все, что набрали, а он укладывал багаж на
сани. В переднем багажном отсеке лежало около двадцати
пяти чемоданов разного размера. Пришлось сделать два
рейса, чтобы перевезти весь этот груз. Во вторую поездку
ветер дул нам в лицо. В воздух поднималась ледяная пыль.
Климат на ледовом плато Гренландии один из самых
непостоянных в мире. Ветер, утихший на несколько часов,
вдруг вновь задул, изменил направление и потянул с юга.
Неизвестно, что предвещает он, но я предполагал, что
ничего хорошего ждать не следует.

Когда мы спустили весь багаж в кабину, то уже про-
мерзли до костей. Коразини посмотрел на меня спокойным
и задумчивым взглядом. Его трясло от холода. Нос и щека
побелели, а когда он стащил рукавицу, то обнаружил, что
рука тоже потеряла чувствительность — побелела и
омертвела.

— Так бывает, если проторчишь ria морозе полчаса,
доктор Мейзон?

— Вроде бы да.

— А мы собираемся находиться в подобных условиях
семь дней и семь ночей! О, господи! Нам никогда не
перенести этого. А женщины? Старая мисс Ле Гард...
Брюстер и Малер — они тоже не первой молодости...— Он
умолк и поморщился, когда разогрелась кровь от интенсив-
ного растирания. Нужно очень многое, подумал я, чтобы
заставить этого человека поморщиться.— Это решение ни-
чем не отличается от самоубийства.

— Конечно, игра рискованная,— согласился я.— Но
оставаться здесь и умереть от голода тоже будет близким
к самоубийству.

— Вы дали такое красивое определение,— улыбнулся
он, но улыбка его ни разу еще не затронула холодных
и жестких глаз.— Думаю, вы правы.

Наша еда на день — чашка бульона с крекерами. Скуд-
ная пища в любое время и совершенно недостаточная для
утоления голода людей, которым придется работать на
воздухе несколько часов подряд при страшной, сверхниз-
кой температуре. Но ничего поделать было нельзя. Если
предстоит добираться до побережья неделю, то ограничи-
вать себя в питании нужно было сразу. А попасть туда за
более короткий срок я не мог рассчитывать даже при всем
своем оптимизме.

За какие-нибудь два часа ртуть термометра поднялась
с удивительной быстротой. Эти резкие изменения темпера-
туры — обычное явление на ледовом плато. Когда мы
вылезли из люка и направились к трактору, пошел снег.
Потепление обманчиво: южный ветер принес не только
снег, но и высокую влажность. Воздух стал невыносимо
холодным.

Мы сорвали укрывающий трактор брезент. Он треснул
надвое, но жалеть об этом не приходилось — все равно
сохранять брезент бессмысленно. Гости в первый раз уви-
дели машину, от которой зависели наши жизни. Я медлен-
но осветил трактор фонарем. Темный саван арктической
ночи уже окутал ледовое плато. Рядом кто-то горестно
вздохнул.

— Полагаю, его незаметно вывезли из музея, когда
никто не видел.— Коразини старался говорить равнодуш-
ным голосом.— Или вы нашли его здесь? Остался со
времен ледникового периода?

— Он немного потрепанный,— вынужден был подтвер-
дить я.— Довоенный. Но это все, что мы смогли себе
позволить. Британское правительство не очень щедро выде-
ляет деньги на Геофизический Год по сравнению с русски-
ми или вами. Знаете эту модель? Это прототип, предшест-
венник современного арктического вездехода.

— Никогда не видывал раньше. Что за модель?

— Французская. «Ситроен 10-20». Недостаточно мощ-
ный, с узкими гусеницами, как видите, и чересчур короткий
для своего веса. Застрянет в первой же трещине. Довольно
хорошо идет по твердому ледовому покрову. Но если
выпадает хоть немного снега, тогда лучше вместо него
ехать на велосипеде. Однако больше у нас ничего не
имеется.

Коразини промолчал. У административного директора
фирмы, выпускающей одни из лучших тракторов в мире,
слишком много было на сердце, чтобы он мог еще и
говорить. Тем не менее разочарование не повлияло на его
явно не слабеющую решимость. Несколько последующих
часов Коразини работал как черт. Загеро тоже.

Не прошло пяти минут с начала работы, а нам при-
шлось ее прекратить и натягивать с трек сторон трактора
брезент. Мы его прикрепили к алюминиевым стойкам,
которые принесли из тоннеля. При таком снегопаде иначе
работать было невозможно. Острый как бритва ветер про-
ник сквозь самые толстые слои одежды, словно через
папиросную бумагу. А они надели на себя так много, что
едва могли двигаться. С внутренней стороны брезента
пришлось поставить переносную печку. Иллюзия тепла все
же лучше, чем ничего. Затем установили два штормовых
фонаря и еще паяльные лампы, без которых работа не
сдвинулась бы ни на шаг. Даже при имевшемся укрытии
мы вынуждены были время от времени спускаться вниз,
чтобы растереть тело и вернуть жизнь в окоченевшие
конечности. Лишь Джекстроу и я, в одеждах из карибу,
почти неизменно оставались наверху. Джосс весь день
находился внизу. После безуспешной двухчасовой попытки
связаться по тракторному передатчику с нашей поисковой
партией, он снова засел за работу над разбитым радио-
аппаратом.

Перво-наперво мы сняли с трактора брезентовый тент.
Эта на первый взгляд простая работа стоила нам великого
труда. Брезентовый верх держался всего на семи болтах
и гайках, которые не раскручивали свыше четырех месяцев.
Они накрепко примерзли. Потребовалось больше часа, что-
бы их раскрутить. Каждый болт по отдельности размора-
живали паяльной лампой и лишь после этого откручивали
гаечным тяжелым ключом.

Затем требовалось собрать деревянный корпус фургона.
Он состоял из пятнадцати изготовленных фабричных дета-
лей. По три — на пол, боковые стенки, крышу и переднюю
стенку. Сзади у фургона был только брезент. Каждую
деталь мы вытаскивали через узкий люк нашей кабины.
И это само по себе оказалось адски тяжелой работой. На
ледешйцем холоде, в полутьме, установить и выровнять
отверстия для болтов в деревянной детали с соответствую-
щими отверстиями в железной конструкции — нелегкое
занятие. Больше часа потратили на сборку одного только
пола. Казалось, придется работать до полуночи, но Корази-
ни внес блестящее предложение: собирать различные сек-
ции в кабине, где было, сравнительно тепло, спускать
законченные детали в туннель для продуктов и топлива,

а оттуда вытаскивать их на поверхность через отверстие,
пропиленное в снежной крыше туннеля, над которым был

наст всего лишь в фут тот:

ни

«нои

Работа пошла быстрее. К пяти часам корпус собрали.
Зная, что работы осталось на пару часов, все стали тру-
диться еще яростнее. Большинство было неумелыми, нелов-

кими и совершенно не приученными к физическому труду,
не говоря уже вообще о работе в таких трудных и изнуряю-
щих условиях. Но мое мнение о них постепенно улучша-
лось. Особенно неутомимыми и старательными были Кора-
зини и Загеро. Даже сенатор, преподобный Смолвуд и
Солли Левин делали все, что могли и как могли, стараясь

изо всех сил скрывать усталость и неумение. К этому
времени Джекстроу и я уже дрожали дрожмя от холода.
Наши локти отбарабанивали автоматную дробь по деревян-
ным частям трактора. Наши руки от постоянного прикос-

новения к металлу опухли, кровоточили, покрылись волды-
рями. В рукавицы беспрестанно попадали кусочки льда,
которые и не думали таять.

Только мьГ успели установить четыре откидные койки
и прилаживали трубу к печке, выведя ее через круглое
отверстие в потолке, как меня кто-то окликнул. Я спрыгнул
вниз и чуть не сбил с ног Мари Ле Гард.

— Вам не следует здесь находиться,— набросился я на
нее.— Здесь слишком холодно для вас, мисс Ле Гард.

— Что за глупости, Питер.— Я никак не мог заставить
себя называть ее просто «Мари», хотя она несколько раз
просила об этом.— Ведь я должна привыкать. Вы не спус-
титесь на одну-две минуты вниз?

— А что случилось, в чем дело? Я занят, очень занят.

— Не думаю, что вы здесь так необходимы,— возрази-
ла она.— Хочу, чтобы вы осмотрели Маргарет.

— Маргарет... Ах да, стюардесса. Что ей надо?

— Ничего. Это мне надо. Отчего вы так настроены
против нее? — спросила она с любопытством.— Это на вас
не похоже. Во всяком случае, мне кажется, что все обстоит
именно так. Она прекрасная девушка, поверьте.

— И что же желает прекрасная девушка?

— Что это на вас нашло? В чем дело?.. О, забудьте об
этом. Я не собираюсь с вами драться. У нее болит спина...
очень болит. Пожалуйста, пойдемте, осмотрите ее.

— Я предлагал свои медицинские услуги еще ночью.
Если девушка хочет, чтобы я осмотрел ее сейчас, почему
бы ей самой не подойти и не попросить меня об этом?

— Потому что она боится вас. Вот почему,— ответила
Мари Ле Гард сердито и топнула ногой по снегу.— Вы
идете или нет?

Я пошел. Внизу стащил рукавицы, вытряхнул из них
лед и вымыл кровоточащие руки дезинфецирующим раство-
ром. Увидел, как расширились глаза Мари Ле Гард при
виде моих рук, но она ничего не сказала. Возможно,
почувствовала, что у меня нет настроения выслушивать
соболезнования.

Я натянул занавеску в углу комнаты, подальше от
стола, на котором женщины перебирали и делили остатки
продуктов, и осмотрел спину Маргарет Росс. Огромный
синевато-багровый кровоподтек шел от позвоночника к
левому плечу. В центре его, прямо под лопаткой, виднелась
глубокая неровная рана, нанесенная каким-то треугольным
куском острого металла, который легко прошел сквозь
китель и блузку.

— Почему вы не показали мне свою спину вчера? —
хоЯодно спросил я.

— Я... просто не хотела вас беспокоить,— ответила она
дрожащим голосом.

Не хотела меня беспокоить, хмуро подумал я. Лучше
сказать, не хотела себя выдавать. Й передо мной возникла
картина буфетной, где мы нашли ее. И я стал целиком
уверен, что теперь у меня появится доказательство, которо-
го так недостает. Необходимо сходить и еще раз проверить.

— Очень скверно? — Она повернула голову, и я увидел
слезы в карих глазах, когда совсем йежно стал промывать
ей спину дезинфецирующим раствором.

— Довольно плохо,— коротко сказал я.— Что с вами
произошло?

— Понятия не имею,— беспомощно ответила она.—
Просто не знаю, как все случилось, доктор Мейзон.

— Вероятно, это можно выяснить.

— Выяснить? Зачем? Какое это имеет значение? —
Она устало покачала головой.— Не понимаю, правда не
понимаю. Что я такого сделала, доктор Мейзон?

Нужно признаться, это было великолепно. Мне ничего
не стоило уличить ее. Но она великолепно разыграла
недоумение.
— Пустяки, мисс Росс. Сущие пустяки.— Когда я
надел парку, рукавицы, очки и маску, она уже полностью
оделась и смотрела мне вслед, пока я поднимался по
ступенькам и вылезал через люк.

Был довольно сильный снегопад. В свете фонаря при-
зрачно завихрялся снег, подхваченный порывами ветра.
Казалось, он исчезает, едва касаясь земли, моментально
замерзая или с тонким шуршащим звуком уносясь дымкой
по скованной морозом поверхности. Ветер дул в спину,
бамбуковые палки тянулись по прямой линии. Мне видны
были сразу две из них, и я добрался до разбитого самолета
за пять-шесть минут.

Я подпрыгнул, ухватился за раму ветрового окна, с
трудом подтянулся и забрался в контрольную кабину.
Через минуту я был уже в буфетной и шарил фонарем.
Возле задней переборки имелся большой холодильник и
маленький подвесной столик. В дальнем углу под иллюми-
натором подвешен какой-то ящик с крышкой. Возможно,
какой-то прибор для подогревания пищи. Выяснять это
я не собирался. Меня интересовало иное. Меня прежде
всего интересовала передняя переборка. Ее-то я и осмотрел
самым тщательным образом. Переборка целиком состояла
из маленьких закрытых дверок, из маленьких металличес-
ких ящичков, вделанных заподлицо. Наверное, контейнеры
для продуктов. На всей стене ни единого выступающего
куска металла. Ничего, что могло бы объяснить происхож-
дение раны на спине стюардессы. Если она в момент удара
находилась здесь, то ее неизбежно швырнуло бы именно на
эту стену. Вывод напрашивался сам: в момент удара она
была где угодно, только не здесь. Только теперь вспомнил
я с досадой, что, когда мы нашли стюардессу на полу,
я даже не потрудился проверить, в сознании она или нет.

По другую сторону прохода, в отсеке радиста, я сразу
нашел то, что искал, ибо теперь хорошо знал, где нужно
искать. Тонкая плоская металлическая пластина в верхнем
левом углу радиоящика была отогнута почти на полдюйма.
И не требовалось микроскопа, и не нужно было быть
судебным экспертом, чтобы понять и определить смысл
маленького темного пятнышка и нитей голубой ткани,
прилипших к углу разбитого радио. Сейчас я не просто
мельком взглянул на радиоприемник, и стало абсолютно
ясно, что вырванные провода питания еще не объясняют
повреждения: аппаратура была тщательно и преднамеренно
поломана. Внутри этого мертвого, жутко холодного самоле-
та и мысли двигались страшно медленно. Но теперь-то
я знал, что не ошибусь. Я знал теперь, почему второй пилот
не дал сигнал бедствия. Я понял, почему он посылал
обычные сообщения на базу: «Все в порядке, идем по
расписанию». Бедный малый, у него не оставалось выбо-
ра — сзади сидела стюардесса с направленным ему в спину
пистолетом. Обязательно с пистолетом. То, что удар застал
ее врасплох, ее совсем не оправдывало.

Пистолет! Медленно, очень медленно мысли мои стали
упорядочиваться, выстраиваться в систему. Кто так мас-
терски посадил этот самолет, посадил в слепящем вихре
метели прошлой ночи?.. Нет, мертвый этого сделать не смог
бы. Я выпрямился, прошел в пилотскую кабину и осветил
фонарем командира корабля. Еще раз убедился я в том,
что на мертвом пилоте не было ни царапины. Не ‘знаю,
бессознательный ли процесс логического мышления или же
какая-то интуиция заставили меня отогнуть край хрустя-
щего на морозе кителя. Так и есть! Черное пулевое отвер-
стие в позвоночнике. Вокруг отверстия четко выделялся
кружок серой пороховой гари. Я был абсолютно уверен, что
найду это отверстие именно здесь. У меня во рту вдруг
стало так сухо, словно я ничего не пил несколько дней.
.Сердце в груди тяжело забилось.

Я прикрыл воротником кителя летчика пулевое отвер-
стие, повернулся и медленно двинулся в хвост самолета.
Человек, которого стюардесса назвала Таррисоном, сидел
в прежней позе. Неподвижно привалившись к углу. Так он
будет здесь сидеть бог знает сколько веков.

Его пиджак был застегнут на среднюю.пуговицу. Я рас-
стегнул пиджак, обнаружил странный тонкий ремешок,
пересекающий грудь. Тогда я расстегнул пуговицу рубаш-
ки, потом другую. И — вот оно! Точно такое же небольшое
смертельное отверстие и кружок пороховой гари на белой
майке — свидетельство выстрела в упор. Следы пороха
были больше в верхней части кольца — доказательство
того, что выстрел сделан под некоторым углом сверху. Маши-
нально я наклонил человека вперед. Сзади на пиджаке
имелось выходное отверстие, меньше всего похожее на
пулевое. Впечатление такое, что просто порвалась ткань.
На мягкой подушке зачехленного кресла также осталось
небольшое отверстие. В тот момент я не придал этому
значения особого, ибо был не в состоянии осознать все
сразу. Действия мои были автоматическими, словно конт-
ролировались кем-то вне меня. Тогда я не чувствовал даже
ужаса от мысли, что человеку, уже мертвому, хладнокровно
свернули шею, чтобы скрыть причину смерти.

Ремешок, идущий поперек груди, держал прикреплен-
ную под мышкой кобуру из мягкого фетра. Я вытащил
оттуда маленький темный курносый пистолет, нажал на
деблокирующую кнопку и вытащил обойму из рукоятки.
Магазин был полон. Все восемь патронов. Я снова вставил
обойму и сунул пистолет во внутренний карман парки.

В пиджаке убитого было два внутренних кармана. Я на-
шел запасную обойму в тонком кожаном чехле и тоже
положил ее себе в карман. В правом кармане убитого
лежали паспорт и бумажник. Фотография на паспорте
совпадала с лицом мертвого человека. Паспорт выписан на
имя Роберта Гаррисона. В бумажнике оказалось мало
интересного: письма со штампом Оксфорда, по-видимому,
от жены; британские и американские деньги и длинная
вырезка из газеты, первая полоса «Нью-Йорк Гералд
Трибьюн», датированная серединой сентября, то есть более
чем двухмесячной давности.

Подсвечивая себе фонарем, я пробежал глазами газет-
ную вырезку. Там имелась небольшая и неразборчивая
фотография. Можно было различить мост, резко обрываю-
щийся в воду, вагоны на мосту. Внизу виднелись суда.
Сообщение о какой-то железнодорожной катастрофе. По
времени оно совпадало с сообщением о том, как в Элиза-
бет, штат Нью-Джерси, полный курортников поезд упал
в открытый пролет моста реки Ньюарк-Бей. Тогда мне не
хотелось подробно читать заметку, но появилась неясная,
ничем не обоснованная мысль, что это каким-то образом
может пригодиться.

Я аккуратно сложил заметку, приподнял край парки
и сунул бумагу во внутренний карман вместе с пистолетом
и запасной обоймой. И в этот момент услышал резкий
металлический звук, донесшийся из передней части са-
молета.

Глава 5

ПОНЕДЕЛЬНИК
С 6 часов вечера до 7 часов утра

Секунд десять я окаменело сидел, словно мертвый
рядом со мной. Стиснутая рука мерзла, ибо я так и не
донес ее до кармана парки, собираясь класть туда вырезку
из газеты. Оглядываясь на события, могу лишь сказать, что
мозг мой наполовину застыл от холода. Загадочные убийст
ва потрясли меня. Обстановка морга, царившая в этой
ледяной металлической гробнице, повлияла на мой впечат
лительный ум, как никогда в жизни. Страх, суеверный
страх, дремлющий глубоко в мозгу каждого, в мгновение
ока разрушил непрочный фасад цивилизованного человека.
В тот момент во мне жила одна только непонятная,
замораживающая кровь в жилах уверенность, что встал
один из мертвых пилотов и теперь идет ко мне Я даже
вспоминаю безумную свою надежду, безумное желание,
чтобы это оказался кто угодно, лишь бы не второй пилот
человек, сидевший с правой стороны контрольной кабины
и совершенно изуродованный при посадке самолета.

Неизвестно, сколько бы я просидел так, оцепенев от
суеверного ужаса, но снова раздался звук в контрольной
кабине. Кто-то двигался в темноте, и осколки стекла
хрустели под ногами. Как электрический выключатель
мгновенно делает светлой темную комнату, так моменталь-
но вывел меня этот повторный звук из оцепенения, вернул
из состояния страха и суеверия в мир реальности. Я бро-
сился на колени, укрылся за высокой спинкой ближайшего
кресла. Неистово колотилось сердце, волосы на голове
встали дыбом, но я быстро овладел собой. Сработал ин-
стинкт самосохранения.

Мысль о необходимости спасать свою жизнь Прочно
засела в мозгу. Я не сомневался: человек, убивший троих
ради своей жуткой тайны, хладнокровно убьет и четверто
го. У меня не было и тени сомнения относительно того, кто
ходит по самолету,— лишь стюардесса видела, как я отпра
вился сюда. Тайна ее — не тайна, пока я жив. Так глупо
я поступил, намекнув ей о своих подозрениях! А она не
задумается убить меня, и у нее имеется оружие для этого
За последние несколько минут я имел неоднократную
возможность убедиться, что у нее есть оружие... Нет, она
без раздумья пустит в дело пистолет. Да и что ей раздумы-
вать? Падающий снег заглушает звуки, ветер относит их
в ледяную пустыню. Выстрела никто не услышит.

Я рассвирепел. То ли от мысли о четырех убитых. Даже
пяти, если прибавить второго пилота. То ли от анического
страха, которому я поддался минуту назад. Я вспомнил,
что и у меня имеется пистолет, вытащил его из кармана,
переложил фонарик в левую руку, вскочил, нажал кнопку
фонарика и побежал к кабине.

Как был наивен я в этой опасной игре со смертью^

11 Маклин, т 1

32
Только добежав до передней двери салона, я сообразил, что
неизвестный мог притаиться за спинками кресел и в упор
всадить в меня пулю. Но на мое счастье там никого не
оказалось. Я протиснулся в дверь и увидел на мгновение
темную неясную фигуру — силуэт мелькнул в желтом свете
моего совсем немощного фонаря. Неизвестный вылезал
в разбитое окно пилотской кабины.

Я поднял пистолет. Я даже не задумывался, что меня
могут обвинить в убийстве. Дважды нажал курок, но вместо
выстрелов раздались лишь сухие щелчки. Только потом
я вспомнил о такой простой штуке, как предохранитель, но
оконный проем уже опустел. Падающий снег сразу заглу-
шил торопливые шаги внизу.

Проклиная свою оплошность и снова совершенно забыв
о предосторожности, я по пояс высунулся в окно. На
короткий миг вновь мелькнула тень, быстро огибающая
левое крыло самолета, сразу растворившись в темени и
снегопаде.

Через три секунды я и сам был на земле. Нога подвер-
нулась, но я в горячке сразу вскочил и бросился вслед за
убегавшим с такой поспешностью, на какую только был
способен. Неуклюжая меховая одежда стесняла движения.

Неизвестный бежал по направлению к кабине. Я слы-
шал топот ног по замерзшему снегу и видел прыгающий
луч фонарика. Бамбуковые палки указывали направление.
Фонарик впереди то освещал бамбуковые шесты, то опус-
кался белым пятном под ноги бегущего.

Ну и стюардесса! Она бежала гораздо быстрее, чем
можно было бы предположить, глядя на ее хрупкую фигур-
ку. Но все же я медленно нагонял ее. Неожиданно впереди
луч фонарика свернул влево от линии шестов. Я бросился
следом, прислушиваясь к топоту ног и стараясь не потерять
из вида свет фонаря. Тридцать ярдов, сорок, пятьдесят.
Я остановился как вкопанный. Луч погас. Топот ног затих.

Второй раз я выругал себя за безрассудство. Мне
следовало сразу вернуться в кабину и ждать, пока она не
объявится. А она неизбежно должна была бы там появить-
ся: ни один человек не выживет в ледянящей арктической
ночи, если у него нет укрытия.

Однако еще не поздно исправить свою ошибку. Когда
я бежал, ветер дул прямо в лицо. Надо пройти назад, держа
ветер слева, и тогда наверняка наткнешься на линию
бамбуковых палок. Пройти мимо них, имея фонарик, про-
сто невозможно. Я повернулся, сделал шаг, второй и снова
остановился.
Почему она так сделала? Зачем нужно было уводить
меня от линии бамбуковых шестов? Ведь таким образом
спастись она не могла. Мы целиком зависим от кабины,
пока живы. Рано или поздно должны там встретиться.

Пока живы! Господи, какой я дурак! Каким простаком
оказался в этой игре! Лучший способ спастись от преследо-
вания — убить меня. Можно было бы, конечно, просто
застрелить. Никто этого не узнает. Если она первой остано-
вилась и первой включила фонарик, значит, лучше знает,
чем я. А следующие мои шаги лишь уточнили для нее мое
расположение. Возможно, она рядом и уже поднимает
пистолет...

Я включил фонарик и описал лучом круг. Никого
и ничего не увидел. Мерзлые хлопья снега падали на мое
_ лицо из черноты ночи, да слышалось погребальное рыдание
ветра.

Мягко и бесшумно я отступил на несколько шагов
влево. Фонарик не включал. Свет фонарика виден на
расстоянии в двадцать раз большем, чем длина его луча.
Я молил бога, чтобы падающий снег скрыл меня.

Откуда ждать нападения? Со стороны ветра я ничего не
вижу — снегопад слепит глаза. С противоположной сторо-
ны мне ничего не слышно. Все-таки с подветренной сторо-
ны, решил я. По ледовой поверхности можно двигаться так
же тихо, как по гудронированному шоссе. Чтобы лучше
слышать, я откинул капюшон парки. А чтобы лучше ви-
деть — сдвинул на лоб защитные очки и, прикрывая руками
глаза, не мигая уставился во тьму.

Прошло минут пять. Безмолвие царило вокруг. Ничего
со мной не случилось, только отморозил уши и лоб. Неиз-
вестность становилась невыносимой, и я двинулся по кругу.
Прошел шагов двадцать. Глаза уже привыкли к темноте,
а слух перестал замечать скорбную симфонию ветра. Я был
единственным живым существом на всей ледовой шапке.
Так мне, по крайней мере, казалось.

Потом как-то сразу мне открылась простая и страшная
правда: я действительно один. Абсолютно один. С опозда-
нием сообразил я, что застрелить меня — довольно риско-
ванный способ отделаться от опасного свидетеля. Вдруг
в короткие часы дневного света обнаружат мое тело с
пулевым отверстием. Это совсем нежелательно для зло-
умышленника. Гораздо лучше, если на моем теле не ока-
жется следов насильственной смерти. Ведь на ледовой
шапке может заблудиться и замерзнуть даже самый опыт-
ный человек.
А я заблудился. Знал, что заблудился. Уверенность
в этом появилась еще до того, как я решил вернуться
к линии бамбуковых палок. Ветер дул по-прежнему слева.
Однако палок я не нашел. Они просто отсутствовали,
потому что их выдернули. Без всякой надежды отыскать
путь я сделал Широкий круг. Только эти тонкие палки
отмечали границу между опасностью и безопасностью.
И вот — теперь их нет на месте.

Впервые за эту ночь я растерялся. А для меня паника
означала смерть. Холодная ярость, оттого что дал себя так
глупо провести, охватила меня. Неизвестные решили меня
умертвить. И все же умирать я не собирался. Трудно
представить, какую огромную ставку делает в этой игре
жестокая и лживая стюардесса с нежным ангельским
личиком. Но я поклялся, что не останусь пешкой, которую
легко смахнуть с доски, остановился и стал размышлять.

Снегопад усиливался, превращался в метель. Ни зги
стало не видать на расстоянии пары шагов. Количество
годовых осадков на, ледовой шапке не более семи-восьми
дюймов. Меня просто преследовал злой рок. Какое не-
счастливое обстоятельство для меня, что в эту ночь пошел
такой сильный снег! Ветер оставался южным, но вполне
возможно, что мне так только казалось: в неустойчивом*
климате Гренландии никогда нельзя знать точно, переме-
нилось ли направление ветра. Фонарик светил совсем сла-
бо — долгое употребление и мороз сделали свое дело:
бледно-желтый луч освещал пространство всего в несколь-
ко ярдов. Впрочем, это и так был предел видимости.
Самолет, прикинул я, был в каких-то ста ярдах отсюда,
а кабина — в шестистах. Вероятность наткнуться на по-
следнюю палку, почти не выделяющуюся на ледовой по-
верхности,— один к ста. Гораздо резоннее искать самолет
или широкую колею, пропаханную им при посадке. Я по-
вернулся так, чтобы ветер дул в левое плечо, и отправился
на поиски.

Уже через минуту наткнулся я на глубокую борозду,
хотя шел с выключенным фонариком, ибо старался сохра-
нить батарею. Оступившись в колею, я по-настоящему
обрадовался, повернул направо и через полминуты по ней
добрался к самолету. Можно было бы, конечно, поспать
внутри, но мной овладела такая жажда деятельности, что
эта мысль мне и в голову не пришла. Обогнув крыло,
я подошел к первой бамбуковой палке, осветил ее светом
фонарика и двинулся к кабине.

Когда, преодолевая сопротивление ветра, я прошел пя-
тую вешку, то пришлось остановиться — дальше палок не
было. Остальные выдернул злоумышленник. Но эти пять
вешек указывали направление. Мне нужно только выта-
щить последнюю из пяти, вбить ее вперед, на глазок
выровняв ее с остальными, потом повторять это до тех пор,
пока не доберусь до нашего жилья. Так думал я сначала.
На самом деле подобная задача требовала обязательно
присутствия двух человек. Фонарик становился. бесполез-
ным, да и видимость была скверной, поэтому ошибки
в два-три градуса не избежать. Это казалось пустяком, но
я быстро подсчитал, что ошибись хотя бы на один градус,
то на таком расстоянии отклонюсь почти на сорок футов.
Пришлось мне отказаться от задуманного. В подобную
ночь можно пройти в десяти футах от кабины и не увидеть
ее. Существовали и более легкие способы самоубийства,
решил я невесело.

Пришлось попробовать другой вариант. Я вытащил из
снега все пять палок, прихватил их и двинулся вдоль
пропаханной самолетом колеи, пока не оказался возле
углубления, оставленного первым ударом лайнера о землю.
Антенна отсюда находилась примерно в четырехстах ярдах.
Немного юго-западнее и чуть-чуть левее от меня, если
встать спиной к самолету. Долго раздумывать не приходи-
лось. Я шагнул во тьму, считая шаги и стараясь, чтобы
ветер не дул прямо в лицо, а был чуть слева. Через
четыреста шдгов остановился и вытащил фонарик.

Он никуда не годился — темно-красная нить накала не
освещала даже рукавицу, а это — всего шесть дюймов
расстояния. Тьма окутывала меня. Такая тьма может быть
только на ледовом плато. Слепой, двигающийся в невиди-
мом мире, руководствующийся лишь чувством осязания!
Снова меня охватил страх. Я едва не поддался неудержи-
мому желанию бежать. Но бежать-то некуда...

Я вытащил шнур из капюшона, закоченевшими непо-
слушными пальцами связал два шеста вместе. Получилась
палка длиной в семь футов. Воткнув одну вешку в снег,
я лег плашмя подошвами к ней и описал полный круг.
Вешка в вытянутой руке ни за что не зацепилась. Тогда на
расстояние тела и палки в вытянутой руке я воткнул
оставшиеся две вешки. Одну по ветру, другую — против
ветра. Снова повторил ту же процедуру, и опять ничего.

Собрав палки, я сделал еще десять шагов и еще раз
повторил то же самое. Бесчисленное число раз проделывал
я одно и то же, отсчитал уже семьдесят шагов и теперь
совершенно не представлял, где нахожусь. Наверное, теие-
менялся ветер, и потому я запутался. У меня все внутри
похолодело от мысли, что и обратно до самолета я никогда
не смогу теперь добраться. Впрочем, знай я точное направ-
ление, вряд ли это помогло бы вернуться обратно. И совсем
не от усталости. Дело в том, что определить направление
в кромешной тьме я мог только при помощи ветра, лицо же
мое так застыло, что ничего не чувствовало. А как еще
иначе мог я проверить правильность своего пути?!

Еще десять шагов, решил я, а потом поверну назад.
Куда? — спрашивал внутри насмешливый голос. Но я не
поддался сомнениям и заковылял дальше. Ноги словно

налились свищом, однако я упорно отсчитывал шаги.

Через семь шагов, наткнувшись на одну из растяжек
антенны, я чуть было не упал, но каким-то чудом удержал-
ся на ногах. Схватился за растяжку и прижался к ней.
В тот миг я до конца прочувствовал, что значит быть

приготовленным к смерти , и вдруг получить помилование.
Такого восторга я в жизни не испытывал. Но постепенно
вместо облегчения и ликования меня вновь охватила

ярость. Холодная и всепоглощающая. Никогда не поверил
бы раньше, что способен на такое сильное чувство.

С поднятой палкой в руке я побежал вдоль кабеля,

ведущего от антенны к кабине. Увидев на подсвеченном

фарой брезенте, заг

ЛЯП

дающем трактор от ветра, движущие-

ся тени, удивился: значит, отсутствовал я не больше полу-
часа. Не задерживаясь возле работавших, я открыл люк
и спустился в кабину.

В самом дальнем углу Джосс все еще ковырялся в
радиопередатчике. Четыре женщины суетились возле печ-
ки. На стюардессе была надета парка. Та, которую она
взяла у Джосса. Девушка потирала руки, протянув их

к пламени.

— Холодно, мисс Росс? — заботливо поинтересовался
я. По крайней мере, мне хотелось, чтобы голос звучал
именно так. Но даже мне самому он показался хриплым

и неестественным.

— А почему ей должно быть тепло, доктор Мейзон? —
вмешалась Мари Ле Гард. Она назвала меня «доктор
Мейзон», отметил я про себя.— Девушка около пятнадцати
минут провела на тракторе вместе с работающими муж-
чинами.

— Это зачем еще? х

— Носила кофе.— Впервые стюардесса показала, что
обладает характером.— А что в этом такого?

— Ничего,— коротко ответил я. Долго же ты наливала
чашку кофе, подумалось мне со злостью.— Это с вашей
стороны весьма любезно.— Растирая лицо, я направился
в туннель для продуктов, кивнув мимоходом Джоссу. Он
сразу присоединился ко мне.— Сейчас кто-то пытался ме-
ня убить,— сообщил я.

— Убить вас?..— Джосс долго смотрел на меня, потом
глаза его сузились.— Теперь я готов поверить чему угодно.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне понадобилось кое-какие радиодетали. Не все
нашлись. Но не в этом дело. Вам известно, радиодетали
лежат рядом со взрывчаткой. Кто-то копался в ней. Я это
сразу заметил.

Взрывчатка!..— Я мгновенно представил себе, как
какой-то маньяк подкладывает под трактор.— Пропала
взрывчатка?

— Нет. Я проверил. Все на месте. Но там все переворо-
шили. Взрывные патроны перемешаны с запалами и де-
тонаторами.

— Кто заходил сюда днем?

— А кого здесь не было? — Он пожал плечами.

И правда, все сновали взад-вперед целый день и вечер.
Мужчины — за многочисленными тракторными деталями,
женщины — чтобы перенести продукты. Кроме того, туалет
наш находился в дальнем конце туннеля.

— А что с вами случилось, сэр? — тихо спросил Джосс.

Я рассказал ему о своем приключении. Лицо радиста
вытянулось от изумления. Рот превратился в тонкую белую
линию, резко выделяющуюся на смуглом лице. Джосс
понимал, что значит заблудиться на ледовом плато.

— Кровожадная и хладнокровная ведьма,— тихо про-
изнес он.— Мы должны арестовать ее, сэр. Мы просто
обязаны это сделать. Кто знает, на кого выпадет следую-
щий номер в списке мертвых. Но... но... не кажется ли вам,
что у нас должны быть убедительные доказательства?
Признание ее или еще что-то. Не можем же мы просто...

— Будет и то, и другое. Очень скоро,— ответил я. Гнев
еще душил меня, заглушая остальные чувства.

Я выбрался из туннеля, решительными шагами пересек
кабину и подошел к сидящей стюардессе.

— Мы кое-что упустили из виду, мисс Росс,— резко
сказал я.— Продукты в камбузе на самолете. Они могли бы
пригодиться. Продукты для нас — вопрос жизни и смерти.
Сколько там их?

— В камбузе?.. Не очень-то много. Всякая всячина для
приготовления бутербродов. Ведь мы были в ночном поле-
те, доктор Мейзон, пассажиры поужинали.

А после ужина последовал замечательный десерт в виде
кофе, сурово подумал я, но сказал другое:

— Неважно, сколько там осталось продуктов. Для нас
все пригодится. Хотелось бы пойти с вами к самолету. Вы
покажете, где они находятся.

— Ас этим нельзя подождать? — возмутилась Мари
Ле Гард.— Разве не видите, бедняжка промерзла до кос-
тей?

— А вы не видите, что и я промерз? — резко ответил я.
Вот какое у меня было настроение, коли я так говорил
даже с Мари Ле Гард.— Вы идете, мисс Росс?

Она пошла. Однако теперь я не собирался рисковать.
Взял с собой мощный прожектор и переносную батарею,
захватил фонарь, а стюардессе вручил связку бамбуковых
вешек. Мы вылезли из люка. Она предполагала, что я буду
показывать дорогу, но я велел ей идти первой.

Снегопад уменьшился, ветер стал затихать, видимость
несколько улучшилась. Мы прошли мимо антенны, взяли
северо-восточнее и добрались до самолета.

— Так. Вы первая, мисс Росс. Забирайтесь наверх,—
сказал я.

— Наверх? — Она обернулась ко мне. Хотя прожектор,
лежащий на земле, был плохим помощником и не позволял
разглядеть выражение лица, я ни капельки не ошибся: тон
ее голоса оказался весьма озадаченным.— Но как?..

— Так же, как вы это сделали немного раньше,— хрип-
ло произнес я.— Прыгайте! — Гнев мой уже выплескивал-
ся наружу, я не мог сдерживаться.

— .Так же, как я...— Она остановилась на полуслове
и недоуменно уставилась на меня.— Что вы хотите этим
сказать? — Голос ее превратился в шепот.

— Прыгайте,— холодно повторил я.

Она медленно повернулась и прыгнула. Пальцы не
достали рамы дюймов на шесть. Она снова попыталась
и снова безрезультатно. На третьей попытке я подсадил ее,
и она ухватилась руками за раму. Повисела некоторое
время, попробовала подтянуться, вскрикнула и рухнула на
землю. Поднялась медленно, как во сне, и укоризненно
поглядела на меня. Прекрасное зрелище!

— Я не могу. Вы же видите, что я не могу,— срываю-
щимся голосом сказала она.— Что вы делаете со мной?
Что произошло? — Я промолчал, а она сделала движение,
328
будто собираясь уйти.— Я... я не останусь здесь. Вернусь
в кабину.

— Чуть позже.— Я грубо схватил ее руку.— Стойте
так, чтобы я видел вас.

Подпрыгнув, я протиснулся в окно кабины, высунулся
наружу и втянул ее вслед за собой без лишних нежностей.
Потом молча повел прямо в буфетную.

— Аптека Микки Финна,— бросил я.— К тому же иде-
ально тихий уголок.— Она уже сбросила с лица маску, но
я поднял руку, предупреждая ее слова.— Наркотики, мисс
Росс,— и хмыкнул.— Хотя, конечно, откуда вам знать, что
это такое...

Она молча, не мигая смотрела на меня.

— Вы находились здесь, когда самолет разбился? —
продолжал я.— Может быть, именно на этом маленьком
сиденье? Верно?

Она кивнула и снова ничего не произнесла.

— И, конечно же, вас бросило на переднюю переборку.
Скажите, мисс Росс, где тот металлический выступ, кото-
рый поранил вам спину?

Она посмотрела на ящички и повернулась ко мне.
— Значит... значит, поэтому вы привели меня сюда?
— Где этот предмет, покажите? — потребовал я.

— Не знаю...— Она покачала головой и отступила на-
зад.— Какая разница? И... и... наркотики... Что все это
значит? Пожалуйста...

Молча я взял ее за руку и повел в радиоотсек, где
направил фонарь прямо на радиоящик.

— Кровь, мисс Росс. И голубые нитки. Кровь из раны
на вашей спине, а нитки от вашего кителя. Вот где вы были
во время катастрофы. Жаль, что вы не устояли на ногах.
Но все же у вас хватило сил удержать в руке револьвер.—
Она смотрела на меня страдальческими непонимающими
глазами, и лицо ее превратилось в белую маску, вылеплен-
ную из папье-маше.— Забыли свою роль, мисс Росс? Сле-
дующей строчкой в ней должно быть: «Какой револьвер?!»
Я вам отвечу. Тот, что вы направили на второго офицера.
Жаль, что вы его не убили тогда же, не правда ли? Но вы
потом хорошо потрудились. Ведь задушить беспомощного
человека — не такая трудная работа, не так ли?

— Задушить?! — Она раза три пробовала произнести
это слово, пока не выговорила его полностью.

— Точно по роли и в самое время,— похвалил я.— За-
душить. Именно так. Ведь это вы убили второго офицера
прошлой ночью в кабине.
— Вы с ума сошли,— прошептала она. Губы ее, удиви-
тельно яркие на посеревшем лице, застыли, а огромные
карие глаза наполнились отчаянием и ужасом.— Вы сумас-
шедший,— испуганно повторила он$.

— Будешь сумасшедшим,— ^огласился я, снова схва-
тил ее за руку и потащил в кабину пилотов. Там я направил
фонарик на спину командира корабля.— Конечно, вы об
этом тоже ничего не знаете.— Я наклонился вперед, ото-
гнул китель и показал пулевое отверстие, но едва устоял на
ногах, так как она глубоко вздохнула и навалилась на меня.
Я подхватил ее, машинально опустил на пол, выругался, не
желая и секунды заниматься женскими обмороками. По-
том без всякой жалости приложил холодные пальцы к
сонной артерии, пониже груди.

Реакции никакой. Совсем никакой. Обморок был насто-
ящим, самым настоящим. Она полностью потеряла со-
знание.

Несколько минут я сидел возле нее на переднем сиденье
в салоне. Ожидал, когда она очнется. Скверные минуты
моей жизни. Угрызения совести? Не то слово, чтобы
передать, как я клял себя за собственную глупость, за
абсолютную свою тупость и преступно-непростительную
слепоту. За суровость и жестокость, какие пришлось вы-
держать от меня бедняжке. Особенно за жестокость по-
следних несколькоих минут. Если бы я не был так ослеплен
злобой, так абсолютно самоуверен! Ведь возможность
ошибки даже не предполагалась мной. Если бы я не
направил все усилия, отбросив трезвую логику, лишь на
доказательство ее вины!.. Я сообразил бы одно. Она никак
не могла полчаса назад выпрыгнуть из кабины пилотов
лишь только потому, что не сумела бы самостоятельно
забраться туда. Да еще учитывая рану на спине! Я врач
и должен бы знать, что руки ее и плечи, которые видел я,
обрабатывая рану, не созданы для акробатических упраж-
нений. Она совсем не притворялась, когда упала на снег.
Но мне следовало бы осознать это пораньше!

Я ругал себя как только мог. Девушка зашевелилась,
выпрямилась. Я поддерживал рукой ее плечи. Глаза стюар-
дессы медленно открывались и остановилиось на мне. Она
невольно отпрянула.

— Все в порядке, мисс Росс.— Я стал успокаивать
ее: — Пожалуйста, не бойтесь. Я не сумасшедший, вовсе
нет. Просто такого болвана вам еще не попадалось в
жизни. Простите меня. Ради бога простите за все, что
я наговорил вам, и за то, что заставил вас страдать.

Уверен, она не слышала ни слова из сказанного, но сам
тон моего голоса успокоил ее. Она вздрогнула и повернула
голову в сторону кресла пилота.

— Убийство... Его убили!.. Кто... кто убил его?..— Го-
лос был тихим, я с трудом разобрал слова.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, мисс Росс.— Господи,
какие глупые советы я ей даю! — Теперь я полностью
убежден, что вы к этому совершенно непричастны.

— Нет, я не верю в такое, не могу поверить,— покачала
она головой.— Капитан Джонсон... Зачем его надо было
убивать?.. У него не было врагов, доктор Мейзон.

— Возможно, и у мистера Гаррисона не было врагов,—
кивнул я в сторону салона.— Но даже до него добрались.

Она посмотрела вдоль салона. Глаза широко раскры-
лись от ужаса, губы шевелились беззвучно.

— И его тоже,— твердым голосом повторил я.— Так
же, как убили капитана. Так же, как они убили второго
офицера. И бортинженера...

— Они? — беспомощно прошептала она.— Они...

— Кто бы это ни был, но теперь я. знаю, что это не вы.

— Конечно нет,— прошептала она и вздрогнула снова.
Я ее покрепче обнял, опасаясь повторного обморока, но на
этот раз обошлось.— Мне страшно, доктор Мейзон.
Я боюсь.

— Вам нечего...— хотелось сказать, что ей нечего бо-
яться, но до меня сразу дошел полный идиотизм такого
высказывания. Среди нас безжалостный убийца, к тому же
неизвестный. Опасаться и ожидать теперь чего угодно. Я и
сам испытывал страх, но признайся я в этом девушке, разве
она почувствовала бы себя лучше?.. Поэтому я стал расска-
зывать ей о своих подозрениях, о том, что произошло со
мной.

— Но почему они меня привели в радиорубку? Ведь
они меня привели, не так ли? — спросила она, едва я
закончил рассказ.

— Пожалуй, так. Почему?.. Возможно, чтобы кто-то
приставил к вам пистолет и пригрозил убить, если второй
офицер, Джимми Уотерман, откажется повиноваться. Для
чего же еще?

— Для чего же еще...— эхом повторила она, неотрывно
глядя на меня широко раскрытыми карими глазами. В них
снова промелькнул страх: — А кто еще?..— шепотом спро-
сила она.
— О чем вы хотите спросить?

— Неужели не понимаете?.. Если кто-то угрожал пис-
толетом Джимми Уотерману, то другой должен был нахо-
диться в кабине пилотов. Один человек не может Оказаться
одновременно здесь и там. Капитана Джонсона наверняка
заставили выполнять приказы, как и Джимми Уотермана.

Да, это настолько очевидно, что и ребенок бы догадал-
ся. Так очевидно, что я вовсе об этом не подумал. Конечно,
их двое. Иначе невозможно угрожать сразу всему экипажу.
Господи, ведь это вдвое хуже. В нашей кабине девять
мужчин и женщин. Среди них два преступника. Коварные
и безжалостные, которые будут действовать не колеблясь,
если для них сложатся благоприятные обстоятельства. А я
и представить себе не мог, кто же они, эти двое...— Конеч-
но, вы правы, мисс Росс.— Я старался говорить спокойно
и деловито.— Как я не догадался! Мне стоило бы над этим
задуматься.— Я вспомнил о мертвом на самом заднем
сиденье салона.— Мистер Гаррисон и капитан Джонсон
застрелены разным оружием: один — тяжелым, типа коль-
та или люггера, а другой — менее мощным, какое и женщи-
на могла использовать.

Дамский пистолет! Почему бы это не могла быть жен-
щина? Почему бы даже не эта девушка, сидящая рядом?
Возможно, именно ее сообщник пробрался к самолету за
мной час назад. И это прекрасно укладывалось бы в
ситуацию... Нет, не может быть! Нельзя симулировать
обморок. А может быть...

— Дамский пистолет? — Наверное, я стал размышлять
вслух, потому что она сразу хорошо поняла меня.

— Возможно, даже я? Или... я бы сказала, все еще
я? — спросила она неестественно спокойно.— Бог свиде-
тель, я вас не виню. На вашем месте я бы тоже всех
подозревала.

Стюардесса стащила рукавицу и варежку с левой руки,
сняла с безымянного пальца сверкнувшее кольцо и переда-
ла его мне. Я озадаченно оглядел золотое кольцо при свете
фонарика, наклонившись к нему очень близко, и разобрал
крошечные буквы на внутренней стороне: «Дж. У.— М. Р.
сент. 28, 1958». Я вопросительно взглянул на девушку. Она
утвердительно кивнула. Лицо ее оставалось скорбным.

— Джимми и я обручились два месяца назад. Это был
мой последний полет в качестве стюардессы. Мы хотели
пожениться на Рождество.— Она выхватила у меня кольцо
и дрожащей рукой вновь надела себе на палец. Глаза ее
наполнились слезами.— Ну, теперь верите мне? — Она не
выдержала и зарыдала.— Теперь верите?

Впервые за последние сутки я совершил разумный
поступок: крепко сжал зубы и промолчал. Вряд ли теперь
стоило вспоминать странное поведение девушки при ка-
тастрофе — все стало ясным. Я сидел молча, устремив на
нее взгляд. Маргарет уставилась в одну точку, стараясь
сдержать катящиеся по щекам слезы. Потом закрыла лицо
руками. Я привлек ее. к себе. Она не сопротивлялась,
зарылась лицом в мех моей парки. Росс рыдала так, что
у меня разрывалось сердце от горя и жалости. Вот как оно
было.

Минута, когда человек узнает о гибели жениха девушки,
пожалуй, последняя для того, чтобы в нее влюбиться.
Боюсь, что именно это со мной и произошло. Чувства не
считаются с обстоятельствами, приличием и благопристой-
ностью. Прошло четыре года с того дня, как моя жена
погибла в автомобильной катастрофе. Мы прожили с ней
всего четыре месяца. Я забросил медицину и вернулся
к своему первому увлечению, геологии. Закончил колледж.
Воевал с фашистами во вторую мировую. Потом скитался
в поисках работы, в поисках новой обстановки. Старался
забыть прошлое. И вот теперь, когда я смотрел на зарыв-
шуюся в мех моей парки маленькую темную головку,
у меня сжалось сердце. Если забыть о ее прекрасных карих
глазках, то мисс Росс вовсе нельзя назвать красивой.
Кроме того, я о ней абсолютно ничего не знаю. И... уже
люблю... Возможно, это.естественная реакция после моей
антипатии к девушке. Возможно, я просто жалел ее. Жалел
за то, что так жестоко с ней обошелся. За то, что подвер-
гаю ее опасности: узнай кто-то, что мне стало многое
известно, что и она посвящена в это... Такая беззащитная
и легко ранимая. Такая удивительно маленькая, затерявша-
яся в просторной парке Джосса. Я поймал себя на том, что
стараюсь найти причины любви и отказаться от вспыхнув-
шего чувства. Я был женат недолго, но успел узнать, что
у сердца свой законы, которые не под силу и самому
острому уму.

Рыданья утихли. Маргарет выпрямилась, отвернула в
сторону заплаканное лицо.

— Простите меня... и большое вам спасибо,— прошеп-
тала она.

— Здесь можно выплакаться другу.— Я похлопал себя
по плечу.— Другое — для пациентов.

— И за плечо тоже спасибо, но я не об этом. Благода-
рю вас, что не говорили о своей жалости ко мне, не
похлопывали по плечу со словами «ну... ну...» и тому
подобное. Я... я просто не перенесла бы такое.— Она
вытерла глаза варежкой и поглядела на меня. В глазах
девушки все еще стояли слезы. Я почувствовала, как у меня
снова само собой сжалось сердце.— Куда мы дальше пой-
дем, доктор Мейзон?

— Обратно, в кабину.

— Я не об этом.

— Понятно. Но что я могу вам сообщить? Совершенно
не ведаю, что теперь делать. Сто вопросов и ни единого
ответа.

— А я пока даже не знаю всего,— пробормотала она.—
Просто лишь несколько минут, как мне открылось, что
катастрофа — не несчастный случай»— Стюардесса недо-
верчиво покачала головой.— Кто бы мог подумать, что
гражданский самолет заставят приземлиться под дулом
пистолета?

— Такое иногда случается. Возможно, наши неведомые
приятели и позаимствовали этот редкостный способ из
газетных сообщений...

Она меня не слушала, о чем-то задумалась. Потом
спросила:

— За что... почему они убили мистера Гаррисона?
Как вы считаете?

— Возможно, на него не подействовал Микки Финн,—
пожал я плечами.— Или он увидел слишком много... Или
услышал... А, возможно, и то и другое вместе.

— Но... но теперь им известно, что вы видели слишком
много и знаете кое-что о них.— Мне вовсе не понравился
такой ее взгляд. Эти глаза могли заставить забыть про все
на свете даже преподобного Смолвуда в разгар самой
суровой проповеди.

— Такая тревожная мысль приходила мне в голову за
последние полчаса уже несколько раз... Раз пятьсот, сказал
бы я.

— О, перестаньте! Вы, наверное, боитесь так же, как
и я.— Мисс Росс поежилась.— Давайте поскорее уйдем
отсюда. Здесь... здесь ужасно, отвратительно. Что... что
это?! — вдруг резко вскрикнула она.

— Где? — спросил я, стараясь оставаться спокойным,
но не удержался и беспокойно огляделся по сторонам.

Девушка абсолютно права: я, как и она, напуган всем
происходящим, растерян до крайности.

— Мне послышался звук снаружи,— шепотом произ-
несла она и крепко вцепилась в мех моей парки.— Будто
кто-то стукнул по крылу или по фюзеляжу...

— Ерунда,— решительно возразил я, но сам насторо-
жился.— Вы начинаете фантази...

Не окончив фразы, я захлопнул рот. Да, теперь и я сам
мог поклясться, что раздался снаружи звук. Значит, Марга-
рет Росс не ошиблась. Она втянула шею, прислушиваясь,
а потом обернулась ко мне. Лицо ее напряглось, глаза
широко расширились от страха.

Я стряхнул руку девушки со своего рукава, выхватил
пистолет и фонарик, вскочил и побежал. Только в пилот-
ской кабине я остановился как вкопанный. Господи, какой
же я дурак: оставил зажженный прожектор снаружи. Луч
направлен прямо на окно и слепит глаза. Для того, кто
притаился снаружи с оружием, я стал бы отличной ми-
шенью, лишь появись в окне пилотской кабины. Но коле-
бался я лишь одно мгновение. Теперь или никогда: не
торчать же мне здесь всю ночь, пока не иссякнет батарея!
Оттолкнувшись рукой от рамы окна, я кинулся головой
вперед и через мгновение уже лежал на земле.

Подождал секунд пять, прислушался. Только стон ветра
и шуршанье ледяных частиц доносилось до меня. Никогда
прежде не обращал я внимания на это шуршанье. Впрочем,
раньше мне никогда и не приходилось лежать на льду
с откинутым капюшоном. Сердце тревожно колотилось.

Я вскочил и включил фонарик. Луч полосой распорол
темноту передо мной. Скользя и спотыкаясь, я побежал
вокруг самолета. Потом обежал самолет в обратном на-
правлении. Никого... Остановился перед пилотской каби-
ной, тихо позвал Маргарет Росс. Она появилась в окне.

— Все в порядке. Здесь никого нет. Мы просто выду-
мываем страхи. Спускайтесь вниз,— сказал я, протянул
руки, поймал девушку и осторожно опустил на землю.

— Почему вы оставили меня там? Почему вы оставили
меня там?..— бормотала она, и слова словно наталкивались
друг на друга. Она не упрекала, скорее всего повторяла это
от страха.— Это... это было ужасно. Мертвые люди... Поче-
му вы оставили меня?..

— Простите бога ради! — Можно было упрекнуть де-
вушку в женской несправедливости, в неблагоразумии и
явном отсутствии логики, но только не сейчас, ибо сейчас,
в таком состоянии, она бы этого не вынесла.— Простите
меня,— повторил я.— Конечно, не следовало бы этого де-
лать, но я сразу не подумал.

Ее била сильная нервная дрожь. Я ласково обнял Росс
и крепко прижал к себе. Вскоре она успокоилась. Я подо-
брал прожектор и батарею, взял за руку девушку. Так вот
мы и отправились вместе с ней обратно, в кабину.

Глава 6

ПОНЕДЕЛЬНИК
С 7 часов вечера до вторника, 7 часов утра

Джекстроу с помощниками уже закончил сборку фурго-
на на тракторе. Когда мы подошли к кабине, они спуска-
лись вниз. Я не стал проверять сделанную работу, ибо
когда Джекстроу брался за дело, то выполнял свою работу
абсолютно безупречно.

Конечно, он сразу заметил мое отсутствие, но не такой
человек Джекстроу, чтобы задавать вопросы при посторон-
них. Я подождал, когда последний из работавших спустил-
ся вниз, взял Джекстроу за руку и отвел в сторону,
в темноту. Ровно на такое расстояние, чтобы остаться
наедине. Однако не на столько в сторону, чтобы потерять
из виду желтый свет иллюминаторов. Заблудиться за одну
ночь дважды... это было бы слишком.

— Что же будем делать, доктор Мейзон? — спросил он,
выслушав меня.

— Все зависит от обстановки. Ты говорил с Джоссом?

— Совсем недавно. Минут пятнадцать назад, в туннеле.

— Как с радиопередатчиком?

— Вроде никак, доктор Мейзон. Не хватает нескольких
конденсаторов и запасных ламп. Джосс искал их везде.
Говорит, что украли.

— Возможно, еще найдутся...— предположил я, хотя
сам в это ни капли не верил.

— Две Джосс отыскал разбитыми. Валялись в туннеле.

— Наши неизвестные приятели заботятся обо всем,—
тихо сказал я.— Это решает вопрос, Джекстроу. Нам
нельзя ждать. Нужно ехать отсюда, возможно скорее. Но
сначала отоспаться. Обязательно отоспаться.

— Мы пойдем в Аплавник? — без всякого удивления
спросил Джекстроу. Аплавник — это главная база нашей
экспедиции, расположенная у начала ледника Штрем-
зунд.— Вы считаете, что мы когда-нибудь доберемся туда?

Он, как и я, меньше всего думал об испытаниях и
опасностях, связанных с зимним походом в Арктике. Впро-
чем, и сам подобный переход достаточно грозен, если его
проделывать на дряхленьком тракторе, вроде нашего «сит-
роена». Джекстроу сейчас думал только b том обществе,
в котором придется находиться, проделывая этот путь.
Слишком очевидно, что преступникам, кто бы они ни были,
нужно уйти от возмездия, ареста и следствия. А возможно
это лишь в том случае, если только они одни-единственные
покинут ледовое плато живыми.

— Я бы не стал заключать пари на то, что мы доберем-
ся до Аплавника,— сухо ответил я,— но у меня еще мень-
ше охоты заключать пари и утверждать, что мы будем
живые, если останемся здесь. Здесь мы просто подохнем от
голода.

— Да, пожалуй.— Он помолчал и потом спросил: —
Вам не кажется странным, доктор Мейзон, что неизвест-
ные пытались именно вас убить? Казалось бы, именно вы
и я должны оставаться в полной безопасности. Хотя бы
несколько дней...

Мне сразу стало ясно, о чем он говорит. Действительно,
кроме меня и Джекстроу вряд ли кто из остальных сможет
завести этот проклятый «ситроен», вряд ли сможет управ-
лять им. Кроме того, сомнительно, что кто-либо из пасса-
жиров умеет ориентироваться по звездам и ходить по
компасу. Причем, последнее весьма ненадежно в наших
широтах. Обладай кто-то из преступников этим умением,
можно считать, что от нас хоть сейчас избавятся.

— Верно,— согласился я,— но, по всей видимости, не
подумали об этом, не осознали важность совершаемого.
Надо вести себя так, чтобы они поняли главное: без нас им
отсюда не выбраться. А теперь испробуем последнюю
попытку покончить с возникшим скверным делом до отъез-
да отсюда. Это не прибавит нам популярности, но что
поделаешь!..

Я коротко объяснил ему свои дальнейшие шаги, и он
кивнул в знак согласия. Каждый из пассажиров представ-
лялся мне возможным преступником оттого, что я рассмат-
ривал всю цепочку убийств как ненормальность. Закутан-
ный в бесчисленное количество одежд, каждый из наших
невольных гостей производил впечатление далекого откло-
нения от нормы. Да и обстановка была неправдоподобной.
Я еще раз внимательно разглядел всех. Глазам представи-
лась горстка дрожащих, притоптывающих, жалких и за-
урядных людей.

Но так ли они обычны?.. Загеро, например,, разве он
обычен?.. Конечно, он обладает телосложением, силой,
энергией и темпераментом первоклассного боксера-тяже-
ловеса. Но он — самый непохожий на боксера человек,
который когда-либо мне встречался. Не потому, что обла-
дал культурой и был образованным человеком. Такие бок-
серы встречались мне и раньше. Но на лице этого боксера
не осталось никаких следов его занятия. Абсолютно ника-
ких. Не заметил я и огрубления кожи надбровных дуг.
Кроме того, я никогда о нем не слышал. Впрочем, надо
сказать, последнее ни о чем не говорило: я занимался
медициной и плохо следил за той сферой жизни общества,
где одни homo sapiens добровольно получали физические
и умственные травмы от других homo sapiens — одним
словом, я мало интересовался спортом...

Или взять хотя бы менеджера Солли Левина... Или,
к примеру, преподобного Джозефа Смолвуда... Солли со-
всем не похож на нью-йоркского менеджера по боксу. Все,
что я слышал или читал об этих личностях, преломилось
в Солли как-то карикатурно. Слишком он хорош для
менеджера, думалось мне. А кроткий, мягкий, немного
анемичный служитель бога преподобный Смолвуд! Такими
обычно рисуют священников, но в жизни они редко оказы-
ваются подобными. Ведь и его движения, его реакцию, все
суждения и реплики — все это можно предсказать заранее.
Тут я отметил бы, что преступники умные и расчетливые
люди. Они вряд ли станут копировать явно картонный
характер. А с другой стороны, они могли оказаться и
настолько хитрыми, чтобы поступить именно так.

Или вот, например, Коразини. В Америке нередко
встречаются сильные, твердые, умные администраторы и
руководители. Ведь хозяева предприятий не станут дер-
жать иных. Это понятно. Бизнес диктует свои — неумоли-
мые и жесткие — законы. Коразини, несомненно, один из
таковых. Однако твердость среднего бизнесмена отработан-
ная, искусственная, Коразини же обладал к тому же чисто
физической твердостью и несомненной хладнокровностью.
Я догадывался, что эти личные качества он не колеблясь
использует далеко за пределами своего непосредственного
бизнеса. Таким вполне мог оказаться преступник. А не-
сколько позже я с огорчением сообразил, что подозреваю
Коразини за признаки, диаметрально противоположные
тем, которые обнаружил у Солли Левина и преподобного
Смолвуда. Коразини не подходил ни под один образец, ни
под один стандарт. Образ типичного американского бизнес-
мена не вязался с ним.

А вот еще эти двое: маленький еврей Теодор Малер
и сенатор Брюстер. Скорее можно подозревать первого. Но
почему, спросил я себя, однако не смог привести достаточ-
но убедительных причин. Разве что он худ, темен и выгля-
дит пришибленным. Кроме того, он ничего не рассказал
о себе. Если с моей стороны такое подозрение не преду-
беждение, то что же еще тогда? А относительно сенатора
Брюстера можно сказать одно: он вне подозрений. Но вдруг
у меня мелькнула мысль; если кто-то захочет оказаться вне
подозрений, то самое удобное одеть личину человека, кото-
рого никто не станет подозревать. Откуда известно мне, что
это действительно сенатор Брюстер? Фальшивые докумен-
ты в совокупности с красным лицом, белыми усами и
бородой — таким образом любой может стать «сенатором
Брюстером». Правда, подобное самозванство долго продол-
жаться не могло, но дело в том, что этого и не требовалось
надолго.

В своих рассуждениях я запутался окончательно и
понимал это, чувствуя себя более озадаченным, более
неуверенным и более подозрительным, чем раньше. Я и
женщин подозревал. Взять хотя бы эту молоденькую немку
из Мюнхена, Елену... Ее родной город — центр разнообраз-
нейших шпионских организаций. Там все возможно. Хотя,
с другой стороны, трудно представить, что семнадцатилет-
няя девушка оказалась такой матерой преступницей. По
всему видно: мы имеем дело не с новичками. Да, маловеро-
ятно... В ее пользу говорила и сломанная ключица. Убеди-
тельнейшее доказательство, что для девушки катастрофа
была полной неожиданностью. А миссис Дэнсби-Грегг?..
Она принадлежала к миру, о котором мне почти ничего не
известно, если не считать информацию, полученную от
собратьев-психиатров, ловивших рыбку в мутной водице
нового лондонского света. Однако непостоянство и невро-
зы, да еще весьма редкие финансовые затруднения нельзя
считать отличительными качествами преступности. К то-
му же светским людям не хватало того, что имелось
в полной мере у людей типа Загеро и Коразини: физичес-
кой и умственной твердости — именно того, что требова-
лось для подобных дел. Однако рассуждения от общего
к частному, как и обобщение частностей, могли одинаково
ввести в заблуждение: о миссис Дэнсби-Грегг как о челове-
ке мне ровно ничего не известно.

Оставалась еще Мари Ле Гард. Для меня она пробный
камень, единственная скала, к которой можно прислонить-
ся в этом море неуверенности. И если я ошибался относи-
тельно ее, значит, и миллионы других тоже ошибались.
Существуют в жизни такие ситуации, которые просто нель-
зя себе представить. Здесь как раз именно этот случай. Все
очень просто: Мари Ле Гард несомненно вне подозрений.

Мало-помалу я вернулся от размышлений в реальный
мир и стал слышать посторонние звуки. Дребезжание
медленно вращающихся на затихающем ветру чашек ане-
мометра и посвистывание лампы Колмана сделались вдруг
неестественно громкими — в кабине царила полнейшая ти-
шина. Все смотрели на меня со смешанным выражением
удивления и любопытства. Бесстрастное мое лицо, небреж-
ные жесты сами подчеркивали и говорили о том, что
в нашем доме далеко не все в порядке. Это понял каждый
из девяти человек. Подобное положение для меня- по-
лностью устраивало. Я сейчас и должен быть в центре
внимания: только что незамеченным вошел Джекстроу,
в руках — магазинный винчестер, палец — на спусковом
крючке.

— Прошу прощения,— начал я тихо,— понимаю, не-
прилично так пристально разглядывать гостей. Совсем не-
прилично. Но теперь настала и ваша очередь поглядеть.—
Я кивнул в сторону Джекстроу.— В каждой экспедиции
имеются одна-две винтовки. Приходится иной раз отгонять
медведей и волков, особенно на побережье, запасаться
тюленьим мясом для собак... Никогда не думал, что винтов-
ка нам понадобится в сердце ледового плато, да еще для
гораздо более опасного занятия* Мистер Нильсен прекрас-
ный стрелок. Не двигайтесь! Руки на затылок!..

Все как по команде обернулись ко мне и уставились на
девятимиллиметровый пистолет, снятый с мистера Гарри-
сона. На сей раз я не забыл отвести предохранитель.
Неестественно громкий щелчок раздался в мертвой тишине
комнаты. Однако молчание длилось недолго.

— Что за насилие, черт побери?! — закричал сенатор
Брюстер, покраснев от ярости.

Он вскочил, сделал шаг в мою сторону, но тут же
остановился, словно налетел на кирпичную стену: выстрел
винчестера Джекстроу в этом крошечном помещении про-
звучал оглушающе. Я даже побоялся, как бы не лопнули
у кого-нибудь барабанные перепонки. Когда эхо выстрела
утихло и рассеялся дым, сенатор, белый как мел, тупо
глядел на пробитый рант своего ботинка и дыру в досках
пола возле самой своей ноги. Более убеждающего ответа
для сенатора придумать было просто нельзя — ведь он
привык действовать с позиции силы, занимаясь своей поли-
тикой. И вот эту позицию силы применили к нему... Словно
слепой пошел сенатор к койке и бессильно опустился на
нее. Он так обезумел, что даже забыл сцепить руки на
затылке. Впрочем, на это я внимания не обратил никакого:
теперь сенатор вряд ли мог причинить неприятности...

— Ладно, вы деловой человек, вы нас убедили,— спо-
койно произнес Загеро. Его руки были крепко сцеплены
над головой.— Мы понимаем, что просто так вы не пошли
бы на подобные крайности. Что произошло?

— Оказывается, двое из вас преступники,— натянуто
пояснил я.— Или двое мужчин, или женщина и мужчина.
У них имеется оружие, и я хочу это оружие заполучить.

— Четко сформулировано,— медленно произнесла Ма-
ри Ле Гард.— Очень четко и кратко. Вы что, с ума сошли?

— Опустите руки, мисс Ле Гард, вы в этом спектакле
не участвуете... Нет, с ума я не сошел. Такой же здраво-
мыслящий, как и вы. Если хотите получить подтверждение,
пройдите к самолету или к могиле. У командира корабля
сидит пуля в позвоночнике. Пассажир в салоне получил
пулю в сердце. Второго офицера задушили... Да, задушили.
Никакого кровоизлияния в мозг, как я говорил сначала, не
было и в помине. Его убили сонного. Вы верите мне, мисс
Ле Гард? Или хотите побывать в самолете и лично убе-
диться во всем?

Она не сразу ответила. Остальные тоже молчали. Слиш-
ком уж были ошеломлены. Да, трудно переварить эту
жуткую новость, только что сообщенную мной. Я присталь-
но всматривался в каждого из восьмерых. Так, как никогда
до этого. Однако ничего заметить не мог. Ни одного
неосторожного жеста, которой дал бы повод для обвине-
ния. А ведь я втайне надеялся, что хотя бы переглянуться
преступники захотят. Теперь подобная надежда казалась
мне наивной. Преступники прекрасно владели собой. Меня
охватило отчаяние: ведь я опять проиграл.

— Обязана вам верить.— Мари Ле Гард заговорила
медленно, но голос ее дрожал, а лицо побледнело. Затем
она резко обернулась к Маргарет Росс.— Вы об этом
знали, моя милая?

— Всего полчаса назад, мисс Ле Гард. Доктор Мейзон
вначале подозревал меня.

— О, боже! Как... как все это отвратительно! Как
скверно! Двое из нас преступники! — Со своего места возле
печки Мари Ле Гард внимательно вгляделась в сидящих
и отвернулась.— Может быть... может быть, вы нам все
подробнее расскажете, доктор Мейзон?

Я ничего не утаил. Когда мы возвращались вместе
с мисс Росс в кабину, я все взвесил. Разумнее, на мой
взгляд, было раскрыть карты. Молчание ни на грамм не
обманет убийц, поскольку им известно, что я о них уже
знаю. Если же я раскрою карты, все начнут следить друг за
другом, словно охотники. Моя задача облегчится — посто-
янную бдительность проявлять буду не только я, возмож-
ности преступников предпринять любой дальнейший небла-
гоприятный ход значительно уменьшатся.

— Теперь вы все одновременно встанете,— сказал я
в заключение,— мистер Лондон обыщет вас. Нужно найти
оружие. И не забывайте: имея дело с отчаянными людьми,
так же буду действовать и я. Когда подойдет очередь,
стойте смирно, не делайте лишних движений. Я не так
хорошо обращаюсь с оружием, как мистер Лондон.—
Я кивнул в сторону Джекстроу.— Буду стрелять в корпус,
чтобы не промахнуться.

— Уверен, что вы так и поступите,— задумчиво произ-
нес Коразини.

— Мне безразлична ваша уверенность,— холодно отве-
тил я.— Постарайтесь не оказаться этим человеком.

Джосс начал с Загеро. Обыскал его тщательно. Я видел
гневное лицо боксера, но в то же время отметил, что тот не
сводил глаз с моего пистолета. Ничего не обнаружив, Джосс
перешел к Солли Левину.

— Можно спросить, почему я являюсь исключени-
ем? — неожиданно спросила Мари Ле Гард.

— Вы?..— коротко ответил я, не спуская глаз с Сол-
ли.— Мари Ле Гард?! Не говорите глупостей!

— Слова и тон оставляют желать лучшего, но более
приятного комплимента я за всю жизнь не слыхала.— Го-
лос ее потеплел и стал мягче, хотя еще немного дрожал.—
И все-таки настаиваю, чтобы меня тоже обыскали. Не
хочу, чтобы на меня падала малейшая тень, если вдруг
пистолеты не обнаружатся.

И пистолеты действительно не обнаружились. Джосс
закончил обыскивать мужчин. Маргарет Росс — женщин.
Причем миссис Дэнсби-Грегг холодно и безуспешно про-
тестовала. Итак, ничего... Джосс бесстрастно посмотрел на
меня.

— Теперь принимайся за вещи,— хрипло сказал я.—
За чемоданчики, которые они берут с собой. Посмотрим,
что в них.

— Напрасно теряете время, доктор Мейзон,— тихо
произнес Коразини.— Если кто-то достаточно проницате-
лен, чтобы предположить возможность обыска, то действия
его можно предположить за милю вперед. Младенцу ясно.
Вы бы могли обнаружить эти пистолеты где угодно: на
тракторе, на санях, под снегом — везде, откуда их легко
извлечь в случае нужды, но в наших чемоданах вы их не
отыщите. Сто к одному, в долларах, что не найдете.

— Возможно, вы и правы,— спокойно согласился я.—
С другой стороны, будь я одним из неизвестных и спрячь
пистолет в чемодан, то наверняка бы тоже самое говорил.

— Не будьте так глупы, как только что вам сказала
мисс Ле Гард.— Он вскочил, пошел в дальний угол кабины
под пристальным взглядом Джекстроу, моим и всех осталь-
ных, взял в охапку несколько чемоданчиков и свалил их
передо мной на пол. Его чемодан оказался ко мне ближе
остальных.— С какого начнете?.. Это мой. Этот — с обла-
чением — преподобного патера, это...— Он поднял саквояж
и посмотрел на инициалы.— Это портфель сенатора. По-
следний, элегантный, чей — мне неизвестно.

— Мой,— холодно заметила миссис Дэнсби-Грегг.

— А, валенсийское платье,— улыбнулся Коразини.—
Итак, док, с кого...— Он внезапно умолк, выпрямился не
спеша и пристально посмотрел вверх, на иллюминаторы.—
Что там происходит, черт возьми?

— Не тяните время, Коразини,— быстро сказал я.—
Винчестер Джекстроу...

— К дьяволу винчестер Джекстроу,— нетерпеливо
крикнул тот.— Да взгляните сами.

Отодвинув Коразини в сторону, я поглядел вверх, а
через две секунды уже выскочил наружу, успев отдать
пистолет Джоссу.

В беспроглядной темени самолет полыхал особенно
ярким факелом. Даже на расстоянии полумили отчетливо
слышалось сильное гудение и треск пламени. Не пламени,
а даже сплошного столба огня, поднимавшегося от крыльев
и центра фюзеляжа. Без дыма, без искр. На двести футов
в ночное небо! Столб этого огня сделал багровым снег на
сотни ярдов в окрестности. Все еще покрытый инеем
фюзеляж при этом казался лучезарным бриллиантом, сия-
ющим и искрящимся миллионами точек белого, красного,
голубого и зеленого цветов. Так ни один бриллиант в мире
блистать не может! Фантастически красивое зрелище...
Продолжалось оно не более десяти секунд. Затем ослепи-
тельное цветное сияние померкло и стало белым. Средний
язык пламени вытянулся вдвое или втрое. И вот уже,
спустя две-три секунды, через замерзшую поверхность
ледовой шапки мною ощутился взрыв бензобаков.

Сразу пламя сникло, а круг освещенного кроваво-крас-
ного снега поглотила темень. Однако я не стал дожидаться
конца этого зрелища, быстро спустился в кабину, плотно
закрыл за собой люк и посмотрел на Джекстроу.

— Можно ли вспомнить, где и в какое время находился
каждый?.. Хотя бы в последние полчаса?..

— Вряд ли, доктор Мейзон. Было столько суеты — все
сновали взад и вперед. Одни заканчивали сборку трактор»
ного кузова. Другие подносили детали к саням.— Он гля-
нул вверх, на иллюминатор.— Самолет?..

— Ты не ошибся.— Я взглянул на стюардессу: — При-
ношу свои извинения, мисс Росс. Вы действительно кое-что
слышали там, в самолете.

— Вы... вы хотите сказать, что это вышло не случай-
но? — спросил Загеро.

— Нет, это не случайно,— ответил я, а про себя поду-
мал: вполне возможно, что ты-то и знаком с причиной
пожара.

— Итак, улик больше нет, не правда ли?..— спросил
Коразини.— Я говорю о пилоте и полковнике Гаррисоне.

— Нет, нос и хвост самолета остались целы. Не знаю,
что побудило неизвестных, разыскиваемых нами среди
нас же, поджечь самолет,— ответил я Коразини.— Думаю,
для этого имелись веские основания. Уберите вещи, мистер
Коразини. Вы верно заметили,* мы имеем дело не с ди-
летантами.

При полном молчании Коразини вернул чемоданы на
место. Джосс насмешливо поглядел на меня.

— Ну, это хотя бы что-то объясняет...

— Ах да! Перемешанная взрывчатка?..— С досадой
вспомнил я: слышал довольно громкое шипение вблизи
самолета, но абсолютно не обратил на него никакого
внимания. Злоумышленник подвел бикфордов шнур к ли-
нии подачи бензина, а может быть, к бензобакам или же
форсункам.— Да, ты безусловно прав...

— При чем тут взрывчатка и запалы? — подал голос
сенатор Брюстер.

Это была первая фраза, произнесенная им с тех пор,
как Джекстроу напугал его выстрелом. Еще и теперь он
казался бледным.

— Кто-то украл запалы и поджег самолет. Вполне
возможно, что это именно вы и сделали.— Я поднял руку,
предупреждая его возмущение, и устало закончил: — Су-
ществует одинаковая вероятность, что преступником ока-
жется любой из семи. Ясно одно: неизвестный или двое

Z
совершили убийства. Они же украли и запалы. И радиолам-
пы разбили они. И конденсаторы выкрали.

— И сахар выкрали,— вставил Джосс,— хотя только
богу известно, зачем им понадобились сладости.

— Сахар?! — воскликнул я, и слова застряли у меня
в горле.

Так получилось, что в тот миг я глядел на маленького
еврея, Теодора Малера. Тут нельзя было ошибиться, пото-
му что Малер вздрогнул и испуганно посмотрел на Джосса.
Я отвел взгляд, чтобы он не догадался о своем само-
разоблачении.

— Последний мешок сахара;— принялся объяснять
Джосс.— Фунтов около тридцати... Исчез. Осталось лишь
несколько кусочков в туннеле, рядом с разбитыми лампами.

Я молча кивнул, но и мне непонятна была причина этой
кражи.

Ужин в тот вечер прошел быстро. Суп, кофе и пара
галет — вот и все. Суп был жидок, галеты крохотные — на
один укус, а кофе без сахара я пить не привык.

Что и говорить, убогая еда. И вдобавок тяжкое молча-
ние царило за столом. Произносились лишь самые необхо-
димые слова. Иногда кто-нибудь поворачивался к соседу по
столу, намереваясь что-то сказать, но сразу губы крепко
сжимались, а лицо становилось невыразительным. Человек
молча отворачивался: сосед мог оказаться преступником
или мог подумать то же самое о тебе, что еще хуже. Ужин
в гнетущей атмосфере. Особенно это ощущалось вначале.
Но постепенно я пришел к выводу, что кое о чем стоит
поразмышлять серьезнее, чем над соблюдениями приличий
в обществе.

.После ужина я встал, натянул рукавицы и парку, взял
фонарь, позвал Джосса и Джекстроу и направился к люку.
У выхода меня остановил голос Загеро:

— Куда это вы, док?

— Вас это не должно касаться,— и повернулся к ари-
стократке: — В чем дело, миссис Дэнсби-Грегг?

— А вы... вы разве не возьмете с собой ружье? — запи-
наясь, спросила светская львица.

— Не волнуйтесь,— благожелательно улыбнулся я,—
когда все друг за другом следят, ружье в полной безопас-
ности и абсолютно не опасно.

— Но... вдруг кто-то завладеет им? — нервно спросила
она.— Тогда вас могут застрелить, когда вы будете спус-
каться вниз.

— Мистер Нильсен и я — последние из тех, в кого
могли бы стрелять. Отсюда без нас никому не уйти и на
милю. Вероятнее всего, что кандидатом на пулю будет один
из вас: с точки зрения преступников вы бесполезные,
а драгоценные продукты расходуете...— С этими ободряю-
щими словами я оставил наших гостей.

Конечно, каждый из них следил за остальными, хотя
и стараясь делать это незаметно.

Ветер окончательно улегся. Чашки анемометра не дви-
гались. На севере-востоке вспыхивали мерцающие огоньки
среди останков сожженного самолета. Снегопад прекратил-
ся. Сквозь разрывы облаков проглядывали редкие звезды.
Погода опять — в который раз! — резко переменилась.
Ближе к утру или утром следовало ожидать перемену
температуры. Часов через двенадцать сильно похолодает.

С помощью прожектора и фонариков мы обыскали
трактор и сани, прощупали каждый дюйм, обшарили снизу
доверху. Если бы там хоть иголка оказалась, клянусь, мы
бы нашли ее! Что тогда говорить о таких крупных предме-
тах, как пистолеты. И все-таки мы ничего не об-
наружили...

Я выпрямился, посмотрев на восток. Бледное сияние
высветило небо. Пока мы стояли с Джоссом и Джекстроу,
свёрхъественно большая и круглая луна выкатилась из-за
горизонта и залила ледовую шапку бледным призрачным
светом. Полнолуние. От наших ног к луне протянулась
прямая как стрела сверкающая серебряная дорожка.
С минуту мы молчали. Но вот Джекстроу зашевелился.
Я знал, что он скажет, раньше чем он раскрыл рот и
произнес первые слова.

— Аплавник...—тихо начал он.— Итак, завтра отправ-
ляемся в Аплавник... Но, как вы советовали, сначала надо
хорошо выспаться.

— Понятно. Луна для нас будет проводником,— ото-
звался я.

— Будет проводником,— эхом повторил он.

Несомненно, он был прав. В Арктике зимой можно
делать переходы и ночью, особенно при лунном свете. Луна
сияет, небо ясное, ветер легкий, снега совсем нет...

Я обернулся к Джоссу и спросил с сомнением:

— Как ты здесь один управишься?..

— А что волноваться,— спокойно ответил тот.— По-
слушайте, сэр, может, мне отправиться с вами?..

— Нет, оставайся здесь. И будь здоров,— сказал я.—
Благодарю тебя, Джосс. Знаешь ведь, кто-то должен ос-
таться. Будем тебя вызывать по обычному расписанию.
Вдруг тебе все же посчастливится сотворить с аппаратурой
чудо. Ведь чудеса еще случаются в нашей жизни.

— Только не в этом случае.— Он резко повернулся
и пошел к входу в кабину.

Джекстроу отправился к трактору. Больше мы не гово-
рили друг с другом, да и ни к чему было говорить... Я двинулся
вслед за Джоссом. За время нашего отсутствия там никто
не двигался с места, но стоило мне войти, все вопроситель-
но обернулись.

— Итак, собирайте вещи и напяливайте на себя все что
можно,— резко сказал я.— Мы сейчас отправляемся.

Однако в путь мы двинулись только через час, если не
позже. «Ситроен» не заводили почти две недели, заставить
его мотор работать нам стоило дьявольского труда. И все-
таки он завелся. С ревом, с оглушительным грохотом, но
завелся. От неожиданности все вздрогнули, с испугом
глядя на мотор: не взорвался бы. Наверное, они подумали
о том же, что и я: совершенно неизвестно, сколько дней
придется жить в деревянной коробке, в какофонии, в
звуковом бедламе... Но не стоило проявлять к ним жалость:
по крайней мере, они будут находиться под прикрытием
кузова, а мне придется сидеть буквально на капоте.

Прощаясь, Джосс пожал руки мне, Джекстроу, Марга-
рет Росс и Мари Ле Гард. Остальных наш радист подчерк-
нуто игнорировал. И вот мы двинулись, а он одиноко стоял
возле люка — сиротливая фигура, освещенная сумрачным
лунным сиянием. Наш обоз направился на юго-запад,
в Аплавник. Триста холодных и длинных миль отделяло
нас от побережья. Я был уверен^ что об этом же думает
и Джосс. Увидим ли мы когда-нибудь друг друга... <

Размышлял я и о том, что вовсе не вправе подвергать
опасностям жизнь Джекстроу. А они наверняка встретятся
нам в пути. Я вел трактор. Он сидел рядом. Однако стоило
мне украдкой взглянуть на освещенное _ лунным светом
лицо моего друга, я сразу же сообразил, что напрасно
теряю время на подобные размышления. Это мужественное
и худое лицо с широковатыми скулами могло скорее при-
надлежать какому-нибудь скандинавскому морскому бро-
дяге, древнему викингу, привыкшему к любым невзгодам.
Конечно, если забывать о других его предках. Номинально
Джекстроу был моим подчиненным. Его прикрепили ко
мне, научному работнику, как прикрепляют в станциям
Международного Геофизического Года коренных жителей
» Гренландии. Это обычно делает датское правительство
в виде акта любезности. Джекстроу имел диплом геолога,
выданный Копенгагенским университетом, и знал о жизни
на ледовой шапке столько, что мне и вовек не узнать.
В исключительные и сложные минуты он обязательно
поступал так, как считал нужным, независимо от того, что
говорил и делал я. Особенно, если затрагивалась его гор-
дость, которой у него было хоть отбавляй. Я знал одно:
Джекстроу все равно не остался бы в кабине вместо
Джосса, даже если бы я емулхриказал. Откровенно говоря,
я только радовался, что он сейчас рядом друг, союзник,
страховой полис от несчастных случаев, всегда подстере-
гавших неосторожных и малоопытных людей на ледовой
шапке. Но и успокоив таким образом свою совесть, я не
мог не помнить смуглое живое лицо его молоденькой жены,
учительницы, и веселое личико его маленькой дочки...
Вспомнился мне и белый кирпичный дом Джекстроу, где
я гостил летом целых две недели... Джекстроу сидел рядом
абсолютно неподвижно, напоминая мне каменное изваяние.
О чем думал он, даже предположить невозможно, но глаза,
живые глаза, выделялись на его неподвижном лице: насто-
роженные, быстрые, проницательные. Джекстроу замечал
малейшие скрытые неровности ледовой поверхности, по
изменении) структуры снега определял трещины — словом,
все, что м.'гло сулить нам неприятности, видели его глаза.
Это у не о получалось само собой, чисто инстинктивно. Но
пока тр юности нас встречали незначительные — самое
опасное > е го, со множеством расщелин, находилось на
расстояо двухсот пятидесяти миль, там, где ледовая
шапка ччнгла резко спускаться к морю. Кроме того, сам
Джекстр утверждал, что у его вожака Бальто нюх на
расщелины гораздо лучше, чем у любого человека, и потому
не стоило сейчас думать обо всем этом.

Темне '?:?гура упала до минус тридцати, однако ночь для
арктиче< > ) путешествия была отличной — лунная, без-
ветренная с ясным и звездным, небом. Видимость велико-
лепная. f ^ерхность абсолютно ровная и гладкая. Двига-
тель рабь /т ровно, без перебоев. Если бы не хрлод, не рев
мотора, я . его вибрация, буквально ..вытряхивающая душу,
то можиг читать — такая поездка сплошное удовольствие.

Ши! ; и кузов трактора мешал обзору, и мы не видели,
что дел. я сзади,'но каждые десяток минут Джекстроу
спрыгиьс:. и пропускал милю наш медленный поезд. Бак
с горючим находился под трактором, однако сзади имелись
еще запасные баки. Поэтому печку не топили и пассажи-
рам приходилось дрожать не только от тряски. К трактору
были прицеплены сани, на которых было уложено 120
галлонов горючего, продукты, матрацы и спальные мешки,
палатки, веревки, топоры, лопаты, флажки для отметки*
пути, кухонные принадлежности, тюленье мясо для собак,
четыре доски на случаи переправы через трещины, радио-
зонды, магниевые ракеты и целая куча других мелких, но
необходимых предметов. Я не хотел сначала брать радио-
зонды и тяжелые баллоны с водородом к ним, но все уже

упаковали вместе с палатками, веревками, топорами и
лопатами. К тому же я вспомнил случай, когда радиозонды
спасли жизнь заблудившейся партии исследователей. У них
испортился компас, в короткие дневные часы они стали
выпускать шары, и один из зондов вскоре заметили с базы.
Это позволило передать заблудившимся по радио точный

курс и координаты.

Вслед за гружеными санями двигались пустые — для
собак. Свору мы посадили на свободные ремни, и лишь
Бальто шел без привязи. Он без устали мотался взад
и вперед. Он то оказывался впереди поезда, то бежал

рядом с тракт



м, то .совсем отставал. Мне Бальто напо-

минал эсминец, двигающийся с конвоем.

Когда последняя из собак пробегала мимо, Джекстроу

торопился догонять трактор* вскакивал на подножку и
усаживался рядом со мной. Он был так же неутомим,
так же не восприимчив к лишениям, как Бальто.

Первые двадцать миль дались нам легко. Два месяца
назад, продвигаясь вверх от побережья, мы расставили
большие флажки через каждые полмили. Плато залило
лунным светом и ярко-оранжевые, на алюминиевых флагш-
токах, флажки виднелись издалека. В поле зрения находи-
лось сразу два-три из4 них. Искрящиеся ледяные хлопья
покрывали флагштоки. Так мы насчитали двадцать восемь
флажков, между которыми оказалось примерно двенадцать
пропусков. Итак, около .двадцати миль позади. Но вот
поверхность внезапно опустилась. Флажки исчезли: то ли
их сдуло ветром, то ли занесло снегом — сказать
трудно.

— Ну, Джекстроу,— произнес я, покорясь судьбе,—
вот когда одному из нас будет действительно холодно.
По-настоящему холодно...

— Да разве нам не приходилось мерзнуть раньше,
доктор Мейзон?! Начну первым...— Он снял с кронштейна
магнитный компас, размотал кабель с катушки, располо-
женной под приборным щитком, выпрыгнул, продолжая
разматывать кабель. Я тоже вышел — помочь ему. Магнит-
ный полюс находится совсем не рядом с Северным полю-
сом, в тысяче миль к югу от него, от нас же — скорее
западнее, чем севернее. Однако магнитные компасы обычно
можно использовать в высоких широтах, если учитывать
поправку на отклонение стрелки. В нашем же случае
компас оказывался совершенно бесполезным, если крепил-
ся внутри кабины: влияла близко находящаяся большая
масса металла. Потому один из нас вынужден был сидеть
на санях для собак, в пятидесяти футах позади трактора,
включая красную и зеленую лампочку на приборном щитке.
Таким образом ведущий узнавал, какое отклонение от
маршрута — направо или налево. Не мы первые придумали
это. Таким способом пользовались в Антарктиде уже чет-
верть века назад. Насколько мне известно, он и до сих пор
не усовершенствован.

Джекстроу расположился на санях, а я подошел к
заднему борту трактора, откинул брезент и заглянул
внутрь. У меня было не то настроение, когда открывшаяся
жалкая картина тронула бы меня. Измученные, закоченев-
шие пассажиры дрожали и стучали зубами от холода.
Клубы пара от дыхания поднимались вверх, чтобы
застыть на деревянном потолке налетом инея. Тусклый
свет маленькой лампочки делал их лица неестественно
синими.

— Остановка вынужденная, сейчас пойдем дальше,—
сказал я.— Мне требуется один человек для наблюдения.

Загеро и Коразини изъявили желание почти одновре-
менно, но я покачал головой.

— Вы лучше постарайтесь выспаться и отдохнуть, по-
тому что понадобитесь позже. Возможно, вы, мистер Ма-
лер?

Он был бледен и казался больным, но молча и согласно
кивнул.

— Коразини и я первые среди подозреваемых,— тихо
произнес Загеро.— Не так ли?..

— Ни одного из присутствовавших я не стал бы подо-
зревать меньше,— коротко бросил я, подождал, когда Ма-
лер спустится вниз, задернул брезент и пошел к водитель-
скому месту.

И тут случилась странная штука. Неожиданно Теодор
Малер обнаружил желание говорить, говорить без останов-
ки. Это так не вязалось с моим представлением, сложив-
шемся о нем. Я больше чем удивился. Одиночество?.. Или
попытка заставить забыть о краже сахара?.. Или желание
отвлечь меня от подозрений? Позже мне стало ясно, что
я снова ошибался.

— Ну, мистер Малер, похоже, ваша поездка в Европу
немного расстраивается.— Чтобы он меня услышал за ре-
вом мотора, приходилось кричать.

— Не в Европу, доктор Мейзон.— Его зубы выбивали
дробь.— В Израиль.

— Вы там живете? — Подозрение мое вспыхнуло с
новой силой.

— В жизни там не бывал.— Он умолк, а когда загово-
рил снова, голос его потонул в реве мотора, и я не
расслышал. Кажется, он говорил нечто похожее на «мой
дом».

— Вы... вы собираетесь начать там новую жизнь, мис-
тер Малер? — иронически спросил я.

— Мне завтра стукнет шестьдесят девять,— уклончиво
ответил он.— Новую жизнь?.. Скажем лучше, собираюсь
закончить старую.

— И вы собираетесь там устроить свой дом, прожив
шестьдесят девять лет в другой стране?

И тогда он рассказал мне свою историю? которую
я слышал с сотней различных вариаций. Его братья погиб-
ли в газовых камерах Треблинки, а сам он работал в
Нью-Йорке на швейной фабрике, учился в вечерней школе,
потом работал в нефтяной компании, женился. Этой весной
у него умерла жена... Это была печальная история, груст-
ная, трогательная, но я не поверил ни одному слову.

Через каждые двадцать минут я сменял Джекстроу. Так
тянулись длинные ночные часы. Холод усиливался. Звезды
и луна перемещались по черному небосводу.

Потом луна зашла и на ледовое плато опустилась
темень арктической ночи. Я с удовольствием заглушил
«ситроен». Нас обступила тишина. Сладкая тишина вместо
рева двигателя и лязганья гусениц.

Выпили черный несладкий кофе с галетами. Я сообщил
пассажирам, что стоянка продлится три часа и за это время
им не мешает выспаться. Глаза всех, как и у меня,
покраснели от бессонницы. Все клевали носом от утомле-
ния. Три часа, не больше: не часто Гренландия балует
хорошей погодой, и такой возможности упускать нельзя.

Рядом со мной сидел и пил кофе Теодор Малер.
Подозрительно беспокойный, суетливый. Он чувствовал се-
бя не в своей тарелке: ерзал, нервничал, глаза его так
и бегали. Мне не представляло труда найти то, что
я хотел.
Когда моя чашка опустела, я шепнул Малеру на ухо,
что у меня имеется маленькое дельце, которое хотелось бы
обсудить с ним наедине. Он удивленно взглянул на меня,
поколебался, кивнул в знак согласия и встал, чтобы выйти
со мной в темноту.

Отойдя на сотню ярдов, я остановился, включил фона-
рик, направив луч прямо в лицо Малера. Тот зажмурился.
Я перевел луч на свой пистолет так, чтобы мой спутник
увидел дуло. Малер судорожно вздохнул, и глаза его
расширились от ужаса.

— Притворяться будете в суде, Малер,— холодно ска-
зал я.— Мне ваша игра неинтересна. Лучше отдайте
оружие.
»

Глава 7

ПОНЕДЕЛЬНИК
С семи часов утра до полуночи

— Оружие?..— Малер медленно поднял руки до уровня
плеч, голос его дрожал.— Я... я не понимаю, доктор Мей-
зон. У меня нет пистолета... и... вообще никакого оружия.

— Естественно.— Я взмахнул дулом беретты, чтобы
убедительнее звучали мои слова.— Повернитесь.

— Что вы собираетесь делать? Вы совершаете...

— Повернись!..

Он повернулся. Я сделал два шага вперед грубо ткнул
стволом беретты в узкую спину Малера и свободной рукой
обшарил его одежду.

Два пальто, пиджак, несколько свитеров и шарфов, две
пары брюк и пара слоев нижнего белья. Мне пришлось
нелегко. Прошла целая минута, пока я убедился, что при
нем нет оружия. Я отступил на шаг. Малер медленно
повернулся и посмотрел на меня.

— Надеюсь, вы удовлетворены, доктор Мейзон?

— Посмотрим еще, что отыщется в вашем чемодане...
Относительно остального я удовлетворен полностью. У ме-
ня имеются все доказательства, какие нужно,— сообщил
я со значением, осветив фонариком пригоршню сахара,
вынутую из его второго пальто. В каждом кармане у
Малера было набито около фунта.— Возможно, вам не
трудно объяснить, откуда взялось все это, мистер Малер?..

— Не стоит объяснять. Я украл сахар, доктор Мей-
зон,— очень тихо сказал Малер.
— Вот именно! Очень мелко для человека такого масш-
таба. Вам просто не повезло, Малер. Ведь я совершенно
случайно взглянул на вас в кабине, когда зашла речь
о пропаже сахара. Просто вам не повезло, что я отхлебнул
кофе из вашей чашки... А вы и не заметили... Темновато
в фургоне. Вы так пересластили кофе, что я и проглотить
не смог. Странно, -не правда ли, Малер? Пустяк, проявле-
ние элементарной жадности. Впрочем, так именно всегда
бывает. Серьезная оплошность никогда не приводит пре-
ступника на скамью подсудимых, потому что крупных
ошибок тот не делает никогда. Стоило не трогать сахар,
когда вы уничтожили радиолампы, никто бы ничего не
узнал. Кстати, куда вы спрятали остальной сахар?.. Он
у вас? Или вы его выбросили?

— Вы совершаете нелепую ошибку, доктор Мейзон.—
Голос Малера стал тверже. Ни беспокойства, ни винова-
тости в нем уже не было. Однако я уже успел избавиться от
наивной уверенности, что можно в интонации голоса найти
подтверждение своих подозрений.— Я не прикасался к
лампам,— продолжал Малер.— А мешок был полон, когда,
взяв несколько горстей сахара, я ушел из туннеля.

— Конечно, конечно,— взмахнул я береттой.— А те-
перь назад, к трактору, мой друг. Посмотрим, что в вашем
чемодане.

— Нет!

— Не дурите! — оборвал я.— У меня пистолет, Малер,
а не игрушка. Поверьте, я его использую без колебаний.

— Верю, я вам верю... Вы будете решительны, если
возникнет такая необходимость. Я не сомневаюсь в твер-
дости вашего характера, доктор. И еще мне ясно, что вы
упрямы, импульсивны и обладаете не очень гибким умом...
Но нельзя не уважать вас за самоотверженность и смелость
в этой странной и трагической ситуации. За случившееся
здесь вас ни в коей мере нельзя упрекнуть, но не хотелось
бы, чтобы в глазах остальных вы оказались наивным
простаком.— Он поднял руку к лацкану своего пальто.—
Позвольте вам кое-что показать.

Я выставил вперед беретту, но напрасно. Малер не
думал нападать. Он неторопливо вытащил и протянул мне
кожаную книжечку. Я немного отступил назад, раскрыл
книжечку и поглядел в нее.

Я видел такие и раньше сотни раз, но на эту уставился
как на диковинку. Моя предвзятость сразу рухнула. Я мед-
ленно закрыл книжечку, стянул свою снежную маску, то
же сделал с маской Малер. В ярком свете фонарика его
лицо выглядело сине-белым от холода, на щеках вздулись
желваки — это он крепко сжимал зубы, чтобы они не
стучали.

— Дыхните-ка,— приказал я.

Он дыхнул. Несомненно. Сладковатый запах ацетона —
дыхание диабетиков — нельзя спутать ни с чем другим.
Молча протянув ему книжечку, я сунул пистолет в карман
парки.

— Давно болеете, мистер Малер? — смущенно спро-
сил я.

— Тридцать лет.

— Довольно прогрессирующее состояние,— откровен-
но сказал я.

Не стоило здесь лукавить: диабетики доживают до
пожилого возраста лишь тогда, когда строго придержива-
ются диеты и находятся под постоянным наблюдением
врача. Обычно они знают о своей болезни все.

— Мой лечащий врач согласился бы с вами,— улыб-
нулся он, натягивая маску.— И я тоже...

— Две инъекции в день?

— Две,— кивнул он.— Перед завтраком и перед сном.

— Но разве вы не возите с собой шприц и...

— Обычно беру,— перебил он,— но в этот раз не взял.
В Гандере мне сделали укол, а следующий можно пропус-
тить без особых последствий. Вот я и решил подождать до
Лондона.— Он похлопал себя по внутреннему карману.—
Эта книжечка годится везде.

— Кроме ледовой шапки Гренландии...— усмехнулся
я.— Однако вряд ли вы рассчитывали здесь останавливать-
ся... У вас была обычная для диабетиков диета?

— Да... Рекомендовано высокое содержание протеина
и крахмала.

— Потому и сахар?..— Я все еще держал в руке куски.

— Нет.— Он пожал плечами.— Но я знаю, что сахаром
обычно снимают кому. Думал, если буду употреблять до-
статочно, то... Словом, вы теперь знаете, как я оказался
воришкой.

— Теперь знаю.— Я снова невесело улыбнулся.— Не
стоило махать перед вами пистолетом, мистер Малер, но
признайте, для этого имелись веские основания. Почему,
черт возьми, вы не предупредили раньше? Все-таки, знае-
те ли, я врач...

— Конечно, рано или поздно мне пришлось бы обра-
титься к вам... но вы были так заняты. И еще я решил, что
вряд ли в вашей аптечке найдется инсулин.
— Действительно, у нас нет инсулина. Да он и не
требуется. Перед зимовкой все проходят тщательный меди-
цинский осмотр, а диабет не может развиться за одну
полярную ночь... Все же не следовало действовать тайком.
Ну, а теперь пора вернуться к трактору.

Через минуту я откинул брезент и облако пара вырва-
лось наружу. Все еще пили кофе — единственное, что
имелось у нас в избытке. Мы отсутствовали всего несколь-
ко минут, а казалось, прошли часы...

— Побыстрее заканчивайте трапезу. Сейчас отправля-
емся,— резко бросил я.— Джекстроу, заводи двигатель,
пока он окончательно не застыл.

— Едем дальше?.. Но, мой дорогой, мы же так и не
отдохнули.— Естественно, это стала возражать миссис
Дэнсби-Грегг.— Вы нам обещали три часа на сон букваль-
но несколько минут назад.

— Это было несколько минут назад,— возразил я и
коротко изложил то, что, по моему мнению, им следовало
знать, а кончил так: — Жестоко говорить это вам в при-
сутствии мистера Малера, но факты сами по себе жестоки.
Я ученый, а не лирик. Жизнь мистера Малера может
спасти правильная высококалорийная диета или же инсу-
лин. У нас нет ни того, ни другого. Теперь жизнь вашего
спутника зависит только от быстроты движения. Трактор
будем останавливать лишь в крайних случаях. Возражения
есть?..

Заключительный вопрос был явным вызовом, но меня
сильно расстроила еще одна неудача в разоблачении пре-
ступников. Хотелось на ком-нибудь сорвать злость. Если
злоумышленники поднимут головы,— а рано или поздно
это неизбежно произойдет,— то любые усилия спасти Ма-
лера окажутся тщетными. У меня появилось желание
связать всех или привязать к трактору и лишить возмож-
ности двигаться. Я так бы и поступил, будь условия более
благоприятными. Но большей нелепицы трудно придумать:
связанный человек не протянул бы и двух часов на таком
страшном холоде.

Возражений, конечно, не было. Все так промерзли и так
устали, так были голодны и так страдали от жажды, что на
возражения у них просто не оставалось сил. Им, не при-
выкшим к Арктике, казалось, что предел страданий уже
достигнут, что хуже, чем сейчас, быть не может. Хорошо,
если они подольше останутся в своем наивном заблуж-
дении...
Возражений не было, но поступило два предложения.
Оба внес Коразини.

— Послушайте, док, можно сделать так, чтобы мистер
Малер получал достаточное количество калорий для своей
диеты. Я, конечно, не знаю, как вы их подсчитываете, но
есть шанс удвоить рацион больного.

Хотя нет, и этого, наверное, будет мало... А если
каждый выделит ему четверть рациона? Тогда количество
еды у больного будет в четыре раза больше установленной
нормы...

— Нет, нет! Спасибо вам, мистер Коразини, но я не
могу позволить...— запротестовал Малер.

— Хорошее предложение,— перебил я диабетика.

— Отлично,— улыбнулся Коразини.— Принято еди-
ногласно. И еще вот что. Можно двигаться гораздо быст-
рее, если, скажем, мистер Загеро и я сменяли бы вас за
рычагами трактора.— Он поднял руку, предупреждая мои
возражения.— Конечно, каждый из нас может оказаться
тем, кого вы ищете. Больше того, оба мы можем быть
именно теми, если только преступников двое. Но я совсем
ничего не знаю об Арктике, об ориентировке на местности
и управлении этим проклятым «ситроеном», а расщелину
замечу, лишь оказавшись в ней... Представьте, что я один из
преступников, и вам станет ясно, что проявлять активность
до самого побережья вряд ли стану. Согласны?..

— Резонно,— подумав, согласился я. Тут закашлял
и взревел мотор. Я взглянул на Коразини: — Ну, раз так,
то можете получить первый урок управления трактором
незамедлительно.

В это утро мы отправились в путь около половины
восьмого. Погода благоприятствовала нам. Ни дуновенья
ветерка. На сине-черном небосводе — ни облачка. Мерцаю-
щие звезды, странно далекие и бледные, казались нереаль-
ными в тонкой дымке сверкающих ледяных иголочек,
насыщавших воздух и бесшумно опускавшихся на скован-
ный морозом снег. Мощные лучи фар «ситроена» освещали
путь ярдов на триста вперед, оставляя по бокам смыкаю-
щихся лучей окутанную непроницаемой тьмой землю. Лучи
сверкали миллионами ярких точек, преломляясь в крошеч-
ных кусочках льда. Холод стоял адский и с каждым часом
усиливался. Однако можно было подумать, будто в это
безмолвное утро сам «ситроен» желал именно такой по-
годы.

Нам почти сразу повезло. Примерно через четверть часа
после отправления Бальто вынырнул из темноты и побежал
рядом с санями для собак, стараясь лаем привлечь внима-
ние Джекстроу. Тот подал сигнал остановиться. Об этом
я узнал по быстрому миганию красной и зеленой лампочек
на распределительном щитке трактора. Джекстроу сразу
отправился вслед за Бальто на юго-запад и вскоре, минуты
через две-три, появился, с радостной улыбкой сообщив, что
вожак упряжки нашел воткнутый в землю дорожный флаг.
Приятная сама по себе новость означала еще и то, что
прошедшей ночью мы шли точно по курсу. Флаг оказался
первым из целой цепочки. Теперь можно уже было обой-
тись без компаса. Мы с Джекстроу получили возможность
немного поспать, если, конечно, сможем уснуть внутри
холодного и дрожащего фургона. Почти целый день, с
восьми часов, мы — Джекстроу, Загеро, Коразини и я,—
сменяясь, вели трактор. Сенатора, преподобного Смолвуда
и Солли Левина использовали преимущественно в качестве
впередсмотрящих. Им пришлось померзнуть! К концу де-
журства каждый из них буквально околевал, но никто ни
разу не пожаловался.

После восьми часов я оставил освоившегося Коразини
за тракторными рычагами, а сам залез в фургон и велел
сенатору сменить впередсмотрящего. Тут я нарушил самое
строгое правило относительно старых тракторов: не зажи-
гать огня в кузове при движении. Однако любые строгие
правила соблюдаются лишь до той поры, пока не возникнет
настоятельная необходимость их нарушить. Конечно, меня
не волновали ни комфорт пассажиров, ни тепло для них, ни
приготовление горячей пищи. Бог свидетель, продуктов
у нас оставалось ничтожно мало. Горячая вода пригодилась
бы, конечно, для обмороженных. Печку требовалось зажечь
ради спасения жизни Теодора Малера.

Необходимого количества пищи ему так и не достава-
лось. Приготовленная специально для него еда даже близко
не напоминала нужную ему диету. Мы только могли совер-
шенно не использовать больного на работах даже самого
легкого вида. Лучше всего уложить Малера в спальный
мешок на одну из коек и укрыть парой одеял. Однако без
нагрузки на организм больной не сможет сопротивляться
душу леденящему холоду, а дрожь истощит его так же
быстро, как самый изнурительный труд. Малеру необходи-
мо тепло. От печки ли, от горячей ли жидкости. Вот
почему я велел Маргарет Росс давать больному кофе через
каждые два часа. Малер был человеком практичным и
понимал, что без соблюдения моих предписаний возмож-
ности выжить у него не останется, и не протестовал.
Пассажиры проявили неожиданный интерес к судьбе
Теодора Малера Такое горячее участие объяснялось не
самопожертвенностыо, а эгоизмом. Простая вещь! Для
обитателей фургона Малер был скорее не страдальцем,
а тем благоприятным объектом, который отвлекает от сквер-
ных мыслей и подозрений, от скованности и напряженнос-
ти во взаимоотношениях. От всего, что за последние полсу-
ток наложило свою холодную печать на все наше общество.

Скованность заставила всех разделиться на группки,
в пределах которых было больше доверия. Общая непри-
нужденная болтовня прекратилась.

Мари Ле Гард и Маргарет Росс знали, что они вне
подозрений, и держались вместе, разговаривая только меж-
ду собой Точно так же поступали Загеро и .Солли Левин.
Миссис ДэнсбитГрегг и ее служанка Елена тоже вдруг
сделались друзьями, хотя всего сутки назад это могло
показаться невероятным, невозможным. Теперь же неиз-
бежность заставила их стать приятельницами. Обе были
уверены в одном из всех пассажиров они могут доверять
лишь одна другой Конечно, они имели? все основания
сблизиться с Мари Ле Гард и Маргарет Росс, но сознание
того, что те могут подозревать их, служило достаточно
веским препятствием и заставляло избегать дружеских
отношений. Коразини же, преподобный Смолвуд, сенатор
и Малер были каждый сам по себе.

Я с удовольствием зажег печку и протянул руки к огню.

Что-то непонятное происходит снаружи, док. По-
дойдите взглянуть,— раздался голос Загеро; он сидел возле
откидного брезента, закрывающего фургон сзади.

Пришлось подойти к борту фургона и выглянуть в
мертвую снежную пустыню. Далеко на северо-западе, спра-
ва от нас, очень высоко над горизонтом пульсировало
большое рассеянное свечение. Оно заняло почти на чет-
верть темный купол неба, с каждым мгновением распро-
страняясь, становясь все ярче, сгущаясь и увеличиваясь.
Сначала это был лишь бледный отсвет на небе, но посте-
пенно рос и проявлялся красочный спектр.

Аврора, мистер Загеро,— сказал я.— Северное сия-
ние Впервые видите?

Да,— кивнул он,— удивительное зрелище, не прав-
да ли9

Это?. Это еще только начало. Потом, когда оно
превратится в светящийся занавес, появится множество
чудес: лучи, дуги и всякое такое. Но обещаю вам обязатель-
но и занавес. Самое величественное из всего.
— Часто оно появляется, док?

— Ежедневно к , исходу дня, если погода такая, как
сейчас. Холодная, ясная и тихая. Хотите верьте, хотите
нет, но и к такому зрелищу можно привыкнуть. Потом
и обращать внимание перестаешь.

— Трудно поверить! Удивительно,— повторил он
Просто удивительно. Утверждаете, что от этого устаешь?
Хочется надеяться, что мы будем видеть подобное каждый
день и нам не надоест.— Он улыбнулся А вы если не
желаете, не смотрите, док...

— Для вас было бы лучше радоваться чему-нибудь
другому,— хмуро заметил я.

— Что вы имеете в виду?

— А вот что. Когда на небе Аврора, бесполезно полью
ваться радиосвязью.

— Радиосвязью? — Он сосредоточенно нахмурился
Но ведь один радиопередатчик разбит на вашей зимовке
а другой находится в партии, удаляющейся от нас < каждой
минутой. Ведь вы все равно не сможете связаться < ними

— Да, конечно. Однако мы могли бы сделать попытку
связаться с базой в Аплавнике, когда достаточно близко
подойдем к побережью,— сказал я и в следующий миг
обругал себя за длинный язык.

Лучше бы мне не упоминать об этом! Вероятность
того, что нас услышат в Аплавнике в нужное время и на
нужной частоте, ничтожна, но все же она имелась. Мы бы
заранее предупредили Аплавник, и помощь пришла бы
задолго до того, как преступники начнут действовать. Те-
перь же, принимая во внимание, что Загеро мог оказаться
одним из бандитов, нужно опасаться за рацию, установлен-
ную на тракторе. Теперь стала явной угроза того, что мы не
подойдем с целым радиопередатчиком на расстояние, до-
статочное для радиосвязи с побережьем.

Выругав себя за неосмотрительность, я украдкой взгля-
нул на Загеро. В слабом свете северного сияния можно
было различить каждый мускул на его лице. Загеро играл
легко, но не по-глупому. Нельзя было лучше кивнуть
головой в ответ, вскинуть в задумчивости брови, сжать
губы... Даже лучший актер не мог бы изобразить это
естественнее. «Среди нас находятся два отличнейших акте-
ра»,— подумалось мне... Если Загеро преступник, то навер-
няка он подготовился к разговору со мной и не мог быть
застигнут врасплох. Я перестал ломать голову и отвернул-
ся, а подозрение к Джонни Загеро все же росло Однако
учитывая провалы моих прежних разоблачений «преступ
ников» я с горечью подумал, что недоверие к Загеро может
быть почти полной гарантией его невиновности, а в голове
сраз> родился план Я дотронулся до плеча Маргарет Росс

Хотелось бы сказать вам парочку слов, мисс Росс.
Если конечно, вы не испугаетесь холода.

Она удивленно посмотрела на меня, минутку колебалась
и кивнула в знак согласия. Я выпрыгнул из фургона,
протянул девушке руку, помог ей заскочить на большие
сани, когда они медленно проплывали мимо. Там мы
некоторое время просто сидели на баке с горючим и
любовались сиянием. Я бездумно глядел на набирающее
силу огромное зарево Гигантские складки желто-зеленого
занавеса с красной оторочкой, почти касавшейся ледяной
поверхности, колыхались на небе. Полупрозрачный, про-
свечивающий занавес, сквозь который светились звезды.
Занавес колебался, мерцал, пульсировал и разгорался. Пас-
тельная поэма нереальности — вот что это было. Фантасти-
ческий отблеск прекрасной волшебной страны, которую
даже трудно себе представить. Маргарет Росс сидела слов-
но в забытьи Или мне только так казалось... Возможно,
она глядела на сияние вовсе не восхищенно, а так же, как
и я Возможно, не очарование зрелища, а память о погиб-
шем и оставленном нами в ледяной могиле волновало
сейчас ее душу.. Когда она повернулась на мой голос,
когда я увидел печальную глубину ее глаз, то понял:
последнее ближе к истине

Ну мисс Росс, что вы думаете о последних со-
бытиях?

О мистере Малере? — Она подтянула повыше снеж-
ную маску, простой кусок полушерстяной материи с от-
верстием для дыхания. Мне пришлось наклониться, чтобы
за ровным ревом тракторного двигателя услышать ее тихий
голос — Что можно сказать о... об этом кошмаре? Сколько
у бедняги шансов выжить, доктор Мейзон?

Откровенно говоря, не знаю. Здесь все имеет значе-
ние и все невозможно предвидеть... Знаете, ведь после того,
как я перестал подозревать вас, то переключился на него.

Нет, об этом я не догадывалась.

— Да, это так. Боюсь, мисс Росс, что из меня не
получается сыщик. Я могу бесконечно долго работать
эмпирически Методом: «эксперимент — ошибка». Но мне
явно не хватает дедукции, хотя Мой метод и позволил
сократить количество подозреваемых на два человека.—
Я передал ей разговор с Малером во время короткой
остановки
— И теперь вы как прежде растеряны,— подытожила
она, когда я кончил рассказ.— Наверное, мы можем только
ждать дальнейшего развития событий.

— Хотите сказать, что нужно ждать, когда упадет
топор? — нахмурился я.— Это вовсе не желательно... Без
особой надежды я решил испробовать метод дедуктивного
мышления, для разнообразия. Однако прежде чем сделать
выводы, необходимо узнать кое-какие подробности, от ко-
торых можно оттолкнуться. Фактов у нас очень мало.
Поэтому я и позвал вас для разговора наедине. Вы мне
поможете?..

— Постараюсь.— Он» подняла голову. Сияние пламе-
нело так ярко и так сильно дрожало, что захватывало дух.
К его неземным прекрасным оттенкам добавлялись милли-
оны сверкающих точек различного цвета: красных, зеле-
ных, желтых, золотых. Сверкание это производили крошеч-
ные льдинки, которыми был насыщен воздух.— Не знаю
почему, но это зрелище меня еще больше холодит... Кажет-
ся, я рассказала вам все. Все, что помню, доктор Мейзон.

— Уверен, однако вы могли просто что-нибудь упус-
тить, а чему-то не придать значения. Для нас важен любой
пустяк, чтобы ответить на 1ри вопроса. Как произошла
катастрофа? Как подсыпали в кофе снотворное? Как раз-
били передатчик?.. Если узнаем детали, хотя бы проясняю-
щие один из вопросов, то намного приблизимся к решению
главной загадки...

Десять минут мы мерзли и молчали, но наши страдания
не приблизили нас к поставленной цели. Я восстановил все
действия Маргарет Росс, все ее поступки. Шаг за шагом
прошли мы с ней от зала таможни, где она приняла
пассажиров, до самого самолета. Вот она усадила всех на
места. Ничего примечательного в полете до Гандера не
произошло, а там пассажиры вновь оказались в руках
таможенных чиновников. Мы с ней снова вспомнили, как
самолет вылетел из Гандера, и я обнес вместе со стюардес-
сой пассажиров ужином. И все же мне не открылось
ничего подозрительного, ничего из ряда вон выходящего,
неестественного. Но вдруг, рассказывая про ужин, Марга-
рет Росс умолкла и уставилась на меня.

— Что с вами, мисс Росс?

— Конечно... Конечно! — тихо воскликнула девушка.—
Как же я глупа! Теперь все понятно...

— Что же вы вспомнили? — оживился я.

— Ну да! Вспомнила!.. Вспомнила, как в кофе подсыпа-
ли снотворное. Едва я успела принести ужин мистеру
Гаррисону, самому последнему из сидящих в салоне, как он
сморщил нос и спросил: не чувствую ли я запаха гари.
Я даже пошутила тогда... Мол, наверное, это у меня на
плитке в буфетной пожар. Не успела я туда вернуться, как
получила вызов от мистера Гаррисона. Я выглянула. Уви-
дела, что он открывает дверь туалета с правого борта...
оттуда шел дым. Немного, совсем чуть-чуть. Я позвала
пилота, который сразу прошел в хвост. Ничего серьезного
не оказалось: горело несколько кусков бумаги в унитазе.
Наверное, кто-то бросил окурок сигареты.

— И все повскакивали с мест, все заспешили погла-
зеть?..— мрачно спросил* я.	*

— Да... Капитан Джонсон, правда, сразу велел пасса-
жирам вернуться на свои места, так как они нарушали
равновесие самолета.

Разве можно было об этом не рассказать? — тяжело
спросил я.— Разве это совсем несущественный факт?

— Простите. Это... это мне действительно показалось
не имеющим никакого отношения к событиям. Это про-
изошло за несколько часов до катастрофы, поэтому...

— Все равно. Кто-то мог в это время оказаться в
буфетной. Наверняка из сидящих впереди.

— Но мне показалось, что все столпились в конце
салона...

— Кто именно?

— Не помню сейчас. Какая... почему вы спрашиваете?

— Если мы узнаем, кто там был, то узнаем и от-
сутствующего.

— Простите,—: беспомощно ответила она.— Я немного
волновалась, рядом находился капитан Джонсон, усажива-
ющий пассажиров. Я не обратила внимания ни на кого
конкретно.

— Хорошо.— Я решил попробовать задать вопрос ина-
че.— Я так понимаю, это был мужской туалет?

— Нет, дамский — с левого борта. ~

— А не помните ли, кто туда заходил?.. В любое время
перед пожаром.

— В любое время?.. Но ведь окурок сигареты...

— Поймите, пожар устроили специально.

— Конечно.— Она посмотрела на меня широко рас-
крытыми глазами и только сейчас осознала суть проис-
шествия.

— Хорошо, что вы это понимаете. Весь успех задуман-
ного преступниками решал этот переполох. Неужели вы
думаете, что неизвестные могли положиться на волю слу-
чая?.. Окурок-то мог и не зажечь бумагу, а загореться она
должна была в точно определенное время. /

— Но как...

— Очень просто. Для такой цели обычно используют
пластиковую трубочку, разделенную посредине на две изо-
лированные части, в которые наливают разные кислоты.
Стоит раздавить трубочку и бросить в нужное место, вот
и готов пожар. Через строго определенное время реакция
двух кислот сделает свое дело. Этот способ применялся
сотни раз для диверсий в прошлую войну. Лучшего способа
и не придумаешь.

— Я припоминаю. Там был странный запах,— медлен-
но произнесла она.

— Несомненно. Ну, может, вспомните, кто туда за-
ходил?..

— Бесполезно,— покачала она головой.— Большую
часть времени я провела в буфетной. Готовила пищу.

— Кто-то в салоне располагался впереди? Ближе к
буфетной?

— Мисс Ле Гард и мистер Коразини. Вряд ли вам это
поможет. Мисс Ле Гард не имеет к случаю никакого
отношения. А мистер Коразини единственный, кто не вста-
вал с места до обеда. Сразу после взлета он выпил джину,
выключил лампочку для чтения, накрыл лицо газетой и
уснул.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Я иногда проходила по салону. Он все
время оставался на месте.

— Тогда его исключаем,— задумчиво сказал я.— Чис-
ло подозреваемых теперь у нас уменьшилось еще на одно-
го. Хотя трубочку с кислотой мог подложить его сообщ-
ник.— И тут на меня нашло вдохновение.— Скажите, мисс
Росс, кто-нибудь просил у вас поесть? До пожара, ра-
зумеется.

Она долго и внимательно смотрела на меня. При зату-
хающем свете северного сияния я видел ее понимающие
глаза.

— Очень хорошо помню, что миссис Дэнсби-Грегг
спрашивала.

— Оставим пока ее. Кто еще?

— Да, еще мистер Гаррисон.— Ее голос стал очень
тихим.— Но это сейчас нам не поможет ничем... И мистер
Загеро, вспомнила!

— Опасаюсь снова попасть впросак. Слишком часто
я ошибался. Однако это уже ниточка... Загеро был рядом
с вами, когда упала рация в кабине? Сзади вас, например,
когда вы встали и задели столик? Это очень важно вспом-
нить.

— Нет. Он находился возле люка. Совершенно точно.
Неужели он мог...

— Только не он. Мы с Джоссом это выяснили. Кто-то
сдвинул одну из подпорок стола. Подтолкнул и другую так,
чтобы столик упал от малейшего прикосновения. Когда вы
поднялись, кто-то толкнул подпорку щеткой с длинной
ручкой. Мы тогда на это внимания не обратили. Вы сразу
обернулись на грохот, не так ли?

Она утвердительно кивнула.

— И что же вы увидели?

— Мистер Коразини...

— Известно. Он пытался подхватить рацию,— сказал
я нетерпеливо.— Но дальше, около стены?..

— Да, там кто-то еще был.— Голос ее стал не громче
шепота.— Но нет... нет, не может быть. Он сидел на полу
и дремал. Он перепугался до смерти, когда...

— Ради бога вспомните! — перебил я ее хрипло.— Кто
это? Кто это был?

— Солли Левин.

Пришли и ушли короткие лунные сумерки. Сильно
похолодало. В поздний этот вечер нам начало казаться, что
мы находимся на трясущемся и ревущем тракторе целую
вечность.

Всего дважды за нескончаемый день мы останавлива-
лись. Часа в четыре дня заправились, а в восемь вечера
пришлось повторить ту же операцию. Время выбрано было
не случайно: именно в эти часы я договорился держать
связь с Джоссом. Мы условились вызывать друг друга
каждые четыре часа. Джекстроу заправлял трактор. Кора-
зини крутил ручку генератора. А я, установив аппаратуру
на открытом воздухе, выстукивал позывные целых десять
минут. Ни звука в ответ. Впрочем, я не ждал ответа. Если
даже Джосс чудом наладит передатчик, все равно нам не
связаться с ним из-за атмосферных помех. Северное сия-
ние турбулентно изменило ионосферу. Однако я обещал
Джоссу и обязан был сдержать слово.

Когда я во второй раз попытался установить радио-
связь, меня, как Джекстроу, как и всех других, трясло от
собачьего холода. Раньше мы его не очень чувствовали.
Когда слишком холодало, надевали две пары теплой одеж-
ды: одну мехом внутрь, а другую — мехом наружу. Но
запасную одежду, пришлось отдать Коразини и Загеро. Им
в том морозильнике, который назывался кабиной водителя,
она была просто необходима. Теперь мы страдали от
холода одинаково с остальными.

Иногда кто-нибудь спрыгивал с трактора, бежал рядом
в бесполезной надежде согреться. Но всех настолько изму-
чила бессонница, голод, мороз и постоянная тряска, что
больше нескольких минут никто таких пробежек делать не
мог — начинал спотыкаться и предпочитал поскорее влезть
обратно в фургон. А внутри . кабины тело е еще больше
мерзло, и бегуну становилось хуже прежнего. Пришлось
запретить такие пробежки.

Делать остановку не стоило, но я видел, что без этого не
обойтись. У сталось, холод и бессоницу выносить не остава-
лось сил. Было десять минут после полуночи. Мы ехали
двадцать семь часов. Конечног если не считать времени,
затраченного на заправку трактора.

Глава 8

СРЕДА
С четырех утра до восьми вечера.

Несмотря на усталось, несмотря на непреодолимую тягу
заснуть, вряд ли кто из нас хоть на минуту забылся сном,
потому что заснуть означало замерзнуть насмерть.

Мне никогда не приходилось выносить подобный холод.
Двенадцать человек набилось в небольшой деревянный
ящик-фургон, рассчитанный максимум на пятерых. Всю
ночь в трубе печки гудело пламя. Каждому перед сном
выдали две чашки горячего кофе. И все же каждый в эти
часы испытывал муки и страдания. Зубы стучали, руки
и ноги выбивали дробь, словно нас всех охватила пляска
святого Витта. Было чему удивляться, если поразмышлять
над тем, как могли больной Малер и пожилая Ма-
ри Ле Гард выжить в эту ночь. Тонкие стенки фургона не
защищали от адского холода.

Светящийся циферблат на ручных часах показывал
четыре утра. «Хорошего понемножку»,— решил я и вклю-
чил крохотную лампочку на потолке. Малер и Ма-
ри Ле Гард бодрствовали. Лампочка и всегда давала мало
света, а сейчас какое-то тусклое желтоватое сияние исхо-
дило от нее. Скверный признак. Значит, тракторные акку-
муляторы начали замерзать. Впрочем, света оказалось до-
статочно, чтобы разглядеть бело-синие и пожелтевшие от
холода лица. Похожий на дым пар клубился от каждого
выхода. Пленка гладкого льда покрыла стены и крышу
фургона.

Вряд ли когда-нибудь раньше я наблюдал подобную
картину человеческих страданий и вряд ли когда-нибудь
был так беспомощен.

—- Бессонница, да, док? — спросил Коразини, сдержи-
вая стук зубов.— Или просто забыли включить электриче-
ское одеяло?

— Всегда рано встаю, мистер Коразини.— Я взглянул
на полные нечеловеческой боли лица.— Кто-нибудь хоть
чуточку поспал?

В ответ некоторые молча качнули головами, а у других
не было сил и на это.

— Будете еще спать?

Снова отрицательное покачивание головами.

— Тогда вопрос решен.— Я с трудом поднялся.— Сей-
час четыре утра, но если мы собираемся околеть, то можем
это сделать и в пути. И еще: если несколько часов на таком
холоде не заводить двигатель трактора, то он не заработает
никогда. Что ты думаешь об этом, Джекстроу?

— Принесу паяльные лампы,— сказал эскимос и вы-
прыгнул через задний борт наружу. Я услышал, как он
сильно закашлялся, глотнув ледяного воздуха.

Коразини и я пошли за ним, приладив снежные маски
и очки так, чтобы ни один миллиметр кожи не оставался
открытым. Я вытащил фонарик и осветил термометр, ук-
репленный у водительской кабины. Ртуть замерзает при
минус 38°, поэтому полярники пользуются спиртовым тер-
мометром. Я не поверил глазам и снова вгляделся в
деления. Красная жидкость в трубочке находилась всего
в дюйме от шарика, на делении минус 68°... 100° мороза!
Правда, у Вегенера было и побольше — минус 85°. Хотя
и это тоже еще не самая низкая температура. Русские
отмечали на полюсе Недоступности в Антарктиде более
низкие. Но эта температура была на пятнадцать градусов
ниже той, которую мне приходилось испытывать в экспеди-
циях. И надо же этому случиться именно сейчас, когда мы
находимся в двухстах милях от ближайшего человеческого
жилья! Когда мне и Джекстроу нужно иметь дело с двумя
преступниками. К тому же умирающий на руках. Да и
остальные семь человек быстро слабеют от холода, уста-
лости и недостатка еды. И, вдобавок, дряхленький трактор
в любую минуту может отказать.

Вскоре мне пришлось вспомнить последнее из моих
размышлений. Предчувствие непоправимой беды нахлыну-
ло на меня, когда я включил зажигание и нажал клаксон.
Слабый и печальный сигнал вряд ли слышен и за двадцать
ярдов...

Аккумуляторы так сели на морозе, что не смогли бы
провернуть даже горячий двигатель. А ведь коленчатый вал,
трансмиссия и дифференциал намертво застряли в смазоч-
ном масле, потерявшем всю свою вязкость. Таким маслом
не смажешь механизмы — масса, плотности костяного
клея. Двое навалились на заводную рукоятку и то не
смогли провернуть поршень. «Отказал тракторишко»,— с
отчаянием подумалось мне.

Мы попробовали запалить парафиновые паяльные лам-
пы, но и они замерзли. Точка замерзания парафина немно-
го больше минус пятидесяти. Уже при минус 40° он течет
наподобие тяжелого картерного масла. Пришлось отогре-
вать парафиновые лампы бензиновой паяльной. Но вот
наконец все пять ламп расставили на деревянные ящики,
предварительно загородив их брезентом. Две для обогрева
картера, две — для коробки скоростей и последнюю — для
дифференциала. Примерно через час двигатель стал прово-
рачиваться довольно свободно. Потом принесли отогретый
на печке в фургоне тяжелый аккумулятор. Снова стали
заводить мотор. Но он по-прежнему не подавал признаков
жизни.

Никто, даже Коразини из Глобальной компании, выпус-
кающей тракторы с дизельными моторами, не был знато-
ком двигателей. Мы отчаялись, хотя именно отчаяния нам
нельзя было себе позволять. Оставив горящие паяльные
лампы, мы снова отнесли аккумулятор на печку, прочисти-
ли свечи, сменили щетки в генераторе, сняли патрубки,
отогрели и продули их, соскоблили лед с клапанов карбю-
ратора. Все опять поставили на свои места. Всю эту работу
приходилось делать без рукавиц. Пальцы прилипали к
металлу, кровоточили от прикосновений к деталям мотора.
Кровь выступала из-под ногтей и сразу свертывалась на
морозном воздухе. Губы, прикасавшиеся к медным патруб-
кам, опухали и покрылись волдырями. А тут еще руки, ноги
и лица непрерывно мерзли несмотря на то, что мы часто
бегали к печке отогреваться.

Наша работа дала кое-какие плоды. В четверть седьмо-
го двигатель чихнул и затрещал, подавая первые признаки
жизни. Это через два с лишним часа! Но вот мотор снова
замолк. Потом опять закашлял. И так до тех пор, пока не
загудел ровно, ободряюще. Потрескавшиеся губы сами
собой растянулись болезненной улыбкой. Я хлопнул
Джекстроу и Коразини по спине, забыв на мгновение, что
последний мог оказаться одним из преступников, и отпра-
вился завтракать.

Вот что у нас именовалось завтраком: кофе, крекеры
и две банки тушенки. И это на двенадцать человек. Госпо-
ди, как мало! Причем львиная доля, как всегда, досталась
Малеру. После завтрака у нас осталось всего четыре банки
тушенки, четыре банки овощных консервов, около десяти
фунтов сушеных фруктов, немного мороженой рыбы, не-
большая пачка печенья и три пачки каши-концентрата.
Только, кофе и сухое молоко имелись в избытке. Целых
двадцать банок! Было у нас, конечно, тюленье мясо для
собак. Пока мы завтракали, Джекстроу отогрел его на
печке и накормил упряжку. В крайнем случае сушеное мясо
Молодого тюленя и для нас вполне сгодится. И все-таки
собак кормить нужно было обязательно. Очень важно
сохранить упряжку. Ведь если двигатель «ситроена» отка-
жет окончательно, собаки —- наша последняя надежда на
спасение.

После завтрака и кормежки собак мы отправились
в путь. Трактор теперь вел Коразини. За «ситроеном»
тянулся длинный шлейф выхлопного дыма. Белый как
молоко. Прямой словно стрела. Он тянулся в блекнущем
свете заходящей луны до самого горизонта. Водители за
рычагами менялись каждые четверть часа. Больше выдер-
жать в неотапливаемой и незащищенной кабине было
невозможно. Мне запомнился происшедший в Антарктиде
случай, когда водитель так долго сидел на холоде, что
онемевшие и замерзшие руки перестали разгибаться. При-
шлось снимать рулевое колесо, а водителя вместе с баран-
кой вести в теплое помещение, чтобы отогреть руки и
разжать его пальцы. Не хотелось бы повторения подобного
у нас.

Едва трактор тронулся, я отправился проведать Малера,
Он лежал одетым, упрятанный в пуховый спальный мешок,
задернутый до самого подбородка, а сверху еще укрыт
одеялами. Посиневшее лицо было безучастным. Я пощупал
пульс, учащенный, но достаточно полный. Однако за по-
следние два-три часа у меня с обожженных морозом
пальцев слезла кожа, и они потеряли всякую чувстви-
тельность.
— Ну, как вы себя чувствуете, мистер Малер? — изо-
бразил я подобие успокаивающей улыбки.

— Не хуже, чем остальные. Уверен в этом, доктор
Мейзон,— ответил диабетик, дрожа от холода.

— Выходит, достаточно скверно. Голодны?

— Голоден?! — воскликнул он.— Спасибо этим добрым
людям за их благородство.

Несмотря на большой по сравнению с другими рацион
Малер набрасывался на пищу как очень изголодавшийся
человек. Конечно, ему все время хотелось есть; организм
требовал инсулина для стабилизации слишком большого
процента сахара в крови. Сколько бы еды ему ни давали, он
все равно хотел еще.

— Пить желаете?

Он кивнул. Мне стало ясно — это' еще один симптом
надвигающегося кризиса. Скоро он начнет катастрофичес-
ки терять вес.

— А ноги мерзнут? — спросил я.

— Мне кажется, будто их вовсе нет,— вымученно
улыбнулся Малер.

— Мисс Росс,— произнес я,— у нас есть две резиновые
k грелки. Постоянно наполняйте их горячей водой... Этот
чертов снег тает так долго...

Обмороженные ноги больного диабетом приведут в на-
ших условиях только к одному: гангрене и ампутации.
Тяжелым взглядом обвел я пассажиров. Знай наверняка,
кто виновен в наших бедах, тут же убил бы мерзавца без
всякого сожаления.

Тут вошел Коразини. Управление трактором он передал
Джекстроу. Бескровное лицо его за четверть часа, прове-
денные на морозе, покрылось желтыми ссадинами. Губы
потрескались. Ногти посинели, а на руки страшно было
взглянуть. Правда, Джекстроу, Загеро и я, возвращаясь,
выглядели не лучше, но Коразини первым вел трактор
сегодня. А сегодня мороз был сильнее. Бизнесмена трясло,
словно больного малярией. Он споткнулся на ступеньках.
Я догадался, что ноги Коразини обморожены, помог ему
сесть возле печки.

— Чувствуете ноги ниже коленей? — быстро спросил я.

— Ни черта.— Он попытался улыбнуться, но губы сра-
зу потрескались, и выступила кровь.— Там настоящий
кошмар, док. Надо бы растереть ноги снегом, а, док? — Он
нагнулся и хотел онемевшими пальцами развязать шнурки.

Прежде чем я успел двинуться, Маргарет Росс уже
стояла на коленях и снимала с него обувь своими нежными
руками. Глядя на маленькую фигурку, утонувшую в неук-
люжей одежде, я в сотый раз подумал, что нужно быть
абсолютным кретином, чтобы подозревать такую девушку.

— Снег здесь не поможет. Надеяться на такое средство
могут только наивные чудаки, мистер Коразини,— возра-
зил я.— Ваше предложение абсурдно. Все равно как расти-
рать кожу наждачной бумагой. Снег при минус 70° превра-
щается в кристаллы и похож на песок.— Я кивнул на
ведро со снегом, стоящее на печке.— Когда вода нагреется
до 85°, сунете в нее ноги. Кожа покраснеет. Это не очень
приятно, но поможет. Если ноги покроются волдырями,
я подлечу вас.

— Неужели так будет все время, док? — Он присталь-
но посмотрел на меня.

— Скорее всего так и будет.

Действительно, это продолжалось все время. По край-
ней мере, все последующие десять часов. Температура
упала до минус 80°, остановилась на этом делении, а потом
стала медленно, очень медленно подниматься. Десять часов
беспрерывно ведра со снегом не снимались с печки. Десять
часов подряд миссис Дэнсби-Грегг, ее служанка Елена,
а потом и Солли Левин держали паяльные лампы у ведер,
стараясь ускорить процесс превращения снега в воду. Де-
сять часов мы, водители, адски мерзли на тракторе. За
десять часов мы приучились патологически бояться той
минуты, когда наставала пора опускать ногу в горячую
воду. За эти десять часов с Мари Ле Гард произошло
превращение. Она притихла, как-то съежилась под ворохом
одежды, закрыла глаза, словно собиралась отойти в иной
мир. Десять часов! Десять отвоеванных у смерти часов...
Однако еще до того, как эти десять часов миновали,
случилось происшествие, сильно изменившее всю картину.

В полдень я остановил трактор. Женщины принялись
разогревать суп и паяльными лампами растапливать две
банки фруктов. Я и Джекстроу приладили радиопередат-
чик, натянули антенну. В эфир полетели наши позывные —
ГФК. Обычно при работе с восьмиваттными передатчика-
ми, снабженными ручным генератором, пользовались клю-
чом Морзе, а прием осуществляли с помощью наушников.
Но Джосс сделал усовершенствование, зная, как неудобно
выстукивать азбуку Морзе в экспедиции на морозе. Теперь
пользовались ключом только для вызова. После произве-
денных Джоссом изменений в схеме передачи достаточно
стало ручного микрофона. Подключив же микрофон к
антенне, можно было сразу превратить его в небольшой^ но
достаточно эффективный динамик.

Вызывать Джосса было делом просто формальности
с моей стороны. Я дал ему обещание и потому только
держал свое слово. По моим подсчетам мы находились
в 120 милях от станции — это почти предел действия
нашего небольшого передатчика. Словом, я не ожидал от
передатчика ничего хорошего. Правда, северное сияние
в это утро*отсутствовало, но возмущения ионосферы навер-
няка сохранялись. Да и Джосс твердо заявил, что наш
стационарный передатчик теперь починить невозможно...

Минут десять подряд Джекстроу неистово крутил руч-
ку, а я настойчиво посылал позывные в эфир, потом
переходил на прием, слушал секунд десять, снова щелкал
переключателем и опять посылал позывные. Наконец мне
все это надоело, и я решил передать позывные в последний
раз. Затем перешел на прием, подождал некоторое время,
резко встал и безнадежно махнул Джекстроу: мол, пере-
стань крутить рукоятку. В самый последний миг микрофон
ожил.

«ГФ. ИКС. вызывает ГФК. ГФ. ИКС. вызывает ГФК.
Мы слышим вас. Слабо, но четко. Повторяю. Мы слышим
вас. Прием».— прохрипел едва слышно динамик.

Это было так неожиданно! Я засуетился, едва не выро-
нил микрофон.

«ГФК вызывает ГФ. ИКС. ГФК вызывает ГФ, ИКС»,—
слабо донеслось снова.

Я закричал в микрофон, но сразу увидел, что Джекст-
роу показывает на переключатель, который оставался в
положении «прием». Я выругался, щелкнул тумблером,
снова послал вызов, совсем забыв все правила радиосвязи.
Слова лихорадочно вылетали у меня изо рта.

«Здесь доктор Мейзон. Здесь доктор Мейзон. Слышу
вас хорошо. Это ты, Джосс? Прием»,— закричал я и сразу
нетерпеливо переключил тумблер.

«Да, сэр. Рад вас слышать,— донесся обезличенный
голос, лишенный человеческой теплоты.— Как вы там? Как
погода? Далеко ли удалились от станции?»

«Все в порядке,— торопливо ответил я.— Адский холод.
Минус 70°. Прошли примерно 120 миль... Джосс, это чудо.
Как тебе удалось?..»

«Ничего мне не удалось,— сказал невыразительный го-
лос. Потом последовала пауза и снова донесся голос
Джосса:— Капитан Хилкрест хочет говорить с вами, сэр».

«Капитан Хиллкрест?.. А что капитан Хиллкрест там
делает?..— Я резко оборвал фразу. Не от удивления, хотя
действительно вовсе не предполагал услышать Хиллкреста,
по моим подсчетам находящегося в 250 милях к северу от
нашей станции. Не поэтому. Просто Джекстроу предосте-
регающе взглянул на меня, и я понял его.— Держите
связь,— торопливо крикнул я.— Вызову вас через две-три
минуты».

Передатчик был возле самого борта фургона, и находя-
щиеся внутри слышали все. Брезент откинулся. Выглянули
одновременно Коразини и Загеро. Я в тот миг не обратил
на них внимания. Меньше всего думая, что оскорбляю
кого-нибудь подозрительностью, я перенес рацию и генера-
тор подальше от трактора. Джекстроу протянул антенну.
В двухстах ярдах, где нас не могли услышать, мы остано-
вились. Однако нас было видно с трактора, потому что
стояли короткие полуденные сумерки.

Вновь я стал посылать позывные, но на этот раз
безуспешно. К счастью, наши друзья проявили находчи-
вость, потому что, едва я переключил тумблер на прием,
сразу возник голос Хиллкреста. Спокойный, уверенный
и обнадеживающий.

«Очень рад, очень рад,— механически затрещал микро-
фон.— Хорошо, доктор Мейзон. Джосс нам передал ситуа-
цию в общих чертах. По недавней вашей заминке я дога-
дался, что вы отошли подальше от трактора. При минус 70°
долго там не пробудете. .Поэтому буду говорить только я...
Вы меня слышите?»

«Очень отчетливо. Что вы там... простите, продолжай-
те».

«Благодарю. В понедельник днем мы получили сообще-
ние об исчезновении лайнера. Во вторник утром, то есть
вчера, мы приняли радиограмму из Аплавника. И узнали,
что самолет не утонул в море, а приземлился где-то
в Гренландии или на Баффиновых островах. Организованы
самые широкие воздушные и морские поиски. Торговые
корабли разных стран принимают в них участие. Амери-
канские, британские, французские и канадские траулеры
движутся к западному побережью Гренландии. Восточное
забито льдом. Несколько самолетов ВВС начали челночные
полеты. Они поднимаются из Тул и Зёндерштрёмфиорд.
Катера береговой охраны тоже подключились. Флотилию
канадских эсминцев перебрасывают из средней Атлантики.
Она полным ходом движется к южному входу в пролив
Дэвиса. Однако эсминцы доберутся туда не скоро, не менее
чем через 36 часов. Британский авианосец с двумя эсмин-
цами уже обогнул мыс Прощания. Пока неизвестно нико-
му, как высоко он может пройти к северу. С баффинской
стороны толстый паковый лед, но в Диско и до Свартенху-
ка пробраться можно. Всем научным станциям в Гренлан-
дии приказано принять участие в поисках. Вот почему мы
поспешили вернуться. Нашей машине нужно заправиться
горючим».

Я не мог больше сдерживаться и переключил тумблер.

«Из-за чего такой переполох?.. Можно подумать, что
в самолете был президент Соединенных Штатов и половина
британской королевской семьи. Почему нет подробной ин-
формации из Аплавника?»

Я переждал, когда вновь появится голос Хиллкреста.

«Радиосвязь с ними в прошедшие сутки установить не
удалось. Свяжемся, сразу сообщим, что пропавший самолет
найден, а вы находитесь на пути к побережью. У. вас есть
новости?»

«Никаких. Хотя... Один из пассажиров оказался диабе-
тиком. Сообщите в Аплавник, чтобы достали инсулин.
В Готхаабе он имеется».

«Будет сделано,— затрещал микрофон в ответ. Затем
последовала длительная пауза и наконец Хиллкрест снова
заговорил:— А не вернуться ли вам сюда? Нас тогда ста-
нет восемь. Восьмерым легче, чем двоим. И ничего не
случится плохого... Мы уже в сорока милях от кабины».

Я взглянул на Джекстроу, увидел его сощуренные глаза.
Удовлетворение, смешанное с удивлением, вот что мы
чувствовали.

«Мы всего в восьмидесяти милях от вас,— сообщал
микрофон...— Могли бы встретиться уже через пять-шесть
часов».

Я воодушевился. Превосходно, просто превосходно! На
лучшее невозможно и надеяться. Наши беды подходят
к концу... Однако чувство облегчения и торжества сразу
улетучились, уступив место неумолимому здравому смыслу.
Ведь если мы повернем обратно, преступники сразу подни-
мут головы и тогда не известно, сколько еще жертв окажет-
ся. Несомненно, они пойдут на все. Лучше сделать вид, что
наши планы не изменились, что мы по-прежнему двигаемся
к побережью, не рассчитывая на скорую помощь. Обо всем
этом я сказал Хиллкресту, и тот согласился со мной.

«Что ж, придется догонять ваш «ситроен»,— сказал
Хиллкрест, заканчивая радиоразговор.— Желаю удачи».

Мы с Джекстроу вернулись к трактору. На вопросы
пассажиров отвечали общими словами, не вдаваясь в под-
робности и не говоря о главном: о том, что к нам уже
спешат на помощь.

— Пора двигаться дальше,— сказал я пассажирам
фургона.— Мы теряем много времени на ненужные раз-
говоры.

И тут я заметил недоверчивый взгляд Загеро. Он явно
не поверил моим объяснениям, однако промолчал.

Через полчаса наш «ситроен» уже катил по бесконечной
снежной пустыне.

И все же беспокойство не оставляло меня. Наши неве-
домые «приятели» наверняка насторожились. Нужно в
любую минуту быть готовым к их действиям. Однако на
этот раз беда пришла совсем с другой стороны.

Именно теперь, как я и опасался, двигатель трактора
стал давать перебои. Было настоящим чудом, что мотор не
отказал гораздо раньше. Больше всего я боялся, что на
жестоком морозе сломается какая-нибудь хрупкая деталь.
Основание клапана, кулачковый вал, любая часть распреде-
лительного устройства мотора, даже такая маленькая
штучка, как шпонка коленчатого вала... Любая поломка —
и мы погибли.

Пока серьезных аварий в пути не случалось, но карбю-
ратор непрерывно зарастал льдом, а коробка передач часто
замерзала, и ее приходилось отогревать паяльными лампа-
ми. Нередко застревали и ломались щетки генератора.
К счастью, у нас было достаточно запасных. Но больше
всего хлопот доставлял радиатор. Мы его хорошо укутали,
и все же холод проникал внутрь, как сквозь папиросную
бумагу. Металл сжимался от холода. Это вызывало пере-
кос. И вскоре радиатор стал течь. К трем часам дня он
оказался почти без воды. Пришлось пожертвовать несколь-
кими тепловыми подушечками, которые мы берегли для
больного. Кроме того, я дал указание, чтобы полученную из
снега воду употребляли только для радиатора. Снег таял
медленно, несмотря на приставленные к ведрам паяльные
лампы. Скоро мы вынуждены были заливать радиатор
полурастаявшим снегом, а потом просто запихивать туда
снег. С каждой потерянной пинтой воды, с каждым добав-
лением воды в радиатор антифриз становился все разбав-
леннее и разбавленнее. У нас был небольшой запас эти-
ленгликоля, но он катастрофически истощался.

Уже несколько часов назад мы отказались от вперед-
смотрящих. Из четверых только Джекстроу избежал обмо-
рожений. Лицо его не обезобразили шрамы, и кожа остава-
лась гладкой. У Загеро раньше я никак не мог обнаружить
профессиональных шрамов, зато теперь у него появится
нечто похожее на них. Придется Загеро побывать в кабине-
те пластической хирургии. Пальцы на ногах Коразини тоже
оказались безнадежно обмороженными. И ему придется
познакомиться с хирургом. Я больше других возился с
двигателем, и мои ногти уже начали чернеть и отвали-
ваться.

Не лучше приходилось и сидящим в фургоне. Холод
подавлял психику. Появлялось непреодолимое желание
спать и полное безразличие к окружающему. Затем придут
бессонница, анемия, желудочные расстройства и нервоз-
ность, доводящие порой до помешательства, Если мороз
продержится достаточно долго, то безжизненные тела,
накрытые ворохом одежды, уже не спасут никакие поиско-
вые группы. Эта картина всеобщей гибели от холода рисо-
валась мне всякий раз, едва я заходил в фургон погреться.
В фургоне начинались новые муки. Иначе не назовешь
процесс оттирания кожи, возвращения ей кровообращения.

Много раз приходилось мне видеть эту картину, и
всегда она оставалась одной и той же. Сенатор сидел,
привалившись к углу. Мертвец мертвецом, если бы не
приступы сильной дрожи, сотрясающей его время от време-
ни. Миссис Дэнсби-Грегг и Елена лежали, тесно прижав-
шись друг к другу под ворохом одежды. Арктика стирала
дешевый внешний лоск и притворство, ибо в Арктике
смерть всегда рядом. Я не верил во внезапные изменения
человеческой натуры и был абсолютно убежден, что для
миссис Дэнсби-Грегг возвращение к цивилизации будет
означать и возвращение к обычному для нее отношению
к людям. Момент взаимности и человечности между ней
и служанкой будет сразу забыт, как нечто смутное и
неприятное. Несмотря на, антипатию к миссис Дэнсби-
Грегг, я все же стал к ней добрее. Тщательно отработанный
снобизм, легкомысленное и в то же время снисходительное
высокомерие, рожденное чувством социального превос-
ходства, невольно раздражали. Однако за этим фальшивым
фасадом я стал различать глубоко скрытые самоотвержен-
ность и стойкость. Она постоянно жаловалась на мелкие
неудобства, но молчала, если речь шла о подлинных ее
страданиях. Она старалась быть полезной, хотя словно бы
стыдилась этого. Да у нее ничего и не получалось. Она
заботилась о своей служанке, хотя похоже это было на
феодальную доброту. Короче говоря, миссис Дэнсби-Грегг
была для меня предметным уроком, учившим не расклады-
вать характеры людей по полочкам.
Мари Ле Гард, милая и неутомимая Мари Ле Гард,
превратилась в обыкновенную больную и старую женщину,
слабеющую с каждым часом. Она еще пыталась шутить,
если не спала. А спала она большую часть времени. Но
шутки ее были вымученными и натянутыми... Ну, чем я мог
ей помочь!.. Она напоминала старые часы, которые вот-вот
остановятся. Главная пружина ее жизни — сердце — отка-
зывалось работать.

Солли Левин хлопотал у паяльных ламп, согревал стоя-
щие на печке ведра со снегом. Закутанный до самых глаз,
он вызывал жалость и сострадание. Но тревожные мысли
неотвязно преследовали меня. И потому не было никакой
жалости к мистеру Солли Левину. Маргарет Росс дремала
возле печки. Глядеть на ее исхудалое бледное лицо для
меня мука.

Удивление вызывал только мистер Смолвуд. Вроде бы
он должен скиснуть одним из первых, а он все бодрился.
Три часа назад он перенес из саней в фургон свою сумку,
в которой мельком заметил я черную мантию и пурпурно-
красный церковный капюшон. Из сумки преподобный
Смолвуд извлек Библию, нацепил очки без оправы и уже
несколько часов подряд читал при тусклом свете лампочки
молитвы. Он выглядел спокойным, в нем отсутствовала
скованность. И все же он был все время начеку. Как врач
и ученый, я не слишком размышлял о теологии, но мог
предположить, что мистера Смолвуда поддерживает нечто
неведомое, чего остальные лишены. Нужно было только
завидовать ему.

За вечер я получил два удара. Первый — вовсе не
в переносном смысле. У меня до сих пор остался от него
шрам на лбу. Случилось это так.

Около восьми часов вечера мы остановились, чтобы
Хиллкрест имел возможность поскорее догнать нас. Насту-
пило время радиосвязи. Пассажирам пришлось объяснить,
что двигатель слишком перегрелся. Воздух с полудня теп-
лел. Температура повысилась на 25°. Но мы все равно
мерзли. Сказались голод и физическое истощение. Стоял
темный и очень тихий вечер. Далеко на юго-западе отчет-
ливо выделялась зубчатая линия Виндебай — Нунатакса,
стомильной горной цепи. На следующий день нам предсто-
яло ее пересечь. Суровые пики сверкали в лунном свете.
Сама Селена еще не выглянула из-за восточного горизонта.

Я выключил мотор, подошел к заднему борту и сообщил
об остановке. Попросил Маргарет Росс подогреть суп,
сушеные фрукты и одну из четырех оставшихся банок
тушенки. Потом попросил Джекстроу натянуть антенну
и отправился к трактору. Нагнулся открыть кран радиато-
ра, чтобы спустить воду. За день антифриз сильно раство-
рился. Не спусти воду из радиатора, она обязательно
♦замерзнет.

Вода журчала, стекая в ведро. Только хотел выпрямить-
ся, заслышав шаги, как меня ослепил яркий свет и одновре-
менно сильный удар обрушился на голову. Я потерял
сознание. На холоде бессознательное состояние легко пе-
реходит в сон, а при температуре в минус 80° из такого сна
я вряд ли бы вернулся. Однако мне повезло. Меня настой-
чиво и сильно стали трясти. Голова кружилась, когда
я очнулся.

— Доктор Мейзон! Доктор Мейзон! — звал меня
Джекстроу, придерживая меня за голову и плечи. Голос его
был далеким и тихим.— Очнитесь, доктор Мейзон. Ну вот,
ну вот... Вот и хорошо, доктор Мейзон...

С помощью Джекстроу я сел. Острая боль, словно
скальпель, в тот же миг пронзила мозг. Перед глазами
пошли радужные круги. Усилием воли мне удалось стрях-
нуть мутную мглу, снова нахлынувшую на меня. Со стра-
хом подумалось о том, что при падении я ударился затыл-
ком о твердый, как железо, лед и повредил зрительный
центр. Но это кровь залила глаза и склеила веки — оттого
я и не вижу ничего.

— Не знаете, кто это вас так? — Джекстроу вовсфе не
тот человек, который любит задавать глупые вопросы вро-
де: что случилось?

— Понятия не имею...— Я встал.— А ты?..

— Откуда? — Он пожал плечами.— Едва мы останови-
лись, трое или четверо вышли из фургона. Я был в другой
стороне, натягивал антенну.

— Рация, Джекстроу! — Я опять задумался.— Где
рация?

— Не волнуйтесь, доктор Мейзон. Она со мной,— горь-
ко сказал Джекстроу.— Она здесь... А не знаете причину
нападения?

— Нет... Хотя... кажется, знаю.— Я сунул руку в кар-
ман парки, потом с удивлением взглянул на Джекстроу.—
Пистолет на месте. Странно...

— Больше ничего не пропало?

— Вроде бы нет. Запасная обойма здесь... Подожди.—
Я обшарил карманы тщательнее.— Вырезка из газеты...
я забрал ее у мертвого Гаррисона. Вырезка из газеты...
исчезла.

13 Маклин, т. 1

377
— Вырезка? О чем в ней было написано, доктор Мей-
зон?

— Джекстроу, ты видишь сейчас самого большого кре-
тина в мире.— Я покачал головой, укоряя самого себя,
и поморщился от боли.— Понимаешь, даже не прочел эту
дурацкую заметку.

— Если бы прочли, то знали, почему ее выкрали,— фи-
лософским тоном заключил Джекстроу.

— Но... но какой в этом смысл? — недоумевал я.— Они
могли предположить, что я прочел вырезку не раз.

— Думаю, им известно, что вы не прочли ее ни разу,—
медленно заговорил Джекстроу.— Они узнали это по ва-
шим поступкам и словам. Им стало ясно, что опасности
нет Очень жаль, доктор Мейзон, вы уже не увидите эту
газетную вырезку.

Когда я промывал и перевязывал рану на лбу, подошел
Загеро и спросил, как это случилось. Я со злостью ответил,
что налетел на фонарный столб. Свет луны становился все
ярче Мы опоздали с радиосвязью. Однако едва я включил
микрофон, тут же услышал позывные Джосса.

«Какие новости из Аплавника?»— спросил я без вступ-
ления, только подтвердив прием.

«Две, доктор Мейзон.— Хиллкрест взял микрофон у
Джосса. Искаженный динамиком голос его звучал странно,
словно говорящий старался подавить гнев.— Аплавник ус-
тановил связь с авианосцем «Тритон», идущим вверх по
проливу Дэвиса. У них постоянная связь с Британским
Адмиралтейством и правительством. Ответы на ваши воп-
росы таковы. Во-первых, полного списка пассажиров само-
лета еще нет... Из газет известно, что на борту находятся
звезда музыкальной комедии Мари Ле Гард, сенатор Брюс-
тер Хофман из Соединенных Штатов и миссис Дэнсби-
Грегг, дама лондонского света».

Известия меня не тронули. Мари Ле Гард я никогда не
подозревал. Перед именем миссис Дэнсби-Грегг, а значит,
и ее служанки Елены не стояло ничего, кроме маленького
вопросительного знака. И уже убедил себя, что было бы
весьма странным да и ненужным преступнику изображать
сенатора Хофмана Брюстера.

«Второе вот что. Адмиралтейство, как обычно, не счита-
ет нужным сообщать о причинах нападения на самолет.
В Аплавнике думают, что на борту находился человек
с очень важными, требующими сохранения тайны, полно-
мочиями. Возможно, везли ценный микрофильм, а возмож-
но, сведения хранились в памяти этого человека. Например,
какая-нибудь формула. Версия мало реальная, но пока
ничего иного предположить невозможно. Наверное, секре-
том владел мистер Гаррисон».

Я и Джекстроу переглянулись. Я все время чувствовал,
что противоборствую людям, которые значительно умнее
и сообразительнее меня, что я действую как в потемках.
Они знали, что Джосс не починит передатчик, и сразу
сообразили, что радиосвязь установлена непосредственно
с Хиллкрестом. Они знали, с моих же слов, радиус дейст-
вия нашего восьмиваттного приемника при нормальных
условиях — в пределах ста пятидесяти миль. Значит, реши-
ли они, Хиллкрест уже на станции, а возвращение партии
объясняется лишь исключительным событием. Нетрудно
догадаться, что это за событие. Конечно, я попрошу выяс-
нить причину нападения на самолет. Однако они знали, что
причину эту сообщать не будут. Вот почему и вытащили
единственный ключ, который помог бы установить ее.

Я переключился на передачу.

«Спасибо. Однако свяжитесь снова с Аплавником. Ска-
жите, что нужно срочно выяснить причины нападения на
самолет... На каком расстоянии вы находитесь? С полудня
мы сделали всего двадцать миль. Очень холодно. Плохо
с радиатором. Конец».

«С двенадцати часов мы прошли только восемь миль.
Нам кажется...»

Я переключил тумблер.

«Восемь миль? — закричал я хрипло.— Я правильно
вас понял? Восемь миль?»

«Все верно,— подтвердил Хиллкрест с горечью.— Про-
павший сахар нашелся. Ваши приятели высыпали его в
бензин. Мы совершенно не в состоянии двигаться. Горючее
не годится».

Глава 9

С 8 часов вечера среды до 4 часов дня четверга
*

В тот вечер мы тронулись в путь сразу после девяти.
Сначала я хотел, придумав отговорки, затянуть остановку
на несколько часов. Преступники тогда почувствуют нелад-
ное и проявят себя. Другим моим намерением было через
час-два пустить в дело свой пистолет и винчестер Джекст-
роу, неизменно висевший у него за спиной. Подержим всех
на мушке, пока не подоспеет Хиллкрест. Он появился бы
где-то около полуночи. Нашим бедам настал бы конец.

13*	)70
Но все обернулось иначе. Снегоход застрял в пути.
Оставаться больше на месте нельзя. Не будь я врачом, не
будь я делан из такого мягкого материала, я мог бы
убедить ебя. что Мари Ле Гард и Малер лишь пешки
в опасной игре что ими можно пожертвовать. Ставки
в игре оказались выше жизни одного-двух человек. Можно
целые сутки продержать под дулом пистолета всех, кого
я подозревал, и дождаться Хиллкреста. Но заставить себя
.читать больных простыми пешками я не мог.

Нечего сомневаться, Хиллкрест нас обязательно на-
онит

Бродить .ахар в горючее! Я кусал в досаде губы,
в< поминая что к ам сообщил о нехватке горючего у Хиллк-
)е<та Эти люди сделали все, чтобы застраховаться от
неожиданностей Разъяренный Хиллкрест считал, что най-
мет выход Просторная кабина снегохода оборудована ста-
ционарной мастерской Можно исправить любое поврежде-
ние Но шоферу-механику наверняка пришлось работать
наружи под брезентом Ему не позавидуешь. Задача
ложная но он наверняка уже снял двигатель и чистит
поршни стенки цилиндров и клапанов от налета несгорев-
шего углерода Вдобавок они устроили примитивную дис-
тилляционную установку из бочки бензина сделали отвод
в другую, пустую, поставленную чуть ниже. Бензин, объяс-
нил Хиллкрест, имеет.более низкую точку кипения, чем
ахар Бочку нагревают, испарения охлаждаются в трубке,
погруженной в лед, и чистый бензин понемногу стекает"
в пустую бочку Хиллкрест спросил о наших соображениях
на этот счет Я ответил: помочь не можем даже советом.
В тот момент я думал только о том, что теперь уже ничто
не спасет нас.

Трактор ревел, дребезжал и раскачивался. Мы двига-
тис ь на юго запад Темнеющее небо медленно покрывали
облака слепая ярость и холодное безразличие овладели
мной Появилось предчувствие несчастья и обреченности.
Хугя как врач я знал, что все это — результат психологи-
геской реакции на холод, усталость, бессонницу и голод.
Та и удар по голове сильно ослабил меня. Но все же
я никак не мог избавиться от своего предчувствия.

Люди доверили мне свою судьбу, а я бессилен защитить
их Должен признаться, теперь я прежде всего думал
<> Маогарет Росс

Преступники, однако, не торопились действовать, хотя
и могли нанести удар в любое время. Видимо, потому, что
трактор двигался в нужном направлении.
Я до сих пор не имел представления, кто же они эти
двое. В сотый раз пытался выудить из глубин памяти гс^
единственный факт, то единственное слово, которое укажем
мне решение. Но ничего отыскать так и не мог

Из десяти пассажиров уже шестеро внушали мне abc<
лютную уверенность. Маргарет Росс и Мари Ле Гард
Против миссис Дэнсби-Грегг и Елены единственной уликой
было отсутствие доказательства их невиновности, но это
и не требовалось. Сенаторы США — как показали недавние
скандальные процессы о взяточничестве и продажности
обладают алчностью, свойственной им в большей степени,
чем остальным людям. Но. даже учитывая этот порок
думать о том, что сенатор может своими руками у ничто
жить стольких человек,— занятие бессмысленное Относи
тельно Малера я был убежден, что диабетчик не исключал
возможности оказаться преступником Ктс знает быть
может его-то я и искал... Но Малером я всерьез не
интересовался — слишком он хил и слаб I оразд< пач нее
тот, кто в любой момент может снова совершить убигк твс

Оставались только Загеро. Солли Левин Коразини и
преподобный Смолвуд. Последний вел себя vлишкoм
тественно, чтобы в нем сомневаться Все эти дни он не
выпускал Библии из рук. Существуют же пределы дс
которых может дойти любой самозванец, пытаясь убеди п
остальных, что он именно тот за кого себя выдает

Были причины подозревать Коразини Он знал тиык м
мало для специалиста по тракторостроению Нс «с итроен»
и универсальные тракторы разделяли четверть века, и на
этом основании можно было справедливо утверждать чт
в устройстве между ними — пропасть. Коразини единит
венного, я застал на ногах, открыв дверь салона самолета
Именно он на станции так подробно расспрашивал о группе
Хиллкреста. Как я выяснил, именно он помогал Джекстроу
и Загеро носить горючее из туннеля Он вполне мог всы
пать сахар в бензин. К тому же я уверен, что он безжалос
тен. Однако в его оправдание говорила забинтованная рука
поврежденная при отчаянной попытке спасти рацию

Скорее стоило подозревать Загеро а вместе ним
и Солли Левина. Загеро справлялся у Маргарет Рос
о времени ужина в самолете. Факт не в его пользу С олли
Левин находился ближе всех к рации и вполне мог сдви
нуть распорки столика. Второй факт не в его пользу Загерс
был одним из тех, кто носил горючее А самое г тавное
уж очень он не похож на боксера Так же как Солли
Левин на менеджера. И еще. на Загеро косвенно падала
тень потому, что только Коразини ни разу не покинул
воего места в самолете Об этом упоминала Маргарет
Росс Конечно, последнее не исключало Коразини из подо-
зреваемых Да и не стоило забывать, что у подозреваемого
имелся сообщник. Вот и выясняй’теперь— кто же этот
сообщник?

Тут у меня мелькнула холодная и страшная мысль:
а почему бы не предположить, что их больше двух?..
Почему не три?.. В самолете стреляли из двух пистолетов,
но это еще ни о чем не говорило. Почему бы Коразини,
Загеро и Левину не оказаться в сговоре?.. Несколько минут
я обдумывал это предположение. Уверенность в надвигаю-
щейся трагедии окончательно укрепилась во мне. Помимо
воли я стал убеждать себя, что именно эти трое в сговоре.
С такой вероятностью следовало считаться.

Около трех часов утра трактор, Следовавший вдоль
флажков, замедлил ход. Это Джекстроу переключил ско-
рое ть и направил «ситроен» вверх по склону. Пологое
предгорье вело к извилистому проходу, разделяющему Вин-
дебай Нунатаке надвое. Мы бы могли объехать Нунатаке,
но потеряли бы на этом день или два. А здесь был
jei ятимильный проход, тщательно к тому же отмеченный.
Ье< мысленно делать объезд.

Через два часа подъем стал заметно круче. Гусеницы
начали скользить и пробуксовывать. Перегрузили бензин
и имущество с саней на трактор. Это обеспечило лучшую
сцепляемость гусениц с поверхностью. Несмотря на приня-
тые меры, продвигались мы медленно, с трудом. Послед-
нюю милю перед выходом на дорогу преодолевали более
часа, ибо приходилось совершать подъем широким зигза-
гом В начале восьмого утра сделали остановку. Я решил
дождаться двух-трех коротких светлых часов в середине
дня С одной стороны тянулась глубокая пропасть. Она
шла на всем пути через хребет. Место не особенно ковар-
ное, но дорога трудная, довольно опасная.

Пока готовился завтрак, я осмотрел больных. Мороз
сейчас был меньше тридцати градусов по Фаренгейту, но
Мари Ле Гард выглядела скверно. Лицо ее покрылось
болячками и волдырями морозных ожогов. Она предельно
исхудала Когда-то сияющие ее глаза потускнели. Веки
покраснели. За десять последних часов она не произнесла
ни слова. Сидела и дрожала, уставившись вперед ничего не
видящим взором, если, конечно, не спала. Но чаще спала.
Теодор Малер выглядел получше. Мы сделали для диабети-
ка все возможное, но холод уже показал свою силу. Ноги
Малера были отморожены. Он сильно простудйлся, что
в Арктике редко случается. Тело покрылось фурункулами,
дышал он с трудом, распространяя вокруг неприятный
сладковатый запах ацетона. Он находился в* сознании, но
я знал, что в любой момент может наступить коллапс —
первая стадия комы больного диабетом.

В восемь часов Джекстроу и я отошли от трактора
и вновь связались с Хиллкрестом. У меня сердце екнуло,
когда я узнал, что за последние двенадцать часов вездеход
продвинулся всего на две мили. Температура в их районе
была ниже нашей на 30°. Нагревать на таком холоде
восьмигаллоновую бочку бензина почти невозможно, даже
применяя все имеющиеся средства: керосинки, паяльные
лампы и прочее. Снегоход за минуту съедал весь очищен-
ный бензин, который накапливался в полчаса. Больше
ничего хорошего мне не сообщили. Мы с Джекстроу молча
собрали аппаратуру и вернулись к трактору. Неизменная
эскимосская веселость значительно поуменыпилась у
Джекстроу. Он теперь совсем редко говорил и еще реже
улыбался. У меня же последняя надежда окончательно
угасла.

Мы двинулись дальше в одиннадцать часов. Я сидел за
рулем. Остальные шли пешком, Мари Ле Гард и Малер,
накрытые ворохом одежды, лежали на санях. Трактор был
широк для такой дороги. Соскользни «ситроен» в пропасть,
надежды спастись для сидящих в фургоне не имелось бы.

Сначала дорога была легкой. Ширина не превышала
восьмидесяти футов, а часто была значительно больше.
Трактор шел довольно быстро. Я предупредил Хиллкреста,
что мы начали переход Виндебай-Нунатакс и поэтому
пропустим один сеанс радиосвязи. К полудню одолели уже
половину пути и вступили в самую узкую часть ущелья
Самую узкую и самую коварную. Здесь неожиданно по-
явился Коразини. Он бежал рядом с трактором и махал
мне рукой. Что-то, наверное, кричал, но за ревом двигателя
ничего слышно не было. Все шли за тракторным поездом,
широкий кузов закрывал зеркальце заднего обзора, и я,
разумеется, не знал, что случилось.

— Беда, док,— торопливо сказал он, едва затих двига-
тель,— человек упал в пропасть. Пойдемте. Быстрее.

— Кто? — вскочив с сиденья и забыв обо всем на
свете, крикнул я. Пистолет, как обычно, находился под
рукой в дверном кармане, так и остался там.— Как это
случилось?..

— Немецкая девушка поскользнулась и упала. Не знаю
как. мы бежали рядом, обогнули край дороги и приблизи-
лись к маленькой группе на краю пропасти. Ваш друг
прыгнул вслед за ней.

— Прыгнул вслед?! — Я знал, что пропасть эта без-
донна.— О, боже!

Отпихнув в сторону Брюстера и Левина, я заглянул
через край в синевато-зеленую глубину. Сразу захватило
ДУХ.

Стены, покрытые сверкающими кристаллами, обрыва-
лись отвесно. Ширина пропасти — семь-восемь футов. От-
даляясь в нижней части друг от друга, стены превращались
в пещеру, размер, которой трудно было представить. Прямо
подо мной, на глубине футов двадцати, стены соединялись
снежным мостом. Лед и снег образовали множество таких
мостов, пересекающих пропасть. На одном из них, плотно
прижавшись к стене, стоял Джекстроу, поддерживая пра-
вой рукой перепуганную насмерть Елену.

Осторожный человек не рискнул бы спуститься в про-
пасть без веревки, хорошо понимая, что нельзя доверять
такой ненадежной вещи, как снежный мост. Когда Елена
споткнулась и упала, когда, еще оглушенная, поднялась, то
могла бы свалиться с моста, не приди ей немедленно на
помощь Джекстроу. Он прыгнул вниз сразу вслед за ней, не
раздумывая ни секунды. А хватило бы у меня мужества
сделать то же самое?.. Не уверен.

- Все в порядке?— крикнул я.

— Кажется, я сломал руку,— ответил Джекстроу
обычным ровным голосом.— Пожалуйста, побыстрее, док-
тор Мейзон Мост ненадежен. Он оседает.

От нижней части свода, на котором они стояли, отвали-
вались куски льда и снега. Спокойный голос Джекстроу
взывал о помощи убедительней всяких криков.

Я растерялся: «Конец. Не успеем,.. Веревки... Но
Джекстроу не завяжет узел одной рукой. Не сможет это
сделать и девушка. Они беспомощны... Нужно кому-то
vn\CTHTbCH туда немедленно...»

Большой кусок льда оторвался от края моста и медлен-
но полетел вниз, в глубину. Исчез из вида, и через некото-
рое время мы услышали глухой удар о дно пропасти.
«Наверное, футов двести, не меньше...»

Я рванулся к тракторным саням. Между отвесной ска-
лой и пропастью было всего восемь-девять футов.

«Веревку смогут держать не более трех человек. Они не
смогут удержать и вытащить упавших: дорога скользкая,
упереться не во что... Лом!.. Забить в землю лом, привязать
к нему веревку,.. Но сколько времени потребуется на это?
Не успеем...

Нет гарантии, что лед выдержит, не треснет...»

Я искал выход, а снежный мост оседал йод стоящими
на нем. Они верили, что я спасу их!

«Трактор,— подумал я в отчаянии.— Может быть,
трактор?.. Он выдержит любой вес. Но нужно отцепить
сани, столкнуть их вниз и развернуться на этой узкой
дороге. Опасно, да к тому времени уже и поздно будет...»

Все эти мысли вихрем проносились в моей голове.

Ответ нашелся сам собой. Четыре большие доски торча-
ли из-под брезента, укрывающего сани. Господи, должно
быть, я и вправду сошел с ума, если сразу не подумал
о них! Я схватил моток нейлоновой веревки, вытащил одну
доску. Загеро уже взялся за другую. С досками и веревка-
ми побежали мы к месту катастрофы. Доска в одиннадцать
футов длины и три дюйма толщины весит около ста
фунтов, но в такие минуты появляется удивительная сила.
Я примчался, укрепил доску как раз над Джекстроу и
Еленой. Причем сделал все так быстро, словно в руках
у меня была легонькая полудюймовая рейка. Загеро поло-
жил еще одну доску рядом. Я стянул рукавицы и варежки,
сделал на конце веревки двойную петлю, просунул туда
ноги и зявязал узлом возле пояса. Крикнул, чтобы принес-
ли вторую веревку, прошел вдоль досок, привязал веревку
к середине и стравил конец ее примерно на двадцать футов.
Затем стал на руках осторожно спускаться в пропасть
и вскоре стоял рядом с Джекстроу и Еленой.

Снежный наст под ногами задрожал, едва я коснулся
его. Сверху спустилась вторая веревка. Я обвязал ее вокруг
талии Елены так крепко, что девушка охнула от боли.
Переделывать узел не было времени — не успел я затянуть
узел, как Елену стали поднимать.

Тут я совершил ошибку, вторую за этот день, но сразу
не понял это. Чтобы легче было вытаскивать Елену, я
нагнулся и приподнял ее. Когда же выпрямился, то почув-
ствовал, как оседает снег под ногами. Я выпустил Елену,—
она повисла в воздухе,— схватил Джекстроу за руку и
прыгнул на уцелевший кусок моста. Место, где мы только
что стояли, ухнуло вниз, в мрачную бездну. Обеими руками
я крепко-крепко держал Джекстроу. Тот застонал от боли,
и это заставило меня вспомнить о его поврежденной руке.
Сколько времени можно так продержаться?.. Этот кусок
моста тоже вот-вот рухнет. Однако каким-то чудом он все
еще держался.
Мы плотно прижались к ледяной стене пропасти. Не
двигаясь, затаив дыхание, стояли как изваяния. Сверху
раздался крик Елены: задели сломанную ключицу, когда
девушку перетаскивали через край. Но я даже не поглядел
туда — глаза мои были прикованы к Коразини, который
появился совсем близко от края пропасти с пистолетом
в руке.

Никогда я не испытывал такой досады, такого полного
отчаяния и такой горечи. Да и страха, если правду сказать.
Страха глубокого, словно эта пропасть... Вот чего больше
всего я и опасался все время. Мы с Джекстроу одновремен-
но оказались в беспомощном положении... Настал момент
решительных действий преступников. Страх не убавил во
мне ярости. Опять меня провели!

Снежные мосты навели Коразини на мысль подтолк-
нуть Елену Флеминг. Ясно теперь, это вовсе не несчастный
случай. Думаю, Коразини учел и вероятность падения
девушки в пропасть. Но стоило ли ему волноваться об
этом?..

У меня пересохло во рту, ладони вспотели, пальцы сами
собой сжались в кулаки, а сердце стучало в груди, как
паровой молот. «Как он собирается осуществить «coup de
grace»?»— думал я в отчаянии. Но к Коразини неожиданно
приблизился с вытянутыми вперед руками преподобный
Смолвуд. Что он говорил, я не мог слышать.

«Храбрый жест со стороны священника,— подумалось
мне,— но безнадежный и бесполезный».

Коразини переложил пистолет в левую руку и наотмашь
ударил мистера Смолвуда по лицу. Тот рухнул на лед,
а Коразини, угрожая пистолетом, стал делать какие-то
знаки остальным, направляясь к доскам, перекинутым че-
рез ущелье. Вот, оказывается, как он решил от нас изба-
виться! Действительно, стоит ли тратить две пули, если
можно просто спихнуть края досок?! Я прочно привязан
к ним веревкой. Доски обрушат остатки моста, и мы
с Джекстроу понесемся вместе к своей смерти в глубине
бездны...

Снять винчестер с плеча Джекстроу я не успею... Под-
прыгнуть и уцепиться за середину веревки?.. Тогда Корази-
ни труднее будет сбросить доски. А пока он станет всажи-
вать в меня пули, возможно, сзади нападет на него Загеро...
Я взмахнул руками, присел, готовясь к прыжку, и застыл
в этой позе. Разматываясь в воздухе, опустилась веревка
и ударила меня по плечу.
— Вы что, собираетесь там сидеть целый день? Подни-
майтесь-ка наверх...— улыбнулся сверху Коразини.

Вихрь мыслей и чувств взметнулся во мне. Через полто-
ры минуты мы с Джекстроу были на дороге, л в полной
безопасности. Я никак не мог поверить в это. Надежда
и разочарование, облегчение и убежденность — все смеша-
лось в душе. Похоже, что Коразини играет с нами в
кошКи-мышки... Однако ни одна мысль не задержалась
в голове дольше секунды. Я спасен — вот что главное.
Облегчение и радость заглушили все остальное. Меня
колотила нервная дрожь. Коразини наверняка заметил это.
Он шагнул вперед и протянул беретту рукояткой вперед.

— Вы несколько небрежно обращаетесь с оружием,
док. Я давно заметил, где вы его держите. В решительные
минуты это мне пригодилось.

— Но... но почему?..

— Потому что у меня чертовски хорошая работа, и
в Глазго меня ждет стул вице-президента компании,— ко-
ротко бросил он.— Мне доставит большое удовольствие
сидеть на этом стуле,— и пошел прочь.

Я прекрасно понимал, что он хотел подчеркнуть: мы ему
обязаны жизнью. Коразини, как и я, убежден, что все
подстроено. Не нужно обладать большим умом, чтобы
определить, кто этот человек — друг или враг...

Я сразу занялся Джекстроу. Если у него сломана рука,
все осложняется. Кое-что станет просто невозможно вы-
полнить. Я снял с него парку. Рука была неестественно
вывернута, но цела. Слава богу, вывих. Джекстроу не
проронил ни звука, лицо его не дрогнуло, когда я вправлял
кость в сустав. Широкая улыбка на побледневшем лице
появилась сразу после операции и была красноречивым
доказательством того, что он перенес.

Потом я подошел к Елене, уже сидевшей на санях.
Миссис Дэнсби-Грегг и Маргарет Росс успокаивали девуш-
ку. «Миссис Дэнсби-Грегг, наверное, впервые кого-нибудь
утешает»,— подумалось мне.

— Вы были на волосок от гибели, девушка,— обратил-
ся я к Елене.— Но все хорошо, что... Есть еще переломы,
а? — не слишком убедительно пошутил я.

— Нет, доктор Мейзон.— Она судорожно вздохнула.—
Не знаю, как благодарить вас и мистера Нильсена.

— И не пытайтесь. Лучше вспомните, кто вас пихнул?

— Что?..— Она взглянула мне прямо в глаза.
— Вы слышали, Елена. Отвечайте. Кто это сделал?

— Да, я... меня толкнули,— сказала она неохотно,—' но
получилось это случайно, я уверена.

—; Кто? — настаивал я.

—• Это я сделал,— признался Солли, нервно сжимая
руки.—' Девушка сказала правду, док, это получилось слу-
чайно. Я споткнулся. Кто-то ударил меня по ноге и...

— Кто же это ударил вас по ноге?..— с явным недове-
рием спросил я и усмехнулся.

— Как вы думаете, для чего мне надо было это де-
лать? — Солли не стал отвечать на вопрос.

— Это вот вы мне и расскажете потом,— сказал я

и пошел прочь.

. Он смотрел мне вслед. Но тут дорогу преградил Загеро.
Молча и грубо отодвинув его в сторону, я направился
к трактору. На санях сидел преподобный Смолвуд, прикры-
вая рукой разбитые губы. Коразини стоял рядом.

— Простите, преподобный отец,— извинялся Корази-

ни.— Очень и очень сожалею. Ни секунды не думал, что вы
один йз тех, но тогда нельзя было рисковать. Надеюсь, вы
понимаете меня, мистер Смолвуд?..

Преподобный Смолвуд понял Коразини. Как истинный
христианин, он простив своего обидчика. Однако я не стал

доедут

шт

зать их разговор. Нужно завершить переход через

Виндебай-Нунатакс с возможно меньшей потерей времени.
Желательно до темноты. Кое-что теперь прояснилось, и
кое-что нужно поскорее сделать. Однако заниматься этим
на краю проклятой пропасти не хотелось.

Переход закончился без происшествий. Еще длились

полуденные сумерки, когда мы оказались в начале длинно-
го, почти незаметного спуска, тянувшегося на тысячи
футов к ледовым скалам побережья Гренландии. Я остано-
вил трактор, перекинулся парой слов с Джекстроу, велел
Маргарет Росс разогреть немного тушенки для нашего
позднего обеда. Едва я успел осмотреть больных, как ко
мне подошла встревоженная Маргарет Росс.

— Банки, доктор Мейзон... Тушенка. Не могу оты-
скать ее.

—• Так... Значит, теперь мясо?.. Банки не могут уйти
далеко, Маргарет. Найдутся.— Впервые я назвал девушку
по имени, но мысли мои были заняты совсем другим.
Только когда губы ее тронула легкая улыбка, я сообразил,
что сказал. Если она рассердилась, то очень хорошо скрыла
это. Но сейчас мне было безразлично и это, хотя стоило бы
так ее назвать лишь ради ее улыбки. Улыбка преобразила
ее простое лицо. — Пойдемте, поищем вместе. Где они
могут оказаться, эти банки?..

Мы обыскали весь фургон, но так и не нашли. Этого
я ожидал. Джекстроу стоял рядом и понимающе смотрел
на меня. Я кивнул ему.

— Подойди сзади,— шепнул я.

Возле заднего борта трактора собрались все пассажиры.
Я занял такую позицию, чтобы все оказались на виду,
особенно Загеро и Левин.

— Итак, все слышали новость,— начал я.— Пропали
последние банки тушенки. Их украли. Пусть сознается тот,
кто это сделал, потому что я все равно отыщу их.

Полнейшую тишину нарушала только возня собак. Все
молчали, избегая глядеть друг на друга. Но вдруг все резко
обернулись на жесткий металлический щелчок. Это Джек-
строу передернул затвор карабина. Я увидел, как напряг-
лась спина и руки Загеро, когда тот сообразил, что дуло
направлено прямо ему в голову.

— Это не случайно, Загеро,— сурово произнес я, когда
боксер повернулся ко мне. В руке моей уже был писто-
лет.— Винчестер направлен куда следует. Принесите вашу
сумку.

Он смотрел на меня некоторое время, а потом обозвал
нецензурным словом.

— Принесите вашу сумку сюда,— повторил я, подни-
мая беретту.— Поверьте, Загеро, я могу застрелить вас так
же быстро, как и оставить в живых.

Он поверил. Принес сумку и бросил к моим ногам.

— Откройте,—. резко приказал я.

—- Она заперта.

— Отомкните.

Он взглянул на меня без всякого выражения. Порылся
в карманах. Наконец сказал:

— Не могу найти ключа.

— Иного ответа я и не ожидал. Джекстроу...— но сразу
передумал. Одного пистолета недостаточно для такого, как
Загеро. Я оглядел всю компанию и сделал выбор.— Мис-
тер Смолвуд, может быть, вы...

— Нет, увольте,—ответил он поспешно, все еще держа
носовой платок возле опухшего рта и горько улыбаясь.—
Я до сих пор не понимал, насколько я все-такн мирской
человек, доктор Мейзон. Может быть, мистер Коразини...

Я взглянул на дельца. Тот безразлично пожал плечами.
Ясно, почему он не ^проявляет особенного энтузиазма —
- догадывался ведь, что подозрение совсем недавно падало
на него в первую очередь. Но на тонкости сейчас обращать
внимание было неуместно. Я кивнул, Коразини подошел
к Загеро.

Он обыскал боксера тщательно, но ничего не нашел.
Через две минуты Коразини отступил на шаг и вопроси-
тельно взглянул на меня. Потом, подумав,— на Солли
Левина. Я опять кивнул, и делец снова принялся за поиски.
Через десяти секунд он вытащил связку ключей и поднес ее
кверху.

— Это подстроено,— заорал Левин.— Это ловушка!
У Коразини они, наверное, в руке были. Он подсунул мне
ключи... У меня не было ключей...

— Молчать! — жестко приказал я и взглянул на боксе-
ра с презрением.— Ваши, Загеро?

Тот молча кивнул.

— Ладно, Коразини,— сказал я,— посмотрим, что
отыщется в сумке.

Один из ключей подошел к мягкому кожаному саквоя-
жу. Коразини порылся под бельем, лежащим сверху, и
вытащил три банки тушенки.

— Благодарю,— произнес я.— Это рацион наших при-
ятелей на случай расставания с нами. И наш обед, мисс
Росс. Скажите, Загеро, как вы считаете, почему я не
пристрелил вас сразу?

— С самого начала, насколько известно мне, вы совер-
шаете только ошибки,— ответил Загеро медленно.— Но
эта, дружище, самая крупная из всех. Неужели вы считаете
меня таким набитым болваном, который разоблачит себя
подобным примитивным образом? Неужели вы думаете, что
я так беспредельно глуп, чтобы...

— Думаю, это именно то, что от меня ожидали,— уста-
ло оборвал я.— Но я набираюсь опыта. Я учусь. Еще одно,
Коразини, если не возражаете... Свяжите им ноги.

— Что вы собираетесь сделать? — натянуто спросил
Загеро.

* — Не волнуйтесь. Мы не лишим палача заработка.
С этой минуты вы и Левин полежите связанными на
тракторных санях. Под наблюдением винчестера Джекст-
роу... Вы что-то хотите сказать, мисс Ле Гард?

— А вы не ошибаетесь, Питер? — Это была первая
фраза, произнесенная ею за несколько последних часов, но
и это небольшое усилие утомило актрису.— Он совсем не
похож на преступника.— Ее голос хорошо передал выра-
жение ужаса и недоверия, запечатленные на многих лицах:
Загеро не щадил сил, завоевывая популярность.
— А кто-нибудь из присутствующих похож? — спросил
я.— Настоящие преступники никогда не похожи на пре-
ступников. ‘

Потом я объявил ей и всем другим о своих догадках.
Это их потрясло. Особенно история с бензином, которая
обнаружилась, когда Хиллкрест был в нескольких часах
езды от нас. Я умолк, увидев, что ни у кого не осталось
сомнений в вине Загеро.

Два часа мы благополучно двигались по спуску с Винде-
бай-Нунатаке. Наконец настало время остановить трактор
и сесть за рацию. Мы находились приблизительно в сотне
миль от побережья. Минут тридцать я пытался связаться
с базой в Аплавнике, но все безрезультатно. Да я и не
надеялся на успех, Там всего один радист. Вряд ли он
дежурит круглосуточно. Да и на волну он наверняка на-
строен другую.

Ровно в четыре я связался с Хиллкрестом. Теперь я уже
не переносил рацию в сторону от поезда. Я сидел прямо
возле задней стенки фургона, и каждое мое слово, каждый
ответ Хиллкреста все слышали отчетливо.

Конечно, я сразу сообщил, что наши «приятели» пойма-
ны. Тон сообщения при этом казался мне самому ровным
и безучастным, однако я был возбужден и счастлив, ибо
слишком много испытал. Усталость навалилась на меня.
Начиналась реакция на нервное напряжение последних
дней. А ведь я знал, что еще очень далеко до того момента,
когда мы «выйдем из леса». Откровенно говоря, последнее
событие меня странным образом выбило из колеи, потому
что я и сам успел проникнуться симпатией к Загеро.

А реакция Хиллкреста на мое сообщение была именно
такой, каковой ей и быть должно. Но когда я спросил его
о положении со снегоходом, радость в его голосе исчезла.
Они продвигались со скоростью черепахи. Еще ничего ему
не сообщили о секретности, созданной вокруг катастрофы.
С авианосца «Тритон» в Аплавник отправили десантную
баржу. Она придет туда завтра, выгрузит трактор, который
вышлют нам навстречу. Два самолета на лыжах и два
стратегических бомбардировщика продолжали поиски с .
воздуха, но так и не обнаружили нас. Наверное, в это время
мы пересекали Виндебай-Нунатакс... Хиллкрест все гово-
рил и говорил, а я уже не слушал ни слова, потому что
неожиданно вспомнил то, что следовало вспомнить значи-
тельно раньше.

«Подождите минутку. Тут кое-что следует обмозго-
вать»,— сказал я в микрофон, влез в фургон и стал трясти
Малера. К счастью, тот только спал. Не открой он глаза,
я бы уверенно сказал, что вот-вот наступит коллапс.

— Мистер Малер, вы служили в нефтяной компа-
нии? — торопливо спросил я.

— Да.— Он удивленно взглянул на меня.—«Сокони
Мобил Ойл Компани», Нью-Джерси.

— Кем вы там служили? — Он мог занимать сотню
должностей, в которых для нас не было никакого проку.

— Химиком в лаборатории. А что?..

Я все ему объяснил. Сообщил, как Хиллкрест дистилли-
рует бензин.

— Это то же самое, что, сидеть на пороховой бочке
с сигаретой в зубах,— мрачно сказал Малер.— Что?! Он
хочет запустить трактор на орбиту?! Достаточно крохотно-
го отверстия в бочке, которую он нагревает... К тому же
бензин испаряется в таких широких пределах — от тридца-
ти градусов Цельсия до двойной температуры кипения
воды. Им потребуется целый день, чтобы нацедить бензина
для зажигалки.

— В том-то и беда,— согласился я.— А могут они
ускорить очистку? Еще есть способ?..

— Можно вымыть бензин... Какого объема у них име-
ются бочки?

— Десятигаллоновые.

— Передайте им, чтобы отлили пару галлонов бензина
и долиди бы в бочку воды. Пусть хорошенько разболтают
смесь. Потом нужно оставить смесь в покое минут на
десять и можно спокойно сцеживать верхние семь галло-
нов. Получится бензин такой чистоты, как и прежде.
Разницы почти не будет.

— Так просто?! — воскликнул я, не веря своим ушам:
ведь Хиллкрест за полчаса добывал всего стакан очищенно-
го бензина...— Вы не ошибаетесь, мистер Малер?

— Все именно так, как я объяснил,— уверил он. Разго-
вор его совершенно обессилил, и слова произносились им
еле слышным хриплым шепотом.— Сахар не растворяется
в бензине, а лишь в том небольшом количестве воды,
которое в нем содержится. Однако этой воды совершенно
недостаточно, и поэтому сахар присутствует в бензине во
взвешенном состоянии. Но когда у вас много воды, она
опустится на дно и потянет за собой сахар.

— Я бы выдал вам Нобелевскую премию, мистер Ма-
лер, если бы это зависело от меня,— произнес я, под-
нимаясь.

— И еще вот что...— Он жалко улыбнулся.— Вашему
другу придется очень долго растапливать снег, чтобы полу-
чить воду для промывки бензина.— Он кивнул на трактор-
ные сани, видневшиеся сквозь щель в брезенте.— Мы везем
слишком много горючего. Почему бы не оставить одну из
бочек капитану Хиллкресту? Можно было это сделать
и прошлым вечером, когда вы услышали о неприятностях
с бензином.

Я долго глядел на него, а потом тяжело повернулся
к выходу.

— Я отвечу вам, почему, мистер Малер,— медленно
сказал я.— Потому что я самый большой кретин на свете.
Вот почему.

И я вышел, чтобы сообщить Хиллкресту о том, какой
я болван.

Глава 10

С 4 часов дня четверга до 6 часов вечера пятницы
*

Весь этот вечер и всю последующую ночь Джекстроу,
Коразини и я попеременно вели трактор. Двигатель рабо-
тал с перебоями. При выхлопе слышался какой-то особен-
ный звук, очень трудно стало переключать вторую скорость.
Но останавливаться мы не могли, просто не смели. Ско-
рость сейчас означала жизнь. Где-то после девяти вечера
у Малера наступил коллапс, перешедший вскоре в настоя-
щую диабетную кому. Я сделал все от меня зависящее, но
больной нуждался в постели, тепле, горячей жидкости,
возбуждающих средствах, сахаре, инъекциях. Мы же могли
предоставить несчастному диабетику только тряскую жест-
кую деревянную койку, которая вряд ли могла заменить
нужные средства. Требовалось внутривенное вливание, но
об этом приходилось только мечтать. Мадеру оставалось
жить два-три дня, не больше, а в наших неблагоприятных
условиях он мог умереть и гораздо скорее.

Мари Ле Гард ослабела настолько, что с большим
трудом могла проглотить ту мизерную порцию пищи, кото-
рая . выдавалась теперь больным. Она почти все время
находилась в забытьи, в тревожном и беспокойном сне.
Когда-то я видел ее на сцене и восхищался удивительным
жизнелюбием актрисы. Странно, что она сдала так быстро.
Видимо, ее жизнелюбие было на самом деле лишь проявле-
нием кипучей нервной натуры. Часто я напоминал себе, что
она просто пожилая женщина. Впрочем, об этом и не
стоило напоминать: достаточно было взглянуть на измож-
денное, морщинистое и дряхлое ее лицо.

Я беспокоился за жизнь своих пациентов, а Джекстроу
волновала погода. Несколько часов подряд наблюдалось
потепление. Ветер, отсутствовавший последние два дня,
завывал все громче и громче. Небо потемнело, покрылось
черными снеговыми тучами. Приближалась метель. После
полуночи скорость ветра возросла до пятнадцати миль.
Мела поземка.

Мне известно, чего опасался Джекстроу, хотя сам
я подобного еще не видывал. Но и я слышал не раз
о направленных ветрах Гренландии, похожих на страшные
«вилловоуз» Аляски. Большие массы воздуха, охлажденные
в сердце плато чрезвычайно низкой температурой, каковую
мы испытали последние сорок восемь часов, низвергают-
ся — другого слова не найдешь — с плато. Под воздействи-
ем своего веса холодные ветры согреваются трением о
поверхность, сжимаются, легко превращаясь в ураган гро-
мадной разрушительной силы.

По всем признакам именно такую бурю следовало ожи-
дать. Зверский мороз, потепление, стремительный ветер,
несущиеся по небу тучи, скрывшие звезды,— все это убеди-
тельные и грозные признаки. Ошибиться здесь нельзя, как
заявил Джекстроу. Справедливости ради нужно сказать,
что он ни разу не ошибся в предсказаниях гренландской
погоды. Если даже Джекстроу заволновался, значит, пора
волноваться и самым отчаянным оптимистам. И я действи-
тельно встревожился.

Мы торопились, выжимали из трактора все возможное.
К тому времени нам пришлось уже немного изменить
направление. Теперь «ситроен» двигался на юго-запад,
прямо к Аплавнику. Легкий уклон прибавлял скорость,
однако к четырем часам, когда мы были приблизительно
в шестидесяти милях от Аплавника, начались «заструги»,
сильно замедлявшие ход.

«Заструги»— равномерные волнообразные снежные на-
носы — настоящая беда для такой старой мащины, как
наш «ситроен». Напоминающие застывшие волны со ста-
ринной морской гравюры восемнадцатого века, с затвердев-
шими гребнями, но мягкие в основании, они позволяли
идти только с черепашьей скоростью. «Ситроен» и сани
переваливались с гребня на гребень, словно корабль в
бурном море. Фары то упирались в густую темноту неба, то
выхватывали бело-черные «заструги» впереди. Иногда
вдруг возникал кусок ровной поверхности, но это были
обычные снежные наносы. Приходилось включать первую
скорость, чтобы хоть как-то двигаться вперед.

Ближе к восьми часам утра Джекстроу остановил «сит-
роен». Едва затих рев двигателя, как в уши ворвался
мятежный стон ветра, несущего с собой стену ледяной
и снежной пыли. Джекстроу поставил трактор боком к
ветру, я выпрыгнул, чтобы натянуть треугольный кусок
брезента, прикрепленный к крыше кабины. Его мы цепляли
за гусеницы и привязывали к костылю, вбитому в лед перед
мотором. В фургоне не хватало места, чтобы поесть всем
сразу. Требовалось и для рации укрытие: в восемь — оче-
редной сеанс связи с Хиллкрестом. Загеро и Левин могли
на остановке отдохнуть. Они провели на санях всю ночь.
Джекстроу и я попеременно охраняли связанных. Темпера-
тура ночью была всего на несколько градусов ниже нуля,
связанных накрыли ворохом одежды, но для них эта ночь
стала кошмаром.

Завтрак приготовили с ходу. Теперь эта процедура
много времени не занимала. Однако у меня пропал аппетит,
да и не спал я уже почти трое суток, находясь в постоян-
ном физическом и умственном напряжении, сосредоточить-
ся я не мог — сил не оставалось. Большим усилием воли
я заставил себя заняться рацией, связаться с Хиллкрестом
и с базой в Аплавнике. Накануне Хиллкрест сообщил мне
нужную частоту.

С Хиллкрестом я связался удачно. Его мы слышали
отчетливо благодаря сточасовой батарее, усиливающей
прием, а он нас слышал плохо.

Все, кроме Малера, собрались вокруг меня. Далекий
голос согревал и давал надежду. Загеро с Левиным — оба
со связанными руками — находились всего в семи-восьми
футах от нас, на тракторных санях. Я устроился на бре-
зентовом стульчике и прислонился спиной к борту. Корази-
ни и Брюстер сидели на откидном борту. Брезент позади
них был задернут — мы не забывали беречь остатки тепла
в фургоне. Преподобный Смолвуд рядом со мной крутил
ручку генератора. Джекстроу расположился немного по-
одаль, как всегда начеку, с винчестером в руках.

«Слышу вас отчетливо,— сказал я Хиллкресту, держа
двумя руками микрофон и приблизив его ко рту, чтобы не
так мешало завывание ветра.— Как дела?»— и перевел
тумблер на прием.

«Прекрасно! — Голос был радостный, взволнованный.—
Передайте поздравление своему ученому. Все о’кей. Не-
семся как ракета и находимся уже возле Виндебай-Нуна-
такс. Надеюсь к середине дня пройти перевал».

Новости были отличные. Если повезет, снегоход наго-
нит нас уже сегодня вечером. Тогда появится не только
моральная поддержка, но и скоростная современная маши-
на. Мы будем спасены. Кроме того, Джекстроу и мне
просто необходимо выспаться... Хиллкрест продолжал го-
ворить, сдерживая волнение в голосе.

«Адмиралтейство, правительство или бог знает кто на-
конец-то признались. Братцы мои, вы сидите на динамите
и даже не подозреваете об этом. Ту штучку, которая
спрятана у вас, в любое время можно обменять на миллион
фунтов стерлингов или западноевропейских марок. Не уди-
вительно, что организовали такие широкие поиски. Авиано-
сец «Тритон» собирается лично заполучить ее...»

Я переключил тумблер, закричал в раздражении:

«Господи! О чем вы говорите? какая «штучка»? Перехо-
жу на прием».

«Простите. Сейчас поясню. С вами находится устройст-
во для управляемых ракет. Самого последнего образца.
Такое секретное, что о нем никто не знает, даже сами
изобретатели. Говорят, оно пока единственное в своем
роде. Гаррисон вез его в Великобританию продать военно-
му министерству...»— Голос Хиллкреста стал спокойнее
и ровнее. После паузы он продолжал медленно и вырази-
тельно.—«Заинтересованные в изобретении лица сделают
все. Все, вы слышите?.. Сделают все, чтобы вернуть это
устройство».

После еще одной, более длительной паузы, во время
которой Хиллкрест наверняка ожидал нашей реакции на
сообщение, снова послышался его голос. Я же просто не
нашелся, что сказать...

«Унать устройство очень легко, доктор Мейзон. Для
маскировки оно заключено в футляр портативного пласт-
массово-металлического корпуса транзистора довольно
крупных размеров, на кожаном ремешке. Найдите этот
приемник, доктор Мейзон, и вы сможете...»

Я не услышал конца фразы. Сидел, пытаясь с трудом
осмыслить, почему слова «портативный приемник» так ото-
звались* в мозгу. Оправданием мне могло быть только
чрезмерное переутомление. Загеро, как подброшенный пру-
жиной, вскочил, сшиб Джекстроу, и, несмотря на связан-
ные ноги, сделал огромный прыжок в сторону Коразини.
Тот пытался одной рукой что-то вытащить из-под одежды,
а другой оттолкнуться от борта, на котором сидел. Лицо его
изменилось до неузнаваемости, стало походить на маску из
кошмарного сна. Он смекнул, что не успеет вытащить
оружие, , и попытался увернуться. Но Загеро был похож на
снаряд. Теперь, только теперь я понял, что Загеро действи-
тельно боксер мирового класса. Поразительная подвиж-
ность была убедительным свидетельством этого, а его удар
правой рассеивал любые сомнения. Коразини ростом шести
футов с лишком и весил не менее двухсот фунтов. Да еще
несколько слоев одежды на нем. Но когда кулак Загеро со
страшной силой опустился на его грудь, прямо под сердце,
тот покачнулся и ударился головой о борт фургона. Мед-
ленно сполз на землю, глаза закатились. Никогда в жизни
не видел я такого удара. И не приведи боже увидать еще
раз.

Секунд пять никто не двигался. Все оцепенело молчали.
Скорбная песня ветра зазвучала* траурно и неестественно
громко. Я первым нарушил тишину.	>

— Коразини! — сказал я, еще продолжая сидеть на
брезентовом стуле.— Коразини!..— Голос мой был не гром-
че шепота, но Загеро услышал.

— Конечно, Коразини,— спокойно сказал боксер.—
Кто же еще? — Нагнулся, пошарил под одеждой лежавше-
го без сознания Коразини и вытащил пистолет.— Возьмите
себе, док. Не только потому, что я не доверяю нашему
«приятелю», а по той причине, что главный обвинитель, или
окружной прокурор, или как вы там их называете в Англии,
наверняка установит, что нарезка ствола совпадает со
следом некоторых пуль.

Загеро бросил мне пистолет, я механически поймал
оружие, на стволе которого был прикреплен небольшой
цилиндр. Глушитель... Никогда раньше такого приспособ-
ления я не видел. Никогда раньше не попадался мне
и такой тип пистолета. Все это мне не понравилось.

«Лучше будет,— решил я,— пришедшего в сознание
Коразини встретить с оружием в руках».

Джекстроу уже направил на него винчестер. Положив
пистолет на землю, я вытащил свою беретту.

— Вы были готовы к этому.— У меня никак не укла-
дывалось происходящее в голове.— Вы ждали случая. Но
как...

— Хотите, чтобы я вычертил схему, док? — В голосе
Загеро не слышалось оскорбленного самолюбия, а только
бесконечная усталость.— Я-то знал, что преступник не я.
Знал, что это не Солли. Значит, только Коразини...

— Теперь понимаю. Им мог оказаться только Корази-
ни,— машинально повторил я, особенно не вникая в смысл
слов. Я запутался окончательно. Наверное, то же происхо-
дило в голове Коразини после удара Загеро. Сейчас он, как
пьяный, пытался сесть, а у меня где-то совсем глубоко
в мозгу уже раздавался звонок опасности. Настойчиво,
тревожно звонил, и я невольно стал подниматься.— Так.
Но их было двое. Но их было двое! У Коразини есть
сообщник...— Едва я успел это сказать, как получил тяже-
лый удар по руке и выронил беретту; что-то маленькое
и твердое уперлось в мою шею.

— Не двигаться, доктор Мейзон.— Невероятно ровный
и сильный голос, который я уже не раз слышал раньше,
принадлежал преподобному Джозефу Смолвуду.— Никому
не двигаться. Нильсен, бросьте карабин, живо! Малейшее
движение — и я разнесу доктору Мейзону голову.

Я не шевелился. Человек с таким голосом шутить не
будет. Интонации, в которых звенел металл, подтверждали,
что для преподобного отца человеческая жизнь — ничто.

— Прекрасно,— тахо произнес Коразини, поднимаясь
на ноги. Смолвуд не проявил никакого интереса к своему
сообщнику.— Прекрасно,— тихо повторил Коразини, с
ловкостью поймав брошенный Смолвудом пистолет.— Ни-
когда не думал, что человек со связанными ногами может
оказаться таким подвижным. Но в другой раз меня на это
не возьмешь. Всех наружу, а?

— Всех наружу,— кивнул Смолвуд.

Несомненно, он был главным. А ведь пару минут назад
подобное показалось бы до смешного невозможным. Но

отныне невозможное не существовало, наступало лишь
неизбежное.— Вниз. Все!..— приказал Коразини, отбрасы-
вая брезент и не выпуская пистолета из рук.— Быстро!

— Малер не может двигаться. Он не может спуститься
вниз,— запротестовал я.— У него кома. Он...

— Замолчать! — оборвал меня Коразини.— Ладно?..

Загеро, вытащите старикашку сюда.

— Его нельзя трогать,— закричал я,— это для него
вредно...— и застонал от боли: Смолвуд с силой опустил

пистолет на мою голову.

Я упал на четвереньки в снег. Некоторое время так
и стоял, тряся головой, стараясь избавиться от боли и

головокружения.

— Коразини велел молчать. Учитесь слушаться, если
вам приказывают,— равнодушно сказал Смолвуд. Он подо-
ждал, когда все вылезут из фургона. Потом жестом прика-
зал выстроиться в линейку. Пастор и Коразини стояли
спиной к брезенту. Мы — поодаль. Падал снег, мешая
видеть. По экономии движений, по уверенности в действи-
ях в них угадывались люди опытные, давным-давно взве-
сившие все «за» и «против», не боящиеся никаких сложнос-
тей. Смолвуд сделал мне знак:— Вы не закончили сеанс
связи, доктор Мейзон. Заканчивайте. Ваш друг Хиллкрест,
наверное, гадает, что бы могло случиться.— Пистолет пас-
тора был от меня на расстоянии дюйма.— Ради вас же
самих, не делайте ничего, что вызовет подозрения. Не
умничайте.

Пришлось подчиниться. Я был краток. Извинился за
прерванный разговор, сославшись на болезнь Малера. Ска-
зал, что ценою собственной жизни буду охранять это
ракетное устройство, и пояснил, что долго не могу разгова-
ривать, так как надо торопиться в Аплавник.

— Заканчивайте,— тихо приказал Смолвуд. Я кивнул.

«Все, капитан Хиллкрест. В полдень свяжусь с вами
снова. Заканчиваю. Первое мая. Первое,мая».

Выключил рацию и равнодушно отвернулся, но Смолвуд
схватил меня за плечо и резко повернул к себе. Для такого
внешне худощавого человека пастор оказался феноменаль-
но сильным. Я охнул. Дуло пистолета ткнулось мне в
живот.

«Первое мая», доктор Мейзон? — вкрадчиво спросил
он.— Что такое «Первое мая»?

— Наши позывные, конечно,— раздраженно ответил я.
— Ваши позывные ГФК.

— Когда мы вызываем кого-то, то это ГФК. Когда
заканчиваем связь, то это «Первое мая».

— Лжете.— Как я мог считать, что у него кроткое,
невыразительное и бесцветное лицо?! Рот вытянулся в
жесткую тонкую линию. Ровные брови над немигающими
мраморными глазами светло-голубого цвета выражали са-
мою беспощадность.— Вы лжете,— повторил он.

— Нет, не лгу,— зло сказал я.

— Считаю до пяти и стреляю.— Не спуская глаз, он
еще сильнее надавил пистолетом.— Раз... два... три...

— Я вам объясню...— крикнула Маргарет Росс.—«Пер-
вое мая»— это международный сигнал бедствия. То же
самое, что СОС... Я вынуждена была сказать, доктор Мей-
зон. Должна была.— Ее голос дрожал.— Ведь он вас
убил бы.

— Конечно,— согласился Смолвуд совершенно равно-
душно: ни гнева, ни беспокойства не отразилось в его
голосе.— Следовало бы сделать это сейчас... Но мужест-
во — одно из немногих качеств, которые мне нравятся... Вы
храбрый человек, доктор Мейзон. Ваше мужество прекрас-
но соответствует вашей... ну... проницательности, что ли...

— Вы не уйдете с этого плато, Смолвуд,— твердо ска-
зал я.— Десятки кораблей и самолетов ищут вас, сотни
людей. Они вас схватят и повесят за тех пятерых, убитых
вами.

— Сначала нужно схватить,— улыбнулся он леденя-
щей кровь улыбкой. Теперь пастор снял очки, и стало
видно, что улыбка не затрагивала его глаза, оставляла их
холодными, как цветное стекло в церковных витражах, за
которыми не видно солнца.— Ладно, Коразини, принимай-
ся за наш ящик. Доктор Мейзон, принесите из кабины
карты.

— Минуточку, может быть, вы потрудитесь объяснить...

— Объяснять буду детям,— произнес пастор категори-
чески, но без всяких эмоций.— Я спешу, доктор Мейзон.
Принесите карту.

Я пошел за картой, а когда вернулся, Коразини уже
сидел на передке саней с чемоданчиком, который оказался
элементарным портативным передатчиком. Чемоданчик
принадлежал Смолвуду.

Коразини открыл замки, вытащил Библию, накидку
и капюшон, отбросил их в сторону. Осторожно вынул
металлический ящик; как две. капли воды похожий на
магнитофон. И правда, когда он осветил его фонариком,
я прочел отчетливо слово «грюндиг». Однако скоро мне
стало понятно, что такого магнитофона я не видывал.

Коразини снял катушки, забросил их в снег. Они пока-
тились, я лента раскручивалась длинной спиралью. Я бы не
удивился, окажись лента с самой настоящей записью...
Возможно, с органной музыкой Баха, так подходящей
к церковному облику Смолвуда...

Мы молча наблюдали, как Коразини отвинчивает и
снимает верхнюю часть магнитофона. На крышке с внут-
ренней стороны имелись пружинные зажимы — прекрас-
ный тайник для пары пистолетов. Под верхней крышкой
«магнитофона» оказались ручки настройки и шкала с деле-
ниями. Коразини выдвинул телескопическую антенну,
надел наушники, что-то переключил, чем-то щелкнул и стал
вращать ручку настройки, одновременно следя за зеленым
глазком, совсем таким, как в магнитофонах и больших
радиоприемниках. Слабо, но отчетливо донесся из наушни-
ков тонкий свист, ровный, изменяющийся по силе и тону.
Когда свист достиг максимальной высоты, Коразини све-
рился с показаниями вделанного в прибор крошечного
спиртового компаса, дюйма три в диаметре, снял наушники
и с удовольствием повернулся к Смолвуду.

— Четкий сигнал,— объявил он.— Но нужно учиты-
вать отклонение стрелки. Сани и трактор металлические.
Вернусь через две минуты. Ваш фонарик, доктор Мейзон,
будьте любезны.

Он отошел ярдов на полсотню, захватив прибор, очень
скоро вернулся, сверился с небольшой таблицей, сделал
поправку и улыбнулся Смолвуду.

— Это они, не сомневаюсь. Отличный сигнал. Курс
двести шестьдесят восемь.

— Хорошо.— Если Смолвуд и был удовлетворен извес-
тием, то это никак не отразилось на его худом, словно
окаменевшем лице.	'

Спокойствие, самоуверенность, предусмотрительность,
прекрасная организованность и подготовленность наводили
страх. Теперь я стал чуточку больше понимать этих людей.
Конечно, непостижимо, чтобы они, заброшенные в пустын-
ное и безжизненное место, остались без средств связи.
И вот мы увидели в действии батарейный радиопеленгатор.
Даже мне, не обладающему опытом в подобных делах,
было понятно: Коразини ловил радиомаяк. Скорее всего
с какого-то судна, находящегося в море. С траулера или
с другой рыболовецкой посудины, не вызывающей подозре-
ний. Мне захотелось получить полное подтверждение сво-
им догадкам.

— Вы не учитываете, какое осиное гнездо потревожи-
ли. Пролив Дэвиса, да и все побережье Гренландии кишат
кораблями и самолетами. Самолеты-разведчики с авианос-
ца «Тритон» не пропустят ни одного судна больше ялика.
Траулерам не пробраться сквозь такой заслон больше чем
на пять миль.

— А им и не надо этого делать.— Смысл слов Корази-
ни подтверждал мою догадку о траулерах.— Вы ничего не
слышали о таких малоизвестных предметах, как подводные
лодки? Поблизости как раз одна находится.

— И все же вы не...

— Замолчите,— холодно сказал Смолвуд и повернулся
к Коразини.— Значит, двести шестьдесят восемь... Более-
менее прямо к западу. Расстояние?

Коразини пожал плечами.

— Мы это скоро узнаем. Обозначьте на карте наше
точное местоположение, доктор Мейзон.— Смолвуд сделал
мне знак.
— Идите к черту,— коротко ответил я.

— Иного и не ожидал. Но я не слепой. При всех
неуклюжих попытках скрыть явную симпатию к этой моло-
дой девушке вам это не удалось.— Я бросил взгляд на
Маргарет Росс, и ее бледные щеки тронул румянец. Я от-
вернулся, а Смолвуд продолжал:— Сейчас я буду стрелять
в мисс Росс.	й

Я знал, что он поступит так и глазом не моргнет.
Подошел я к развернутой карте, крестиком отметил наше
местоположение. Пастор попросил то же самое сделать
Джекстроу и сравнил обе карты.

— Совпадают,— кивнул он.— К счастью для вас...—
Некоторое время он изучал карту, затем взглянул на
Коразини.— Несомненно, это Кангалакфиорд, у самого
подножия ледника Кангалак. Приблизительно...

— Кангалакфиорд...— перебил я пастора с горечью,—
какого черта вы с самого начала не приземлились там?
Тогда не было бы всего этого кошмара.

— Командир корабля заслужил пулю за это,— ответил
Смолвуд с ледяной улыбкой.— Я ему приказал посадить
самоле!* на побережье, немного севернее фиорда, где на-
ши... эээ... друзья приготовили на льду посадочную трех-
мильную полосу, абсолютно плоскую, не уступающую луч-
шим аэродромам Европы и Америки. Только перед самой
катастрофой, взглянув на альтиметр, я понял, что нас
обманули.— Он нетерпеливо взмахнул рукой и повернулся
к Коразини.— Мы зря теряем время. Примерно шестьдесят
миль осталось, верно?

— Да, что-то около этого,— ответил Коразини, взгля-
нув на карту.

— Тогда в путь.

— И оставите нас здесь умирать?! — возмутился я.

— Ваша судьба меня больше не интересует,— равно-
душно ответил Смолвуд. Прошло всего несколько минут,
а уже трудно было представить Смолвуда кротким священ-
ником.— Вдруг вы будете так глупы, что, воспользовавшись
темнотой, побежите за нами, да еще устроите засаду
и попытаетесь схватить... Вдруг вам это удастся, несмотря
на мороз... Это нужно учитывать. Поэтому мы лишим вас
возможности передвигаться. Временно, конечно.

— Или навсегда,— эхом отозвался Загеро.

— Только дураки убивают просто так, без надобности.
К счастью для вас, в мои планы не входит разделаться
с вами. Коразини, принеси веревку с саней. Свяжешь всем
ноги. Им потребуется не меньше., часа на развязывание
402
узлов окоченевшими руками. А мы к тому времени будем
уже далеко.— Он взмахнул пистолетом.— Всем сесть на
землю!

Мы сели на снег и не спускали глаз с Коразини,
успевшего принести веревки. Тот взглянул на Смолвуда.
Пастор кивнул в мою сторону.

— Доктору Мейзону первому.

Коразини отдал пистолет Смолвуду. Они не делали
ошибок.

Учитывали самую слабую возможность кого-то из нас
овладеть пистолетом. Коразини направился ко мне, опус-
тился на колени и трижды обмотал ноги веревкой. В этот
миг мне открылась страшная правда. Я ощутил ее как
физический удар, отпихнул Коразини и вскочил.

— Нет! — хрипло крикнул я.— Клянусь богом, Смол-
вуд, вы меня не свяжете.

— Садитесь, Мейзон! — раздался жесткий, как удар
кнута, голос.

Света из кабины трактора хватало, чтобы увидеть, как
пастор направил пистолет мне в переносицу. Но теперь мне
было все равно.

— Джекстроу! — закричал я.— Загеро, Левин, Брюс-
тер! Вставайте, если хотите жить. У него один пистолет
в руках. Если станет стрелять, кидайтесь вперед и хватайте
его. Он не сможет убить всех сразу. Маргарет, Елена,
миссис Дэнсби-Грегг, при первом выстреле бегите в тем-
ноту.

— Вы что, спятили, док? — ошеломленно сказал Заге-
ро, но встал на ноги и пригнулся как большая кошка,
готовый мгновенно броситься на Смолвуда.— Хотите, что-
бы нас перестреляли?..

— Этого я и не хочу! — По спине и шее у меня
побежали мурашки. И вовсе не от арктического холода.
Ноги дрожали.— Они свяжут нас и оставят здесь... Как бы
не так, черт побери! Почему он нам рассказал о траулере,
пеленге и подводной лодке? Я вам скажу, почему. Он
ничем не рисковал, потому что решил ни одного не оста-
вить h живых.— Слова из меня, как из пулемета: я отчаян-
но пытался убедить других, пока не поздно, и не спускал
глаз с пистолета Смолвуда.

— Но...

— Никаких «но»,— перебил я.— Смолвуду известно,
что сегодня днем сюда подойдет Хиллкрест. Если мы
останемся в живых, то сообщим курс, скорость, примерное
положение и место назначения. Через час ледник Кангалак
перекроют, через час бомбардировщики с «Тритона» сметут
все с поверхности ледника. Связать нас!.. Конечно. А по-
том перестрелять в свое удовольствие. А мы будем прыгать
по льду, как птицы с перебитыми крыльями.

Я убедил всех сразу... Смолвуд немного опустил писто-
лет, словно раздумывая над моими словами.

— Я вас недооценивал, доктор Мейзон,— тихо и без-
злобно сказал пастор.— Но вы все равно умрете.

— Раньше или позже, какая разница? — спросил я
с иронией, а Смолвуд кивнул, соглашаясь. Он уже обдумы-
вал, как поступить с нами теперь.

— Вы... вы бесчеловечное чудовище! — завизжал сена-
тор от страха.— Вы собираетесь расправиться с нами, как
мясник. Вы... вы...— он не мог произнести ни слова, но
потом прошептал:—Вы безумец, Смолвуд, вы сумасшед-
ший...

— Никакой он не сумасшедший,— спокойно возразил
Загеро.— Обыкновенный преступник. Хотя иногда трудно
провести границу между тем и другим... Ну, как, Смолвуд,
придумали следующий остроумный ход? — обратился бок-
сер к пастору.

— Да. Доктор Мейзон верно заметил, мы не можем
разделаться с вами за пару секунд. Один или даже несколь-
ко сумеют скрыться.— Он кивнул на тракторные сани
и поднял воротник повыше, пряча лицо от снега и колючего
ветра.— Считаю, вам лучше еще немного проехаться вмес-
те с нами.

И мы ехали вместе еще целых тридцать долгих миль.
Самых долгих в моей жизни. Ехали девять часов, которым,
казалось, нет конца. Сравнительно небольшое расстояние
потребовало изрядного количества времени. Частично из-за
«застругов», отчасти из-за больших снежных сугробов,
а главным образом — из-за погоды, быстро ухудшавшейся.
Ветер усилился до тридцатй миль в час. Стена летящих
льдинок слепила, затрудняла дыхание. Водителю в такой
ветер приходилось несладко, хотя ветер дул попутный. Для
всех условия были невыносимыми. Никто из нас не вынес
бы этого пути при таком морозе, как в прошедшие сутки.
Один только Смолвуд чувствовал себя хорошо и не замечал
непогоды.

Если бы Смолвуд и Коразини поочередно вели трактор,
причем один из них выверял по компасу курс и находился
в санях, то появилась бы возможность, хотя малая, вы-
рваться из плена. Но Смолвуд не из тех, кто предоставит
нам такую возможность... Трактор вел только Коразини.
Наушники радиопеленгатора заменяли ему компас. Смол-
вуд сидел у заднего борта фургона. Пистолет его неизменно
был направлен на нас, а мы расположились кое-как на
тракторных санях в десяти футах от пастора. Снегопад
усилился. Смолвуд приказал остановить трактор, укрепил
небольшой прожектор и направил на нас. Теперь мы даже
не видели, чем он занимается. А перед ним мы все были
как на ладони. Чтобы застраховаться от возможных попы-
ток побега, он приказал Маргарет и Елене перебраться
в фургон и связал им руки.

На сиденьях осталось восемь человек. Больные лежали
посредине. Цосле такой реорганизации мы тронулись в
путь, тут, натянув на себя брезент, Джекстроу наклонился
ко мне и похлопал по плечу.

— Бумажник Коразини,— тихо сообщил он, хотя кри-
чи здесь во весь голос, все равно за ревом двигателя
и свистом ветра Смолвуд вряд ли чего услышит.— Выпал
из кармана, когда Загеро сбил его с ног. Я сел на него,
когда Смолвуд хотел связать нас, а потом взял на всякий
случай.

Стащив рукавицы, я исследовал содержимое бумажни-
ка. Джекстроу держал фонарик, тщательно маскируя луч
света. Смолвуд ничего не увидел. Это было еще до того, как
преподобный включил прожектор.

Бумажник показывал, с какой тщательностью до садоых
незначительных мелочей подготовили они себе фальшивые,
но весьма веские доказательства. Конечно, Коразини — это
не настоящее имя, но на сафьяновом бумажнике ручной
работы вытеснены инициалы «Н. К.», а внутри лежали
визитные карточки с именем «Николас Коразини», с адре-
сом главной дирекции филиала Глобальной тракторной
компании в Индиане, а также чеки, подписанные Н.-Р.
Коразини. Все это убедило бы кого угодно.

В одном из отделений бумажника обнаружилась похи-
щенная у меня газетная вырезка. Я медленно прочел ее
вслух, снова подосадовав на себя.

Коротко сообщалось в ней о катастрофе в Элизабет,
Нью-Джерси, когда поезд сошел с рельс, упал в пролет
моста через Ньюарк-бей. Репортер не вдавался в подроб-
ности, а отметил лишь, что «из достоверных источников»
известно о присутствии среди пассажиров человека, везше-
го материалы к «сверхсекретному устройству для управляе-
мых ракет».

В заметке не говорилось, исчезло ли это устройство,
даже не намекалось на параллель между присутствием
в поезде этого устройства и причинами крушения. Я закон-
чил читать. Наступило молчание. Все размышляли об од-
ном и том же. Наконец Джекстроу нарушил тишину и
сказал будничным голосом:

— Ну вот, теперь мы знаем, почему на вас совершили
нападение.

— Совершили нападение? — спросил Загеро удивлен-
но.— Что вы хотите этим...

— Прошлой ночью,— перебил я его.— Когда я говорил
вам, что налетел на фонарный столб.— И я рассказал, как
нашел заметку и как потерял ее.

— А что изменилось бы, прочти вы ее раньше? — спро-
сил Загеро.— Я хочу сказать...

— Как что изменилось?! — хрипло, почти воскликнул
я. Но злился я только на себя самого, на свою собственную
глупость.— Заметку я обнаружил у человека, погибшего
при странной катастрофе, а в ней также рассказывается
о загадочной катастрофе. Даже меня это навело бы на
размышления. Когда я услышал от Хиллкреста о секрет-
ности, связанной с катастрофой пассажирского лайнера, то
сразу стал приглядываться к вещам, на которые раньше
совсем не обращал внимания. Знай я содержимое заметки,
перерыл бы все, что превосходит по размерам спичечный
коробок. Весь багаж пассажиров. А на радиоприемник
и магнитофон тем более обратил бы внимание. Смолвуд это
понимал...

. — Вы не обязаны были все знать,— успокоил меня
Солли Левин.— Это не ваша вина.

— Нет, это только моя вина,— устало ответил я.— Во
всем виноват я. Даже не знаю, как мне искупить вину.
Перед вами первым, Загеро. И перед вами тоже, Солли
Левин. За то, что связал вас...

— Забудем об этом,— оборвал меня Загеро довольно
дружелюбно.— Мы тоже хороши. Все мы! Факты, имеющие
значение, были доступны нам в такой же мере, как и вам.
А мы использовали их не самым лучшим образом, если
только вообще обратили на них внимание.— В узком луче
фонарика я увидел, как он сокрушенно качает головой.—
Как просто теперь понять, почему мы приземлились в
самом сердце снежной пустыни. Капитан знал, что делает.
Он посадил самолет в безлюдном месте, чтобы Смолвуд не
мог добраться до побережья.

— Но пилот не подозревал, что я ожидаю вас, что
любезно предоставлю возможность Смолвуду выпутаться
из переделки,— с горечью возразил я и тоже покачал
406
головой.— Теперь ясно: Коразини не поранил руку, спасая
рацию, а, наоборот, подтолкнул ее, когда выбил подпорки
у столика. Он специально проиграл, подбрасывая монету,
и лег спать на полу, чтобы задушить второго офицера!

 — Это можно назвать удачным проигрышем,— хмуро
заметил Загеро.и криво усмехнулся.— Хотелось бы знать,
что бормотал Смолвуд вместо молитвы, когда мы хоронили
второго Офицера. Если бы мы стояли поближе, могли
услышать...

— Я тоже не слышал,— кивнул я, соглашаясь.—
И еще я не обратил серьезного внимания на ваше предло-
жение похоронить погагбших. Будь вы виновны, никогда не
предложили бы этого, ибо тогда, несомненно, открылись
подлинные причины их гибели...

— Вы не обратили внимания...— с чувством произнес
Загеро.— А я? Я сказал это, а потом и не вспомнил ни
разу.— Он фыркнул.— Ну и зол я сейчас на себя! Я знал
о том, что вам неизвестно. Там, на дороге, Коразини
специально дал затрещину своему приятелю Смолвуду,
чтобы тень подозрения пала на меня. Но мне показалось
тогда, что смешно даже говорить вам об этом...— Настало
молчание. Мы прислушивались к ритмическим звукам вы-
хлопов двигателя, к порывистому ветру. Потом заговорил
Солли Левин.

— Самолет... Пожар... Для чего это им понадобилось?..

— В баках было громадное количество отличного высо-
кооктанового горючего. Его хватило бы для снегохода
Хиллкреста не только на двести миль,— объяснил я.— Ес-
ли бы баки Хиллкреста оказались пустыми по возвращении
на базу, если бы он сразу обнаружил, что испорчен запас
бензина, то потребовалось бы немного времени, чтобы
перелить бензин из самолетных баков. Потому и устроен
был пожар.

На этот раз молчание затянулось очень надолго. Но вот
Загеро откашлялся.

— Коли мы занимаемся здесь выяснением различных
причин, думаю, пора и нам раскрыть одну тайну.— Голос
Загеро звучал смущенно.— Хочу объявить скверное пове-
дение некоего субъекта, сидящего слева от вас и носящего
имя Солли 'Левин. У нас имелось время поговорить об
этом, когда мы целую ночь провели связанными на са-
нях, *и...

— Ближе к делу,— нетерпеливо перебил я его.

— Простите.— Он склонился к Солли Левину.— Хо-
чешь, чтобы я представил тебя по всей форме, папочка?
Я вытаращил глаза, хотя в темноте немногое мог
увидеть.

— Я слышал, вы...

— Правильно, док.— Загеро тихонько рассмеялся.—
Именно папочка. Мой старик. Мой родитель. Во всяком
случае, числился таковым в моем свидетельстве о рожде-
нии. Да и во всем остальном...— Боксер получал явное
удовольствие от своих слов.— Может подтвердить сам...

— Сущая правда, доктор Мейзон,— улыбнулся Солли
Левин. Грубый акцент жителя Бауэри сейчас совершенно
исчез из его речи и получился улучшенный вариант про-
тяжных литературных интонаций Загеро.— Изложу все
коротко. Я был управляющим небольшой фабрички пласт-
масс. В прошлом году вышел на пенсию. Это в Трентоне,
Нью-Джерси, рядом с Принстоном. Там, в Принстоне,
Джонни смог приобрести навыки литературной разговор-
ной речи, но не больше... Добавлю, что не по вине Принсто-
на. Джонни проводил большую часть времени в спортивном
зале. Лелеял мечту стать классным боксером. Это меня
раздражало. Я хотел, чтобы он пошел по моим стопам...

— Увы,— вставил Загеро,— я был так же упрям, как
и он сам.

— Гораздо больше,— поправил его отец.— Я поставил
условие: за два года стать чемпионом среди профессиона-
лов. Тогда он был уже чемпионом в тяжелом весе, среди
любителей. Если в конце срока он своего не добьется, то
должен занять мое место на фабрике. Первый его менед-
жер оказался таким продажным, каким обычно бывает
большинство из них. В конце года Джонни буквально
вышвырнул его. Тогда я решил сам стать его менеджером.
Я только что вышел на пенсию, времени свободного было
много... Мне так хотелось, чтобы у Джонни все хорошо
получилось. Ведь это мой сын! И он действительно может
добраться до самых вершин в боксе.— Солли умолк, и
стало ясно: если Загеро покинет ринг, отец будет пережи-
вать больше сына.

— Загеро или Левин? Как правильно? — решил я вста-
вить словечко.

— Конечно, Загеро,— ответил пожилой человек.

— А почему Левин?

— Некоторые государственные и национальные комис-
сии по боксу не позволяют близким родственникам быть
менеджерами или секундантами. Особенно секундантами.
Вот я и взял псевдоним половчее. Ничего необычйого
408
в этом нет, и официально это не запрещается. Безобидный
обман.

— На такой уж безобидный, как показала жизнь,—
хмуро заметил я.— У этого обмана оказались самые пло-
хие последствия. Из-за этого с самого начала я стал
подозревать вашего сына, а Коразини и Смолвуду удалось
утвердить меня в подозрениях. Если бы вы рассказали об
этом раньше, я бы знал, кто преступники, пускай даже
совсем не имелось доказательств. Но когда был Солли
Левин, а не... Боюсь, мне трудно будет считать вас теперь
мистером Загеро. Когда имелся Солли Левин, вечно брюз-
жащий обманщик, конечно, я не мог не подозревать его.

— Наверное, я не совсем точно играл,— с горечью
сказал Левин.— Джонни все подтрунивал в мой адрес.
Весьма сожалею, что причинил столько неприятностей,
доктор Мейзон... Честно я ни разу не посмотрел на проис-
ходящее с вашей точки зрения. Не думал об опасности,
таящейся в самозванстве, если это можно так назвать.
Пожалуйста, простите меня.

— Можете не извиняться,— сокрушенно сказал я.—
Сто против одного, что я нашел бы другой способ все
перепутать.

Вскоре после пяти вечера Коразини, не заглушая двига-
теля, остановил трактор, спрыгнул вниз и подошел к задне-
му борту фургона. Он вынужден был кричать, чтобы Смол-
вуд слышал его за ревом мотора и завыванием разыграв-
шейся метели.

— Половина пути, босс. По спидометру отсчитано
тридцать две мили.

— Благодарю.— Мы только слышали Смолвуда, но за- ,
то отчетливо различали дуло пистолета, угрожающе на-
правленное в нашу сторону.— Здесь наши пути расходятся,
доктор Мейзон. Вы и ваши друзья сойдете с саней.

Ничего нам не оставалось, как подчиниться. Неловко
спустил я на снег затекшие ноги, сделал два шага к
Смолвуду и остановился: дуло пистолета уперлось мне
в грудь.

— Через несколько часов вы уже будете у своих,— ска-
зал я Смолвуду.— Оставьте нам немного еды, печку и
палатку. Я прошу немного...

— Да, конечно.

— Ничего... Совсем ничего не дадите...

— Напрасно тратите время на уговоры, доктор Мейзон.
Неприятно смотреть, как вы унижаетесь и попрошайни-
чаете.
— Ну хотя бы сани для собак! Упряжку можете взять.
Ведь нам нужно везти больных. Они не могут идти сами.

— Зря теряете время.— Его внимание привлекли са-
ни.— Я сказал: всем слезть. Слышите меня, Левин? Сле-
зайте...

— Мои ноги...— В ярком свете прожектора мы увиде-
ли, как исказились его губы. Я подумал о том, сколько
времени он молча страдал, и еще раз удивился его мужест-
ву.— Наверное, они отморожены. Или я отсидел их?.. Или
что-то еще...

— Вытряхивайся,— резко повторил Смолвуд.

— Сейчас.— Левин перекинул одну ногу через край
саней, крепко сжав зубы от боли.— Кажется, не могу...

— Думаю, пуля поможет вернуть ногам способность
двигаться,— хладнокровно сказал Смолвуд, поднимая
оружие.

Не знаю, серьезно ли он говорил, но мне просто непо-
нятно, как можно ранить или убить без всякой на то
причины. Однако Загеро думал иначе. Он подошел поближе
к пастору и угрожающе произнес:

— Не трогайте его, Смолвуд.

— Не трогать?..— По тону легко было определить, что
вызов принят, но голос Смолвуда оставался спокойным.—
Я погашу вас обоих, как свечку.

— Нет! — тихо и угрожающе произнес Загеро, и слова
его буквально взорвались в не долгом затишье ветра.—
Только прикоснись к моему старику, Смолвуд, и тогда тебе
не уйти от меня. Сломаю шею, как гнилую морковь, пусть
даже в меня всадят всю обойму.— Боксер стоял, сжавшись
пружиной, готовый к стремительному прыжку через корот-
кое пространство, отделяющее его от пастора.

Я не сомневался, что Загеро выполнит свое обещание.
Наверное, к тому же выводу пришел и Смолвуд.

— Ваш старик?..— спросил он.— Ваш отец?.. Хоро-
шо...— Смолвуд удивился.— Тогда отнесите его в фургон,
Загеро. Мы оставим его заложником вместо немецкой
девушки, которая никому не нужна. ч

Мы не могли теперь быть опасными Смолвуду и Кора-
зини, но пастор принимал меры предосторожности и про-
тив невозможного. Левин с помощью Загеро кое-как до-
брался до тракторного фургона. Смолвуд все точно рассчи-
тал. Он знал, что мы в самую отчаянную минуту можем
напасть на него. Но понимал также, что мы не пойдем на
безумный поступок, если нам не грозит смертельная опас-
ность. Левин был уже внутри, когда Смолвуд повернулся
к девушке, сидевшей рядом с ним, и приказал:

— Выходите.

Вот тогда-то это и случилось.

Елена Флеминг споткнулась, когда проходила мимо
Смолвуда. Тот протянул руку и не успел опомниться, как
девушка стукнула его по руке, й пистолет отлетел далеко
в снег. Пастор не ожидал нападения, кошкой прыгнул за
оружием, но спешить ему не было надобности. Угрожаю-
щий возглас Коразини лишил нас возможности воспользо-
ваться благоприятной ситуацией. Смолвуд мгновенно обер-
нулся и направил пистолет на Елену. Глаза его сузились,
лицо исказилось.

— Елена! Берегись, Елена! — Миссис Дэнсби-Грегг
стояла ближе всех к девушке; бросилась вперед и оттолкну-
ла свою служанку.

Однако Смолвуд уже нажал спусковой крючок. Пуля
попала миссис Дэнсби-Грегг в спину. Она рухнула ничком
на замерзший снег.

Смолвуд сразу взял себя в руки и как ни в чем не
бывало крикнул Коразини, прыгнул на задок тракторного
фургона. Он держал нас под прожектором и пистолетом,
пока Коразини разогревал мотор и включал скорость.
Громыхающий трактор поспешно двинулся на запад.

Елена шевелила губами, я наклонился к ней и расслы-
шал, как девушка повторяла с удивлением в голосе: «Еле-
на... Она назвала меня Еленой»... Я поглядел на нее,
перевел взгляд на неподвижно лежащую женщину, прово-
дил невидящим взором изчезающий санный поезд.

Огни «ситроена» и рокот мотора растворились в снеж-
ной темени ночи.

t Глава 11

С 6 часов вечера пятницы до 12 часов 15 минут субботы

Белый ад, мучение жутких до дикости часов — вот
воспоминание, которое никогда не изгладится в памяти.

Сколько мы, спотыкаясь, брели по следу трактора?..
Шесть, восемь, девять часов?.. Кто знает. Время перестало
существовать. Секунды превратились в бесконечность стра-
даний. Мы шагали из последних сил. Уверен, никто из нас
не надеялся остаться в живых после этой ночи.

Сознание своего бессилия, мысли о связанной Марга-
рет, глядящей при тусклом свете лампочки на сидящего
v пистолетом Смолвуда... Досада сменялась гневом, но
больше всего мною владел страх, какого я прежде никогда
не испытывал.

Похожие чувства, конечно, были и у Загеро. После
гибели миссис Дэнсби-Грегг он делал все необходимое
с полным равнодушием. Он и двигался, как автомат,—
опустив голову, не глядя ни на кого. Наверняка он не раз
упрекал себя за неосторожное признание в том, что Солли
Левин — его отец.

Молчалив был и Джекстроу. Я знал его вспыльчивый
темперамент, скрытый за внешним спокойствием. Вряд ли
мы оставили бы в живых Смолвуда и Коразини, попадись
©ни нам тогда даже безоружные!..

Все уже ни на что не надеялись. Просто шли, шли, шли.

Уверен, Хиллкрест догадался, что преступники не ре-
шатся появиться в Аплавнике, а направятся к берегу.
Поэтому имелась вероятность, что снегоход пойдет прямо
к Кангалакфиорду. Вместе с небольшой бухтой, располо-
женной рядом» фиорд был единственным местом на протя-
жении ста миль скалистого побережья, откуда можно
выбраться с плато. На борту снегохода есть компактный,
еще не пущенный в производство гироскоп Брауна, сконст-
руированный специально для пользования на суше — при-
бор удивительной точности. Для Хиллкреста проблемы
ориентировки на ледовом плато не существовало.

Однако в такую метель надеяться на встречу с ним не
приходилось, даже если снегоход пойдет по нашему марш-
руту Чучше уж добраться до побережья и ждать, когда нас
отыщет какой-нибудь патрулирующий корабль или само-
лет Впрочем, вряд ли мы дойдем до побережья...

И все же мы готовы были преследовать Смолвуда
и Коразини. пока хватит сил. Для нас другого пути не
существовало Мы находились в ледовой ложбине, извилис-
то спускающейся к леднику Кангалак, в естественном русле
ветров, дующих с плато. Сейчас ветер достиг ураганной
силы. Даже не слышалось его стона. Сплошная стена снега
и льдинок обрушивалась на нас. Ветер хлестал в согнутые
спины, подгоняя по единственной возможной дороге.

Лишь трое - Загеро, Джекстроу и я — могли нести
что-то большее, чем собственный вес. Загеро взвалил цеп-
ляющегося за жизнь Малера и тащил сквозь этот белый
кошмар на себе. В итоге он жестоко поплатился за нелег-
кую свою ношу стоило взглянуть на руки боксера, и
я сразу отметил — Джонни Загеро никогда уже не выйдет
на ринг Мне пришлось нести Мари Ле Гард на руках, хотя
и ясно было, что это бесполезное дело если у нас в
ближайшее время не появится укрытие, актриса не дожи
вет до утра. Елена потеряла сознание раньше чем через час
после того, как мы остались одни в белой пустыне. Джекст-
роу пришлось взвалить девушку на плечо. Так и не пойму
никогда, каким образом трое усталых, голодных, закоче-
невших и опустошенных людей могли нести на себе еще
троих... Правда, Загеро был силен, Джекстроу — порази-
тельно вынослив, а я?.. Возможно, во мне все еще жило
чувство ответственности, и оно-то помогало все эти долгие
часы, когда уже отказывались служить руки и ноги

Позади, в полном одиночестве, ковылял сенатор Брюс
тер. Он часто спотыкался, падал, но сразу вскакивал на
ноги и продолжал тащиться следом, каким-то чудом не
теряясь в метельной слепой круговерти. Хофман Брюстер
перестал в эти часы быть сенатором, кичившимся своим
превосходством аристфсрата над простыми смертными
В нем неожиданно проснулось чувство древнего благород
ства, которое в тяжкие испытания было когда-то давно
столь обычным, что о нем и не упоминали Иногда он даже
требовал, чтобы ему дали нести нашу ношу И тогда шел,
спотыкаясь под тяжким грузом, пока не падал в обморок
Несмотря на свой возраст, он был здоровым человеком, но
сердце его, его легкие и кровеносные сосуды давно не
соответствовали мышцами. Налитые кровью глаза полузак
рылись от усталости, лицо исказила боль.

Смолвуд и Коразини были уверены, что мы умрем, Но
они допустили серьезный просчет — забыли Бальто Во
жак, как обычно, бежал, без привязи Они не увидели
Бальто, когда оставляли нас» А Бальто, должно быть,
почувствовал неладное, потому что, когда мы были пленни
ками на санях, даже не подходил близко Однако едва
«ситроен» ушел,7 Бальто выскочил из летящей ^нежной
мглы и сразу приступил к роли проводника Джекстроу
объяснил, что пес идет вслед за «ситроеном» хотя все
вокруг было полностью занесено снегом. Загеро не доверял
собаке. Несколько раз я расслышал его бормотание «Голь
ко бы этот пес знал, куда идет»

Бальто, однако, точно знал, куда нас ведет Между
полуночью и тремя часами утра он вдруг замер, вытянул
шею и издал длинный жуткий волчий вой Потом словно бы
подождал ответа. Мы ничего не услышали, однако вожак
неожиданно сменил направление, повернул налево» в ме
тель. По знаку Джекстроу мы двинулись следом

Уже минуты через три наткнулись на нарты без \пряж
ки. Рядом, свернувшись, пригнув морды к животу и при-
крыв пушистыми хвостами головы, лежали две собаки. Их
совсем занесло снегом, однако чувствовали они себя до-
вольно уютно. Едва мы приблизились, собаки вскочили
и исчезли в метельных завихрениях, предпочтя свободу
уюту. Но нарты-то остались!

Вероятно, Смолвуд, решив, что «ситроен» оторвался от
нас достаточно далеко, отцепил нарты, как ненужную
обузу, обрезав предварительно постромки, которыми кре-
пились собаки, забрав одеяла и компас. Предусмотритель-
ностью этого человека можно было бы восхититься не-
смотря ни на что, но я жил только ненавистью и желанием
освободить Маргарет Росс. Хотелось схватить пастора за
тонкую жилистую шею и давить, давить...

Мы быстро связали обрывки постромок, уложили Мари
Ле Гард, Елену и Малера на тонкие деревянные планки
нарт и продолжили путь. Нарты, конечно, пришлось тянуть
самим, однако находка здорово помогла нам.

Мы спешили по гладкому скользкому леднику Кангалак
и все же продвигались вперед не быстрее, чем без нарт.
Ветер стал чрезвычайно сильным, поземка стлалась по
земле, видимости никакой. Мы хватались друг за друга,
чтобы ветер не сбил с ног. Несколько раз Теодор Малер
скатывался с саней. Наконец я приказал Брюстеру сесть
сзади и поддерживать больного. Сенатор для видимости
отказался, но вообще-то обрадовался такому обороту дела.

Я многое не помню из происходившего. Наверное, шел
в полубреду, закрыв глаза, с трудом двигая словно налиты-
ми свинцом ногами, окоченевшими, потерявшими чувстви-
тельность... Я очнулся, когда кто-то тряс меня за плечо.

— Хватит! — кричал Джекстроу мне прямо в ухо.—
Нужно остановиться, доктор Мейзон, переждать непого-
ду... Иначе конец.

Я что-то пробормотал, Джекстроу принял это за согла-
сие и потянул нарты к подветренной стороне большого
сугроба. Здесь не так донимала метель. Мы сняли с нарт
больных, и я уже собирался плюхнуться рядом, когда
заметил отсутствие Брюстера.

— Господи,— крикнул я Джекстроу.— Сенатор исчез.
Мы потеряли его. Пойду искать, вернусь через минуту...

— Оставайтесь на месте! — Джекстроу сильно сжал
мне руку, пытаясь остановить меня.— Тогда еще и вы не
вернетесь. Бальто! Бальто! — Он прокричал несколько эс-
кимосских слов, большая лайка тут же рванула в направле-
нии, указанном Джекстроу.
Через пару минут вожак вернулся.

— Бальто нашел Брюстера? спросил я Джекстроу
тот подтверждают^ кивнул. - Тогда принесем сенатора
сюда.

Бальто провел нас...

Брюстер лежал ничком без признаков жизни. Метель
уже намела над ним сугроб. Через час здесь будет обычный
белый холмик, затерянный в бесконечной белой пустыне
Я не стал осматривать сенатора Брюстера. Зачем9 Полве
ка обжорства и неумеренного потребления спиртного в
сочетании с разгульной жизнью полностью отпечатались на
обрюзгшем апоплексическом лице американское о сенатора
И вот результат. Возможно, сердце. Возможно, тромбоз
мозга. Какая теперь разница?..

Неведомо сколько пролежали мы вшестером, стараясь
согреться, потеснее прижаться друг к другу. Порой теряли
сознание... Ураган пошел на убыль, когда я очнулся До
став негнущимися пальцами фонарик, посмотрел на часы
было ровно четыре утра.

Только Джекстроу бодрствовал, ибо понимал, что под
вой метели мы могли погрузиться в такой сон, из которого
не возвращаются. Зашевелился Загеро — значит, живой
Эти выживут... С Еленой было значительно хуже семна
дцатилетние, £ак правило, выносливостью не обладают но
сопротивляемость организма у них высокая После смерти
своей хозяйки Елена стала ко всему безучастной Казалось,
девушке не за что быть благодарной высокомерной арис
тократке. Вроде бы она не. должна испытывать к миссис
Дэнсби-Грегг привязанность и душевную теплоту Однако
она смотрела на свою хозяйку как на родную пристань во
враждебном море... Я попросил Джекстроу растереть де
вушке руки.

— Какие у них шансы выжить, док9 спросил Загеро
оглядывая ^больных.

— Не знаю,— устал ответил я.— Ничего не знаю

— Не принимайте близко к сердцу, док.— Загеро пы-
тался утешить меня.— Не ваша вина, что их нельзя спасти
В этой поликлинике не совсем благополучно с лекар-
ствами...

— Да, это так.— Я кивнул, криво улыбнувшись.—
Только прислушайтесь к их дыханию. Скоро конец. Я бы
не стал утверждать, что Малер проживет два часа, однако
у него колоссальная приспособляемость.

— А сколько вы отмерили мне, доктор Мейзон? про
изнесла Мари Ле Гард хриплым шепотом и попыталась
улыбнуться.

Вместо улыбки лицо ее исказила гримаса боли.

— О боже, вы пришли в себя.— Я снял рукавицу и стал
растирать ее закоченевшие пальцы.— Это чудесно. Как вы
себя чувствуете, мисс Ле Гард?

— А как я должна себя чувствовать? — спросила она
с прежней иронией.— Не пытайтесь меня обманывать, Пи-
тер... Как долго?..

Еще сотня вызовов на сцену в старом Адельфи.—
И я наклонился, чтобы она не смогла прочесть правду по
моим глазам.— Серьезно, это добрый знак, что вы пришли
в себя

Однажды я играла королеву, которая очнулась, что-
бы произнести несколько драматических * слов и умереть.
А я вот не могу придумать драматические слова,— Мне
пришлось напрячь слух, чтобы услышать ее.— Вы лгуниш-
ка. Питер. Лучше скажите, можно ли нам надеяться?

— Конечно,— еще раз солгал я и переменил тему
разговора.— Мы будем на побережье завтра утром. А там
нас подберет какой-нибудь корабль или самолет. Возмож-
но, и не завтра, а уже сегодня... Побережье всего в
двадцати милях отсюда.

— В двадцати милях? — не поверил Загеро и приложил
руки к ушам, чтобы лучше слышать сквозь вой метели.

— Это ненадолго, мистер Загеро,— вставил Джекст-
роу.—«Вилливоуз» обычно быстро проходит. Этот ураган
уже ослабевает. Завтра он утихнет. Потом похолодает...

Мороз придаст нашей жизни разнообразие,— с иро-
нией заметил Загеро и взглянул на меня.— Женщина снова
потеряла сознание, док.

Да.— Я перестал растирать руки Мари Ле Гард
и надел рукавицы.— А теперь дайте-ка взглянуть на ваши,
мистер Загеро.

— Просто Джонни, док. Ведь моя репутация восста-
новлена, не так ли? — Он протянул руки.— Ну как, красиво
выглядят?

С руками боксера было скверно. Тяжелый случай обмо-
раживания. А я таких случаев видел немало. Белые, по-
желтевшие, омертвелые кисти. Кожа покрылась множест-
вом волдырей.

— Небрежно обращался с перчатками,— словно изви-
няясь сказал Загеро.— Потерял их примерно миль пять
назад не заметил сразу Руки сильно замерзли.

Чувствуете что-нибудь сейчас?
— Здесь и здесь,— сказал он, когда я дотронулся до
его пальцев, и спросил меня ровным голосом: — Я потеряю
руки, док? Их ампутируют?..

— Нет,— энергично возразил я.

Зачем ему говорить, что не все пальцы уже можно
спасти.

— А смогу я опять выйти на ринг? — допытывался он
тем же беззаботным тоном.

— Трудно сказать. Никогда не знаешь.

— Я выйду на ринг? — снова спросил он.

— Нет, вы никогда не выйдете на ринг.— Я не* мог
больше лгать.

— Вы уверены, док? Вы абсолютно уверены? — спро-
сил он после длительной паузы.

— Абсолютно уверен, Джонни. Никакая врачебная ко-
миссия в мире не пустит вас на ринг.

— Ладно. Значит, вот какое дело. «Объединенные
пластмассы» в Трентоне,- Нью-Джерси, получат нового
сотрудника. Боксерское дело слишком утомительно.—
В голосе его не было сожаления, но это ни о чем не
говорило... Неожиданно он стал взглядываться во тьму,
потом резко повернулся.— Что с вашей собакой, Джек-
строу?

— Сейчас выясню.— Дважды в продолжение нашего
разговора Бальто убегал в метель и возвращался через
несколько минут, обеспокоенный и настороженный.—
Я скоро.— Джекстроу встал и отправился вслед за Баль-
то, а когда вернулся, позвал меня: — Подойдите и взгляни-
те на это, доктор Мейзон.

Не пришли мы и ста ярдов, как Джекстроу осветил
фонариком припорошенный снегом лед. Я разглядел чер-
ный круг, а немного поодаль — светлое пятно меньших
размеров и смерзшийся снег.

— Масло вытекло из коробки передачи и вода из
радиатора...— торопливо пояснил Джекстроу и добавил,
направив луч немного в сторону: — Остались и следы гу-
сениц.

— Совсем недавние,— подхватил я, ибо снег лишь
слегка сгладил тракторные следы.

— Совершенно верно. Они здесь долго стояли, доктор
Мейзон. Поглядите на масляное пятно.

— У них сломался трактор?..— Я и сам этому не верил.

— Коразини вслепую вел «ситроен»,— убежденно ска-
зал Джекстроу.— Если бы у них остановился двигатель, ни
за что бы им его не завести.
Он как всегда прав. Ни Смолвуд, ни Коразини не
разбирались в тракторном моторе.

— Думаю, «ситроен» стоял здесь как раз тогда, когда
мы устроили привал. Господи, если бы мы прошли еще
сотню ярдов!

— Как говорится, доктор, снявши голову, по волосам
не плачут. И все же они совсем недавно были здесь.

— Но мы не слышали двигателя.

— Разве услышишь при таком ветре?

— Джекстроу! — Внезапно во мне пробудился про-
блеск надежды.— Джекстроу, ты спал хоть минуту?..

— Нет, док.

— Сколько времени мы находились здесь?

— Полчаса или немного меньше.

— И ты утверждаешь, что они были в сотне ярдов от
нас?.. Тогда не могли же они отъехать дальше мили. Ветер
стихает... холодает... Если останемся здесь, то просто око-
леем... А в леднике попадаются расщелины, которые их
задержат. Понимаешь?!

Я вскочил и побежал, скользя и спотыкаясь. За мной
бежал Джекстроу, а Бальто — впереди. Загеро ожидал нас
вместе с Еленой.

— Елена! — Я схватил девушку за руки.— Все в поряд-
ке? Как себя чувствуете?

— Лучше, гораздо лучше.— По ее голосу это утверж-
дать было нельзя.— Простите меня, я так глупо вела себя,
доктор Мейзон. Даже не...

— Неважно,— оборвал я ее довольно грубо.— Идти
можете?.. Прекрасно, прекрасно.

Новая волна надежды поднялась во мне, когда я корот-
ко объяснял все Загеро. Через минуту мы уже уложили
больных на нарты и тронулись в путь.

Мы спешили изо всех сил. Иногда просто бежали.
Нарты задерживали нас — поверхность ледника была не-
ровной. Однажды они даже перевернулись, и больные
полетели в снег. После этого мы пошли медленнее: еще
одна такая неприятность, и нарты превратятся в похорон-
ные дроги. Надежда постепенно улетучилась. Время от
времени Джекстроу освещал слабеющим светом фонарика
следы. Они становились менее заметными. И вот настал
миг, когда пришлось прекратить погоню. Догнать трактор
уже невозможно. «Ситроен» находился впереди нас мили
на три-четыре. Выходит, мы гнались за призраком и на-
прасно тратили остатки сил.

Погоня бессмысленна. Джекстроу и Загеро согласились
со мной. Посадив Елену на нарты придерживать больных,
мы перекинули лямки через плечо и медленно двинулись
вниз по леднику. Пригнув головы, сгорбившись, отрешив-
шись от всего окружающего.

Как и предсказывал Джекстроу, буря вскоре прекрати-
лась. Установилось безветрие. Снегопад прошел. Исчезли
тучи, принесшие его. В темном и холодном небе стояли
высокие белые звезды. Мороз все крепчал, но холод пре-
вратился в нашего союзника. К восьми утра мы одолели
около шести миль, прошагали все три часа без единой
остановки.

Впрочем, улучшилась только погода, а идти стало слож-
нее. Ледник редко бывает гладкой ледовой рекой. Кангалак
в этом случае не представлял исключения.

Чаще стали встречаться трещины и расселины. Ледник
стекал к побережью равномерными уступами, словно море
затвердевшей лавы. По краю ледника скорость спуска льда
значительно меньше, поэтому мы придерживались левой
стороны. Каждый фут одолевали с трудом. Однако тракто-
ру здесь двигаться вдвойне трудно, утешали мы себя.
Тракторные следы петляли, извивались, метались из сторо-
ны в сторону.

Мы упорно шли по следу. Где-то теперь Хиллкрест со
своим снегоходом?.. Я не сомневался, что, пройдя Винде-
бай-Нунатакс, он незамедлительно повернул прямо на за-
пад и теперь уже вполне мог добраться до побережья.
Ночная метель не препятствие для снегохода: двигатель
полностью изолирован, широкие .гусеницы легко одолевали
даже только что выпавший снег. Если Хиллкрест почувст-
вовал что-то неладное, как надеялся я, то мог оказаться со
своим снегоходом милях в двадцати севернее или южнее
нас. А мог очутиться даже милях в пятнадцати впереди.
У меня была абсолютная убежденность в том, что мы
находимся приблизительно на таком же расстоянии от
побережья. Хиллкрест проницательный и умный человек.
Если он предположит, что идти к побережью — слишком
очевидный ход, то не двинется ли в Аплавник, а то и не
повернет ли к северу, одолев перевал?.. Кроме того, он
может двигаться широкими зигзагами от Виндебай-Нуна-
таке к побережью, как при поисках. Тогда снегоход нахо-
дится миль на тридцать позади. В любом случае Хиллкрес-
ту нужно всего два-три часа, чтобы добраться до нас! Но
мы без передатчика и других средств связи. Вероятность
случайной встречи в этой огромной пустыне для нас весьма
сомнительна...
Вскоре после восьми утра я провел осмотр больных —
простая профессиональная привычка, почти ненужная сей-
час. Ну, чем я мог им помочь! Через три часа, к полудню,
Малер будет мертв. Совершенно бессмысленно тащить
с собой его бесчувственное тело. Но разве я мог так
поступить?!

Умирала и Мари Ле Гард. Умирала спокойно, тихо. Как
крохотный огонек догорающей свечи, который гаснет, мер-
цая. Возможно, она скончается даже раньше Малера.
Словом, оба умрут сегодня.

Спуск с ледника стал круче. Нарты начали подталкивать
нас. Фонарйк Джекстроу совсем сел. Трещины и рассели-
ны, на которые мы раньше смотрели как на досадные
помехи, стали ощутимой угрозой. Здесь вот и проявились
все лучшие качества Бальто. Вожак постоянно забегал
вперед, возвращался, чтобы провести нас безопасной до-
рогой.

В половине девятого мы неожиданно наткнулись на
тракторные сани, приткнувшиеся к морене. Крутой спуск
с ледника и бесчисленные трещины делали прицепленные
сани опасными. Беглецы бросили их и правильно сделали.
Следы показывали, что сани перегоняли трактор и шли
юзом. Смолвуд и Коразини не без причины опасались,
как бы случайно сани не перевернули трактор, не стянули
его в расселины.

Сани — бесполезная обуза, потому что припасы и горю-
чее легко умещались и в фургоне. Беглецы же забрали
с саней только рацию, а остальное бросили. Это было для
нас фантастическим везением. Мы завернули больных в
одеяла и. поспешно тронулись дальше.

Отойдя от находки ярдов на триста, я вдруг остановил-
ся как вкопанный. Нарты наехали на меня, сбили с ног.
Я упал и тихо засмеялся. Потом поднялся, продолжая
смеяться. Впервые за эти дни мне стало весело. Подошел
Загеро, с тревогой заглянул в мое лицо.

— Что случилось, док?

Я смеялся все громче. И, не успев ответить, получил от
Загеро пощечину.

— Перестаньте, док,— Сказал он хрипло.— Истерики
нам не помогут.

— Как раз наоборот. Это нам очень поможет.— Я по-
тер рукой щеку, совсем не обижаясь на его поступок.—
Господи, а я и забыл об этом.

— О чем?..— Он все еще считал, что у меня истерика.

— Нужно вернуться к тракторным саням. Там увидите.
Смолвуд считает, что предусмотрел все. Но вот и он
совершил промашку. Совершил первую крупную ошибку.
Но какую! — Я махнул рукой и побежал назад. В стандарт-
ный комплект оборудования станции входило много разно-
го. Конечно, имелись и вошедшие в обиход в Антарктике
более двадцати пяти лет назад магниевые ракеты! Велико-
лепные сигнальные огни для долгой полярной ночи.
И еще — радиозонды. Их изобилие, так как нашей первой
задачей был сбор данных о плотности, давлении, темпера-
туре, влажности и направлении ветра в верхних слоях
атмосферы. Без зондов немыслима работа на станции.
А ведь они поднимаются на высоту ста и полутораста
тысяч футов и могут передавать оттуда сигналы. Но сейчас
нам и не требовалось запускать их так высоко — пяти
тысяч футов будет достаточно...

Тусклого света фонарика вполне хватило: Джекстроу
и я работали с зондами сотни раз. Мы подсоединили шар
к баллону с водородом, отцепили радиоприборы, а вместо
них установили три магниевых ракеты с подведенным
бикфордовым шнуром. Потом зажгли шнур, отпустили
зонд и сразу принялись за второй. А первый уже взмыл
в высоту. Когда мы наполняли третий зонд, то первый,
поднявшись до четырех тысяч футов, засверкал и заиск-
рился миллионами огней.

Лучшего нечего и желать! Загеро от радости хлопнул
меня по спине.

— Доктор Мейзон,— торжественно начал он,— беру
все свои слова обратно. Все, что когда-либо говорил о вас.
Это великолепно, доктор Мейзон.

— Да, неплохо,— согласился я.

Если любой, находящийся на расстоянии тридцати
миль от нас не увйдит этого сияния, значит, он просто слеп.
Такой фейерверк, да еще при хорошей погоде, трудно не
заметить... Конечно, если смотреть в нужном направлении.
Несомненно, все пятеро из команды Хиллкреста стараются
отыскать нас. Невероятно, чтобы эти огни они не за-
метили..

Едва погас первый зонд, как вспыхнул второй, подняв-
шийся значительно выше. Теперь и любой патрульный
корабль в море правильно поймет значение этих сигналь-
ных огней. Тут я обратил внимание на тревожное молчание
Загеро и Джекстроу, и я понял, о чем они думают. Да,
конечно, Коразинй и Смолвуд, находящиеся в нескольких
милях от нас, тоже могут увидеть огни. И тогда поймут,
что петля начинает смыкаться вокруг них. Моя радость
поуменьшилась. Это ведь опасные и безжалостные преступ-
ники, а теперь они просто обезумеют от страха. С ними
Маргарет Росс и отец Джонни Загеро... Но я постарался не
думать о заложниках и поглядел на только что выпущен-
ный третий шар. Непроизвольно зажмурился: огонь возник
на высоте каких-то пятисот футов над нами. Бело-голубое
магниевое пламя сразу смешалось с оранжевым — вспых-
нул шар.

Я так внимательно наблюдал за медленно опускающим-
ся огнем сквозь полуприкрытые веки, что чуть не пропус-
тил нечто важное. Мне на плечо опустилась рука Джекст-
роу, и я увидел обнаженные в улыбке крепкие белые зубы.

— Посмотрите туда, доктор Мейзон.

Над низким горизонтом, милях в пяти от нас, зажглась
красно-белая сигнальная ракета.

Мой восторг невозможно описать. Я даже не так обра-
довался огням фар снегохода Хиллкреста, появившимся
через двадцать минут из-за ледяной скалы. Мы только что
зажгли последний зонд-сигнал. Как безумные размахивали
руками... Десяток минут ожидания показались нам веч-
ностью. И вот огромный красножелтый снегоход остано-
вился рядом. К нам протянулись руки друзей, помогая
забраться в неправдоподобное тепло прекрасно оборудо-
ванной машины.

Хиллкрест — огромный человек с красным лицом и
черной бородой — веселый, самоуверенный, удивительно
жизнелюбивый. Его грубоватая внешность скрывала блес-
тящий ум и массу других способностей. Мне доставляло
истинное удовольствие сидеть со стаканом бренди в руке
и смотреть на него. Вряд ли можно сказать то же о нем:
видеть наши пожелтевшие лица, покрытые волдырями,
истощенные... наши кровоточащие, с почерневшими ногтя-
ми, гноящиеся отмороженные руки... Но он старался не
подавать вида и занимался тем, что снабжал нас различны-
ми подкрепляющими средствами. Больных уложили на
мягкие подвесные койки и обильно снабдили тепловыми
подушечками. Хиллкрест отдал последние распоряжения
повару, готовившему горячую пищу, и только после этого
стал расспрашивать.

— Так! Прежде всего — главное. Где «ситроен»? Вы
даже не представляете, у скольких людей от пропажи
приспособления случились сердечные приступы!..

— Это не самое главное,— тихо сказал я и кивнул
в сторону больных.— Люди умирают.

— Все в порядке,— загремел он, указывая пальцем на
Джосса, который после радостной встречи вновь вернулся
к передатчику.— Парень не отходил от рации больше су-
ток. С тех пор как мы получили ваше «Первое мая».— Он
внимательно посмотрел на меня.— Здорово вы рисковали.
Могли схлопотать пулю. ч

— Почти получил ее.

— Да... Мы поддерживаем радиосвязь с двумя кораб-
лями одновременно. Эсминцем «Викенхэм» и авианосцем
«Тритон». «Викенхэм» находится вблизи побережья. «Три-
тон» же подойти близко не может, так как во льду слишком
малые разводья, мешающие маневрировать и принимать
самолеты. Авианосец находится в восьмидесяти милях
южнее, в чистых водах.

— Восемьдесят миль! — Я и не скрывал своего разо-
чарования.

— Мы живем в век авиации, доктор,— весело объявил
Хиллкрест и с вопросительным видом повернулся к
Джоссу.

— Реактивный истребитель симитар сейчас взлетит...—
Джосс старался оставаться безразличным.— Он уже в
воздухе. Через тринадцать минут мы должны выпустить
первую ракету. Затем еще две с интервалом в тридцать
секунд. А после нужно зажечь магниевый огонь, не ближе
двухсот ярдов от трактора.— Джосс некоторое время при-
слушивался, прижав поплотнее наушники, а потом улыб-
нулся.— Они говорят, что мы должны убраться от огня
подобру-поздорову, если не желаем оглохнуть.

— Вот так-то, старина,— ровным голосом заговорил
Хиллкрест.— Простите, что мы все это раньше не органи-
зовали, но «Тритон» не хотел рисковать самолетом и
летчиком, которому придется идти на бреющем полете.

— Они сделали все, что можно желать.— Вдруг меня
осенило, и я спросил: — А эти самолеты не несут атомного
вооружения в мирное время?

— Не волнуйтесь,— сказал Хиллкрест, выкладывая на
тарелки горячую еду.— Вот так-то, доктор. Ну, а теперь
расскажите, что произошло с вами.

Я коротко поведал о наших злоключениях.

•— Значит, в пяти милях впереди? Тогда отправимся
вслед по леднику.— Он потер руки в предвкушении азарт-
ного дела.— Мы движемся в три раза быстрее, и у нас
в три раза больше оружия.

Я улыбнулся этому чрезмерному энтузиазму, хотя
меньше всего хотелось теперь улыбаться. Забота о больных
свалилась с моих плеч, зато волноваться о Маргарет Росс
я стал вдвое.

— Не нужно их преследовать, капитан Хиллкрест. Лед-
ник очень неровный, и это уравняет скорости снегохода
и «ситроена». К тому же погоня наверняка приведет к
тому, что Маргарет Росс и мистер Левин получат по пуле.
Кстати, мистер Левин — отец мистера Загеро.

— Что?! — воскликнули одновременно Хиллкрест и
Джосс.

— Да. Но об этом потом. У вас имеется карта мест-
ности?

— Конечно.— Хиллкрест протянул мне планшет.

Как на большинстве карт Гренландии, здесь были отме-
чены топографические детали только первых двадцати
миль побережья. Впрочем, большего нам сейчас и не
требовалось. На карте извивался ледник Кангалак, стекаю-
щий в Кангалакфиорд.

— Где стоит эсминец, говорите вы? — спросил я.

— «Викенхэм»? Точно не знаю.

— Возможно, он перекрывает Кангалакфиорд
здесь? — Я пометил место на карте.

— Нет, уверен, что не здесь. Капитан сообщал, что пак
очень мощный. Он не может рисковать кораблем.

— Готов поспорить, что какой-то траулер сейчас нахо-
дится внутри фиорда, а поблизости от него и подводная
лодка. Смотрите, вот что можно сделать.— Я провел паль-
цем по карте.— Пойдем параллельно леднику. Смолвуд не
увидит нас, а пока у них работает двигатель, то и не
услышит. Вот здесь...

— А что ему может помешать время от времени глу-
шить двигатель и прислушиваться? — возразил Хиллкрест.

— Из того, что Смолвуд и Коразини не знают о
двигателях, можно составить целую энциклопедию. Они
смертельно боятся останавливать мотор, потому что уже не
заведут его... Вот здесь, у края мыса, отделяющего фиорд
от бухты, долина превращается в ровное плато, всего
в миле от конца ледника. Там обязательно найдется нечто
вроде морены или какое другое укрытие... Там и нужно
устроить засаду.

— Засаду? — Он нахмурился.— Какая разница между
погоней и засадой? Все равно дело'дойдет до перестрелки.
Они успеют приставить к Левину и стюардессе пистолеты.

— До перестрелки дело не дойдет,— тихо произнес
я.— Они все время едут по левой стороне ледника. Вряд ли
изменили направление и сейчас. Значит, появятся ярдах
424
в пятидесяти от засады. Дальше по леднику на тракторе не
проедешь.— Я кивнул на стоящую в углу винтовку с опти-
ческим прицелом.— Из этой штуки Джекстроу попадает
в трехдюймовую мишень со ста ярдов. Голова человека на
расстоянии пятидесяти ярдов в шесть раз больше такой
мишени. Сначала он выстрелит в Коразини, который навер-
няка ведет трактор. Смолвуд непременно высунет голову.
Тогда и его успеет уложить Джекстроу.

— Но так нельзя! — возмутился Хиллкрест.— Без
предупреждения... Ведь это будет убийством, настоящим
убийством.

— Перечислить вам тех, кого убили они?..— Я сокру-
шенно покачал головой.— Вы просто не знаете этих двух,
Хиллкрест.

— Однако...— Он замолчал и повернулся к Джекст-
роу.— Ведь доктор вас просит так поступить. А что вы
скажете?..

— Сделаю это с удовольствием,— тихо ответил
Джекстроу.

Хиллкрест с недоумением уставился на нас, так ничего
и не поняв. А ведь он наверняка считал, что хорошо нас
знает. Что ж, ему не пришлось перенести испытаний по-
следних дней. Словами его не убедишь. Возникла неловкая
и напряженная пауза.

— Капитан Хиллкрест, осталось три минуты,— просто
сказки Джекстроу.

— Хорошо.— Я видел, что он тоже обрадовался пере-
мене темы.— Барклай.— Это повару, единственному из
присутствующих здесь людей Хиллкреста. Остальные нахо-
дились в просторной водительской кабине.— Приготовь три
ракеты и жди. Огонь я зажгу сам. Джосс, дашь сигнал
клаксоном, когда запускать.

Я пошел вместе с ним. Точно в назначенное время,
после третьей ракеты, рассыпавшейся брызгами в звездном
небе, мы услышали резкий, приближающийся с юго-запада
звук. Сразу появилась неясная тень без бортовых огней,
пронеслась мимо в пятистах футах, развернулась и снова
прошла над нами, сбавив скорость. Опять развернулась и,
с усиливающимся стоном реактивных двигателей, исчезла
во тьме прежде, чем мы успели понять: пилот уже все
сделал. Он даже не стал проверять, верно ли сбросил пакет.
Но для людей, привыкших садиться ночью на площадку
авианосца, размером с носовой платок, это задание — про-
сто детская забава.

Оказалось, нам сбросили сразу два свертка. И без
всяких парашютов. Мы отыскали контейнеры по буйкам,
привязанным к ним, всего в сорока ярдах от зажженных
огней.

Я подхватил свертки под мышку и помчался к сне-
гоходу.

Два часа подряд снегоход держал предельную скорость.
Четыре широкие гусеницы придавали машине достаточную
устойчивость, и все же его мотало из стороны в сторону.
Местность здесь для езды отвратительная. Приходилось
объезжать расселины. Это нас увело от ледника почти на
четыре мили в сторону. И снова вожак Бальто доказал
свою незаменимость. Он без устали бежал впереди, уводил
от опасных мест. Путь получался извилистым, хотя отыс-
кивать дорогу стало легче, так как наступили арктические
полуденные сумерки.	[

Напряжение возросло до предела. Первые полчаса я
возился с обмороженными руками Загеро. Затем мне само-
му оказал помощь Хиллкрест. После этого оставалось одно
занятие — избегать горьких мыслей о том, что «ситроен»
может достигнуть подножья ледника раньше нас.

Ровно в полдень снегоход ,круто обогнув последний горб
ледовой цепи, лежащей между нами и ледником, остано-
вился. Мы выскочили посмотреть, в чем дело.

Панорама, развернувшаяся в тусклом свете арктическо-
го дня, захватывала дух. На севере лед опускался к побе-
режью, образуя отвесные утесы; известное явление — фа-
сад Китайской стены. Тут никто и никогда не мог надеять-
ся на высадку.

На юге лежала бухта, отделенная от фиорда и свобод-
ная ото льда. Берег покрыт сугробами нанесенного с плато
снега. Отсюда, наверное, нам и придется покинуть Грен-
ландию.

В центре находился сам ледник. Язык его, шириной
около трехсот ярдов, прогибаясь примерно градусов на
тридцать в самой середине, обрывался над морем, забитым
плотным паком. Высота обрыва — не менее ста — ста пя-
тидесяти футов. Ледник покрывали трещины и расселины,
иные из них глубиной до двухсот футов. Конечно, Смолвуд
даже в отчаянии не направит «ситроен» на ледник. Он не
такой безумец. Трещины, крутой спуск, на котором сколь-
зящий трактор будет невозможно остановить...

А за всем этим пейзажем лежало море — лежали заби-
тые льдом воды Баффинова залива. И почти у горизон-
та — два корабля, еле различимые в тумане. Приятно
созерцать это зрелище!.. Но я сразу потерял к нему всякий
интерес. Мое внимание полностью занял еще один корабль.

Его невозможно было увидеть весь: большую часть
корпуса скрывал край ледника, но в воде, ясной как
зеркало, четко отражались небольшой приземистый мос-
тик, две мачты и широкий нос. Флага я не видел. Несом-
ненно, это траулер. Особый траулер, раз он смог пройти
через льды фиорда.

Я еще раз окинул взглядом траулер и выхватил у
Хиллкреста бинокль. В сумеречном свете разглядел все,
что требовалось. Несколько секунд стоял оцепенело, при-
слушиваясь к звуку двигателя «ситроена». А потом уже
оказался в кабине снегохода, возле рации.

— Все еще связан с «Тритоном», Джосс? — Он утвер-
дительно кивнул, а я торопливо продолжал: — Передай:
в Кангалакфиорде на берег высаживается вооруженная
группа людей. Человек десять или двенадцать.

— Сейчас?

— Конечно! Немедленно. И.

— Нет, я хотел спросить другое. Они уже лезут на
ледник?

— Ну, через десять — пятнадцать минут будут на нем.
Стены фиорда довольно круты. Забраться нелегко... Пере-
дай на «Викенхэм» просьбу высадить вооруженный десант.
И пусть поторапливаются.

— А они успеют сюда, док? — спросил появившийся
Загеро.— Пока с корабля высадят лодку, пока десант
доберется до берега, пока обогнет мыс, пройдет не меньше
четверти часа. Мыс-то добрых полмили... Может и больше
времени потребоваться...

— Знаю,— раздраженно сказазал я. Раздраженно, но
тихо, так как Джосс уже передавал мою просьбу нетороп-
ливым четким голосом опытного радиста.— А вы можете
предложить что-то лучшее?

— Едут! — Взволнованное лицо Хиллкреста появилось
в дверях кабины.—«Ситроен» спускается вниз по леднику
Идем.

Мы торопливо одолели ярдов сто от углубления, в
которое упрятали снегоход, и спрятались за сугробами на
самом краю ледника — Джекстроу, Хиллкрест и я. У каж-
дого в руках карабин. Спешить теперь не требовалось.
«Ситроен» находился еще далеко. Звук его громко разно-
сился по долине. Обстановка складывалась благоприятная.
Конечно, «ситроен» мог пойти только по этой же стороне
ледника. Сейчас это очевидно. Центральная часть сплошь
покрыта хаотическом сеткой расселин — от крошечных
трещин до пропастей шириной в двадцать и более ярдов.
Расселины тянулись до противоположного края ледника.
Здесь же, на левом его крыле, было ровнее. Трещин встре-
чалось меньше, да и не столь длинных. Располагались они
друг от друга приблизительно через тридцать ярдов. Три-
дцать ярдов! Джекстроу никогда не промахнется на таком
расстоянии, даже по движущейся цели.

Я незаметно взглянул на его, словно вырубленное из
льда, лицо, неподвижное и холодное. Хиллкрест беспокоил-
ся, ерзал, все устраивался получше. Зря он волновался.
Здесь готовилось просто долгожданное возмездие. Мы не
отнимали жизни, а спасали их. Жизнь Маргарет. Жизнь
Солли Левина.

Вдруг я услышал щелчок, показавшийся мне неестест-
венно громким. Джекстроу лег на снег, приложив карабин
к плечу. Мы одновременно увидели «ситроен», и в ту же
минуту Джекстроу положил карабин на землю. Я проиг-
рал, понадеявшись на случай. Трактор шел по противопо-
ложному краю ледника, прижимаясь к самой его кромке.
До «ситроена» было добрых триста ярдов.

Глава 12

Суббота, с 12.15 до 12.30 дня
*

«Ситроен» двигался рывками, то замедляя ход и почти
останавливаясь, то резко бросаясь вперед, покрывая сразу
от двадцати до тридцати ярдов. Водитель старался обойти
трещины и углубления на самой большой скорости. Однако
ему понадобится минут пять, чтобы добраться до места, где
ледник делал изгиб влево и круто обрывался в фиорд.

Все это я отметил машинально. Смолвуд и Коразини
перехитрили нас и под конец Они увидели ракеты Хиллк-
реста, сообщавшего наше расположение симитару. Потому-
то и обошли более удобную сторону ледника.

Да, теперь Коразини и Смолвуда невозможно остано-
вить. И нечего строить иллюзии. Любая попытка напасть
на них приведет к смерти заложников.

Я лихорадочно искал выход из создавшегося положе-
ния. Скрытно приблизиться к трактору по леднику нельзя.
Мы и десяти ярдов не пройдем, как нас обнаружат, а если
к Маргарет и Левину приставят пистолет, мы не сделаем
и шага. Ничего не предпринимать — значило отпустить
преступников. Словом, у заложников очень мало шансов
остаться в живых. Траулер наверняка имеет название или
номер. Смолвуд не выпустит из рук тех, кто увидит эти
знаки. Зачем Смрлвуду рисковать? Гораздо проще застре-
лить заложников и сбросить в холодные волны фиорда
с высоты ста пятидесяти футов. Или же столкнуть в
расселину...

«Ситроен» находился уже в трех минутах хода к бли-
жайшей до нас точки.

— Они улизнут,— прошептал Хиллкрест, словно боял-
ся, что его услышат на тракторе.

— Этого вам и хотелось, не так ли? — с горечью
спросил я.

— Чего я хотел?.. Ракетное устройство...

— Мне наплевать на ваше проклятое ракетное устрой-
ство,— процедил я сквозь зубы.— Через полгода другой
ученый изобретет что-нибудь вдвое эффективнее. За это их
и любят.

Хиллкрест молчал, потрясенный моими словами. Но
неожиданно меня поддержал подошедший Загеро.

— Слушайте, слушайте! — обратился он к нам. Его
обмотанные бинтами руки напоминали боксерские перчат-
ки. Говорил он тихо, лицо суровое, глаза холодные, устрем-
ленные через ледник.— Разделяю ваши чувства, док.
К дьяволу эти адские игрушки милитаристов. У меня в
фургоне старик, у вас — девушка.

— Его девушка? — Хиллкрест долго смотрел на меня
из-под удивленно избгнутых бровей, а потом пробормо-
тал: — Извини, старик, я не знал.

Я промолчал и повернул голову на звук шагов. К нам
шел Джосс, забывший от волнения перчатки и шапку.

— «Викенхэм» бросил якорь, сэр. Он уже...

— Присядь, тебя могут заметить.

— Простите.— Он опустился на корточки.— Эсминец
спустил лодку. В воздухе сейчас четыре семитара. Лодка
идет к берегу. Через две минуты в воздух поднимутся
четыре или пять бомбардировщиков с фугасными и зажига-
тельными бомбами. Они летят медленнее, но...

— Бомбардировщики? — раздраженно переспросил
я.— Они что, думают открыть здесь второй фронт?

— Нет, сэр. Но они собираются поднять траулер на
воздух, если Смолвуду удастся уйти с этим ракетным
устройством.

— К черту их ракетное устройство! А человеческие
жизни для них ничего не значат? Что там еще, Джекстроу?

— Огни, доктор Мейзон.— Джекстроу указал туда, где
люди с траулера.уже одолели две трети расстояния до
ледника.— Наверное, сигнализируют.

Теперь и я увидел небольшой; но мощный огонек,
мигающий через неправильные промежутки времени.

— Это Морзе, только не наше Морзе... может быть,
по-немецки? — раздался голос Джосса.

— А ты думал, они будут сигнализировать по-англий-
ски в нашу честь? — Я старался говорить спокойно, чтобы
не выдать своего отчаяния, но голос звучал натянуто-рав-
нодушно.— Это предупреждение Смолвуду и Коразини.
Раз мы видим людей с траулера, то почему бы и им не
видеть нас? Главное, понимают ли их Смолвуд и Коразини?

Через пять секунд мы получили ответ на это: рев мотора
«ситроена» усилился. В бинокль Хиллкреста отчетливо был
виден сидящий за рулем Коразини. Он гнал машину на
полной скорости. Только сумасшедший мог вести трактор
по крутому, изрытому расселинами склону ледника. Гусе-
ницы почти не цеплялись за лед. Знал ли он, что рискует
жизнью?

Да, действительно, Коразини не представлял себе всей
опасности. Смолвуд и Коразини не такие люди, чтобы
удариться в панику в сложных обстоятельствах. Ведь они
могли совершенно спокойно уйти от преследования. Им
нужно только остановить трактор и осторожно сойти по
леднику, прикрываясь заложниками.

Я пытался отгадать их намерения, но уяснил только
одно: нужно действовать немедленно. Если они не сойдут
с трактора, то погибнут на леднике. Если благополучно
доберутся до берега, то убьют заложников. Остается един-
ственная возможность хоть на немного отсрочить гибель
Маргарет и Левина — остановить немедленно трактор...
Заложники будут живы до последнего как главный шанс на
спасение. Я понадеялся на здавый смысл и снова ошибся.

— Ты можешь остановить трактор? — спросил я
Джекстроу, и собственный голос показался мне безучаст-
ным.

Тот кивнул утвердительно и взглядом спросил разреше-
ния. Я ответил ему также.

— Не делайте этого! — закричал возмущенный Заге-
ро.— Они убьют их! Они убьют их! Господи, Мейзон, если
вам действительно хоть немного дорога девушка, вы ни-
когда...

— Замолчите,— яростно оборвал я его и поднял моток
веревки.— Если думаете, что они выпустят Левина живым,
тогда вы просто сумасшедший.
Через секунду я двинулся по леднику с веревкой и
карабином, выбрался на открытое место, дошел до первой
трещины и невольно вздрогнул, когда пуля из карабина
Джекстроу прожужжала рядом со мной. Она врезалась
в капот «ситроена» со звуком, напоминавшим удар молота
по наковальне: Трактор продолжал двигаться. Я перепрыг-
нул через узкую расселину, оглянулся. Хиллкрест, Джосс,
Загеро и двое из экипажа снегохода шли за мной.

«Зачем идет Загеро,— рассердился я.— Невооружен-
ный, с больными руками? Оружия он держать не может».

Однако мне очень скоро предстояло узнать, на что
способен человек с такими руками и в такой обстановке.

Мы бежали через самую узкую часть ледника наперерез
трактору. Попытки Джекстроу остановить «ситроен» ни
к чему не привели. Он стрелял непрерывно, пули свистели
над нашими головами. Мы слышали и тонкий визг каждой,
и металлический стук попадания. Все пули дошли до цели,
но двигатель еще держался.

Мы пробежали полпути, когда мотор трактора неимо-
верно взревел. «Ситроен» заскользил. Коразини хотел за-
тормозить двигателем, дав задний ход. Его я видел отчет-
ливо уже без бинокля. Джекстроу прекратил стрельбу,
менял магазин. Шестая пуля наконец заставила мотор
замолкнуть.

Трактор остановился. Как это удалось Коразини на
крутом склоне, уму непостижимо.

Мы приближались к беглецам очень медленно. Прихо-
дилось перепрыгивать через бесчисленные препятствия,
делать обходы. До «ситроена» оставалось тридцать — со-
рок ярдов. Коразини и Солли Левин боролись в тракторной
кабине. Сначала казалось, что Солли одерживает верх: он
взгромоздился на Коразини и бил его что есть силы по
лицу своей лысой головой. Зажатый в тесной кабине,
Коразини не мог до конца воспользоваться своей гораздо
большей силой.

Но вот дверь распахнулась и дерущиеся вывалились на
снег. Мы увидели, что руки Солли связаны за спиной.

Мы были уже рядом, когда Коразини достал пистолет
и в упор выстрелил в Солли Левина, беспомощно барахтав-
шегося в снегу, еще пытавшегося достать ногой своего
противника. Я подскочил и выбил пистолет из рук Корази-
ни, но слишком поздно. Скорчившаяся окровавленная фи-
гурка лежала передо мной. Оттолкнув меня в сторону,
Джонни Загеро уставился на бездыханное тело отца. Он
простоял неподвижно целую вечность, но возможно, и
всего три секунды. Потом с окаменелым лицом повернулся
к Коразини.

В глазах Коразини мелькнул страх, сознание близкого
конца. Он стремительно прыгнул в сторону, пытаясь
скрыться за мореными скалами края ледника, в десяти
ярдах от нас. И все же, как ни был скор Коразини, Загеро
оказался проворнее. Он Поймал бегущего, и сцепившиеся
в схватке тела покатились по льду. Молча молотили они
руками и ногами друг друга, каждый отчаянно сражался за
собственную жизнь.

— Бросить оружие! — услышал я за своей спиной,
резко повернулся на голос и увидел бледное лицо Маргарет
Росс. Карие глаза ее помутнели от усталости и страха.
Я инстинктивно схватился за карабин.

— Брось! — холодно и спокойно повторил Смолвуд.
Его голова чуть виднелась из-за плеча Маргарет.— И твой
дружой тоже. Ну, живо!

Я взглянул на Хиллкреста, но тут раздался заглушен-
ный хлопок, Маргарет вскрикнула от боли, схватилась за
левую руку чуть повыше локтя.

— Быстро, я сказал! Следующим выстрелом убью ее! —
повторил требовательный тихий голос, а лицо Смолвуда
при этом оставалось неподвижным.

На лед упали ружья — Хиллкреста и мое. Одновре-
менно.

— Столкните ружья в расселину.

Мы сделали, как он нам приказал. Беспомощные и
безоружные следили мы за отчаянной схваткой Загеро.
Боксер был чрезмерно истощен. Руки отморожены, обмота-
ны бинтами. Он никак не мог схватить Коразини половчее,
да и удары его были несильными. Однако исход схватки
был ясен: обмороженные руки выбивали дух из Коразини.

Немигающими глазами наблюдал за схваткой хладно-
кровный Смолвуд — выжидал минуту, чтобы пристрелить
Загеро. Стоял неподвижно, направив пистолет на катаю-
щийся клубок тел. Загеро почти все время находился под
Коразини. Обхватив дельца за шею одной рукой, боксер
наносил другой короткие удары, от каждого из которых
Коразини невольно охал. Наконец Коразини удалось ото-
рваться от Загеро. В спешке он нырнул не в сторону
Смолвуда, а к скалам. Загеро кошкой, бросился следом.
Пуля Смолвуда прошла мимо.

— Позовите вашего приятеля Нильсена.— Смолвуд со-
образил, какой оборот принимают события за скалами,
и голос его стал резким, настойчивым. Он взглянул на
Джекстроу и членов экипажа снегохода, бегущих через
ледник. Те были в полусотне ярдов от нас.— Пусть бросит
оружие в. расселину. Быстро!

— Джекстроу! — закричал я хриплым срывающимся
голосом,— бросай оружие. Он держит пистолет на шее
мисс Росс.

Джекстроу, проехавшись по льду, остановился. Я по-
вторил требование. Тогда Джекстроу осторожно опустил
ружье в трещину и медленно пошел к нам.

— Он шевелится, Мейзон! Он жив! — Хиллкрест схва-
тил меня за руку, указывая на лежащего Солли Левина.

Коразини, стреляя в упор, промахнулся. Не обращая
внимания на Смолвуда, я опустился на колени и услышал
слабое дыхание старика. Да, несомненно, он жив. Я по-
смотрел на тонкую полоску крови, шедшую от виска к
затылку, и поднялся.

— Контужен. Но теперь и такой оборот дела не спасет
Коразини.— Я выразительно глянул в сторону скал.

Смолвуд спрыгнул с трактора и, подталкивая перед
собой Маргарет, двинулся к скалам, но вдруг остановился.
Из-за морен вышел Загеро. Два длинных пропитанных
кровью бинта тянулись за его бессильно опущенными
руками. Лицо покрывали ссадины и кровоподтеки.

— Все? — спросил я.

— Все.

— Хорошо,— сказал я и сообщил: — Ваш отец жив,
Джонни. Пуля сорвала кожу на голове и только контузила
старика.

На лице боксера промелькнуло ясно выраженное недо-
верие, а потом весь он озарился откровенной радостью
и опустился на колени рядом с Солли Левиным. Смолвуд
молча целился^ в спину Загеро.

— Не стреляйте, Смолвуд,— закричал я.— У вас оста-
нется всего четыре пули...

Он уперся в меня взглядом хладнокровного убийцы, но
сразу понял. Лицо немного смягчилось, он согласно кивнул,
повернулся к Джекстроу, оказавшемуся ближе всех к нему,
и велел принести рацию.

Джекстроу отправился исполнять приказание. Загеро
поднялся на ноги.

— Немного поспешил,— пробормотал он и взглянул
в сторону скал. На лице его не отразилось ни сожаления,
ни досады.— Шестеро свидетелей. Все видели, как он забил
сам себя до смерти... Вы на очереди, Смолвуд.

— Коразини дурак,— ответил Смолвуд с презрением.—
Я и без него справлюсь. Оставьте рацию здесь, Нильсен,
и пройдите к остальным. А я отправлюсь к своим друзь-
ям.— Он кивком указал вниз, на ледник.-— Или вы их еще
не заметили?

Действительно, мы только сейчас заметили первых Лю-
дей с траулера, карабкавшихся по крутому склону. Человек
шесть выбрались на ровное место и сразу, .спотыкаясь
и падая, побежали в нашу сторону. Бежали они вверх
довольно быстро.

‘ — Моя комиссия..', по организации встречи.— Смолвуд
позволил себе подобие улыбки.— Вы останетесь здесь, а
я и мисс Росс спустимся навстречу прибывшим. Никому не
двигаться. Девушка пока еще жива.

Ощущение полной и абсолютной победы чувствовалось
в его движениях, но голос продолжал оставаться холод-
ным. Он нагнулся за рацией, потом резко поднял голову
к небу. Это не входило в его расчеты, но мне не пришлось
объяснять, что означает услышанный им звук. Через не-
сколько секунд четверка стройных блестящих симитаров
пронеслась всего в четырехстах футах над нами. Звено тут
же развернулось, перестроилось и опять повторило маневр.
Самолеты описывали круги над фиордом. Я не люблю
военные самолёты и ненавижу звук реактивных двигателей,
однако тогда это зрелище показалось мне великолепным,
а рев моторов чудесной музыкой.

— Истребители, Смолвуд,— возбужденно закричал
я.— Истребители с авианосца. Мы вызвали их.— Он смот-
рел на самолеты, оскалив зубы, как волк. Я продолжал
тише: — Им дан приказ стрелять в любого, кто окажется
на леднике. Особенно если в руках человека чемодан или
другая ноша...— Это уж я придумал, но Смолвуд поверил.
Появление самолетов было убедительным подтверждением
правоты моих слов.

— Они не посмеют,— медленно сказал он.— Они и
девушку убьют.

— Вы болван! — с презрением сказал я.— Разве чело-
веческая жизнь что-либо стоит по сравнению с важным
секретом? Уж вы-то должны знать об этом, Смолвуд. Им
приказано убить двух человек, спускающихся к берегу.
В такой одежде мисс Росс невозможно отличить от муж-
чины. Они подумают, что это вы и Коразини, и сметут вас
с поверхности ледника.

Смолвуд полностью поверил мне, моим словам. Все, что
я говорил, не противоречило его убеждениям о пустячности
человеческой жизни. Но мужества у него нельзя было
отнять. Мужества, хладнокровия и умения быстро найти
выход.

— Спешить некуда,— произнес он, помолчав.— Пусть
себе кружат сколько захочется. Пока я с вами, они меня не
тронут. Через часок они улетят, потому что стемнеет.
А пока, джентльмены, побудьте рядом. Вряд ли вы по-
жертвуете жизнью мисс Росс и ответите отказом на мое
приглашение.

— Не слушайте его,— почти рыдая от отчаяния, вдруг
сказала Маргарет, и лицо ее исказилось от боли.— Уходи-
те, пожалуйста, все уходите. Ведь он все равно убьет меня.
Пусть уж сейчас...— Она закрыла лицо руками.— Мне все
равно, все равно, все равно!..

— А мне не все равно,— сердито ответил я. Слова
утешения сейчас были бесполезны.— Нам не безразлично,
что станет с вами. Не будьте глупенькой. Все обойдется,
вот увидите.

— Слова не мальчика, но мужа,— с одобрением и
с усмешкой произнес Смолвуд.— Только, моя милочка,
я бы не стал обращать внимания на последнюю фразу.

— Почему вы не сдаетесь, Смолвуд? — спросил я тихо,
хотя не было никакого желания переубедить этого фанати-
ка. Я просто тянул время, потому что увидел нечто такое,
от чего сердце в груди радостно подпрыгнуло и сильно
забилось. От нашей засады сюда незаметно двигалась
группа в несколько человек.— С авианосца уже поднялись
бомбардировщики, Смолвуд. С бомбами, фугасными и за-
жигательными. Знаете, почему, Смолвуд?

Десантники с «Викенхэма» были одеты в защитную
форму, а не в голубую, морскую. Наверное, морские пехо-
тинцы, если только на борту не случилось солдат по случаю
каких-нибудь очередных бесконечных военных маневров.
Они шли с видом людей, знающих свое дело. У командира,
вместо пистолета, на груди висел автомат. Еще трое имели
такое же оружие. Остальные вооружены карабинами.

— Они не позволят вам уйти с ледника живым, Смол-
вуд,— тянул я.— Живым из фиорда вас не выпустят... Ни
вас, ни встречающих вас... Ни ожидающих на борту тра-
улера.

Как медленно они шли!.. Почему ни один не стреляет
в Смолвуда?.. Мне тогда не пришло в голову, что той же
пулей могут убить и девушку... Как бы отвлечь его внима-
ние еще на полминуты... Хоть бы никто из стоящих рядом
со мной не выдал своим поведением...

— Они взорвут траулер, Смолвуд,— торопливо продол-
жал я. Люди из отряда уже махали нам руками и громко
кричали, стараясь обратить на себя внимание. До них всего
три четверти мили расстояния, голоса слышатся отчетли-
во... А я пытался заглушить эти голоса и заставить Смол-
вуда слушать только меня: — Они поднимут его на воздух.
И вас, и этот проклятый механизм. Какой толк от...

Поздно! Моя хитрость не удалась. Смолвуд услышал
крики, повернул голову и оглядел долину. Увидел группу,
мельком взглянул на меня. Лицо его исказил звериный
оскал.

— Кто это? — свирепо крикнул он.— Что они делают
здесь? Быстро отвечай, иначе девчонка получит пулю.

— Это десант с эсминца, стоящего в соседней бухте,—
спокойно ответил я.— Это конец, Смолвуд. Возможно, суд
и найдет для вас смягчающие обстоятельства...

— Я убью ее,— яростно прошептал он.

— Они убьют вас. У них приказ заполучить механизм
любой ценой, Смолвуд. Отдайте пистолет.

Он грубо и отвратительно выругался, метнулся к трак-
тору, не отпуская Маргарет и поводя пистолетом из сторо-
ны в сторону. Я понял, что он решился на отчаянный шаг,
и навалился на дверцу водительской кабины.

— Вы сумасшедший! — срывающимся голосом закри-
чал я.— Вы разобьетесь. Вы девушку погубите...

Раздался легкий пистолетный хлопок. Горячая обжига-
ющая боль пронзила плечо. Я рухнул на лед, а Смолвуд
в этот миг отпустил «ситроен» с тормозов. Трактор сразу
пополз. Джекстроу. ринулся вперед и оттащил меня в
сторону за секунду до того, как траки должны были
раздавить мою голову. В следующее мгновение я был на
ногах и бежал за трактором. Джекстроу не отставал.
В горячке я совсем не чувствовал боли.

Спуск был крутой. Трактор катился все стремительней.
Мы стали отставать. Взбесившиеся пять тонн стали уже не
подчинялись Смолвуду. Машину мотало из стороны в сто-
рону, потом развернуло, и «ситроен» задом понесся вниз,
туда, где ледовая река круто поворачивала возле больших
скал. Как машина не рухнула в расселину, не налетела на
глыбы льда, мне до сих пор непонятно. Гусеницы резко
визжали. Мы бежали следом, спотыкаясь и скользя, не
разбирая дороги. Прыгали через расселины. Каждое невер-
ное движение могло стать для нас последним.

Оставалось около пятидесяти ярдов до поворота, когда
трактор все-таки наткнулся на ледяную глыбу, несколько
раз крутнулся вокруг оси и врезался кузовом в острую
большую скалу, футов пятидесяти высотой. Из машины
вывалился оглушенный Смолвуд, так и не выпустивший из
рук Маргарет. Она его толкнула или он сам поскользнул-
ся?.. Мы видели, как они упали и сразу же исчезли из вида.

Через полсотни ярдов резкое стокатто автоматов заста-
вило меня броситься на лед. Не столько из опасения, что
меня прошьет очередь, а скорее из желания остановиться.
Иначе пришлось бы последовать в расщелину, в которую
свалились Смолвуд и Маргарет. Два симитара с резким
свистом пронеслись на бреющем полете над ледником,
поливая огнем пулеметов снежную пустыню. Я ничего
этого не видел — полз. Когда же приподнял голову, то
увидел плотный барьер взрывающих лед пуль. Ярдах в
шестидесяти за этим огненным барьером лежали люди
с траулера и пытались спрятаться от огня. С севера по-
явился третий истребитель и тоже сделал заход. Симитары
отсекали десант с траулера огнем. Отсюда опасность боль-
ше не грозила. Траулер мог теперь спокойно уходить: игра
Смолвуда и Коразини была проиграна окончательно.

С бьющимся от волнения сердцем я наконец добрался
до ледяной трещины возле скалы и заглянул через край.
Это был просто пустой промежуток между скалой и сплош-
ным льдом, не более трех футов ширины. Расселина посте-
пенно сужалась в глубину и заканчивалась через пятнад-
цать футов скалистым уступом. Потерявшие сознание Мар-
гарет и Смолвуд находились там, но были целы. Им
повезло: они свалились с небольшой высоты. Смолвуд,
оскалясь, поднялся, поглядел на меня и поднес пистолет
к виску Маргарет.

— Веревку, Мейзон! — тихо, но властно потребовал
ой.— Бросайте скорее веревку. Лед движется. Расселина
скоро сомкнется.

Я знал это. Все ледники ползут. А здесь, на западном
побережье Гренландии, некоторые движутся с поразитель-
ной быстротой. Большой ледник Апернивик, например,
продвигался со скоростью около пяти футов в час. Словно
в подтверждение слов Смолвуда, лед подо мной содрогнул-
ся, застонал и подвинулся вперед на несколько дюймов.

— Скорее! — Выдержка не изменяла Смолвуду до кон-
ца, голос оставался требовательным и сдержанным, а лицо
напряженно-спокойным.— Скорее, или я убью ее!

— Хорошо,— спокойно ответил я, зная, что он так
и поступит. Жизнь Маргарет висела на волоске. Голова
моя работала четко и ясно.— Держите! — Я резко сдернул
веревку с плеча и размотал ее.
Смолвуд протянул обе руки, чтобы поймать конец.
В тот самый миг я сделал шаг вперед и обрушился на него
сверху, словно молот. Смолвуд, мгновенно поняв мой замы-
сел, хотел отскочить, но запутался в веревке, да и место
было узкое — не развернуться, не увернуться. Ногами я
ударился о его вытянутую руку и оба мы рухнули.

Для своей комплекции Смолвуд был феноменально
сильным, но на этот раз ему не вырваться. Он ударился при
падении и на секунду потерял создание. Я же вообще
сильно ослаб, к тому же потерял много крови. И все-таки
мне удалось сомкнуть руки на его жилистой шее, не
обращая внимания на пинки и удары, которые он наносил
мне. Я сжимал пальцы и одновременно бил Смолвуда
головой о стену. Глаза у него вылезли из орбит, тело
обмякло. Я глубоко вздохнул и заторопился: стены ледо-
вой ловушки были уже на расстоянии восемнадцати дюй-
мов одна от другой.

Хиллкрест и его люди все же успели спустить вниз
Джекстроу, а тот обвязал веревкой Маргарет. Его подняли
вслед за девушкой. Я считал, что мое единоборство со
Смолвудом длилось не дольше десяти секунд, но впослед-
ствии узнал, что оно продолжалось целых три — четыре
минуты... Впрочем, я не помню этого, все словно промельк-
нуло... Но вот я услышал голос Джекстроу, торопливый,
настойчивый, а на плечо мне упал конец веревки.

— Скорее, доктор Мейзон! В любую секунду расселина
закроется.

— Сейчас. Брось мне сюда еще одну веревку.— Я по-
казал на прибор, лежащий у моих ног.— Мы слишком
долго шли за этой штуковиной и слишком много за нее
страдали, чтобы бросить ее здесь.

Через двадцать секунд и я был на поверхности. Лед
придвинулся к скале еще на дюйм-два. И тут из глубины
раздался голос очнувшегося Смолвуда. Он стоял на четве-
реньках на дне расселины и с каким-то недоверием глядел
на приближающуюся зеленую холодную стену.

— Бросьте мне веревку...— Он уже воочию видел про-
тяную к нему руку смерти, потому, наверное, голос его уже
не звучал так самоуверенно, а лицо превратилось в безжиз-
ненную, ничего не выражающую маску.— Ради бога брось-
те мне веревку!

Я подумал о том, каким путем шел Смолвуд к своей
смерти, о мертвецах, оставленных им после себя. Подумал
об убитом им командире самолета, о трех других убитых
членах экипажа, о мертвых мистере Гаррисоне, Брюстере,
миссис Дэнсби-Грегг. Все погибли по его вине. Подумал
о том, что именно он, Смолвуд, поставил на грань смерти
Мари Ле Гард и Малера, и о том подумал, как часто он
угрожал смертью девушке, которая, сжавшись от страха,
совсем недавно рыдала в кольце моих рук. Я мгновенно
подумал обо всем этом и взглянул на Джекстроу, у которо-
го на руке висела связка веревки. На его лице я прочел
ту же неумолимость, тот же самый отблеск беспощадно-
сти, что владели мной. Джекстроу спокойно подошел к
самому краю расселины, поднял плотный моток веревки,
раскрутил и точно набросил его на стоявшего внизу челове-
ка. Потом, не произнеся ни слова, отошел в сторону от
края.

Мы отвернулись, Джекстроу, я и бережно поддерживае-
мая нами Маргарет Росс, и втроем пошли по леднику
навстречу офицеру, возглавлявшему десант морских пехо-
тинцев. Шли и чувствовали содрогание ползущего ледника.
Миллионы тонн льда сползали в море по берегу Кан-
далакфиорда.
СОДЕРЖАНИЕ

ПОЛЯРНЫЙ КОНВОЙ........................... 5

НОЧЬ БЕЗ КОНЦА ..........................251

Алистер МАКЛИН

Том 1

Сдано в набор 23.11.92. Подписано к печати 03.03.93. Формат 84Х 108,/32.
Бумага тип. № 2. Гарнитура «Тип Таймс». Печать высокая. Усл. печ. л. 23,1.
Усл. кр.-отт. 24,57. Зак. 2—3202.

Концерн «Олимп». 370 000. Баку, ул. Ази Асланова, 78.

Головное предприятие республиканского производственного объединения «По-
лиграфкнига». 252057. Киев, ул. Довженко, 3.

I



Концерн «Олимп» предоставляет уникальную серию
«БП-333» — (Библиотека приключений, которая состоит
из 333 томов), куда входят полные собрания сочинений
А. Кристи, Д. Чейза, Э. Гарднера, Р. Стаута, К. Брауна,
Э. Макбейна, А. Маклина и многих других мастеров детек-
тивного жанра.

КОНЦЕРН «ОЛИМП» ПОЗДРАВЛЯЕТ ВАС С ПРИОБРЕТЕНИЕМ
ЭТОЙ ВЕЛИКОЛЕПНОЙ СЕРИИ.