Л Г. ЧУДНОВА
Л. Г. ЧУДНОВА
ЛЕСКОВ
В ПЕТЕРБУРГЕ
ЛЕНИЗДАТ • «78
8Р (069)
Ч 84
«Лесков в Петербурге» — популярный очерк
о жизни, литературной и общественной дея-
тельности знаменитого русского писателя XIX в.
Книга выходит в серии, посвященной выдаю-
щимся деятелям литературы, искусства, куль*
туры и науки, чья жизнь и творчество были
связаны с городом на Неве.
90102-183
4 М171 (03)-)б	126 78
© Лениэдат, 1976
ВВЕДЕНИЕ
Лесков принадлежит к лучшим русским писателям
XIX века. «Как художник слова, — говорил о нем
А. М. Горький, — Н. С. Лесков вполне достоин встать ря-
дом с такими творцами литературы русской, каковы
Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров. Талант Лескова
силою и красотой своей немногим уступает таланту лю-
бого из названных творцов священного писания о русской
земле, а широтою охвата явлений жизни, глубиною пони-
мания бытовых загадок ее, тонким знанием великорус-
ского языка он нередко превышает названных предше-
ственников и соратников своих».
Никто из русских писателей не поражает, как Лесков,
таким изумительным разнообразием тематики творчества.
Перед читателями его произведений встает жизнь кре-
стьян и мастеровых, помещиков и купцов, чиновников и
духовенства, «острожные типы» и цари, солдаты и офи-
церы, сыщики и полицейские, интеллигенция и расколь-
ники... Богатейшая панорама социальных типов, челове-
ческих характеров, оригинальных бытовых укладов, нра-
вов и традиций освещена главной мыслью художника —
мыслью о судьбе России.
3
Ненавидя социальный и духовный гнет во всех его
проявлениях, остро ощущая трагедию существования тру-
дового народа в условиях буржуазно-дворянской действи-
тельности, писатель мечтал об освобождении родины от
классового угнетения, от невежества и отсталости, о тор-
жестве справедливости, добра и любви к человеку.
Он считал, что разрубить узел всех социальных про-
тиворечий можно лишь на путях нравственного перевос-
питания человека. Отсюда его пристальное внимание к на-
ционально-исторической теме, к проблеме русского харак-
тера. И, ставя эту проблему в своих художественных про-
изведениях, Лесков прежде всего обращал свой взор
к трудовому народу. Не закрывая глаз на отрицательные
стороны быта и психологии угнетенных и бесправных ни-
вов, он создавал волнующее, красочное сказание о мо-
ральном величии и жизнестойкости русского человека,
о его талантливости и творческой энергии, его умствен-
ных и нравственных исканиях.
Вера в «нравственную доблесть» людей труда внуша-
ла писателю уверенность в неисчерпаемости народных
сил. Она диктовала ему лучшие страницы его превосход-
ных творений — «Очарованного странника», «Левши»,
«Тупейного художника» и других, по праву вошедших
в сокровищницу мировой литературы.
Путь писателя был сложен и противоречив. Его кон-
фликт с революционерами 60-х годов явился источником
враждебного к нему отношения со стороны передовой кри-
тики. Он мужественно шел по трудной дороге литератора-
разночинца, преодолевая временные заблуждения, оста-
вался верен своим демократическим убеждениям. В мрач-
ные годы победоносцевской реакции Лесков встал на путь
резкой критики нравов буржуазно-дворянской России.
С особой силой эта критика проявилась в таких произведе-
ниях, как «Мелочи архиерейской жизни», «Полунощники >,
4
«Загон», «Зимний день», «Заячий ремиз», «Администра-
тивная грация».
Своим превосходным знанием быта страны, исключи-
тельным интересом к оригинальности и талантливости
русского человека, своей ненавистью к миру насилия и
угнетения Лесков завоевал себе широкие круги читателей.
Его книги — богатейший источник глубочайшего познания
родины. В 1919 году В. И. Ленин, по воспоминаниям
В. Д. Бонч-Бруевича, желая иметь под руками сочинения
классиков русской литературы, попросил, чтобы, наряду
с другими, ему доставили и собрание сочинений Н. С. Ле-
скова.	*
Ныне литературное наследие писателя стало достоя-
нием народов Советского Союза и многих стран мира.
Произведения Лескова издаются у нас массовыми тира-
жами. На экранах кино и телевидения, в драматических
театрах и в оперных студиях знакомятся наши современ-
ники с изумительным богатством художественного мира
Лескова.
Наш современник, мастер советской литературы
К. А. Федин писал: «Мне кажется, после славы Чехова,
облетевшей все страны мира, следующий русский классик
XIX века, которого ожидает едва ли не повсеместное
посмертное признание, будет Лесков». Действительно,
ныне имя Лескова стало известно читательским массам
многих стран и континентов.
Литературная деятельность писателя почти полностью
протекала в Петербурге. Здесь он жил и работал в течение
тридцати четырех лет. Он хорошо знал быт различных
слоев, общественную и литературную жизнь города, при-
стально занимался его историческим прошлым. Петербург-
ские впечатления нашли свое отражение в публицистике
писателя, в его романах, повестях и рассказах. Лесков был
участником литературных кружков столицы, сотрудничал
5
во многих журналах и газетах. Широк и разнообразен
круг его знакомств в литературной, артистической, худо-
жественной среде города. Поэтому тема «Лесков в Петер-
бурге» необычайно богата. Не претендуя на исчерпываю-
щее ее освещение, автор книги предлагает вниманию чи-
тателей популярный очерк о жиэни и творчестве, о лите-
ратурном и бытовом окружении Н. С. Лескова.
Источниками для работы послужили не только литера-
турное наследие самого писателя, имеющиеся о нем иссле-
дования, но и газетная, журнальная периодика 60—90-х
юдов XIX века, архивные документы. В книге также
используется известный труд сына писателя — Андрея
Лескова — «Жизнь Николая Лескова», содержащий бога-
тый документальный материал и отличающийся большой
достоверностью.
„1-я ПР0Б1 ПЕРА/*
Октябрь 1859 года выдался особенно ненастным. В Пе-
тербурге шли проливные дожди, сменявшиеся пронизы-
вающими туманами; «северные ветры дули так, что, каза-
лось, хотели выдуть мозг костей»; грязь повсеместно была
невылазная.
В эти сумеречные, неприветливые дни и оказался в го-
роде Николай Семенович Лесков, доверенный одной круп-
ной торгово-промышленной фирмы, находившейся в Пен-
зе. В морском порту ему предстояло принять машины для
паровой мельницы, закупленной фирмой в Германии,
и встретить инженера, который был «выписан» в Россию
вместе с машинами.
Первые дни были заняты деловыми визитами — раз-
личного рода поручениями коммерческого характера. Вы-
яснилось, что корабль с грузом застрял где-то в пути, а
иностранный инженер прибыл на другом судне раньше
времени и, не дождавшись представителя фирмы, на пе-
рекладных отправился в Пензу. Опасаясь, как бы тот пе
затерялся в «русской глуши», Лесков вознамерился было
догнать иностранца, но, подумав, «какой ад должны пред-
7
ставлять теперь грунтовые почтовые дороги», отказался
от благих намерений и сообщил главе фирмы, что задер-
жится в столице на две-три недели.
Лесков приехал в Петербург уже довольно многоопыт-
ным человеком. Ему шел тогда двадцать девятый год, и
он успел повидать жизнь во всем ее многообразии. «Преж-
де чем быть литератором, я был человеком коммерче-
ским... — сообщал он о себе, — и я, смею сказать, знаю
Россию, как свои пять пальцев». Чтобы лучше понять,
откуда явилось это глубокое познание Лесковым своей
страны и своего народа, познание, «вытолкнувшее» его
в литературу, — стоит хотя бы бегло проследить тот путь,
который прошел писатель в свои молодые годы.
Родился Н. С. Лесков на Орловщине 4 февраля
1831 года в семье малообеспеченного чиновника Орловской
уголовной палаты. Его отец Семен Дмитриевич Лесков
был выходцем из духовенства, но «не пошел в попы», ре-
шительно порвав со своей средой. После долгих лет чи-
новничьей службы он был пожалован в дворянство. Че-
ловек большого ума, независимого характера, правдолю-
бец, он не раз вступал в конфликт с власть имущими и
наконец должен был оставить службу. В приобретенном
им убогом хуторе Панино, где было два крестьянских дво-
ра, мельница да около сорока десятин земли, он сам вел
хозяйство — сам «ходил сеять на поле, сам смотрел за
садом и за мельницей». Семья ютилась «в крошечном до-
мике», покрытом соломой.
Детские годы Николай Лесков провел в самом городе
Орле и в Панино (на Гостомельских хуторах), что в трид-
цати верстах от города. От деревянного дома Лесковых
в Орле открывался вид на широкий выгон. «Тут по утрам
шла солдатская муштра и палочный бой — самые ранние
картины, которые я видел и наблюдал чаще всего проче-
го», — вспоминал Лесков. Избиение солдат возмущало
8
душу мальчика, вызывало чувство сострадания к простому
человеку. Не оставляло его равнодушным и насилие по-
мещиков* над крепостными, что наблюдал он в деревне.
Позже Лесков писал: «...я вырос в народе на гостомель-
ском выгоне, с казанком в руке, я спал с ним на росистой
траве ночного, под теплым овчинным тулупом... Я с на-
родом был свой человек, и у меня есть в нем много кумо-
вьев и приятелей, особенно на Гостомле, где живут боро-
дачи, которых я, стоя на своих детских коленях, $ оные
былые времена отмаливал детскими слезами от пилоц и
розог... Я стоял между мужиком и связанными на него
розгами».
Жизнь на Гостомельских хуторах — а Лесков не* толь-
ко провел там детство, но бывал и в юношеские и в зре-
лые годы —- оставила глубокие следы в сознании писателя.
Навсегда запечатлелись в его памяти картины нищей, тем-
ной деревни: «стоны и кряхтенье стариков, не слезающих
с остылых печей... дым и вонь, а часто и снег, пролезаю-
щий по углам с наружной стороны изб во внутреннюю...
слабые писки голых и еле живых ребят со вспухшими жи-
вотами и красными от дыма глазами». И не раз оживала
на страницах его произведений родная орловщина — с ее
курными избенками, сохой-< ковырялкой», дикими суеве-
риями, с жестокостью и самодурством помещиков, «неимо-
верным мужеством» простых людей.
В 1841 году Лесков поступил в гимназию в городе
Орле. Однако закончить курс ему не довелось. В 1846 го-
ду, прервав учебу, пятнадцатилетний юноша определился
в Орловскую уголовную палату, сначала — вольнонаем-
ным, а потом — приказным, то есть штатным чиновником.
Около трех лет работы в уголовном суде дали будущему
писателю возможность познать близко еще одну сторону
русской жизни — «преступный мир». Здесь Лесков зна-
комился с делами о крестьянских бунтах, с уголовными
9
преступлениями, раскрывающими жестокость нравов ме-
щанского быта, видел поражавшую беззащитность чело-
века перед произволом власть имущих.
Богатый и разнообразный жизненный опыт был при-
обретен Лесковым также во время службы в Киевской ка-
зенной палате. В Киев он приехал осенью 1849 года и был
зачислен в штат казенной палаты, а 24 февраля 1850 года
«определен помощником столоначальника по рекрутскому
столу ревизского отделения». Лескову было доверено от-
ветственное и весьма сложное дело по набору рекрутов
(солдат) в царскую армию. Эта служба, связанная с разъ-
ездами по провинции, поставила молодого человека лицом
к лицу с подлинной жизнью простого народа, с трагиче-
скими поворотами человеческих судеб.
Именно на этой службе Лесков более отчетливо, чем
кто-либо из его современников, мог видеть изнанку Крым-
ской войны 1853—1856 годов: страдания крестьян, обре-
мененных рекрутчиной и военными поборами, отсталость
вооружения русской армии, хищничество «казенных про-
виантщиков» и всякого рода коммерсантов, злоупотребле-
ния чиновников... Здесь росла и крепла в нем ненависть
к николаевскому режиму, убеждение необходимости бы-
стрых и решительных перемен.
Со времени приезда в Киев Лесков проживал в доме
своего дяди, профессора-медика Киевского университета
С. П. Алферьева. Это обстоятельство и предопределило
тесную связь умного и довольно начитанного юноши с про-
грессивной интеллигенцией города. По словам самого пи-
сателя, в доме С. П. Алферьева он «встречался почти со
всеми молодыми профессорами тогдашнего университет-
ского кружка.., и пользовался от некоторых из них благо-
расположением и даже доверием».
Речь шла о широкообразованных людях: профессорах-
медиках, криминалистах, правоведах, экономистах:
10
и Ф Якубовском, П. И. Вальтере, Н. И. Козлове,
И М Вигуре и других. О пих Лесков, уже будучи в Пе-
тербурге, упомянет не раз в своих статьях, очерках и ху-
дожественных произведениях.
Посещая в качестве вольнослушателя Киевский уни-
верситет, Лесков бывал на многих лекциях, которые и по-
служили’ для него толчком к самостоятельному изучению
криминалистики, правоведения, экономической литера-
туры и философии. Споры о Канте и Гегеле, чтение тру-
дов Штрауса, Фейербаха, Бюхнера и других западноевро-
пейских мыслителей — вот о чем вспоминал Лесков впо-
следствии, обращаясь к киевским годам жизни.
Общение с молодыми профессорами пробудило интерес
в к отечественной мысли, в частности к произведениям
В. Г. Белинского и А. И. Герцена. О своем юношеском
увлечении творчеством Герцена Лесков открыто говорил:
«Яс ранней юности, как большинство людей всего нашего
поколения, был жарчайшим поклонником таланта этого
человека, который... мне представляется и человеком глу-
боких симпатий, и человеком крупных дарований».
Овладев украинским и польским языками, Лесков
в подлинниках читал и перечитывал книги украинских
и польских писателей. Тарас Шевченко, Адам Мицкевич,
Людвиг Кондратович (Сырокомля) стали его любимыми
поэтами. Их ненависть к насилию, к неправде, их идеал
свободного, духовно независимого человека вошли в миро-
ощущение Лескова-художника как основополагающие его
элементы.
Наконец, говоря об источниках влияния на молодого
Лескова в допетербургский период, нельзя не вспомнить
известного в 50-х годах экономиста Д. П. Журавского. Сам
писатель впоследствии признавал: «он едва ли не первое
живое лицо, которое во дни юности моей в Киеве заста-
вило меня понимать, что добродетель существует не в
И
одних отвлечениях». Скромный провинциальный ученый,
Журавский покорил Лескова как борец «за права чело-
века в России в самую глухую пору». Во времена жесто-
кие, в царствование Николая I, он разработал проект ос-
вобождения крестьян от крепостного ига. Конечно, проект
остался лишь благим пожеланием. Но его автор, не став
политическим борцом, в условиях крепостной России ре-
шил осуществить хотя бы крупицу своей мечты: все свои
скудные трудовые доходы ученый тратил на то, чтобы
выкупить на волю одного-двух крепостных, и освободил
таким образом около десятка семейств. Сам он умер
в нищете.
Народолюбие, подвижничество сделали Журавского
в глазах Лескова одним из «превосходнейших людей».
Вполне естественно, что с наступлением экономиче-
ского и общественного подъема в России в середине
XIX века будущий писатель оказался в русле тех новых
помыслов и стремлений, и прежде всего помыслов об ос-
вобождении народа от рабства, которыми жила передовая
интеллигенция.
Одной из характерных черт этого времени, по свиде-
тельству самого писателя, был отказ молодых людей от
старых житейских взглядов дворянского сословия, кото-
рое лишь чиновническую да военную службу рассматри-
вало как достойное поприще. Переход молодежи на служ-
бу в промышленность и торговлю тоже являлся своеоб-
разным протестом против старых традиций. «Боже мой,
какое это было время! — говорил об этом повороте Ле-
сков. — Какое благородное и честное стремление охватило
десятки голов, самых умных, самых мыслящих голов, не-
смотря на то, что они с самого детства слышали только
о необходимости „сделать себе карьеру"!» Молодежь по-
кидала отцовские поместья и направлялась в Петербург,
Москву, в промышленные центры, поступала в техниче-
12
сине учебные заведения с одной целью: вытянуть Россию
из ее вековой отсталости, поставить ее на путь прогресса.
Лесков был увлечен этим движением и в октябре
1857 года подал в отставку, предварительно договорив-
шись со своим родственником А. Я. Шкоттом о переходе
к нему на коммерческую службу.
Управляющий имениями графов Нарышкиных и Пе-
ровских, А. Я. Шкотт являлся компаньоном известной
английской фирмы «Шкотт и Вилькенс». Операции фирмы
были весьма разнообразны. «И землю пахали, и свекло-
вицу сеяли, и устраивались варить сахар и гнать спирт,
пилить доски, колоть клепку, делать селитру и выре-
зать паркеты — словом, хотели эксплуатировать все», к че-
му край представлял какие-либо удобства» — так повест-
вуется о делах англичан-предпринимателей этой фирмы
в рассказе Лескова «Железная воля». Их операции охва-
тывали все Поволжье от Астрахани до Рыбинска и рас-
пространялись далее, вплоть до Петербурга. Контора
Шкотта находилась в селе Райском близ Пензы.
В качестве доверенного лица фирмы Лескову прихо-
дилось разъезжать по стране «от Черного моря до Белого
и от Брод до Красного Яру». Говоря о себе в третьем
лице, Лесков писал: «Коммерческая служба... требовала
беспрестанных разъездов и иногда удерживала его в са-
мых глухих захолустьях. Он изъездил Россию в самых
разнообразных направлениях, и это дало ему большое оби-
лие впечатлений и запас бытовых сведений», которые
легли затем в основу многочисленных художественных
произведений.
Во время таких поездок Лесков посылал А. Я. Шкотту
деловые письма, видимо, носившие характер путевых очер-
ков. Они не сохранились, и нет возможности судить по
ним о том, как «прорезалось» литературное дарование
будущего «мастера слова». Однако, по воспоминаниям
13
Лескова, сведущие люди считали эти письма «достойными
печати», а их автора прочили в писатели.
С таким жизненным богатством и приехал Лесков
в Петербург осенью 1859 года. Приехал, как очевидно, не
только ради коммерческих дел: выполняя поручения фир-
мы, он был озабочен и иными интересами. Его притяги-
вала литература, возможность поведать людям о жизни
своей страны, увиденной на близком расстоянии. Поэтому
в первый же приезд в Петербург и начинается его связь
с литературными кругами столицы.
«Человек от природы застенчивый и особенно неуме-
лый в ролях искательного характера» (по его собствен-
ному признанию), Лесков обратился сначала к тем киев-
лянам, которые перекочевали с «днепровских круч» на
берега Невы и с которыми он был знаком по службе
в Киеве. Наиболее заметные следы в его творческой био-
графии оставили две такие встречи.
В те годы большой популярностью в ученом мире Пе-
тербурга пользовался профессор Главного педагогического
института и Александровского лицея И. В. Вернадский.
Экономист буржуазно-либерального толка, он выступал
со своими проектами освобождения крестьян от крепост-
ного ига, проповедовал различного рода теории и взгляды
в защиту, как тогда говорили, «новой», буржуазной Рос-
сии, выраставшей из крепостнической эпохи. Видный уче-
ный издавал и редактировал два журнала: «Экономиче-
ский указатель» и «Экономист». Сам по роду занятий
экономист, к тому же помышлявший о литературном
труде, Лесков и обратился прежде всего к этому чело-
веку.
Воспитанник Киевского университета, Вернадский теп-
ло встретил гостя, охотно рассказывал о петербургской
жизни, знакомил со своими друзьями, много расспрашивал
о поездках по Руси.
14
В беседах с ученым Лесков выказал обширные позна-
ния в экономике страны. Он имел смелые, оригинальные
суждения о развитии промышленности, транспорта, тор-
говли. Вернадский заметил в собеседнике умение прони-
цательно смотреть на окружающий мир, замечать и осмы-
сливать то, чего не видят другие.
_____ Вы не пробовали писать? — спросил он у Лескова
и получив отрицательный ответ, предложил: — Прошу
в' наш журнал. Нам очень не хватает людей, которые
знают жизнь, как вы. Пишите, и мы будем печатать...
Тогда же, в первый свой приезд, Лесков побывал и в ре-
дакции журнала «Отечественные записки», где встретился
с сотрудником редакции С. С. Громекой, тоже бывшим
киевлянином. Тот, в свою очередь, познакомил гостя с ре-
дактором-издателем А. А. Краевским и вторым редакто-
ром, критиком С. С. Дудышкиным. Видимо, не без уча-
стия Громеки и Дудышкина и была намечена тема жур-
нальной статьи Лескова. Речь шла об «Очерках виноку-
ренной промышленности», к работе над которыми Лесков
приступил вскоре после отъезда из Петербурга.
Эти встречи в известной мере определили переход Ле-
скова от деятельности коммерческой к деятельности ли-
тературной. Во всяком случае, в краткой биографической
справке он сообщал о себе: «Решительное закабаление
Лескова в литературу произвели Громека и Дудышкия
с А. А. Краевским». В другой такой справке он подтверж-
дал, что эти люди «втравили» его в «литераторство» и на-
стояли, чтобы он «писал». На журнальном оттиске статьи
«Очерки винокуренной промышленности», напечатанной
в «Отечественных записках», Лесков сделал пометку:
«1-я проба пера. С этого начата литературная работа.
(1860 г.)».
Говоря о первом приезде Лескова в Петербург, нельзя
не упомянуть еще об одном важном событии. Речь идет
15
о встречах, которые состоялись у него с Тарасом Гри-
горьевичем Шевченко. Уважение к украинскому «кобза-
рю» отличало многих современников Лескова. Но у по-
следнего были особые причины глубокой любви к народ-
ному певцу Украины. Еще в Орле судьба свела шестна-
дцатилетпего юношу с украинским этнографом и фолькло-
ристом А. В. Марковичем. Маркович был сослан в Орел
под надзор местных властей как один из участников тай-
ного «Кирилло-Мефодиевского общества», которое возник-
ло в Киеве в 1845 году. Уничтожение крепостного права,
освобождение всех славянских народов и их объединение
в федерацию — вот о чем мечтали члены этого общества:
профессор Киевского университета Н. И. Костомаров, ху-
дожник и поэт Т. Г. Шевченко, литератор А. В. Марко-
вич и другие.
После ареста в 1847 году многие участники общества
были сосланы, а Т. Г. Шевченко подвергся наиболее суро-
вому наказанию: его отправили солдатом в Оренбургскую
губернию, запретив писать и рисовать. Лишь в 1858 году,
после долгих хлопот друзей поэта, Шевченко возвратился
в Петербург.
Несомненно, что А. В. Маркович, «умевший, — по сло-
вам Лескова, — заинтересовать людей литературой», рас-
сказывал своему молодому другу о судьбе Шевченко,
о прекрасных качествах его характера, знакомил с поэзией
народного украинского «лирника».
Этот интерес к шевченковской лире еще более окреп
у Лескова по приезде его в Киев. Здесь нарасхват чита-
лись запрещенные сочинения поэта-изгнанника, из уст
в уста передавалось его имя. Пристальное изучение Ле-
сковым в киевские годы народной поэзии, языка, истории
Украины помогло ему с особой глубиной постичь поэтиче-
ское своеобразие Шевченко и его выдающуюся роль в раз-
витии молодой украинской литературы.
16
Лесков несколько раз навещал Т. Г. Шевченко. Петер-
бургскую квартиру поэта в здании Академии художеств
(ныне Университетская набережная, 17) — это по-спар-
тански строгое и по-бедняцки скудное жилище — Лесков
подробно описал в своей статье. «Квартира эта... состояла
из одной очень узкой комнаты с одним окном, перед ко-
торым Шевченко-худобик обыкновенно работал за моль-
бертом. Кроме стола с книгами и эстампами, мольберта и
небольшого диванчика, обитого простою пестрой клеен-
кой, двух очень простых стульев и бедной ширмы, отго-
раживающей входную дверь от мастерской художника,
в этой комнате не было никакого убранства. Из-за ширмы
узкая дверь вела по узкой же спиральной лестнице на
антресоли, состоящие из такой же комнаты, как и внизу,
с одним квадратным окном до пола: здесь была спальня
и литературный кабинет Шевченко-позга. Меблировка
этой комнаты была еще скуднее. Направо, в углу, стоял
небольшой стол, на котором обыкновенно писал Шев-
ченко; кровать с весьма незатейливой постелью, и в ногах
кровати другой, самый простой столик, на котором обык-
новенно стоял графин с водой, рукомойник и скромный
чайный прибор».
Здесь и велись беседы между Лесковым и Шевченко.
Поэт в то время уже доживал свою славную и многотруд-
ную жизнь — через год его не станет, — он жадно рас-
спрашивал своего гостя об Украине, читал ему свои стихи.
Встречи эти оставили у Лескова неизгладимое впечатле-
ние; его описание шевченковской квартиры оказалось на-
столько подробным и точным, что, когда почти через сто-
летие ее превратили в мемориальный музей, обстановку
в ней воспроизводили по Лескову.
В середине ноября Лесков покинул северную столицу
и возвратился в Пензу. Торговая фирма вскоре оказалась
несостоятельной и «бесшумно лопнула». В мае 1860 года
17
Лесков снова переехал в Киев. Начались поиски частной
службы, однако подходящего места найти не удавалось.
Наконец он определился в канцелярию генерал-губерна-
тора, но не надолго: правдолюб Лесков не мог смириться
с тем произволом, который царил в чиновничьих канце-
ляриях. Вскоре вспыхнул непримиримый конфликт, нему
пришлось подать рапорт об отставке.
Недоброжелательное отношение к Лескову со стороны
властей объяснялось в известной мере и его началом жур-
налистско-литературной деятельности. Именно в это время
он «пробует свое перо», и перо его оказывается весьма
острым.
В петербургских и киевских изданиях стали появ-
ляться небольшие корреспонденции, очерки, насыщенные
критическими фактами, разоблачавшими злоупотребления
полицейских, чиновничье-бюрократического аппарата —
взяточничество, воровство, безобразное отношение различ-
ных рангов начальства к обездоленным. В «Экономиче-
ском указателе» Вернадского, в киевском журнале «Со-
временная медицина» Лесков напечатал статьи «Не-
сколько слов о врачах рекрутских присутствий», «Поли-
цейские врачи в России», «О рабочем классе», «Несколько
слов об ищущих коммерческих мест в России» и другие.
Острая постановка вопросов, умение глубоко вскры-
вать и беспощадно высмеивать зло привлекали внимание
читателей к лесковской обличительной публицистике.
Впрочем, не только рядовых читателей, по и властей. Так,
в ответ на выступление Лескова в «Современной меди-
цине» о полицейских врачах-взяточниках министерство
внутренних дел издало распоряжение о «наказании ви-
новных в злоупотреблениях» либо привлечении к ответ-
ственности автора, а равно и редактора журнала, если
сведения о злоупотреблениях не подтвердятся. Словом,
18
Лесков жил еще в Киеве, а о нем уже говорили в Петер-
бУРВ’этик первых публицистических выступлениях, хотя
они и имели мало общего с художественным творчеством
Лескова последующих лет, в какой-то мере проявилось
творческое кредо писателя: обличение язв дворянско-чи-
новничьей России, жажда социальной правды и человече-
ской справедливости. В этот, 1860-й год окончательно
определился и жизненный путь Лескова: он порвал со
всякого рода службой и решил посвятить себя творче-
скому труду.
«Если родишься в России и сунешься на писательское
поприще с честными желаниями — проси мать слепить
тебя из гранита и чугуна...» Такими словами определил
драматизм судьбы русского писателя-профессионала со-
временник Лескова разночинец Г. Е. Благосветлов. Лесков
был «соткан из нервов» — и все-таки дерзко ринулся
в трудный путь.
Итак, подобно многим писателям-разночинцам 1860-х
годов, Лесков пришел в литературу через суровую и бо-
гатую впечатлениями школу жизни. «Я ведь вполне само-
учка», — неоднократно говорил он. Его подлинным «уни-
верситетом», раскрывшим богатства и тайники русской
жизни, национального быта, характера русского человека,
стали прежде всего чиновничьи канцелярии, рекрутские
присутствия, тюрьмы, переселенческие обозы и барки,
встречи и наблюдения в глубинах провинциальной Рос-
сии. Наряду с благотворным влиянием передовых идей
эпохи, этот «университет» сформировал его демократиче-
ские идеалы.
КОРРЕСПОНДЕНТ ИЗ МОСКВЫ
В конце января 1861 года Лесков второй раз появился
в Петербурге — уже не как новичок-провинциал. Уехав из
Киева, он побывал в Москве, где известная в то время ро-
манистка Е. В. Сальяс де Турнемир начала издание еже-
недельника «Русская речь». Приглашенный в сотрудники,
Лесков приехал в северную столицу как корреспондент
этой газеты.
Начало общественной и литературной деятельности
Лескова совпало со значительными переменами в жизни
страны. То было время необычное — время крутой ломки
старого, феодально-крепостнического уклада, небывалого
общественного подъема. Поражение в Крымской войне
обнаружило «гнилость и бессилие крепостной России»
(В. II. Ленин) и неизбежность социально-экономических
преобразований. Под натиском развивающегося капита-
лизма, под угрозой крестьянского восстания правитель-
ство Александра II встало на путь подготовки буржуаз-
ных реформ, отмены крепостного права.
То было время непримиримой политической борьбы,
больших надежд и ожиданий, когда Россия, по сло-
20
м современника, «точно проснулась от летаргического
СНав годы подготовки и проведения буржуазных реформ
шм голосом заявила о себе «молодая Россия» — но-
гр°М разночинная интеллигенция. Она пришла и в науку,
Ва литературу, и в искусство. Сфера умственных интере-
сов ее была различна, но ее объединяла общая ненависть
к феодально-крепостническому строю, общее стремление
к переустройству жизни на новых, демократических на-
чалах. Смело переоценивая ценности, одни ее представи-
тели поднимались до высот европейской революционной
мысли (Н. Г. Чернышевский и его сподвижники), другие
оставались в рамках умеренного конституционализма, по-
полняя ряды либеральных деятелей эпохи. В этой неод-
нородной массе разночинной демократической интелли-
генции оказался и Лесков. Прибыв в столицу, он сразу же
окунулся в ее сложную политическую жизнь, в которой
на первых порах разобраться было весьма нелегко.
Профессор Вернадский, радушно встретивший Лес-
кова, предложил ему одну из комнат своей квартиры
(в доме Быченской на Моховой улице, 28). Всячески по-
кровительствуя начинающему журналисту, он вводил его
в круг своих ученых и литературных знакомств, и прежде
всего в так называемый политико-экономический комитет
Императорского русского географического общества, на-
ходившегося в особняке на набережной Мойки, 14.
Любому провинциалу было бы лестно оказаться в об-
ществе столичных ученых, имена которых знали не только
в Петербурге, но и далеко за его пределами. На заседа-
ниях комитета нередко присутствовали выдающийся рус-
ский мореплаватель и географ адмирал Ф. П. Литке, из-
вестный путешественник П. П. Семенов (Тян-Шаньский),
геолог, писатель и дипломат Е. П. Ковалевский и многие
другие исследователи природных богатств страны, авторы
21
широко известных трудов по экономике, статистике, физи-
ческой географии.
Однако не сугубый интерес к науке, тем более не
праздное любопытство или мелкое тщеславие влекли сюда
Лескова. В столице со дня на день ожидали царского ма-
нифеста об отмене крепостного права. Споры о «крестьян-
ском вопросе» — споры о дальнейших судьбах России —
принимали все более острый характер. Они не только
определяли тон газетной и журнальной полемики, они
вторгались всюду: и в аристократическую гостиную, и
в убогую студенческую комнатушку, и в ученые обще-
ства.
Политико-экономический комитет, возникший в 1859 го-
ду в связи с возросшим интересом столичной интеллиген-
ции к экономическим знаниям, тоже был детищем своего
времени. На его заседаниях зимой 1860 года было осо-
бенно многолюдно и оживленно; здесь собиралось до ста
и более человек (каждый член комитета имел право при-
гласить на заседание своего гостя). Тема дискуссий одна —
«крестьянский вопрос». Правда, правительство запретило
прямо говорить об отмене крепостного права. Однако де-
баты в комитете — о колонизации окраин России, о «фор-
мах развязок» крепостных со своими помещиками, о кре-
стьянской общине и т. п. — так или иначе подводили к са-
мым запретным, горячим проблемам.
Жажда непосредственного участия в устройстве на-
родной жизни влекла на эти заседания и Лескова. Он был
уверен, что открытое выражение общественного мнения
будет способствовать дальнейшим социально-экономиче-
ским преобразованиям в стране. Он не пропускал ни од-
ного заседания, регулярно посылал о них отчеты в мо-
сковскую газету, сам выступал почти на каждом из них.
Лесков ратовал за то, чтобы отказаться от принудитель-
ных переселений крестьян, уничтожить всяческие чинов-
22
ничьи формальности, чтобы дать возможность крестьянам
свободно трудиться на новых землях.
Он — за наделение всех крестьян землей, уничтоже-
ние общинных пут, за подъем культуры земледелия. Но
возможен ли такой путь в самодержавно-помещичьей Рос-
сии? Еще плохо разбираясь в политике, Лесков верил:
возможен. Верил он и в то, что общественная деятель-
ность передовой интеллигенции, направленная на под-
держку реформ, принесет свои плоды. Он дал восторжен-
ную оценку работы политико-экономического комитета,
сообщая московским читателям газеты «Русская речь»
о последнем его заседании перед летними каникулами.
«Политико-экономический комитет, — писал Лейков, —
в течение нынешнего сезона сделал очень много. Он ре-
шил немало общих жизненных вопросов и решил их так
верно, так правильно, как едва ли они когда-нибудь
были бы решены иным путем». Пройдет лишь полтора-
два года, и Лесков убедится в бесполезности подобного
рода либерального «парламентаризма» в условиях русской
действительности и причислит комитет к «российским го
ворильням». Впрочем, и эта безобидная «говорильня»
была вскоре запрещена царем за якобы «антиправитель-
ственную деятельность».
В то время Лескова занимала еще одна проблема.
В «Экономическом указателе» Вернадского в 1861 го-
ду неоднократно публиковались статьи и сообщения о дея-
тельности воскресных школ. Такие школы для взрослых
рабочих и работниц возникли в годы общественного подъ-
ема и в столице, и в ряде других городов. Революционно-
демократическая интеллигенция использовала их не только
Для обучения рабочих, но и для пропаганды революцион-
но-демократических идей.
Горячий поборник просвещения народа, Лесков не
остался в стороне и от этого общественного движения.
23
Воскресные школы, народные театры, клубы, лектории,
писал он в одной из своих статей, надо ввести в повсе-
дневный быт рабочего класса.
Вместе с Вернадским он бывал на заседаниях Воль-
ного экономического общества — старейшего ученого об-
щества в России, основанного в 1765 году (оно размеща-
лось в доме на Царскосельском проспекте, ныне Москов-
ский проспект, 33). В апреле 1861 года здесь был учреж-
ден комитет грамотности «для распространения знаний
в сельском населении». Лескочь участвовал в заседаниях
комитета, где обсуждалисы для народного чтения,
а также рассматривалась работа воскресных школ. Более
того, он сам решил пойти преподавателем в одну из та-
ких школ. Он искал новые пути и методы обучения, ко-
торые бы не только давали рабочему азы грамоты, но и
указывали дорогу к широким познаниям общественных
явлений, учили бы, «как жить».
Работа в воскресных школах расширила круг зна-
комств молодого литератора: здесь он встретился с пред-
ставителями петербургских «низов» — рабочими, ремес-
ленниками, низших рангов чиновниками, прообразы
которых потом будут появляться в его художественных
произведениях.
Немалую долю внимания уделял Лесков в то время и
своим украинским привязанностям. В конце января он
снова побывал на квартире у Тараса Григорьевича Шев-
ченко.
Это была его последняя встреча с поэтом.
В то время Шевченко тяжело болел. Перед ним —
аптечная банка с лекарством и недопитый стакан чаю.
— Пропадаю,—жаловался он гостю.—Бачите, яка
ледащица з мене зробылась...
С горькой безнадежностью он высказывал затаенную
мечту о возвращении на родину.
24
Однако Лесков видел, что физическая слабость, бо-
чезнь не сломили дух народного борца. На столе Шев-
ченко он заметил стопку книг: это написанный поэтом
«Букварь южнорусский» для украинских воскресных
школ. Горячо мечтавший о распространении образования
в родном народе, полунищий Шевченко издал букварь на
собственные средства, чтобы внести и свою долю в это
благородное дело.
Покидая в тот день великого «кобзаря», Лесков не
предполагал, что больше не увидит его в живых. 26 фев-
раля он узнал о смерти ТлЬбса. На следующий день Лес-
ков приехал в церковь Академии художеств, к гробу умер-
шего, а 28 февраля присутствовал на панихиде и Похоро-
нах поэта. Воздавая последний долг великому певцу,
стекался сюда в тот февральский день весь передовой
Петербург. Известные писатели, художники, ученые, толпы
студентов заполнили Университетскую набережную. Здесь
были Н. А. Некрасов, Ф. М. Достоевский, М. Е. Салтыков-
Щедрин, И. М. Михайлов, П. А. Кулиш, историк Н. И. Ко-
стомаров...
О последних днях жизни, о похоронах Тараса Шев-
ченко Лесков написал тотчас же, возвратившись с клад-
бища на квартиру И. В. Вернадского. Свою статью, по-
сланную им в газету «Русская речь», он назвал: «По-
следняя встреча и последняя разлука с Шевченко». Она
была опубликована 9 марта 1861 года.
Н. С. Лесков высоко оценивал личность и творчество
великого поэта. По его словам, это был «человек, целую
жизнь думавший думу» о свободе и счастье простого на-
рода. Его «поэтическая деятельность... — пророчески пред-
сказывал Лесков, — останется в числе лучших страниц
малороссийской словесности». В то время как реакцион-
ная публицистика отрицала право на самостоятельное су-
ществование украинской культуры и утверждала, что
25
украинский язык — это лишь один из провинциальных
диалектов великорусского языка, Лесков смело утверж-
дал: «Любимейшая мечта поэта сбылась и громко заявила
свое существование. Малороссийское слово приобрело
право гражданства, раздавшись впервые в форме оратор-
ской речи над гробом Шевченко... У малороссийского на-
рода, слава богу, есть теперь своя литература, есть свои
ораторы, свои историки...»
Любовь к талантливейшему сыну Украины Лесков
пронес до последних дней своей жизни. Не один раз воз-
вращался он к фактам биографии и творчества поэта
в своих статьях и очерках.
Напряженность, насыщенность петербургской жизни
Лескова, острота и противоречивость тех впечатлений,
с которыми ему пришлось столкнуться в первые месяцы
пребывания в столице, станут еще более очевидными, если
обратиться к ряду других имен и фактов.
Остановившись у профессора Вернадского, Н. С. Лес-
ков близко сошелся с учителем его сына А. И. Ничипо-
ренко. Вместе опи появлялись в знакомых домах, в ре-
дакциях. Ничипоренко, в частности, считался своим
человеком в редакции одного из ведущих органов рево-
люционной демократии 60-х годов знаменитого сатириче-
ского журнала «Искра». При его содействии Лесков тоже
вошел в круг «искровцев»: он познакомился с редакто-
ром-издателем журнала поэтом-сатириком В. С. Курочки-
ным, художником Н. А. Степановым, поэтами Н. С. Ку-
рочкиным, Д. Д. Минаевым и другими. Братья Куроч-
кины и Ничипоренко находились тогда в центре деятель-
ности петербургских революционеров. В скором времени
опи окажутся членами тайного общества «Земля и воля»,
организованного осенью 1861 года с целью подготовки
крестьянской революции, уничтожения самодержавия и
помещичьего землевладения. Они свой выбор сделали: это
26
были убежденные противники существовавшего полити-
ческого строя.
Насколько был близок Лесков к братьям Курочкиным,
сказать трудно, хотя противоправительственные, как
тогда говорили, намерения Ничипоренко для пего не яв-
лялись секретом. «Этот молодой человек,— писал он,—
в некоторых петербургских кружках пользовался славою
первого русского революционера». Однако к деятельности
Ничипоренко Лесков относился весьма скептически; бо-
лее по духу ему был либерализм Вернадского, полагавше-
гося на реформы сверху и мечтавшего о конституции
в России. И вероятно, нередко в квартире Вернадского
на Моховой, 28, между хозяином, Лесковым и Ничипо-
ренко разгорались споры на самые острые и злободневные
темы. Как отзвук этих споров содержатся в очерке Лес-
кова «Загадочный человек» (1870) следующие строки:
4 Я тщательно припоминал... но ничего не мог припо-
мнить, чем бы я его (Ничипоренко. — Л, Ч,) мог совра-
тить с доброго пути? Разве тем, что мы с проф. Вернад-
ским иногда позволяли себе слегка воздерживать его от
увлечений революциею да предсказывали ему его пе-
чальную судьбу...»
А. И. Ничипоренко умер в Петропавловской крепости
в 1863 году, во время следствия по делу «О лицах, обви-
няемых в сношениях с лондонскими пропагандистами».
Личность, убеждения и идеалы его не оказали прямого
влияния на воззрения Лескова. Наоборот, он увидел в нем
воплощение наиболее отрицательных черт революционного
движения того времени: отсутствие связи с народом, про-
жектерство и т. п.
Позднее, рисуя в романе «Некуда» образ нигилис-
та-фразера Пархоменко, писатель явно отталкивался
от тех впечатлений, которые он вынес из общения с
Ничипоренко.
27
Близкое знакомство с этим политическим деятелем
по прошло даром и в ином смысле: благодаря ему
Лесков оказался причастным к революционно-демократи-
ческим кругам Петербурга в самый острый момент рево-
люционной ситуации 1859—1860 годов. Близкое сопри-
косновение с идеями и с «лучшими людьми освободитель-
ной эпохи» (по выражению самого Лескова) несомненно
сыграло известную роль в укреплении демократических
настроений писателя.
«Лучшими людьми освободительной эпохи» наряду
с Чернышевским Лесков называл Г. 3. Елисеева,
П. В. Шелгунова. Но с наибольшей теплотой и волне-
нием он всегда вспоминал Артура Бенни.
Сын католического пастора, родившийся в Польше и
получивший образование в Англии, Бенни мечтал о сча-
стье человечества, о свободе всех угнетенных. Он — со-
циалист по убеждениям, и эти убеждения привели его
в Россию. Весной 1861 года Бенни приехал в Петербург,
возможно с каким-то поручением от А. И. Герцена к ру-
ководителям революционного подполья. Ничипоренко по-
знакомил его с Лесковым, и они быстро сблизились. Как
вспоминал об этом времени литератор А. С. Суворин,
«Лесков пылал либерализмом. Он предлагал... даже изу-
чать вместе с ним Фурье и Прудона». Так что почва для
сближения была подготовлена. Бенни пленил Лескова и
своим замечательным характером, необычайной искренно-
стью, юношеской чистотой, открытой душою.
До приезда в Россию Артур Бенни довольно тесно был
связан с лондонским центром русского революционного
движения, его принимали в семье А. И. Герцена. Есте-
ственно, что в Петербурге разговор между друзьями велся
прежде всего о судьбах революционного движения в Рос-
сии, об общинном социализме Герцена, о настроениях
крестьянских масс.
23
Бенни и Ничипоренко распространяли герценовский
«Колокол», и у Лескова была возможность читать те или
иные номера газеты. Со страниц «Колокола» вставала пе-
ред ним еще малознакомая ему Россия: Россия прогнив-
ших административных верхов, жестоких усмирителей на-
рода — и Россия бунтующих деревень, засеченных, рас-
стрелянных, «усмиренных», но не сломленных. Вместе
с тем жила в его сознании и иная, «мужицкая Русь», с ее
ужасающей безропотностью и равнодушием к собствен-
ной судьбе, с ее косностью и дикостью. Эту Русь Лесков
хорошо знал; и трудно было ему поверить, что эту
Русь можно было в то время воодушевить идеями, рево-
люции.
В редакциях петербургских газет и журналов, на за-
седаниях географического общества или за обедом в «Ба-
лабухе» (Балабинский трактир на углу Садовой и Нев-
ского, в котором собирались литераторы весной 1861 года)
Лескова можно было видеть с одним примечательным че-
ловеком — в красной рубахе и плисовых шароварах, в стоп-
танных сапожонках, с непокорно торчащими на голове
вихрами. Это был Павел Иванович Якушкин. Он невольно
привлекал внимание каждого, да и знали его очень мно-
гие. Его тонкая деликатность, детская доверчивость и аб-
солютная честность действовали подкупающе, обезоружи-
вали всех. Он держал себя на самой дружеской ноге
почти со всеми литераторами, учеными, нисколько не стес-
няясь ни своего странного наряда, ни своей крайней бед-
ности. Но перед «особами» он умел, по словам Лескова,
«мастерски и с редким в русских людях тактом» пока-
зать свое достоинство.
Известный фольклорист, писатель-демократ П. И. Якуш-
кин посвятил свою жизнь изучению быта народа. В кре-
стьянской одежде, пешком или на попутных подводах
исколесил он центральную Россию, исследуя не только
29
устное поэтическое творчество крестьян, но и социальное
положение трудящихся низов. Он сотрудничал в «Совре-
меннике» Н. А. Некрасова, исповедовал идеи Чернышев-
ского. Предполагают, что во время странствий он вел ре-
волюционную пропаганду среди народа. В 1864 году его
выслали из Петербурга из-за политической неблагонадеж-
ности.
Лесков и Якушкин были земляками, учились в одной
и той же гимназии в Орле. Но их сблизили не воспоми-
нания детства. Так же, как к Шевченко, Лескова притяги-
вали к Якушкину прежде всего его природный демокра-
тизм, не книжное, а практическое и довольно глубокое
знание жизни трудящихся, любовь к народу. «Социаль-
ные симпатии Якушкина, — отмечал Лесков, вспоминая
о нем, — были все на стороне рабочих людей, особенно
батраков, фабричных и вообще всей подобной „голытьбы",
которую, по его словам, „хозяева заморить готовы и могут
заморить, если те сами в свой разум не придут и не
узнают, как они нужны"».
Политические взгляды Якушкина не совсем были ясны
Лескову. «Смена и назначение новых должностных лиц
в России, — вспоминал он о своих разговорах на острые
политические темы с Якушкиным, — его не радовали и не
печалили: он махал рукой и говорил: это „все одно"». Из
подобных заявлений Лесков делал для себя вывод, что его
друг говорит так из-за равнодушия к политике, а не по-
тому, что он отрицает самодержавие в целом.
Социальные идеалы Якушкина, опиравшиеся на уто-
пическую теорию перехода к бесклассовому обществу че-
рез крестьянскую общину, казались Лескову совсем не-
основательными, а надежды на политическую активность
низов — наивными. Однако зоркий ум писателя позволил
ему видеть в этом интереснейшем человеке не просто «чу-
дака», каким его считали многие. Он распознал в Якуш-
30
кине человека, до святости преданного интересам народа,
в борьбе за освобождение которого — весь смысл его
жизни. Поэтому, несмотря на разность их некоторых
взглядов, дружба не ослабевала вплоть до высылки Якуш-
нина из Петербурга. Она нашла преломление и в худо-
жественном творчестве писателя, увидевшего в Якушкине
типические черты не только революционной молодежи
60-х годов, но и характера русского «праведного» чело-
века.
Петербургские встречи Лескова во время пребывания
его в столице зимой—весной 1861 года оставили глубокий
след в* его жизни и творчестве. Именно в это время про-
исходил тот интенсивный процесс накопления нового' жиз-
ненного материала, который послужил писателю в изо-
бражении Петербурга, и прежде всего демократической
интеллигенции того времени.
К лету 1861 года Лесков завоевал видное место в пе-
тербургской журналистике. По-прежнему он выступал на
страницах «Экономического указателя». Стало прочным
его положение в редакции «Отечественных записок». Он
нередко бывал в доме на углу Литейного и Бассейной,
где находилось редакционное помещение журнала. Офи-
циально-сдержанные встречи с прижимистым и недовер-
чивым Краевским скрашивались радушием и участливой
поддержкой Лескова со стороны второго редактора —
С. С. Дудышкина и покровительственно-приятельским
вниманием С. С. Громеки, который вел отдел «Внутрен-
ней хроники» журнала.
В марте 1861 года в «Отечественных записках» появи-
лись сразу три статьи Н. С. Лескова: «О найме рабочих
людей. Практическая заметка», «Об ищущих коммерче-
ских мест в России», «Сводные браки в России». Это его
дебют в авторитетном «толстом» журнале. В следующем
номере были опубликованы пролежавшие в редакции год
31
«Очерки винокуренной промышленности», а затем и др
гие работы.
Одновременно поддерживались отношения с реда
циями журналов «Искра» и «Иллюстрация», фактическв
редактором которой с февраля 1861 года являж
И. С. Курочкин. Началось сотрудничество в газете «Ру
ский инвалид».
Корреспонденции в московскую газету Сальяс де Ту
немир и несколько заметок в киевский еженедельш
«Современная медицина» могли бы дополнить доволы
обширный список публицистических статей, опубликова]
пых JIccKOBbiM до отъезда в Москву летом 1861 года.
Н. С. Лесков. Литография 1860-х гг.
Петербургский университет. Н. С. Лесков слушал здесь лекции
историка Н. И. Костомарова в 1861 г.
Литография В. Тимма. 1854 г.
В здании Академии художеств (Университетская набережная, 17)
Н. С. Лесков навещал великого украинского поэта Т. Г Шевченко
в 1859—1861 гг.
Мемориальная комната Т. Г. Шевченко в Академии художеств.
Первое подробное описание ее составлено Н. С. Лесковым в 1861 г.
Т. Г. Шевченко. Автопортрет. 1860 г.

Артур Бенни. Фото 1860-х гг.
П. И. Якушкин. Фото конца 1860-х гг.
В доме 28 на Моховой улице Н. С. Лесков жил в 1861 г.
Пожар в Петербурге в мае 1862 г. Литография 1860-х гг.
1.
ТРИ РАЗСКАЗА
Ж- <Umc6Hiiu,kazo.
г
и
2.
5.
И сто pi я одного умопоме-
шательства.
Разбойник*.
Въ Тарантаc'fe.
F
Г
)
(Bi полозу наборщиц* при типографии См. Пчелы).
с. ПЕТЕРБУРГ*.
4863.

Первый сборник рассказов Н. С. Лескова, изданный авто-
ром в пользу наборщиц при типографии газеты «Северная
пчела». 1863 г.
Н. С. Лесков. Фото 1860 г.
Ilffilll
ОТЕЧК'ГВКНННЯ ЗАПЛСКИ-
ж У Р Н А д Ъ
ВИ
вшпи U1ЛЖ
ГОДЪ ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ.
ДЕКАБРЬ.
Дом 62 по улице Петра Лаврова (бывшая Фурштадтская). В нем
Н. С. Лесков проживал в 1866-1875 гг. (Последний этаж надстроен
в 1880-е гг.)
Петербургские журналы, в которых публиковались произ-
ведения Н. С. Лескова 1860-х гг.
Таврический сад. Многие годы Н. С. Лесков прожил у «Тавриды».
Летом 1866 г. и в другое время Н. С. Лесков встречался в Павлов-
ске со своими друзьями, литераторами. Павловский вокзал во вто-
рой половине XIX в.
Н. С. Лесков. Фото начала 1860-х гг.
ВЫБОР ПУТИ
На Мойке, подле Почтамтского мостика, в доме дей-
ствительного статского советника Н. И. Греча, распола-
галась в 60-х годах редакция старой петербургской газеты
«Северная пчела». От известного еще в пушкинские вре-
мена литератора Греча она перешла в руки молодого пред-
приимчивого журналиста, знатока торгово-промышлен-
ного мира столицы П. С. Усова. Человек умеренно либе-
ральных взглядов, Усов старался вести свое издание в том
же духе и в беспокойное время реформ пользовался по-
кровительством министра народного просвещения
А. В. Головнина.
В числе постоянных сотрудников газеты были эконо-
мисты И. Н. Шиль и П. И. Небольсин (он же автор рас-
сказов из народного быта), выдающийся педагог
К. Д. Ушинский, писатель П. И. Мельников-Печерский,
уже известный в начале 60-х годов своими очерками и
рассказами о раскольниках, П. И. Якушкин и другие.
Первый номер «Северной пчелы» в 1862 году вышел
с передовой статьей под привычным заголовком: «С
новым годом, с новым счастьем!» Ее написал Лесков,
2 Л. Г. Чуднова
33
который только что вернулся ив Москвы после разрыва
с издательницей Сальяс де Турнемир и ее редакцией. С
новогоднего номера «Северной пчелы» и началось по-
стоянное сотрудничество Лескова в этой петербургской
газете.
Впрягаясь в упряжь хроникера и бытописателя рус-
ского общества, Лесков публиковал в «Северной пчеле»
фельетоны, очерки, литературно-критические обозрения.
Он заведовал отделом внутренней жизни и писал боль-
шую часть передовиц по русским вопросам. Немного вре-
мени спустя он скажет об этой стороне своей работы в га-
зете: «...два года кряду, во время так называемого ниги-
лизма, писал передовые статьи в «Северной пчеле»
у г. Усова».
Убеждение в том, что предметом литературы должно
быть «не что-то особенное», а то, «что всегда перед гла-
зами» — «жизнь меньших братий», было высказано Лес-
ковым еще в одной из первых публицистических статей.
Это убеждение крепло. Лесков обращал свой взор к по-
вседневной петербургской действительности, к быту го-
родских низов. Он посещал Литовский замок — городскую
тюрьму для уголовных преступников (семибашенное зда-
ние замка находилось на Мойке, неподалеку от дома
Греча; оно было сожжено восставшими рабочими в фев-
рале 1917 года). Интересуясь судьбами заключенных,
Лесков в очерках «Страстная суббота в тюрьме» создал
зарисовки «острожных типов». Эти очерки публиковались
за подписью М. Стебницкий в «Северной пчеле» в апре-
ле — мае 1862 года. Под псевдонимом М. Стебницкий пи-
сатель будет выступать в течение нескольких лет.
Газетная работа поглощала немало времени и сил.
Лесков, однако, расширял творческие связи и с другими
петербургскими редакциями. В начале 1862 года ежене-
дельный журнал «Век» был приобретен группой прогрсс-
34
сивыых литераторов, решивших организовать такое из-
дание, которое не зависело бы от произвола предприни-
мателя, а целиком находилось в руках людей творческих.
В артель объединились известные публицисты Г. 3. Ели-
сеев, Н. В. Шелгунов, братья В. С. и Н. С. Курочкины,
сотрудник «Искры» М. М. Стопановский, писатель-демо-
крат Н. В. Успенский, А. И. Ничипоренко и другие. Ре-
дактором избрали Елисеева.
Полноправным пайщиком артели стал и Лесков. Он
активно участвовал в редакционных заседаниях, писал
статьи и очерки. Правда, творческая артель просущество-
вала недолго, выпустив всего лишь семнадцать номеров
журнала. Однако работа в этом коллективе талантливых
публицистов, критиков и беллетристов не прошла для
Лескова бесследно.
В двух номерах «Века» он опубликовал очерки
«О переселенных крестьянах», здесь же дебютировал и
как беллетрист с рассказом «Погасшее дело» («Век»,
март 1862). Знание быта, психологии русского крестья-
нина, особенностей его миросозерцания, почерпнутые еще
во времена коммерческой деятельности, отчетливо выяви-
лись уже в первом беллетристическом произведении писа-
теля. В «Погасшем деле» он рассказывает, как во время
засухи крестьяне послушались совета захожего человека
й, вырыв труп спившегося дьячка, сделали сальную свечу,
с которой совершили тайный обряд ради избавления от
стихийного бедствия. Лишь при помощи взятки удалось
избавить незадачливых «колдунов» от каторги... История
бесхитростная и одновременно драматичная.
Такова же направленность и второго раннего рас-
сказа — «Разбойник», который публиковался в газете «Се-
верная пчела» в апреле 1862 года. Герой его — орловский
мужик — доверчиво повествует об одном эпизоде из своей
жизни: об убийстве им беглого солдата, которого он
35
принял за «разбойника». Жадность собственника, тяжелая
крестьянская жизнь уничтожили в душе мужика состра-
дание и жалость к человеку и сделали его убийцей.
Неразвитость сознания, темнота, дикость отдавали па-
род во власть первобытных предрассудков, «почти звери-
ного существования», во власть стихийных, не подчинен-
ных воле и разуму чувств. Все это еще более усугубляло
драму народной жизни. Об этом и говорил начинающий
беллетрист в своих первых художественных опытах. Пер-
вые рассказы его обратили на себя внимание лите-
раторов Петербурга. Творческие и личные связи Лескова
в литературных кругах столицы становились еще
шире.
10 января 1862 года в доме Елисеева у Полицейского
моста (ныне набережная Мойки, 59) собралось около ста
литераторов на открытие Шахматного клуба. Хотя офи-
циальным учредителем клуба выступал издатель журнала
«Русское слово», известный либеральный деятель тех лет
граф Г. А. Кушелев-Безбородко, фактически он возник
по инициативе революционеров: клуб необходим был им
для легальной пропаганды своих идей и как удобное ме-
сто встреч с единомышленниками. Здесь постоянно бы-
вали Н. Г. Чернышевский и его соратники — Н. А. Серно-
Соловьевич, Н. В. Шелгунов, Н. Н. Обручев и другие, ре-
дактор журнала «Русское слово» Г. Е. Благосветлов,
поэты-«искровцы». Велись здесь и весьма откровенные
беседы о политике Александра II, недаром агенты охранки
в своих донесениях отмечали антиправительственный ха-
рактер собраний.
Членом Шахматного клуба стал и Лесков. Он не был
любителем шахмат, однако его привлекла возможность
участия в литературных и политических спорах, а также
идея сплочения писателей различных направлений. О по-
сещении Лесковым клуба свидетельствуют записи в днев-
36
нике писателя В. Ф. Одоевского. «В Шахматном клубе,—
занес он в свою тетрадь 21 апреля 1862 года, — говорят,
на меня напали — и Лесков заступился...»
По-прежнему Лесков был близок с Артуром Бенни и
кружком молодежи, группировавшимся около него. Зи-
мой-весной 1862 года Бенни снимал квартиру в доме
№ 29 по Гороховой улице, неподалеку от редакции «Се-
верной пчелы». У него — постоянно много гостей. Иногда
сюда заглядывали таинственные незнакомцы из польского
революционного подполья. В марте 1862 года здесь оста-
навливался «неосужденный государственный преступник»,
посланец Герцена В. И. Кельсиев. Он приехал в Россию
нелегально с важной целью: к началу предполагаемого
крестьянского восстания поднять раскольников-старооб-
рядцев. Бенни удачно завизировал фальшивый паспорт
Кельсиева на имя турецкого подданного Яни и скрывал
его у себя несколько дней.
Мимо внимательного взора Лескова, навещавшего
Бенни почти ежедневно, ничто не ускользало. Видимо, и
сам хозяин квартиры доверял другу; во всяком случае, он
делился с ним и своими разочарованиями в социалистах
типа Ничипоренко, и своей горячей верой в таких рус-
ских революционеров, как Чернышевский.
Вскоре в новой квартире Бенни (в доме Н. И. Греча)
пятеро его знакомых организовали «коммуну», которая
стала известна под ироническим названием «Гречевский
фаланстер» 1. Возникновение такой коммуны — явление
характерное для Петербурга 60-х годов. Передовая моло-
дежь того времени, решительно восставая против обще-
ственного гнета, выражала свой протест и против архаи-
1 Фаланстер — название большого здания, в котором, по
мнению французского утописта Шарля Фурье, должны жить члены
производственно-потребительской ассоциации — объединения рав-
ноправных граждан идеального общества.
37
веских традиций во многих сферах жизни семейно-быто-
вого деспотизма, морали и нравственности. По словам
современника, молодежь горела «страстной потребно-
стью вырабатывать себе свою мораль, жить по своим
новым нравственным и общественным правилам и запро-
сам». Такая потребность проявилась и в организации об-
щежитий — невиданных доселе в быту дворянско-буржу-
азного общества. Общежития носили громкие названия
«коммун», «товариществ» и т. п. Они особенно часто стали
появляться после выхода в свет романа Н. Г. Чернышев-
ского «Что делать?». «Гречевский фаланстер» — одна из
первых попыток молодежи устроить свой быт по-но-
вому.
Как свидетельствовал Лесков, у Бенни поселились
«один из не окончивших курса студент, один вышедший
в отставку кавалерийский офицер, один лекарь из мало-
россиян, один чиновник и один... студент из поляков».
Коммуна носила чисто бытовой характер, отношения ее
членов строились на взаимной поддержке и равенстве
в распределении добытых средств: «никому между собой
не считаться, кто что заработает, кто что принесет, кто
что истратит, чтобы все это было без контроля и без
счета».
К сожалению, круг лиц этой коммуны до сих пор
остается невыясненным (за исключением самого Бенни и
студента Е. А. Салиаса), и трудно судить достоверно
о взглядах и общественной деятельности всех ее участни-
ков. В позднейших воспоминаниях Лескова (очерк «За-
гадочный человек») «Гречевский фаланстер» предстал как
кружок беспринципных тунеядцев, живших за счет Ар-
тура Бенни. Возможно, в этих воспоминаниях Лесков
проявил тенденциозность. Однако вероятно и то, что ком-
муна Бенни (как и многие другие), созданная из лучших
побуждений, в повседневном быту оказалась далекой от
38
тех идеальных фурьеристских картин, которыми вдохнов-
лялись ее организаторы. Вскоре она распалась. Но зи-
мой-весной 1862 года в «Гречевском фаланстере» было
многолюдно. Кроме Лескова, который бывал здесь посто-
янно, среди гостей нередко можно было видеть писателей
В. А. Слепцова и А. И. Левитова, уже входивших к тому
времени в круг революционно-демократической интелли-
генции столицы. Бывал здесь и В. А. Зайцев, студент Мо-
сковского университета, будущий публицист журнала
«Русское слово» и популярнейший среди передовой моло-
дежи 60-х годов критик. Хозяева и гости горячо обсуж-
дали волнующие всех вопросы политики и философии, но-
вости литературной и театральной жизни. В начале марта
1862 года с участием Лескова, Слепцова и Зайцева здесь
читали только что опубликованные в журнале «Время»
главы романа Ф. М. Достоевского «Записки из мертвого
дома» — романа, о котором говорил не только Петербург,
по и вся читающая Россия.
А в Петербурге и далеко за его пределами было не-
спокойно: крестьянские бунты, самоуправство мужиков,
требующих земли; брожение среди студенческой моло-
дежи, недовольство передовых офицеров армии и флота,
предгрозовая атмосфера в Польше... В этих условиях
самый трезвый политик мог допустить возможность рево-
люционного взрыва.
Николай Гаврилович Чернышевский и его сподвиж-
ники-революционеры, понимавшие грабительский харак-
тер царского «освобождения» крестьян без земли, готови-
лись к народному восстанию, вовлекая все более широкие
слои разночинной интеллигенции в борьбу против само-
державия. Из подпольных кружков Петербурга и Москвы
осенью 1861—весной 1862 года вышел ряд револю-
ционных прокламаций, обращенных непосредственно
39
к народу и иным слоям общества: «Барским крестьянам от
их доброжелателей поклон», «К солдатам», «К молодому
поколению».
В связи с нарастанием напряженности происходило
резкое размежевание литературных группировок и на-
правлений. Реакционная публицистика начала настоящую
травлю «нигилистов», как тогда называли революционе-
ров; отходила на благонамеренные позиции либеральная
интеллигенция. Время требовало отчетливых ответов на
вопросы: с кем? против кого?
Лесков появился в литературной среде столицы как бы
«со стороны». Его идейно-политические взгляды были не-
устойчивыми, противоречивыми. Искренний демокра-
тизм, глубокое отвращение к крепостничеству, жажда бы-
стрых перемен в жизни народа — все это роднило его
с «самыми крайними», с теми, кто не хотел мириться
с самодержавным строем. И вместе с тем Лесков — в по-
стоянном конфликте с ними. Он был убежден, что в такой
отсталой стране, как Россия, революция невозможна и
бесплодна, она может привести лишь к напрасному кро-
вопролитию, что надо добиваться корепных социально-
экономических реформ в существующих условиях. «Все-
отрицающее направление» «Современника» — боевого ор-
гана революционеров-демократов — ему казалось оторван-
ным от жизни, бесперспективным.
Большие симпатии вызывали у него взгляды редак-
ционного кружка «Отечественных записок». В момент яв-
ного размежевания общественных сил «Отечественные
записки», еще ранее отличавшиеся, по определению Чер-
нышевского, «пестротой сочувствий», не шли дальше тре-
бований либерально-умеренного прогресса. Покровители
Лескова, его «опекуны» в журнале — Дудышкин и Гро-
мека — являлись искренними защитниками реформ и
весьма стойкими противниками революционного лагеря.
40
За их плечами — опыт длительной полемики с «Совре-
менником». Эта полемика по вопросам политики, литера-
туры, эстетики не проходила бесследно и для Лескова.
Во многом сходная атмосфера окружала его и в «Се-
верной пчеле». Судя по многим статьям, позиция газеты
явно противопоставлялась революционным позициям «Со-
временника»: «Северная пчела» выступала за «разумный
прогресс и постепенные реформы».
Вероятно, не всегда и не во всем был единомышлен
Лесков со своими опытными покровителями в журнально-
столичном мире. Мучительным и тревожным являлось для
пего это время размежевания и «распрей». Но выбор был
сделан. Спустя несколько лет он скажет об этом времени:
«В литературе последовал великий раскол: из одного ла-
геря, с одним общим направлением к добру, — образова-
лись две партии: „постепеновцев" и „нетерпеливцев"...
Около покойного Дудышкина сгруппировались постепе-
новцы, и в „Современнике"... бодрствовали нетерпелпвцы.
Я тогда остался с постепеновцами, умеренность которых
мне казалась более надежною». (Заметим, что под «не-
терпеливцами» подразумевались революционеры-демо-
краты, которые верили в скорую революцию и боролись
за нее, «постепеновцы» же ратовали за медленное пре-
образование России путем реформ.)
Тем не менее не проходили бесследно и тесные кон-
такты с «нетерпеливцами»: демократизм воззрений Лес-
кова, равно как и противоречивость его идейных позиций,
не остались незамеченными революционными демокра-
тами. В острой полемике «Северной пчелы» с «Современ-
ником» наметилась попытка «завоевать» ведущего пуб-
лициста газеты в стан «теоретиков-нетерпеливцев».
В апрельском номере «Современника» за 1862 год во
«Внутреннем обозрении» появились строки, адресованные
Лескову: «Нам жаль верхних столбцов „Пчелы". Там
41
тратится папраспо сила не только не высказавшаяся и не
исчерпавшая себя, а может быть, еще и не нашедшая сво-
его настоящего пути. Мы думаем, по крайней мере, что
при большей сосредоточенности и устойчивости своей дея-
тельности, при большем внимании к своим трудам она
найдет свой настоящий путь и сделается когда-нибудь си-
лою замечательною, быть может, совсем в другом роде,
а не в том, в котором она теперь подвизается... Веяние
кружка, интересы минуты настраивают часто вопреки
нашей воле каким-то странным образом наши взгляды.
Особенно вредно в этом случае действует петербургский
климат. Говорят, стоит только переменить климат, уехать
за границу, особенно в Лондон, —- и можно в месяц, даже
менее, получить совсем другое настроение и воззрения...»
Попытка «Современника» оказалась, однако, безуспеш-
ной. Здесь дали себя знать не только «веяния кружка»,
но и твердое убеждение самого Лескова в главном — убеж-
дение в иллюзорности надежд «петерпеливцев» па скорую
революцию. Уверенность в правоте собственных, «посте-
неновских» воззрений прозвучала в его пространном от-
вете «Современнику», опубликованному в «Северной
пчеле» в форме редакционной статьи.
«Сотрудник, которому „Современник" сделал некото-
рые замечания за его „верхние столбцы", принял эти за-
мечания с искренней благодарностью и очень рад опыт-
ным указаниям, по которым он может поверить свои
убеждения. Ему печем обижаться. Со дня появления
в „Современнике" „полемических красот" журнал этот ни
с кем из несолидарных с ним писателей не обходился
с такою мягкостью и вниманием... Сотрудник наш, благо-
даря редакцию „Современника" за сделапные ему заме-
чания, конечно, пе соглашается с тем, что его взгляды
выработались под влиянием нашего кружка. Он пришел
к нам, в наш кружок, с теми самыми взглядами, которые
42
постоянно приводил и приводит в своих статьях у нас и
в других периодических изданиях, где встречается его
имя... Мы имеем право сказать, что солидарный с нами
во всех основных убеждениях сотрудник наш... никогда
не будет „краснеть4* за написанные им в нашей газете
статьи, ибо мы твердо уверены, что когда-нибудь споры
паши станут выражаться точнее и определеннее, и тогда
само общество своим сочувствием докажет, мы ли с ва-
шими „единомышленниками4* или „Современник** с его
плеядою чутче понимали желания общества и вернее шли
к тому, достижение чего нужно обществу в настоящую
минуту...»
Итак, выбор сделан. Выбор, как потом сам Лесков
определит, ошибочный. Но это — потом...
13 мая Лесков беседовал с князем В. Ф. Одоевским.
Известный писатель и критик пушкинской поры, бывший
друг Пушкина и Гоголя, он близко стоял к редакцион-
ному кружку «Северной пчелы». Встречи с ним наполня-
лись для Лескова глубоким смыслом: это — живое при-
косновение к великому прошлому родной литературы. Но
Одоевский жил не только прошлым. Нельзя было жить
прошлым, когда общество наэлектризовано, как воздух
перед грозой. И на этот раз собеседников занимала самая
острая сенсация: появление в Петербурге новой прокла-
мации под названием «Молодая Россия». Она отличалась
небывалой бескомпромиссностью, неистовостью. В ней
звучал решительный призыв к свержению самодержавия,
готовность революционной молодежи идти на любые
жертвы во имя уничтожения старого строя. «Выход из
этого гнетущего, страшного положения, губящего совре-
менного человека, один — революция,— говорилось в про-
кламации, — революция кровавая и неумолимая, револю-
ция, которая должна изменить радикально все, все без
исключения основы современного общества и погубить
43
сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся се,
хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, мо-
жет быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это, и
все-таки приветствуем ее наступление, мы готовы жертво-
вать лично своими головами, только пришла бы поскорее
она, давно желанная!»
Лескову и его собеседнику Одоевскому такие выступ-
ления революционеров казались опасными: они якобы
запугивали правительство и мешали передовым кругам
общества добиваться реформ, которые уже предпринял
или готов был предпринять Александр II. В тот же день,
13 мая, после беседы с Лесковым, Одоевский записал
в дневнике: «Толковали о глупых прокламациях и о не-
лепости нашего социализма... „Северная пчела" начинает
поход на социалистов».
Участие Лескова в «походе па социалистов» — хотя и
пе очень активное — оказало отрицательное влияние на
его писательскую судьбу. «Литературная деятельность
Лескова, — замечал по этому поводу А. М. Горький, —
началась тяжелой для него драмой, которая могла бы и
по разыграться, если б русские интеллигентные люди
умели относиться друг к другу более внимательно и бе-
режно... В первый же год своей работы в Петербурге Лес-
ков получил удар в сердце, совершенно не заслужен-
ный им».
Дело в том, что начало «похода» «Северной пчелы»
совпало с необычными событиями, разыгравшимися в Пе-
тербурге.
28 мая 1862 года, в шестом часу вечера, по городу
разнеслась страшная весть: горят Апраксин и Щукин
дворы! Сотни деревянных лавок, ларей, балаганчиков,
складов, закусочных — весь этот пестрый набор легко
воспламеняющихся построек загорелся по неизвестным
причинам и уже через несколько часов представлял из
44
себя огромное огненное море. Сам Лесков так очерчивал
круг разбушевавшегося пламени: «В несчастный день
28 мая... сгорели Апраксин двор, Толкучий рынок, Щукин
двор, много капитальных домов частных владельцев, дом
министерства внутренних дел, Чернышев и Апраксин
переулки и многие дома и деревянные дворы по левой
стороне Фонтанки, Троицкий переулок от Пяти углов до
Щербакова переулка, Щербаков переулок, барки и рыб-
ные садки по Фонтанке».
Если учесть, что несколькими днями ранее в различ-
ных местах города уже было несколько пожаров, то не-
трудно представить, какую панику в умы обывателей
внесло это стихийное бедствие. В огромных толпах, на-
воднявших центр столицы, высказывалось подозрение:
пожары не случайны, это поджигают студенты пли «по-
ляки»... Пожары связывались с последними революцион-
ными прокламациями и деятельностью наиболее передо-
вых литературных кругов.
Как предполагают исследователи, пожар был делом
рук провокаторов III отделения, и слухи о поджигателях
распространяла сама полиция, чтобы создать определен-
ное общественное мнение. И действительно, такие слухи
были восприняты как правдоподобные. Современники, от
крепостников до либералов,— все считали, что пожары не
случайны и что виновников надо искать среди революцио-
неров, в частности среди «„лондонских пропагандистов" и
их агентов в России — поляков, студентов и левых жур-
налистов».
Известный либеральный деятель К. Д. Кавелин сооб-
щал в те дни А. И. Герцену: «Что пожары в связи с прокла-
мациями,— в этом нет теперь ни малейшего сомнения».
«Несомненно, кажется, что пожары в связи с послед-
ними прокламациями», — как бы вторил ему цензор, про-
фессор А. В. Никитенко.
45
В тех или иных вариантах повторялась эта мысль и
в газетах. «Если принять в соображение возмутительные
сочинения, то невольно приходит на ум, что тут действует
какой-то гнусный злодейский заговор», — возглашал пи-
сатель С. Славутинский на страницах «Нашего времени».
Наконец, можно привести еще воспоминания
И. С. Тургенева, рельефно рисующие настроение обще-
ства в те дни: «Когда я вернулся в Петербург в самый
день известных пожаров Апраксинского двора... первое
восклицание, вырвавшееся из уст первого знакомого,
встреченного мною на Невском, было: „Посмотрите, что
ваши нигилисты делают! Жгут Петербург!4*»
Случаи избиения студентов, попытки толпы бросить
подвернувшихся под руку «подозрительных» молодых лю-
дей в огонь происходили на глазах самого Лескова. Вме-
сте с Бенни он оказался как раз в той самой толпе
у Апраксина двора, что озлобленно выкрикивала о под-
жигателях, глядя на бушующее пламя. Одного из таких
подозреваемых, уже избитого и в разорванном платье, им
удалось спасти.
Прямо с места происшествия Лесков и Бенни пришли
в редакцию газеты «Северная пчела», где бурно обсужда-
лись события. Известия, принесенные ими, подлили масла
в огонь: всех до крайности возмущало равнодушие поли-
ции к бесчинству толпы и нежелание городских властей
что-либо сделать в защиту студентов. Конечно, и здесь не
обходилось без толков по поводу связи пожаров с рево-
люционными прокламациями: ведь об этом открыто гово-
рили в городе.
Под впечатлением только что виденного друзья ре-
шили немедленно написать статью с обращением к поли-
ции расследовать слухи и найти истинных впповпиков
пожаров. Лесков написал пространную заметку с изложе-
нием событий.
46
«Среди всеобщего ужаса, который распространяют
в столице почти ежедневные большие пожары, лишающие
тысячи людей крова и последнего имущества, — писал
Лесков, — в народе носится слух, что Петербург горит от
поджогов и что поджигают его с разных концов 300 че-
ловек. В народе указывают и на сорт людей, к которому
будто бы принадлежат поджигатели, и общественная не-
нависть к людям этого сорта растет с неимоверною бы-
стротою. Равнодушие к слухам о поджогах и поджигате-
лях может быть небезопасным для людей, которых могут
счесть членами той корпорации, из среды которой, по на-
родной молве, происходят поджоги... Для спокойствия об-
щества и устранения беспорядков, могущих появиться на
пожарах, считаем необходимым, чтобы полиция тотчас же
огласила все основательные соображения, которые опа
имеет насчет происхождения ужасающих столицу пожа-
ров, чтобы вместе с тем тотчас же было назначено самое
строгое и тщательное следствие, результаты которого опу-
бликовывались бы во всеобщее сведение... Щадить адских
злодеев пе должно; но и не следует рисковать ни одним
волоском ни одной головы, живущей в столице и подвер-
гающейся небезопасным нареканиям со стороны перепу-
ганного народа...»
Казалось бы, это обращение, * искренним образом на-
правленное, — по словам Лескова, — в защиту студентов
от клеветы», должно было вызвать сочувствие и под-
держку общества и радикально настроенных кругов. Но
получилось наоборот.
В один из ближайших дней после опубликования ста-
тьи в редакции «Северной пчелы» появились два человека,
назвавшие себя «депутацией от молодого поколения».
Они заявили протест против статьи Лескова, обвинив
его... в натравливании органов власти на студентов. В жур-
нале «Искра» была помещена карикатура с изображением
47
редакции «Северной пчелы» как добровольной дружины,
спешащей на тушение пожара. На имя Лескова пришло
два анонимных письма с угрозами...
Поворот дела оказался неожиданным. Но, видимо, и не
случайным. Выступая в защиту тех, кому толпа угрожала
бессмысленной расправой, Лесков в своей статье неосто-
рожно повторил и толки о связи пожаров с деятельно-
стью революционных кружков, с прокламацией «Молодая
Россия», заняв при этом явно верноподданническую по-
зицию. Это и сыграло роковую роль.
Пожары и явно раздуваемые слухи о «поджигателях-
студентах» правительство использовало для того, чтобы
восстановить общественное мнение против передовых сил
общества и начать их разгром. Так и случилось в действи-
тельности: вскоре под прикрытием «антинигилистических
страстей» реакция обезглавила революционно-демократи-
ческий лагерь России, арестовав летом 1862 года
Н. Г. Чернышевского и его сподвижников, приостановив
издание «Современника», закрыв Шахматный клуб и т. д.
В этой обстановке статья Лескова в «Северной пчеле»,
его апелляция к властям были восприняты как пособни-
чество реакции. К сожалению, Лесков не учел этого, со-
здавая свою статью, и был страшно обескуражен возму-
щением передовых слоев петербургской интеллигенции.
От него отвернулись многие из прежних друзей и знако-
мых, его отвергла передовая петербургская печать. «Лич-
ные „терзательства" Лескова,— верно сказал по этому
поводу его сын и биограф А. Н. Лесков, — были беспре-
дельны. Они „засели" у него „в печенях" на всю жизнь.
Он положительно трепетал всегда при воспоминании
о них. Это была пезаживляемая, неослабно кровоточащая
рана».
Самооправдательные статьи, появившиеся в «Северной
пчеле» в июне, пи к чему не привели. Падкая на сенса-
48
цию окололитературная братия постаралась еще болеэ
раздуть слухи и сплетни, созданные вокруг его имени.
Чтобы оторваться от этой обстановки, Лесков в июне
покинул Петербург и отправился к матери, в Орловскую
губернию. Однако острые «терзательства» ему не удалось
заглушить и там. Не помогли ни дорогие воспоминания
детства в родном Панино, ни новые впечатления от жизни
только что «освобожденных» крестьян. Вернувшись через
несколько недель в столицу, он по договору с редакцией
«Северной пчелы» 6 сентября покинул Россию с загра-
ничным паспортом.
Литва, Белоруссия, Западная Украина, Польша, Че-
хия, Франция — таким был маршрут корреспондента
«Северной пчелы», рассчитанный, видимо, на сбор разно-
образного материала. Предполагалась и поездка в Лондон.
По словам Лескова, у него было «твердое намерение по-
видаться за границей с Герценом, чтобы представить ему
настоящее состояние солидных умов в России». Но это
намерение не осуществилось.
Непосредственные, живые впечатления, полученные за
пределами России, облекались в форму своеобразных пи-
сем-статей, которые публиковались в «Северной пчеле»
под рубрикой «Из одного дорожного дневника». Здесь
бытовые и пейзажные зарисовки, литературные и худо-
жественные сведения: во всем — явные симпатии к сла-
вянским народам и их богатой культуре.
В Париже Лесков поселился в самом центре обитания
русской и вообще славянской демократической интелли-
генции — в Латинском квартале. По вечерам проживав-
шие здесь студенты, художники, журналисты, молодые
ученые собирались в кафе «Ротонда», в доме, против ко-
торого Лесков снял комнату. В кафе можно было почи-
тать многие русские журналы и газеты, здесь получали
«Колокол» Герцена.
49
Задушевные разговоры на самые волнующие молодежь
темы или горячие споры по поводу тех или иных полити-
ческих, литературных событий не обходились без Лес-
кова. Те же самые «проклятые вопросы» социального
устройства России, та же самая злоба дня, от которой он
бежал из Петербурга за границу, «окружали» его здесь,
терзали ум и сердце беспокойными, мучительными раз-
думьями. Вот почему его не привлекло беспечное суще-
ствование праздного Парижа, он не проявил интереса
даже к литературной и театральной жизни современной
Франции. Лескова притягивал трудящийся Париж:
«атмосфера увриерских (рабочих.— Л. Ч.) таверн», про-
летарское предместье Сент-Антуан («притон нищеты»),
уличные нравы и драмы капиталистического города.
«Я просто хотел изучить и знать рабочий Париж для
самого себя,— писал он,— для уяснения себе мно-
гих социальных вопросов, в решении которых я коле-
бался».
Потребность осмыслить происходившие в России обще-
ственно-политические события, определить свою точку
зрения на них и свою позицию в острой борьбе различ-
ных социальных сил толкнула его на создание первого
крупного художественного произведения — рассказа «Ов-
цебык».
Несмотря на оперативные корреспонденции в свою
газету, несмотря на разнообразие знакомств в «славян-
ском мире» Парижа, что занимало много времени и сил,
работа над этим произведением шла поразительно быстро.
Оно буквально «выливалось» на бумагу, как прорвавший
плотину поток. «Париж. 28 ноября —10 декабря
1862 года» — датирован рассказ.
Это первое большое беллетристическое произведение
Лескова было опубликовано в четвертой книжке «Отече-
ственных записок» за 1863 год.
50
Сюжет «Овцебыка» совсем не петербургский: действие
происходит в глубокой провинции и раскольничьих ски-
тах пермских лесов. Но содержание и образ главного ге-
рои — это отклик на горячие события петербургской
жизни, на все те же волнующие споры между «нетерпе-
ливцами» и «постепеновцами».
Вслед за И. С. Тургеневым, только что опубликовав-
шим роман «Отцы и дети», Лесков рисует тип револю-
ционера-разночинца 60-х годов. Отчасти он перекликается
с тургеневским Базаровым, но прежде всего заключает
в себе собственно лесковское отношение к «новым людям»
эпохи и понимание их исторической роли в судьбе ро-
дины.
Несмотря на внешнюю чудаковатость, герой Лескова —
Василий Богословский — личность глубоко симпатичная.
Сын дьячка, выросший в горькой нужде и вдобавок еще
рано осиротевший, он всеми силами души ненавидит гнет
в любых его проявлениях, он «всеми порядками недово-
лен». Плебей в полном смысле слова, Василий Богослов-
ский не имеет ни дома, ни семьи, ни куска хлеба. Но не
личная озлобленность против сытости сильных мира сего
движет им. Он фанатически предан идее социального
освобождения народа и ради этой идеи отказывается от
каких-либо личных земных благ. Его любовь к угнетен-
ному «ближнему» граничит со святостью. «Ему отдавать
было нечего, но он способен был снять с себя последнюю
рубашку и предполагал такую же способность в каждом
из людей, с которыми сходился... В готовность же его
жертвовать собою за избранную идею никому и в голову
не приходило сомневаться».
Ненавидя пустое фразерство и либеральное прекрас-
нодушие, герой Лескова занят делом: в своих постоян-
ных скитаниях он ведет революционную пропаганду среди
крестьян, раскольников, послушников монастыря и батра-
51
ков-лесорубов. Однако везде его ждут неудачи: народ
остается глух к его рассуждениям о революционной
борьбе. II, убедившись в бесплодности своего дела, Васи-
лий Богословский кончает жизнь самоубийством. «Некуда
идти. Везде все одно...» — признается он в своем пред-
смертном письме.
Таким образом, Лесков продолжил свой спор с «пе-
терпеливцами» в художественной форме: не отрицая ве-
личия и значимости их социальных идеалов, он утвер-
ждал, что в условиях русской жизни их борьба пока
не может привести к существенным социальным пере-
менам.
В марте 1863 года Лесков возвратился в Петербург.
Сначала он поселился в доме Максимовича на Невском
проспекте (дом 82, квартира 89), а затем на Владимир-
ской улице (дом 3, квартира 23).
Радушно встретили его в кружке «Северной пчелы».
На страницах газеты вновь стали появляться бесподпис-
ные лесковские передовицы, небольшие заметки, рас-
сказы.
Многие старые приятели-литераторы по-прежнему до-
поздна засиживались в квартире Бенни, не подозревая,
что за ее бескорыстно-приветливым хозяином уже ведется
секретный полицейский надзор. Беспокойное воображе-
ние Бенни было занято теперь новым «предприниматель-
ством ». Подобно многим шестидесятникам-публицистам
Бенни — да и Лескова — остро волновал вопрос об осво-
бождении русской женщины от унизительного домашнего
рабства и о предоставлении ей общественного равенства.
В 1861 году в статье «Русские женщины и эмансипация»
Лесков возмущенно писал об этом рабстве, об унижении
достоинства женщины в России. Он горячо ратовал за
предоставление женщинам права на труд, на образование,
на личную свободу.
52
Артур Бенни и Лесков решили на практике осуще-
ствить принципы эмансипации женщин. При типографии
газеты «Северная пчела» Бенни организовал женскую
артель, чтобы обучить труду наборщика своих подопечных
и дать им средства к самостоятельному существованию.
На собственные деньги он приобрел четыре типографских
станка, а пока женщины овладевали наборным делом, из
своего скудного кармана выплачивал им пособие.
Рассказывая об этой артели, распавшейся в конечном
счете из-за безденежья и нужды, Лесков в очерке «За-
гадочный человек» намеренно изображал ее как «затею»
своего друга. В действительности было иначе. 19 августа
1863 года вышел первый сборничек Лескова — «Три рас-
сказа М. Стебницкого». В подзаголовке его было обозна-
чено: «В пользу наборщиц при типографии „Северной
пчелы“». А в памяти литератора П. В. Быкова, будущего
биографа Лескова, сохранился и такой факт: Лесков «дея-
тельно распространял эту книжку», чтобы выручить для
женщин-наборщиц как можно большую сумму. «Труже-
ницы, — по словам Быкова, — ...устроили ему овацию за
бескорыстную товарищескую помощь».
В первые месяцы по возвращении из-за границы Лес-
ков, конечно, не располагал какими-либо значительными
средствами, а денежные затруднения издателя «Северной
пчелы» нередко приводили к невыплате гонорара. Поело
закрытия газеты в 1864 году за издателем Усовым остался
не выплаченный Лескову долг в 800 рублей. Тем не ме-
нее нуждавшийся писатель нашел способ оказать помощь
тому бенниевскому «предприятию», которому, как видно,
и сам сочувствовал.
Довольно активная общественная деятельность но
только не отвлекала от литературы, но, кажется, наобо-
рот — как будто помогала Лескову. Рассказ «Овцебык»
словно разбудил дремавший талант художника. Появилась
53
уверенность в своих силах, поддержка таких авторитет-
ных критиков, как Дудышкин и Аполлон Григорьев, все-
ляла некоторую смелость. Лесков с увлечением отдался
работе над художественными произведениями. Газетные
полосы теперь явно не удовлетворяли его. Начались по-
иски более широких и прочных связей в журнальном
мире.
Еще в конце 1861 года, видимо, А. А. Григорьев по-
внакомил Лескова с редакцией журнала «Время», изда-
вавшегося братьями Федором и Михаилом Достоевскими.
Ь этом журнале начинающий публицист выступил с двумя
статьями. По возвращении из-за границы Лесков вновь
обратился к «Времени». Он предложил Достоевским рас-
сказ «Язвительный», намереваясь продолжить сотруд-
ничество с редакцией. 29 апреля писатель справлялся
у М. М. Достоевского о судьбе своей рукописи, не подо-
зревая, что журнал уже закончил свое существование:
за помещение в апрельской книжке статьи критика
Н. Н. Страхова «Роковой вопрос» издание запретили.
Правда, рассказ «Язвительный» не залежался: в май-
ских номерах нового петербургского еженедельника
«Якорь», редактором которого в это время стал А. А. Гри-
горьев, увидела свет эта удивительная новелла. Удиви-
тельная по глубине проникновения в загадки русской
жизни, по силе художественной выразительности.
Перед читателями рассказа предстает история столк-
новения крепостных крестьян с господским управляю-
щим англичанином Деном, прозванным мужиками «яз-
вительным». Внешне вежливый, доброжелательный, рас-
судительный, Ден не прибегал к розгам и зуботычинам.
Но у него были свои способы воздействия на крестьян.
Провинившегося работника Николая Данилова Ден поса-
дил па угол сруба (строился винокуренный завод) «всем
на смех».
М
«— Ребята, значит, работают, а я чтоб на угле, на
срубе перед всем перед миром сложимши руки сидел, —
рассказывает потерпевший следователю.— Просил топора,
что давайте рубить буду. „Нет, говорит, так сиди“.
— Ну, ты и сидел?
— Да я ему молился, говорил: позвольте, стану рабо-
тать. Не позволил. „Сиди, говорит, всем напоказ. Это тебе
наказание4*. — „Коли, говорю, хотите наказывать, так вы-
секите, говорю, меня, чем буду сидеть всем на смех". Не
уважил, не высек. Как зазвонили на обед, ребята пошли
обедать, и я ушел, да за деревней меня нагнали... Тут-то
уж он меня и обидел больше...
— Чем же?..
— На нитку привязал.
— Как на нитку?
— Так, — покраснев до ушей, нараспев проговорил
Николай Данилов. — Привел к заводу, велел лакею при-
нести из барских хором золотое кресло; поставил это
кресло против рабочих, на щепе посадил меня на пего,
а в спинку булавку застремил да меня к ней и привязал,
как воробья, ниточкой... Так целый день вроде воробья
и сидел».
Мужики не вынесли этого утонченно-изысканного из-
девательства иностранца, «взбунтовались против своего
управителя, сожгли его дом, завод и мельницу, а самого
управляющего избили и выгнали вон».
Следователь, не желавший «раздувать дело», потребо-
вал от мужиков извиниться перед Деном и дать ему воз-
можность вернуться на свое место. Иначе — каторга и
розги за бунт. «Да мы прощения попросим, а уж опять
его к себе принять не согласны... Он язвительный», —
заявили мужики. И твердо стояли на своем. «Пошло уго-
ловное дело, — завершает свой рассказ Лесков, — по ко-
торому трое сослано в каторжную работу, человек двепа-
55
дцать в арестантские роты, остальные же высечены ври
земском суде и водворены на жительстве».
Описанные в рассказе события происходили в провин-
ции, но тема рассказа — достоинство русского рабочего
человека, бунт против утонченной эксплуатации разного
рода иностранцами, — это тема и сугубо петербургская.
В те годы в городе бурно развивалась промышленность,
число рабочих достигало ста тысяч. Сотни владельцев
фабрик и заводов, управляющих, инженеров были ино-
странцами. Рабочие — вчерашние мужики — испытывали
на себе двойной гнет — и российского самодержавия с его
каторгой и розгами, и заграничных «язвительных» Денов
с их «гуманными» методами порабощения «туземцев».
Есть в «Язвительном» еще одна существенная мысль;
она выражена мягко и тонко, как бы между прочим, но
довольно ясно. Она определяет отношение писателя к но-
сителям зла, источником которого являлся, в конечном
счете, административный Петербург. Изображен в рас-
сказе эпизодический персонаж — молодой чиновник,
«с жаром» говоривший об открытых им злоупотреблениях
и веровавший, «что в нашей административной организа-
ции обнаружить зло — значит сделать шаг к его искоре-
нению». Один из тех, кто слушал его — полицмейстер,—
«оседлав ногами свою кавалерийскую саблю, пускал
из-под усов колечки из дыма и как бы собирался сказать:
„Как вы, дитя мое, глупы!“»...
Видимо, именно этот рассказ получил высокую оценку
критика Григорьева и его похвалу беллетристическому та-
ланту Лескова. Григорьев с особым вниманием относился
к воспроизведению в искусстве национального быта и на-
родного миросозерцания и не мог пройти мимо «Язвитель-
ного» равнодушно. Видимо, под его влиянием Лесков в это
время приступил к работе над циклом очерков нацио-
нальных женских характеров. Этот цикл был начат по-
56
вестью «Леди Макбет Мценского уезда» — замечательным
произведением, в котором писатель сумел в колоритных
образах показать трагедию русской женщины Катерины
Измайловой, погибшей в условиях мертвящего купече-
ского быта. Посылая в 1864 году повесть в новый журнал
братьев Достоевских «Эпоха», автор следующим образом
раскрывал свой замысел: «„Леди Макбет нашего уезда *
составляет 1-й № серии очерков исключительно одних ти-
пических женских характеров нашей (окской и частию
волжской) местности. Всех таких очерков я предполагаю
написать двенадцать, восемь из народного и купеческого
быта и четыре из дворянского. За „Леди Макбет" (купе-
ческого) идет ,,Грациэлла“ (дворянка), потом „Майорша
Поливодова“ (старосветская помещица), потом „Фев-
ронья Ряховна" (крестьянская раскольница) и „Бабушка
Блошка0 (повитуха). Далее пересчитывать не буду...»
Повесть «Леди Макбет» была опубликована сразу же
по ее получении — в первом номере «Эпохи» за 1865 год.
Однако интересный замысел целого цикла произведений
по каким-то причинам остался неосуществленным. Воз-
можно, этому помешали другие заказы других изда-
телей.
За месяц до возвращения Лескова из-за границы мо-
лодой драматург и прозаик П. Д. Боборыкин приобрел из-
вестный с пушкинских времен литературно-политический
журнал «Библиотека для чтения». Стремясь сделать «Би-
блиотеку» органом «широко либеральным, хотя без револю-
ционно-социалистического оттенка» (как писал сам изда-
тель), редактор смело стал привлекать к сотрудничеству
литераторов, довольно разных по общественным взглядам
и жизненному положению: известного в то время журна-
листа Н. Н. Воскобойникова, революционеров-публицистов
П. Л. Лаврова и П. Н. Ткачева. Выступали на страницах
журнала писатели-разночинцы Н. Г. Помяловский-
57
А. И. Левитов, Г. И. Успенский, будущий видный педа-
гог В. П. Острогорский.
В этот круг не позже мая 1863 года вошел и Лесков.
Он, в свою очередь, познакомил редактора «Библиотеки»
с Артуром Бенни, который также начал сотрудничать
в журнале.
Боборыкин, конечно, уже знал Лескова по нашумев-
шим «пожарным» статьям и полемическим выступлениям
против «нетерпеливцев». (Он и сам выступал противник.)
Но более всего его интересовал художественный талант
нового знакомого, поскольку беллетристический отдел
журнала явно испытывал постоянный голод. «Он был ав-
тор повести, которая мне понравилась», — вспоминал Бо-
борыкин о мотивах его редакторского интереса к Лескову,
имея в виду, вероятно, только что опубликованный тогда
большой рассказ «Овцебык».
С первого же знакомства Лесков произвел на редак-
тора благоприятное впечатление. «Сам он показался мне
человеком оригинальным, очень бывалым, наблюдатель-
ным, с хлестким, бытовым умом, — писал впоследствии
Боборыкин. — Он совсем не был начитан по иностранным
литературам, но отличался любознательностью по разным
сферам русской письменности, знал хорошо провинцию,
купечество, мир старообрядчества».
Уже в первых беседах определился и заказ редактора
«Библиотеки»: описать парижские впечатления в публи-
цистических очерках. Заказ был выполнен, как говорится,
с ходу: 13 июня в пятом номере журнала появилось пер-
вое «Письмо к редактору „Библиотеки для чтения44» —
«Русское общество в Париже», а в следующих номерах —
второе и третье.
В сентябре—октябре в журнале Боборыкина Лесков
выступил с большой повестью «Житие одной бабы», кото-
рая и доныне потрясает читателя драматизмом судьбы
58
крестьянки Насти, силой обличения крепостничества.
Основной мотив повести выражен в таких словах автора:
«Беда у нас родиться смирным да сиротливым — замнут,
затрут тебя, и жизни не увидишь. Беда и тому, кому бог
даст прямую душу да горячее сердце нетерпеливое: станут
такого колотить сызмальства и доколотят до гробовой до-
ски». О том, как «доколотили до гробовой доски» гордую,
непреклонную, с прямой душой и горячим сердцем жен-
щину, Лесков рассказывает с изумительно тонким ма-
стерством и убедительностью.
Как и предполагал проницательный редактор, Лесков
оказался «очень полезным сотрудником и по части...
очерков, и как беллетрист».
Редакция «Библиотеки для чтения» находилась на
квартире Боборыкина, которую тот снимал в доме гра-
фини Салтыковой на Малой Итальянской улице (ныне
улица Жуковского, 20). Здесь, в голубой гостиной, слу-
жившей редакционным помещением, происходили встречи
сотрудников с хозяином журнала, обсуждались новости
литературной жизни, по средам бывали заседания. Здесь
Лесков делился с Боборыкиным замыслом своего первого
романа, над которым он уже работал, рассказывал содер-
жание вчерне законченных глав. План обширен: тут будет
и картина современной «смуты», то есть конфликт «отцов
и детей», и революционная молодежь Петербурга, и поль-
ское восстание... Такой замысел нашел горячую поддерж-
ку у редактора.
На Итальянской, в доме Салтыковой, «для редакцион-
ных соображений» собиралась многочисленная публика,
в большинстве молодежь. Лесков жил неподалеку, в доме
Тацки на Литейном, 43 (видимо, он переехал сюда осенью
1863 года). Нередко па такие собрания он приходил вме-
сте с Якушкипым, с которым по-прежнему был дружен.
Якушкин частенько ночевал в его квартире, смущая
59
горничную — «неряшеством костюма» и «мужицкими»
привычками.
Однажды на редакционном заседании Якушкину на-
скучило слушать деловые «соображения» и он заявил, что
(«так этого делать нельзя».
— Как «так»? — спросили его.
— Без поощрения, — ответил он.
— А какое же надо поощрение?
— Разумеется — выпить и закусить.
«...Мнение Павла Ивановича, — по словам Лескова, —
поддержали и другие, и редакционные „соображения" из-
менили свой характер, обратились в довольно живые и
веселые „поощрения", которые, впрочем, всякий произво-
дил за свой собственный счет, ибо все... гурьбою перехо-
дили из голубой гостиной г. Боборыкина в ресторан ла
углу Литейной и Симеоновского переулка (ныне улица
Белинского.— Л. Ч.) и там нескучно ужинали».
Такой и осталась в памяти писателя пора его успеш-
ного сотрудничества в «Библиотеке для чтения». Но это
был лишь небольшой эпизод в его жизни, отдушина, ко-
торая вскоре сменилась еще более тяжелой драмой, чем
та, что касалась петербургских пожаров.
КАТАСТРОФА
В мартовской — майской книжках «Современника» за
1863 год совершенно неожиданно для петербургского
читателя появился роман Н. Г. Чернышевского «Что де-
лать?». В широких кругах было известно, что автор его
уже несколько месяцев томится в каземате Петропавлов-
ской крепости, что власти затевают расправу над ним.
Тем притягательнее было смелое слово революционера,
обращенное к обществу из тюремных застенков. Привле-
кало это слово и потому, что давало ответ на остро вол-
нующие вопросы дня. «Что делать для того, чтобы освобо-
дить страну от подлого политического и экономического
деспотизма? Что делать для того, чтобы реализовать
в частной и общественной жизни моральные и социальные
идеи, запечатленные в сердцах молодежи?» Вот что, по
словам революционера-народника П. Н. Ткачева, волно-
вало тогда кружки молодых людей.
Н. Г. Чернышевский показал необыкновенных дотоле
в русской литературе героев — «новых людей» — Лопу-
хова, Кирсанова, Веру Павловну и «особенного чело-
века» — Рахметова. Это люди, всецело преданные идее
61
освобождения трудящихся от угнетения и бесправия, идее
счастья народа. В отличие от беспомощных натур, подоб-
ных тургеневскому Рудину, герои «Что делать?» посту-
пают согласно своим убеждениям, своим моральным прин-
ципам. Сам автор указывает, что главной чертой этого
типа является «хладнокровная практичность, ровная и
расчетливая деятельность, деятельная рассудитель-
ность».
Рисуя нравственный облик «новых людей», объединен-
ных ненавистью к миру эксплуатации, деспотизма и не-
вежества, показывая их борьбу, их дела, Чернышевский
призывал молодое поколение следовать их примеру, чтобы
«приближать» будущее — общество социальной и духов-
ной гармонии.
Лесков являлся пристальным и не бесстрастным чита-
телем романа Чернышевского. Его так же глубоко зани-
мал вопрос: «Что делать?» С этим мучительным вопросом
на устах погиб его чудаковатый герой из рассказа «Овце-
бык». Та же мысль билась в строках полемики самого
Лескова с революционным лагерем, ибо эта полемика
велась им не с позиций вчерашнего дня (защиты изжив-
ших крепостнических форм и деспотизма), а во имя бу-
дущего — политического и экономического освобождения
народа, полного раскрепощения личности.
Закончив чтение последних глав, опережая критиков
толстых журналов, Лесков решил тотчас же высказать
свое отношение к героям романа «Что делать?» и его
автору. 31 мая в газете «Северная пчела» за подписью
«Николай Горохов» появилась его статья под названием:
«Николай Гаврилович Чернышевский в его романе „Что
делать?“».
Видимо, встретив сильное противодействие со сторопы
редакции, Лесков подчеркнул, что он высказывает лишь
«собственное мнение» и потому дает свою статью в форме
62
«Письма к издателю», за которое «Северная пчела», разу-
меется, «не принимает никакой ответственности».
Прежде чем высказать основные мысли по поводу про-
изведения Н. Г. Чернышевского, Лесков сообщает инте-
ресный штрих, характеризующий атмосферу различных
толков и яростных споров, вызванных романом еще до
начала журнально-газетной полемики. «О романе Черны-
шевского,— говорится в статье,— толковали не шепотом,
не тишком,— во всю глотку в залах, на подъездах, за сто-
лом г-жи Мильберт и в подвальной пивнице Штенбокова
пассажа. Кричали: „гадость", „прелесть", „мерзость"
и т. п.— все на разные тоны».
Лесков выступил с высокой оценкой произведения
вождя революционной демократии. «Роман г. Чернышев-
ского,— писал он,— явление очень смелое, очень крупное
и, в известном отношении, очень полезное». Его покорила
глубокая идейная убежденность автора романа, смелость
и последовательность, с которой Чернышевский возглашал
свои социалистические идеалы и революционные идеи.
Силу Чернышевского Лесков видит прежде всего
в том, что автор предстает в своем романе не как «заоб-
лачный летатель», «беспардонный теоретик», а как прак-
тик, учитывающий конкретные исторические условия дея-
тельности и показывающий, что «умные люди могут стать
твердо и найти себе „что делать" в нынешнее время и при
нынешних обстоятельствах».
«Заповедные идеи», программу действий молодого по-
коления Чернышевский выражает в образах «новых
людей». Они-то и вызывали глубокое сочувствие автора
статьи. В глазах Лескова, это в первую очередь люди
дела, а не фразы, они «трудятся до пота», и не из жела-
ния личного прибытка, а ради осуществления своей мечты
о благополучии угнетенных. С большим сочувствием изла-
гает Лесков смысл организации артельной мастерской
63
Веры Павловны, подчеркивает широту взглядов, терпи-
мость и мягкость «новых людей», их нравственную чи-
стоту и в интимной жизни, и в общественных делах.
«Такие люди очень нравятся мне, и я нахожу очень
практичным делать в настоящее время то, что они делают
в романе г. Чернышевского» — такое безоговорочное при-
знание высказал автор статьи.
Социалистические идеалы Чернышевского и его героев
были понятны Лескову. Однако он считал, что к торже-
ству гармонии социальных отношений ведет не револю-
ция, а долгая кропотливая работа по воспитанию чело-
века.
В статье о романе «Что делать?» поставлен и еще один
важный вопрос. Защищая Чернышевского как автора по-
лезного романа и как общественного деятеля нового типа,
Лесков говорил о необходимости отграничивать людей,
подобных ему и его героям, от «личностей, надоевших
всем и каждому своим нигилизмом». «Новых людей»
Чернышевского, как и тургеневского Базарова, он считал
настоящими деятелями и противопоставлял им пустых
фразеров и беспринципных, невежественных людей, кото-
рые лишь ради моды примкнули к передовому движению.
Обнажая идейную пустоту таких «примкнувших», Лесков
писал: «Так как они никогда не думали о том, что им
делать, то, разумеется, сделали, что делают обезьяны, т. е.
стали копировать Базарова... Базаровских знаний, база-
ровской воли, характера и силы негде взять, ну и копируй
его в резкости ответов и, чтоб это было позаметнее,— до-
веди это до крайности...»
Лесков одним из первых обратил внимание общества
на те самые слои случайных людей в революционном
лагере, о которых впоследствии будут говорить и сами
деятели революционной демократии как о случайных
«попутчиках».
64
Статья Лескова о романе Чернышевского дает воз-
можность понять всю сложность его собственной позиции
в общественной борьбе 60-х годов, противоречивость его
социально-политических и литературных взглядов.
Эта статья во многом объясняет и содержание его
первого романа «Некуда», над которым он работал как раз
в период появления «Что делать?» (1863—1864).
Задумав острозлободневное произведение об обще-
ственном движении того же времени, об исканиях и на-
строениях молодежи, о судьбах революции в России,
Лесков поставил себе цель, сформулированную им в статье
о Чернышевском,— отделить «истинных нигилистов» (то
есть истинных революционеров) от «пустых ничтожных
людишек, исказивших здоровый тип Базарова и опрофа-
нировавших идеи нигилизма».
Среди действующих лиц романа — «симпатичные ни-
гилисты» Райнер и Лиза Бахарева. Революционная убе-
жденность, самоотверженность и исключительное нрав-
ственное благородство сближают Райнера с героями «Что
делать?», и в частности с Рахметовым. Образ Лизы Баха-
ревой, смело, бесповоротно порвавшей со старым миром
во имя «беспечального будущего народа», напоминает
чем-то образ Веры Павловны, созданный Чернышевским.
Однако в изображении Лескова социалисты с честными
побуждениями и высокими помыслами, с доброй душой
окружены «дрянью» — людьми бесхарактерными, трусли-
выми, примкнувшими к идее революции либо по глупости,
либо из мелкого тщеславия.
Лучшие герои гибнут в водовороте бурных событий.
Им «некуда» идти с этими псевдореволюционерами, легко-
мысленно играющими в революцию, и вместе с тем они
не могут отмежеваться от них. «Честная горсть людей,—
говорил Лесков о героях своего романа,— не приготов-
ленных к честному общественному служению, но полю-
3 Л< Г< Чудкова	65
бивших добро и возненавидевших ложь и все лживые по-
ложения, виновата своей нерешительностью отречься от
приставших к ней дурачков, она виновата недостатком
самообличения. За пренебрежение этой силой она горько
наказана».
Трагизм положения истинных революционеров усугуб-
лялся, по мысли Лескова, и тем, что их идеалы, их дея-
тельность в условиях России 60-х годов беспочвенны, так
как русское крестьянство глухо к пропаганде социаль-
ного переворота, революционные идеи ему чужды.
«Я внаю одно, что такой революции не будет. Утверждаю,
что она невозможна в России»,— говорит один из героев
«Некуда», которого знакомят с замыслом восстания. И ав-
тор не оспаривает этого утверждения. Более того, во
время работы над романом Лесков прямо высказывал те
же мысли в своих публицистических статьях. «Социально-
демократическая революция в России,— писал он,— быть
не может по полному отсутствию в русском народе социа-
листических понятий и по неудобству волновать народ
против того, кого он считает своим другом, защитником
и освободителем».
Своим «защитником и освободителем», как известно,
патриархальное крестьянство России считало царя — «по-
мазанника божия на земле». И считало так вплоть до ре-
волюции 1905—1907 годов, события которой дали рус-
скому крестьянину неизгладимый урок. Иными словами,
в споре с революционерами 60-х годов, идеализировав-
шими народ, объективно-историческая правда была на
стороне Лескова. Однако была и другая правда — правда
времени: именно утопическая вера в крестьянскую рево-
люцию подняла мощную волну революционного движения
разночинной интеллигенции 60—70-х годов, именно она
воодушевляла лучших людей того времени на беззавет-
ную борьбу с самодержавием. Лесков не понял этого ве-
66
дикого смысла борьбы революционеров-шестидесятников
и встал против течения.
В своем романе он страстно полемизировал с «новыми
людьми», не только отвергая их формы борьбы,, но и обли-
чая их общественно-нравственную незрелость, непоследо-
вательность, бессилие. Эта полемика обострялась и пря-
мым обращением к реальным злободневным событиям, и
карикатурным сходством его некоторых отрицательных
героев с реальными деятелями эпохи.
Так, рисуя в третьей части романа коммуну новой
молодежи во главе с художником Белоярцевым («Дом
согласия»), Лесков опирался на историю известной
в Петербурге «Знаменской коммуны», организованной
осенью 1863 года писателем Слепцовым с целью воплоще-
ния в жизнь социалистических идей романа Чернышев-
ского «Что делать?». Коммуна эта просуществовала не-
долго, но послужила источником самых предосудительных
слухов, вплоть до обывательских сплетен о безнравствен-
ности ее обитателей. Лесков, изображая «Дом согласия»,
высказывал явное несочувствие к подобным «затеям»
передовой молодежи. Более того, он осмеивал такие по-
пытки утвердить новые нормы личной и общественной
морали. «Слишком близко описывая действительность»
(как скажет потом он сам), автор «Некуда» использовал
многих участников этой коммуны в качестве прототипов
своих героев. Их черты характера, внешние приметы, био-
графические моменты в известной мере послужили ему
материалом для создания того или иного образа. Так,
факты из биографии М. Н. Коптевой, участницы ком-
муны, использованы в образе Лизы Бахаревой, личность
Артура Бенни явилась для писателя благодатным источ-
ником для обрисовки кристально благородного револю-
ционера Райнера. В памфлетных образах псевдореволю-
ционеров современники узнавали Слепцова, Ничипоренко,
67
Левитова, Зайцева и других лиц, хорошо известных в пе-
редовых кругах петербургской интеллигенции. И все же
писатель создал в романе литературные образы, с извест-
ной в таких случаях долей домысла, с обобщениями и ти-
пизацией характерных явлений того времени.
Явная односторонность в изображении революцион-
ного движения в романе свидетельствовала не только
о недостаточном знании автором действительности, но и
об узости его политической позиции. «В героическом
порыве молодежи выпрыгнуть из гнилого, ржавого болота
дореформенной жизни коренилось здоровое начало,—
этого Лесков не понял или недостаточно оценил значение
этого буйства... Видя в ,,новых“ людях все, что они несли
от прошлого, он просмотрел в них ценное для буду-
щего»,— так верно и точно определил ограниченность
взглядов Лескова А. М. Горький.
Первые главы «Некуда» печатались в январском но-
мере «Библиотеки для чтения» за 1864 год. Они прохо-
дили бесхлопотно и для автора, и для редактора. Но
с каждой последующей книжкой журнала, как грозовые
тучи, надвигались мрачные события. По распоряжению
цензурного комитета были задержаны апрельский и май-
ский номера «Библиотеки». Признавались уже кое-какие
упущения со стороны цензора Де-Роберти. На квартиру
редактора журнала Боборыкина, где решалась судьба
романа, начальство высылало помимо Де-Роберти еще более
«закаленного» своего чиновника — Ф. Ф. Веселаго. Автор
«Некуда» и редактор напрасно старались отстоять свои
права. Многие страницы погибли безвозвратно.
Но испытания не исчерпались этим. Глава цензурного
комитета М. Н. Турунов, который, по словам одного из
современников, «в литературе и науке ничего не смыс-
лил», решил проявить еще большее служебное рвение: он
приказал приносить листы корректуры романа от Весе-
68
лаго к себе и сам вымарывал «беспокойные» места. Бди-
тельность нарастала, и, наконец, «Некуда» стали отсылать
на «сверхъестественную цензуру» (как скажет сам Лес-
ков), в III отделение Собственной его величества канце-
лярии— логово политического сыска царизма.
Спустя несколько лет Лесков писал: «...цензура не ду-
шила ни одной книги с таким остервенением, как «Не-
куда»... Я потерял голову и проклинал час, в который
задумал писать это злосчастное сочинение». А редактор
«Библиотеки для чтения», после пятидесятилетнего слу-
жения литературе, назвал эту цензурную расправу
с лесковским «Некуда» «беспримерным эпизодом в исто-
рии русской журналистики».
Роман «Некуда» произвел в Петербурге сенсацию.
Нарасхват разбирались номера «Библиотеки», в три ме-
сяца разошлось выпущенное вскоре отдельное издание
(первое издание, сброшюрованное из журнальных отти-
сков, вышло в 1865 году). О романе и его авторе гово-
рили повсюду: от светских салонов до третьестепенных
петербургских трактирчиков, где за непритязательным
обедом сходились студенты-разночинцы и мелкие литера-
торы.
Отрицательное изображение революционной среды
в романе вызывало резкий протест передовой критики,
а карикатурное сходство некоторых героев произведения
с рядом реальных лиц, известных в столице, было воспри-
нято как заведомое глумление над ними. Строгий и без-
оговорочный суд критиков был единодушным. Спустя
четыре года, напоминая об этой обстановке, М. Е. Салты-
ков-Щедрин восстановил те сложные обстоятельства,
в которых оказался Лесков. По словам Щедрина, «„Неку-
да" ругали огулом „за все”, ругали сплеча, кратко, но
сильно, даже с каким-то соревпованием, точно каждый
спешил от своего усердия принести свою посильную лепту
69
в общую сокровищницу и только боялся, как бы но
опоздать к началу».
В декабрьском номере «Библиотеки» за 1864 год, где
печатались завершающие главы «Некуда», Лесков поме-
стил «Объяснения г. Стебницкого» (под этим псевдонимом
печатался роман), пытаясь отмести обвинение в портрет-
ном сходстве его героев с реальными людьми. Но это лишь
подлило масла в огонь: в пересудах и толках рождалась
злая молва: роман «Некуда» — это донос на революционе-
ров, написанный якобы по заказу III отделения. И вот
в неутихающей шумихе вокруг Лескова—Стебницкого
раздался уничтожающий приговор. Его изрек авторитет
молодых умов того времени, не склонный ни к каким
компромиссам критик Д. И. Писарев. В статье «Прогулка
по садам российской словесности», опубликованной
в журнале «Русское слово» (1865, № 3), Писарев шри-
числил Лескова (наряду с Писемским) к заведомым врагам
революционного лагеря, к «людям отпетым», с которыми
«не рассуждают о направлениях», а обходят, словно «топ-
кое болото». Далее Писарев провозгласил: «Меня очень
интересуют следующие два вопроса: 1) Найдется ли те-
перь в России кроме „Русского вестника**— хоть один
журнал, который осмелился бы напечатать на своих стра-
ницах что-нибудь выходящее из-под пера г. Стебницкого
и подписанное его фамилиею? 2) Найдется ли в России
хоть один честный писатель, который будет настолько
неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согла-
сится работать в журнале, украшающем себя повестями
и романами г. Стебницкого?»
«Это,— по меткому определению А. М. Горького,—•
было почти убийство».
Литературная драма Н. С. Лескова наложила отпеча-
ток на весь его творческий путь. В сознании писателя
пока еще не укладывалось то обстоятельство, что в обста-
70
новке напряженной борьбы, в момент явного наступления
реакции на передовую интеллигенцию его роман объек-
тивно играл на руку консерваторам и реакционерам.
Впоследствии придет мысль об ошибке, о собственной
«неумелости и бестактности», но все-таки убеждение в не-
справедливости тягчайшей обиды — позорного вымысла
о связи его с III отделением — будет испепелять сердце,
и не раз возьмется Лесков за перо, чтобы напомнить об
этой обиде и сказать слова самооправдания.
В тяжелые минуты «некудовской» катастрофы от
Лескова отошли многие друзья, его не поддерживал ни
один журнал, ни один издатель. Лишь Дудышкин был
по-прежнему к нему участливым да Артур Бенни. Лесков
избрал новое место жительства — в окраинной Коломне.
Адрес этой квартиры не сохранился, но, возможно, имен-
но ее приметы нашли отражение в описании петербург-
ской квартиры, которое дано Лесковым в повести
«Воительница». Это описание в высшей степени примеча-
тельно — в смысле показа петербургского быта того вре-
мени: «Квартира у меня... была какая-то особенная. Это
были две просторные комнаты в старинном деревянном
доме у маленькой деревянной купчихи... В так называе-
мом зале были: диван, обитый настоящею русской кожей;
стол круглый, обтянутый полинявшим фиолетовым пли-
сом с совершенно бесцветною шелковою бахромою; сто-
ловые часы с медным арапом; печка с горельефной фигу-
рой во впадине, в которой настаивалась настойка; длинное
зеркало с очень хорошим стеклом и бронзовою арфою на
верхней доске высокой рамы. На стенах висели: масляный
портрет покойного императора Александра I; около него,
в очень тяжелых золотых рамах за стеклами, помещались
литографии, изображавшие четыре сцены из жизни ко-
ролевы Женевьевы; император Наполеон по инфантерии
и император Наполеон по кавалерии; какая-то горная
71
вершина; собака, плавающая на своей конуре, и портрет
купца с медалью на анненской ленте. В дальнем угле
стоял высокий, трехъярусный образник с тремя большими
иконами с темными ликами, строго смотревшими из своих
блестящих золоченых окладов; перед образником лампада,
всегда тщательно зажигаемая моей набожной хозяйкой...
Все это как будто не в Петербурге, а будто на Замоскво-
речье или даже в самом городе Мценске. Спальня моя
была еще более мценская; даже мне казалось, что та
трехспальная постель, в пуховиках которой я утопал,
была не постель, а именно сам Мценск, проживающий
инкогнито в Петербурге...»
В подобной «мценской обстановке» больной Лесков
«укрывался» от Петербурга «с его веселящейся скукой и
скучающей веселостью». Из прежних друзей здесь его
посещал лишь Артур Бенни, да и то недолго: 1 июля
1865 года в лесковской квартире Бенни арестовали за
неоплаченные долги и препроводили в одиночную камеру
съезжего дома Спасской части Петербурга (съезжий
дом — помещение для арестованных при полицейском
участке). Сюда почти ежедневно заходил Лесков, прино-
сил Бенни самые необходимые вещи, книги.
В маленькой, душной каморке с крошечным окном под
потолком, под шум и крики пьяниц и дебоширов, которых
беспрерывно свозили в часть, велись задушевные, как
и прежде, беседы, изливалась обида на вчерашних
друзей.
Для Бенни это была самая мрачная полоса жизни
в России. Отсюда ему не удалось выйти на петербургские
улицы: еще ранее привлеченный к «делу 32-х» за укры-
вательство Кельсиева, он по решению сената подвергся
трехмесячному заключению как политический преступник,
а в октябре 1865 года его выслали за границу с воспре-
щением въезжать в Россию. В сопровождении жандармов
72
он покинул мрачный, промерзлый от осенней сырости
город, принесший ему столь тяжкие разочарования.
Расставаясь, Лесков и Бенни, конечно, льстили себя
надеждой на встречу. Но надежда обманула их: через
два года в Петербург пришло известие о том, что Бенни,
раненный в бою под Ментаной (в Италии), умер.
Художественный вымысел автора «Некуда» оказался
пророческим, разница была совсем незначительной, она
касается лишь места действия, а не сущности характера:
герой романа Райнер, «списанный», по признанию Лес-
кова, с Бенни, погиб в повстанческом польском отряде,
а Артур Бенни оказался в рядах итальянских повстан-
цев — гарибальдийцев.
Как любил повторять Лесков, «беды ходят толпами».
Действительно, писаревский «приговор» и вся шумиху
вокруг «Некуда» не на один десяток лет лишили его до-
ступа в прогрессивные литературные издательства.
Но писатель остался «не у дел» и еще по одной при-
чине. Именно в это же время прекратили свое существо-
вание все те издания, которые служили его основным
литературным прибежищем: в 1864 году закрылась «Се-
верная пчела», в начале 1865 года — «Эпоха» братьев
Достоевских и «Библиотека для чтения». Оставались пока
«Отечественные записки». В них Лесков и публиковал
в 1865—1866 годах написанные сразу же после «Некуда»
большие романы—«Обойденные», «Островитяне», повесть
«Воительница», цикл статей «Русский драматически#
театр в Петербурге». Но 16 сентября 1866 года скоропо-
стижно умер Дудышкин, а отношения Лескова с Краев-
ским никогда не отличались особой теплотою. Назревал
разрыв с «Отечественными записками», который произо-
шел в апреле следующего года.
Все неумолимее сужался круг отлучения, все более
грозным становился призрак литературной безработицы и
73
нужды. В отчаянии был предпринят мучительный для
самолюбия шаг: в мае 1867 года писатель обратился
с просьбой о ссуде в Литературный фонд. Изложив факты
своей творческой биографии и причины разрыва с Краев-
ским, он подчеркивал: «Мне буквально нечего есть;
у меня нет средств работать новой работы, мне нечем
заплатить полутораста руб. за дочь мою, обучающуюся
в пансионе Криницкой, и я не могу отдать 200 руб. долгу
г. Краевскому,— что меня стесняет до последней сте-
пени».
В ссуде Лескову отказали: ссуда выдавалась лишь при
условии поручительства членов комитета Литературного
фонда. Желавших же принять на себя поручительство за
Лескова не оказалось.
В поисках работы он обратился к знакомому по жур-
налу «Эпоха» публицисту и критику Н. Н. Стахову: «Ува-
жаемый Николай Николаевич! Я слышал, что Вы работаете
в „Журнале министерства народного просвещения"—мне
же совсем негде работать... Если бы можно было, не по-
хлопочете ли, ради сохранения меня от глада, присово-
купить мне какую-нибудь работку?.. Ведь просто при-
ткнуться некуда тому, кто написал „Некуда"».
Страхов на помощь не поспешил.
На выручку, пусть и не совсем решающую, пришел
редактор недавно основанного маловлиятельного журнала
«Литературная библиотека» Ю. М. Богушевич. В течение
1867—1868 годов здесь Лесков опубликовал драму «Расто-
читель», литературно-критические статьи и первые восемь
глав романа-хроники «Божедомы» («Соборяне»), Однако
в марте 1868 года «Литературная библиотека» тоже была
закрыта.
П. С. Усов, по старому приятельству, пристроил Лес-
кова в газету «Биржевые ведомости» издателя К. В. Труб-
никова, а знакомый публицист В. Г. Авсеенко — в газету
74
«Русский мир», в 1871 году начавшую свое существова-
ние. «1869 и 1870 годы — отмечал сын писателя,— Лесков
буквально на своих плечах несет бремя заполнения труб-
никовских „Биржевых ведомостей4*, а попутно его же
„Вечерней газеты**, оживляя оба эти издания своими
интересными статьями. Хозяин охотно печатает в обеих
своих газетах все, что дает ему его даровитый и острый
сотрудник, и еще более охотно не платит ему сплошь
и рядом гонорара ни по одной из них. Это создает неис-
числимые денежные затруднения, хорошо изматывающие
нервы».
...И вновь хроникер, рецензент, случайный сотрудник
незначительных изданий. А хотелось больших свершений,
росла уверенность в возможности значительных художе*
ственных удач. Все это толкало на поиски более или ме*
нее прочного места в журналистике с удовлетворительны^
заработком. Так постепенно подготавливалась почва для
сближения с московским журналом «Русский вестник!
М. Н. Каткова, отличавшимся в то время крайне реак*
ционной направленностью.
ВСТРЕЧИ НА ФУРШТАДТСКОЙ
«Беды ходили толпою» не только в литературной дея-
тельности Лескова; далеко не ровно складывалась и его
личная жизнь.
Еще в начале июля 1864 года, стараясь оторваться от
раздражающей обстановки, Лесков уехал в Киев. Там
произошло его знакомство с Екатериной Степановной
Бубновой. Образованная, начитанная и умная женщина,
Екатерина Степановна в двадцать пять лет, будучи ма-
терью четырех детей, перешла на самостоятельную жизнь,
отдав под опеку слабовольного мужа-пьяницу. Ум и бла-
городство, самостоятельность суждений и сдержанность
чувств, простота и отсутствие каких-либо признаков ко-
кетства и жеманства — все это создавало то обаяние, во
власти которого оказался Лесков.
К тому времени и сам писатель уже пережил семей-
ные неурядицы. Частично они запечатлены им в истории
доктора Розанова — одного из героев романа «Некуда».
В 1853 году, будучи чиновником, Лесков женился на до-
чери киевского коммерсанта Ольге Васильевне Смирновой.
Взаимная увлеченность вскоре после свадьбы сменилась
неприязнью: недалекая, мелочная и капризная, Ольга
76
Васильевна превратила жизнь в цепь бесконечных скан-
далов, «семейных сцен». Неминуемый разрыв последовал
с отъездом Лескова из Киева в Москву, а затем в Петер-
бург. Только забота о дочери, оставшейся в Киеве, застав-
ляла Лескова поддерживать официальные отношения
с Ольгой Васильевной (впоследствии психическое состоя-
ние этой женщины пришло в окончательное расстройство,
и в 1878 году Лесков устроил ее в петербургскую психиат-
рическую больницу на реке Пряжке, где больная провела
более тридцати лет и умерла в 1909 году).
Встреча в Киеве с Екатериной Степановной Бубновой
сулила Лескову, уже натерпевшемуся житейских бед, со-
вершенно иной союз, в котором предполагалось и духов-
ное единение, и взаимное уважение, и домашний уют.
Лесков прожил в Киеве всю вторую половину 1864 и
начало 1865 года. А к осени он снял новую квартиру
в Петербурге — в Кузнечном переулке (дом 14, квар-
тира 16). Сюда и переехала Екатерина Степановна со
своими детьми. «Святое семейство» — так шутливо назвал
Лесков свою многочисленную семью за ее скромный,
почти затворнический образ жизни — на следующее лето
увеличилось: 12 июля 1866 года появился на свет сын
Лескова и Екатерины Степановны Бубновой — Дронушка,
будущий биограф писателя Андрей Лесков.
Осенью 1866 года была подобрана удобная и спокой-
ная квартира на Фурштадтской улице, в доме Матавкина
(ныне улица Петра Лаврова, 62). Наступила продолжи-
тельная оседлость, вплоть до 1875 года. Здесь Лесков на-
писал свои лучшие творения: «Соборяне», «Очарованный
странник», «Запечатленный ангел», «Павлин».
Двухэтажный каменный особнячок в самом конце
Фурштадтской был построен еще в начале XIX века. По
слухам, в первом его этаже когда-то жил Данзас, друг
А. С. Пушкина. С высоким фронтоном и большими чер-
77
дачными окнами, с белыми пилястрами и наличниками
окон, он выделялся на глухой, еще не совсем застроенной
улице. Его окна выходили прямо к одной из оранжерей
Таврического дворца. Здесь было по-провинциальному
тихо, много зелени и солнца.
Лесков снимал на верхнем этаже шесть комнат,
расположенных анфиладой. Лишь писательский кабинет
был обособленным, непроходным. Летом в него долетал
птичий гомон из обширного сада, а в осеннюю непогоду —
гулкий шум вековых деревьев.
В первые годы пребывания на Фурштадтской у Лес-
кова нередко собирался кружок знакомых — в основном
журналистов, художников, а также актеров (писатель
в 1867 году работал над драмой «Расточитель», которая
была поставлена на сцене Александрийского театра).
Рослая, стройная красавица с большими васильковыми
глазами, сдержанная и элегантная, Екатерина Степановна
приветливо встречала гостей. Здесь — критик «Отече-
ственных записок» Е. Ф. Зарин, который жил по сосед-
ству; супруги Авсеенки; влюбленный в искусство «непри-
знанный» художник Я. Л. Филатов, вечный бедняк и
«праведник». Здесь бывали актеры А. А. Нильский,
Н. Н. Зубов, режиссер «Александринки» Ф. А. Федоров с
водевильно-комедийной актрисой М. П. Лелевой. Завязы-
валась соседская близость с большим семейством Дягиле-
вых, которые имели свой участок и дом на той же улице.
Неизменно оживлял общество писатель В. В. Крестов-
ский. С ним Лесков сблизился, когда тот работал над
романом «Петербургские трущобы» (1864—1867), в ко-
тором впервые так обнаженно предстал перед читателем
мир босячества, нищеты, преступлений — дно «благоден-
ствующей» столицы Российской империи, а с другой сто-
роны — картина поразительной роскоши большого света.
Лесков высоко оценил это произведение Крестовского,
78
указав па то, что «Петербургские трущобы» в свое время
сыграли большую роль как одна из первых попыток за-
интересовать общество вопросами социального характера,
заставить его читать «книгу о сытых и голодных и заду-
маться о доле последних».
Красивый, франтовато одетый в уланский мундир, все-
гда необычайно экспансивный, «Всеволод», как звали Кре-
стовского в доме Лескова, был неистощим на выдумки,
«штуки», непритязательные по содержанию «гусарские»
песенки. Мастерски владея стихом, он в любое время мог
сочинить экспромт, была бы «подброшена» тема.
Если не было на душе особо досаждающих «терза-
тельств», если удавалось забыться от невзгод, хозяин под-
держивал веселье гостей. В небольшом зале лесковской
квартиры часто слышались голоса декламаторов, звучал
рояль, раздавался топот танцующих пар. Нередко устраи-
вались литературные инсценировки.
Всего живее воспринимались выступления самого
Лескова.
«Заглянул будто как-то в начале лета в свое любимое
детище, в Училище правоведения на Фонтанке, против
Летнего сада, Николай Палкин. Время вакационное. Вос-
питанники за городом, на даче. Идет ремонт помещений.
Парты из классов вынесены и навалены где попало. За-
ставлена ими и парадная лестница от самого входа.
Окинув наводящим ужас свинцовым взглядом беспо-
рядок, царь грозно спрашивает выбежавшего навстречу
директора:
— Это что?
— Мело маета, ваше императорское величество!..
— Что-о? — еще строже переспрашивает гордившийся
даром ошеломлять верноподданных Николай.
— Маста мело! — лепечет потерявший голову генерал-
лейтенант А. П. Языков.
79
— Ду-урак, — с всемилостивейшею улыбкой бросает
ему величество и, повернув к своей пролетке, мчится даль-
ше. На высочайшем челе проступает удовлетворенность:
мимоходом совершен акт государственного управления...
И принимаемая Лесковым при рассказе осанка,
и властно указующий на подразумеваемые парты держав-
ный перст, и августейший опаляющий взгляд — все,
вплоть до заключительного оклика, потрясает».
Такими запечатлелись в детской цепкой памяти
Андрея Лескова захватывающие и отнюдь не безобидные
импровизации его отца — талантливейшего рассказчика,
чтеца и декламатора, человека с недюжинными знаниями
и богатейшим воображением.
В конце 1860-х годов у Н. С. Лескова завязались близ-
кие отношения с известным писателем, публицистом и
историком литературы А. П. Милюковым. Автор нашу-
мевших в 50-е годы «Очерков по истории русской поэзии»,
человек разносторонних знаний, Милюков охотно делился
своими литературными замыслами с Лесковым; частенько
вместе со своей женой он бывал в доме на Фурштадтской.
Здесь вечером 1 апреля 1871 года Милюков читал свою
историческую повесть из эпохи Ивана Грозного «Цар-
ская свадьба».
В свою очередь Лесков и Екатерина Степановна
исправно посещали «вторники» — литературно-художе-
ственные вечера у А. П. Милюкова, проживавшего в эти
годы на Большой Офицерской улице (ныне улица Дека-
бристов). Здесь Лесков читал в рукописи «Соборян». На
этих «вторниках» установились тесные связи писателя
с известными поэтами А. Н. Майковым и Я. П. Полон-
ским, романистом Г. П. Данилевским.
Сближение в 1869 году с редакцией «Русского вестни-
ка» также привело к новым литературным знакомствам:
с самим редактором журнала М. Н. Катковым и его по-
80
стоянными сотрудниками — критиком П. К. Щебальским,
а также с публицистом и высокопоставленным чиновни-
ком Б. М. Маркевичем (камергером при дворе Але-
ксандра II), который в 70-е годы стяжал себе дурную
славу романами монархической, антиреволюционной на-
правленности.
Но особую значимость приобретало в это трудное для
Лескова время сближение с такими крупными художни-
ками слова, как А. Ф. Писемский и А. К. Толстой.
С Писемским Лесков познакомился еще в 1861 году,
когда в книжном магазине В. П. Печаткина собирались
петербургские писатели. Редактор «Библиотеки» Писем-
ский, оказавшись в этом кругу, неизменно становился
центром внимания: молодых притягивала его литератур-
ная слава (кроме Достоевского, в Петербурге тогда но
было более талантливого романиста и драматурга), а
также своеобразный ум, грубоватый, но необычайно мет-
кий юмор. Восхищал он всех и как превосходный рас-
сказчик с явной актерской жилкой.
Лескову, как и людям его поколения, Писемский уже
был хорошо известен по рассказам и повестям «Тюфяк»,
«Питерщик», по очеркам из крестьянского быта, вышед-
шим отдельным изданием в 1856 году. Наконец, это был
автор знаменитой драмы «Горькая судьбина», которая
в 60-х годах наделала немало шуму в литературной и
театральной жизни столицы и которую так высоко ценил
Лесков.
Возможно, знакомство Лескова с Писемским поддер-
живалось и через С. С. Дудышкина: он был не только близ-
ким другом редактора «Библиотеки», но и его «присяж-
ным критиком», суду которого Писемский доверял свои
еще не опубликованные произведения.
Впоследствии Лесков сам раскрыл характер своих от-
ношений к талантливому мастеру русской литературы:
81
для него Писемский был авторитетным и любимым учи-
телем. «Я всегда чтил ваш большой ум и талант, многому
у вас учился и стою к вам в искренних ученических отно-
шениях того сорта, каковы были, например, отношения
художников в те времена, когда они учились не в непро-
изводительных академиях, а в скромных студиях», —
открыто признавался он Писемскому 3 марта 1872 года.
Лесков до конца дней своих оставался почитателем
большого художественного таланта автора «Тысячи душ»
и «Горькой судьбины». Он видел в Писемском не только
литератора по призванию, но и одного из лучших знато-
ков России, мастера слова, сумевшего в своем творчестве
с глубокой жизненной правдой воссоздать быт родной
страны. Как художник-бытописатель Лесков формиро-
вался не без плодотворного влияния этого учителя.
Когда Лесков в 1863 году вернулся из-за границы
в Петербург, Писемский уже уехал в Москву. Однако лич-
ные встречи писателей вскоре возобновились. Писемский
печатался в «Отечественных записках» Краевского, а так-
)ке в других малозначительных органах петербургской
Журналистики, где сотрудничал и Лесков. Поэтому во
йремя приездов в столицу Писемский неизменно оказы-
вался в тех редакциях и в тех литературных кругах,
с которыми был связан и Лесков. Так, в октябре 1865 года
Писатели, вероятно, встретились у Дудышкина, где
Писемский впервые читал своим петербургским друзьям
♦трагедию «Самоуправцы» и «Бывые соколы» (бывые —
опороченные, ославленные).
Высоко ценя и чтя талант Писемского, Лесков часто
приглашал его в свой дом. Однажды, узнав о намерении
Писемского приехать в Петербург, он попросил его вы-
ступить с чтением пьесы в кругу своих знакомых литера-
торов и актеров: «Напишите-ка мне до приезда своего:
не прочтете ли вы своей пьесы прежде литературным лю-
82
дям, которые по тому или по другому к Мещерскому те-
перь не бывают? Я бы советовал это сделать, ибо в числе
таких людей много хороших друзей ваших... Если вы най-
дете, что это хорошо и не откажете нам в этом удоволь-
ствии, то не изберете ли мой дом, где люди нашего круж-
ка бывают без чинов и без претензий. Соберемся, как вы
укажете, потеснее или пошире, и отворим двери только
тому, кто вам приятен».
В конце сентября — первых числах октября 1872 года
на Фурштадтской и состоялось такое чтение, где пьесе
дали название «Подкопы», окрестив ее. по словам Лес-
кова, «всем собором»«Любопытпое свидетельство об одной
из своих петербургских встреч с Писемским оставил Лес-
ков в предисловии к рассказу «Однодум», в котором он
воссоздал черты причудливо-самобытного характера своего
старшего друга. Эта встреча была связана с судьбой пьесы
Писемского «Хищники» («Подкопы»), которая после дол-
гих мытарств наконец была дозволена к печати, но к по-
становке на сцене не допущена. Лесков тоже принимал
участие в хлопотах, но безрезультатно. В декабре
1872 года из Москвы приехал сам автор и, как обычно,
остановился в гостинице «Париж» на Малой Морской
улице (ныне улица Гоголя). Здесь Лесков и навещал его.
Раздосадованный своей неудачей, Писемский страшно
страдал, а пришедший ему на помощь Лесков тщетно ста-
рался утешить и удалить «от порога смерти» этого небы-
вало мнительного человека.
«При мне в сорок восьмой раз умирал один большой
русский писатель, — рассказывал Лесков. — Оп и теперь
живет, как жил после сорока семи своих прежних кончин,
наблюдавшихся другими людьми и при другой обста-
новке. При мне он лежал одинок во всю ширь необъят-
ного дивана и приготовлялся диктовать мне свое завеща-
ние, но вместо того начал браниться...
8J.
Смерть писателю угрожала по мне театрально-лите-
ратурного комитета, который в эту пору бестрепетною ру-
кою убивал его пьесу. Ни в одной аптеке не могло быть
никакого лекарства против мучительных болей, причинен-
ных этим авторскому здоровью.
— Душа уязвлена, и все кишки попутались в утробе,—
говорил страдалец, глядя на потолок гостиничного но-
мера, и потом, переводя их на меня, он неожиданно при-
крикнул:
— Что же ты молчишь, будто черт знает чем рот на-
бил. Гадость какая у вас, питерцев, на сердце: никогда
вы человеку утешения не скажете; хоть сейчас на ваших
глазах испущай дух.
Я был первый раз при кончине этого замечательного
человека и, не поняв его предсмертной истомы, сказал
ему:
— Чем мне вас утешить? Скажу разве одно, что всем
будет чрезвычайно прискорбно, если театрально-литера-
турный комитет своим суровым определением прекратит
драгоценную жизнь вашу, но...
— Ты недурно начал, — перебил писатель, — продол-
жай, пожалуйста, говорить, а я, может быть, усну.
— Извольте, — отвечал я, — итак, уверены ли вы, что
вы теперь умираете?
— Уверен ли? Говорю тебе, что помираю!
— Прекрасно, — отвечаю, — но обдумали ли вы хоро-
шенько: стоит ли это огорчение того, чтобы вы кончи-
лись?
— Разумеется, стоит; это стоит тысячу рублей, — про-
стонал умирающий.
— Да, к сожалению, — отвечал я, — пьеса едва ли
принесла бы вам более тысячи рублей, и потому...
Но умирающий не дал мне окончить: он быстро при-
поднялся с дивана и вскричал:
84
— Это еще что за гнусное рассуждение! Подари мне,
пожалуйста, тысячу рублей и тогда рассуждай как знаешь.
— Да я, — говорю, — почему же обязан платить за
чужой грех?
— А я за что должен терять?
— За то, что вы, зная наши театральные порядки,
описали в своей пьесе всё титулованных лиц и всех их
представили одно другого хуже и пошлее.
— Да-а, так вот каково ваше утешение. По-вашему
небось все надо хороших писать, а я, брат, что вижу, то
и пишу, а вижу я одни гадости.
— Это у вас болезнь зрения.
— Может быть, — отвечал, совсем обозлясь, умираю-
щий...»
Пристальное внимание Лескова к Писемскому объяс-
нялось не только интересом к творчеству последнего, не-
которым сходством литературных вкусов и взглядов, но
и стремлением как можно глубже постичь необычайно
оригинальную личность этого «насквозь русского чело-
века».
В статьях, в художественных произведениях, в пись-
мах отразилось любование Лескова причудливыми излома-
ми характера Писемского, его врожденным чувством соб-
ственного достоинства, необычайным богатством натуры.
К сожалению, многое, что вынес Лесков и из личного
общения с А. Ф. Писемским, и из внимательного изуче-
ния его богатейшего творчества, осталось невысказанным,
незаписанным.
В конце 60-х — начале 70-х годов возникло довольно
тесное знакомство Лескова с поэтом графом А. К. Тол-
стым. Правда, оно оказалось не очень продолжительным.
Лескову была дорога поэзия Толстого ее связью с уст-
ным народным творчеством, поисками выражения харак-
терных черт национальной жизни, повышенным интере-
85
сом к вопросам ЁрДвственности. Импонировали ему в годы
«отлучения» и полемика А. К. Толстого с «нигилистами»,
и провозглашение принципов художественной свободы.
Поэтому с особой любовью он относился к таким балла-
дам и поэмам, как «Иоанн Дамаскин», «Пантелей-цели-
тель», «Василий Шибаев».
Личные встречи происходили, вероятно, на «милютин-
ских вторниках»; возможно, бывал писатель и в доме са-
мого графа, который в то время жил на Гагаринской на-
бережной (ныне набережная Кутузова, 34).
Близость и взаимное уважение скреплялись доверием
и знаками внимания: Толстой предоставлял Лескову
рукописи своих еще не опубликованных произведений
(чтобы снять копии), а последний посвятил поэту роман-
хронику «Соборяне».
В 1871 году произошла одна из немногих встреч
Лескова с И. С. Тургеневым. 4 марта в большом зале гос-
тиницы Демута (ныне набережная Мойки, 40) было
устроено учредительное собрание Русского литературно-
артистического общества. По мысли его организаторов,
общество должно было объединить всю литературно'арти-
стическую интеллигенцию столицы. Среди ста шестиде-
сяти участников вечера были писатели И. С. Тургенев и
П. Д. Боборыкин, композиторы А. Г. Рубинштейн и
М. А. Балакирев, художники М. О. Микешин и М. А. Зичи,
актер В. В. Самойлов. Получил приглашение и
В. С. Лесков.
В центре внимания собравшихся был недавно при-
ехавший из-за границы И. С. Тургенев. Раздавались горя-
чие приветственные речи в честь «любимого писателя
русской читающей публики», под гром рукоплесканий про-
возглашались тосты за его здоровье.
Особой близости у Лескова с Тургеневым не было ни
до, ни после этой встречи. Однако глубокое сознание важ-
86
ности тургеневского литературного творчества для России
никогда не покидало его. Это проявлялось и в присталь-
ном интересе Лескова ко всему, что выходило из-под пера
его знаменитого земляка, и в ревнивом обережении Тур-
генева от нападок критики, и, наконец, в том постоянном
творческом общении с образами тургеневских произведе-
ний, которое безусловно оказывало доброе воздействие на
всю литературную деятельность самого Лескова.
Тургенев являлся для Лескова величайшим художни-
ком слова, перед талантом которого с юношеских лет бла-
гоговел писатель. Силу этого таланта Лесков почувствовал
в те незабываемые минуты, когда, впервые, еще юношей,
прочитав «Записки охотника», «весь задрожал от правды
представлений и... понял: что называется искусством».
Тургенев для Лескова — это проницательный мысли-
тель, сумевший разглядеть в разноречивой русской жизни
отличительные приметы ее нравственной и умственной
эволюции, верно разъяснить метаморфозы деятелей обще-
ственного движения. «Тургенев переживал эти метаморфо-
зы,—писал Лесков,—и, стоя с мастерской кистью в руке,
срисовал их в свой прелестный альбом. Все они стоят
перед нашими глазами, от слабовольного, нравственного
импотента Рудина до сильного и честного Базарова».
Тургенев для Лескова, наконец, — это правдивый ху-
дожник, оказавший огромное духовное влияние на всю
читающую Россию. «На художественных образах Ивана
Сергеевича, — по словам Лескова, — совершался подъем
нашего вкуса и чувства; он силою своего вдохновения
раздул в наших сердцах божественную искру сострада-
ния и участия к „крепостному человеку"...»
В общении с богатырями литературы русской мужали
и крепли силы «молодшего» их собрата.
„ПЕТЕРБУРГСКИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА"
Петербург в жизни и творчестве Лескова занимал осо-
бое место. «Он любил „Петра творенье", гордился им.
В исключительных красотах Петербурга не допускалось
ни малейшего сомнения» — так писал о своем отце Андрей
Лесков.
Большой ценитель и незаурядный знаток различных
«художеств», Лесков, конечно, не мог оставаться равно-
душным к такой сокровищнице искусств, как «Северная
Пальмира». Не без гордости показывал он очередному
приезжему провинциалу город, вез его на Крестовский
или Елагин остров, в Петергоф. Он был участником мно-
гих литературных вечеров, непременным посетителем ху-
дожественных выставок.
Однако Лесков любил и другой Петербург. Любил он
в «Лександров день» (30 августа) затеряться в пестрой
толпе на Невском, наблюдая за праздничным крестным
ходом; на Марсовом поле или Адмиралтейской площади
(там, где бывали народные гулянья), в шумном гомоне,
хохоте, криках толпы, беспечно предаться безудержному
потоку общего веселья; любил жадно вслушиваться в го-
88
вор мужиков и лакеев, фабричного и мелкочиновного
люда на бойком базаре у Иоанновских ворот Петропав-
ловской крепости.
Любил он со своими детьми-подростками бродить по
городу или в лодках отправиться «в плавание» по сто-
личным каналам и рекам. Эти увеселительные «экскур-
сии» на всю жизнь запомнились их участникам. Перед
воображением детей вставала не только официальная исто-
рия города, но и история исписанная, легендарная, та,
которой можно коснуться разве лишь в «потаенных»,
то есть запрещенных, книгах.
— Наняв четырехвесельную лодку на пристани у Лет-
него сада, — рассказывал А. Лесков о таких водных про-
гулках с отцом, — мы тотчас же брали под Цепной мост,
поднимались по Фонтанке и под Прачешным мостом вы-
ходили на Неву...
Едва выйдя на невские просторы, наш кормчий, впа-
дая в конспирацию, испытующе говорил: „А не забыли,
чем замечателен дом у пристани, с которой мы взяли
лодку?" Шло оскорбленное возражение — конечно, мол,
твердо помним. «Ну, в таком разе запевай!»
Три гимназиста, гимназистка, я и сам на руле сидев-
ший отец затягивали:
Что это за здание
У Цепного моста?
Выйдет приказание,
Выпорют — и просто.
У царя у нашего
Все так политично:
Вот хоть у Тимашева —
Выпорют отлично!
Так был почтен министр внутренних дел А. Е. Тима-
шев, некогда начальствовавший в известном III отделе-
нии. Затем... на маршевом темпе шел новый опус:
89
Царь наш немец прусский,
Носит мундир узкий.
Ай да царь, вот так царь,
Православный государь!
Царствует он где же?
Целый день в манеже.
Ай да царь...
Прижимает локти,
Забирает в когти.
Ай да царь...
Росту три аршина,
Сущая скотина!
Ай да царь...
(Стихи декабриста К. Ф. Рылеева, широко ходившие по
рукам.)
Вместе с писателем В. В. Крестовским и художником
М. О. Микешиным (автором известных памятников «Тыся-
челетие России» в Новгороде, Богдану Хмельницкому
в Киеве и других) Лесков посещал знаменитую «Вязем-
скую лавру» — петербургские трущобы близ Сенного
рынка. Не без интереса присматривался он к быту мещан-
ских улиц и бедных окраин столицы. Писателя-демократа
глубоко волновали картины жизни городских низов.
Оказавшись на Волковом кладбище в день похорон
своего знакомого Г. Д. Корибута, Лесков наблюдал, как
в самый дальний «разряд» проносили убогий гроб ка-
кого-то армейского штабс-капитана. За гробом шла жен-
щина в стареньком, вытертом пальто, а рядом с ней —
четверо бедно одетых детей. Эта малозначительная па
первый взгляд картина взбудоражила воображение писа-
теля, родила мысли, которые уже нельзя было сдержать,—
они прорывались словно стон боли. «Конечно, это горе, и
большое, — взволнованно говорил он в ответ на соболез-
нование по адресу вдовы Корибута, — по у меня оно
бледнеет перед тем, что все мы видели сегодня же, на
90
том же Волновом... Мария Павловна как-никак вернулась
сейчас в свою просторную квартиру, в свой собственный
наследственный дом и знает, что и дети ее, и сама она
кругом обеспечены, на весь век сыты! А куда и к чему
повела, поди пешком, своих четверых ребят эта армей-
ская офицерша! Ужас подумать!.. Опа стоит передо мной,
окруженная держащимися за нее детьми, они не выходят
из памяти, они жгут эту память... И сколько такого горя,
неотступного и неосилимого! Нищета на долгие, беспро-
светные годы, нужда во всем — и ниоткуда никакой по-
мощи, кроме грошового пособия на похороны, а дальше —
как знаешь! Вот это — настоящее горе!»
Остро волновала его и судьба многих тысяч детей го-
родской бедноты — маленьких горожан, у которых не было
детства. Целыми группами они усеивали по вечерам тро-
туары проспектов: подростки-шарманщики, бродячие
певцы, девочки-цветочницы. Что несла им жизнь роскош-
ной столицы? Изнурительный голод, нищету и нравствен-
ное растление. «Русские дети, — писал Лесков об этих
маленьких бедняках города в газете «Биржевые ведомо-
сти», — шатающиеся по ночам по Вознесенскому и Нев-
скому проспектам с гармониями, цукербродами и буке-
тами, конечно, не что иное, как невинный кадр проститу-
ции...»
Но еще большее сочувствие и тревогу вызывало у пи-
сателя положение тех детей, которые в десять—двена-
дцать лет становились жертвами хищнической эксплуа-
тации — настоящими рабами хозяев и предпринимателей
разного сорта. Это дети, которые были «пристроены
к месту», то есть служили на побегушках в трактирах,
в погребках, греческих кухмистерских, портерных, в ба-
нях и даже в ночных притопах.
«Незаконным парнем городской жизни» называл он и
торгового, лавочного мальчика. «Образ жизни торгового
91
мальчика, — утверждал Лесков, ссылаясь на общераспро-
страненное мнение, — хуже каторжного». В своих очерках
и статьях писатель показывал, какой страшный, убий-
ственный гнет нес на своих хрупких плечах десятилетний
ребенок, часто работавший лишь из-за куска хлеба. Еже-
дневно с четырех-пяти часов утра до десяти вечера он
метался словно заведенный механизм, не смея ни разу
присесть, угождая на хозяина, приказчиков, на всех
остальных, кто старше или сильнее его, получая тычки и
затрещины. Его ум был неразвит, его нравственность не-
милосердно развращалась всей окружавшей обстановкой.
Эти беглые штрихи каторжного существования детей
городской бедноты, взятые Лесковым с натуры, предвос-
хищали многие художественные образы, созданные впо-
следствии одним из самых горячих поклонников таланта
Лескова — А. М. Горьким.
Несмотря на то что орловские и киевские впечатления
(как и глубокое знание провинциальной жизни России
вообще) постоянно питали художественное творчество
писателя, Петербург властно входил на страницы его ран-
них романов, повестей, очерков. В них мы встречаемся и
с детальными зарисовками быта различных слоев, и с го-
родским пейзажем, и с яркими художественными обра-
зами, в которых воссоздается нравственная атмосфера
столичной жизни 60—70-х годов прошлого века.
Впечатляющей уличной сценой начинается первый
«петербургский» роман Лескова — «Островитяне» (1866).
В ненастный, холодный день, когда в городе ждали на-
воднения, в грязный мощеный двор петербургского дома
вошла на высоких ходулях изможденная, посиневшая от
сырости и стужи девочка. Ее сопровождали чахоточный
шарманщик, еле волочивший от бессилия ноги, да любо-
пытная от безделья толпа. На девочке был фантастиче-
ский наряд из перемятой кисеи и рыжего плиса с укра-
92
шениями из гирляпд коленкоровых цветов, блесток, позу-
ментов. Это был наряд «богини». На высоком белом лбу
маленькой актрисы лежала блестящая медная диадема,
которая придавала что-то трагическое ее бледному
лицу.
Она вошла твердой, спокойной поступью, а когда шар-
манщик заиграл, — запела песню о рыцаре. К сожалению,
эта песня вызвала «сочувствие» лишь в дворняжке, жа-
лобно ей подвывавшей. Затем она начала свой рискован-
ный танец на ходулях... Искусство ее не затронуло сердца
праздных зевак, лишь глупые насмешки были платой за
ТРУД уличных актеров. Но царственная танцовщица на
ходулях так же величественно, как и вошла, удалилась
с гордым взором, видимо унося в своем сердце презрение
к толпе.
В этой сцене Лесков раскрывает не только обыденную
драму нищенского существования бедняков, — в ней за-
ключен и более глубокий смысл: речь идет о драме ода-
ренных большими помыслами и чувствами людей, кото-
рые обречены на зависимость от натур низменно эгои-
стических, «нищих духом». В этом заключается и основ-
ная тема романа.
В «Островитянах» изображение Петербурга имеет пока
локальный характер. В основном автор ограничивается
показом быта Василеостровских немцев-ремесленников и
дельцов. Обобщающий образ города встал со страниц по-
следующих повестей: «Воительница» (1866) и «Павлин»
(1874).
Действие в повести «Воительница» охватывает почти
весь Петербург: оно развертывается то в Коломне, то на
Моховой или Гагаринской улицах, то «у Знаменья» или
у Пяти углов... И это не случайно: сама «география»
событий подчеркивает всеобъемлющий характер изобра-
жения.
93
В Шестилавочпой, а затем на Грязной улице находит
приют оказавшаяся без средств к существованию героиня
повести Лекани да Петровна (Шестилавочная — ныне
улица Маяковского, Грязная — улица Марата). Потом она
появится в богатых квартирах на Владимирской, на Нев-
ском проспекте или на Большой Морской (улица Гоголя).
С переменой ее общественного положения будут меняться
и места ее встреч с рассказчицей — Домной Плато-
новной.
Молодая интеллигентная женщина, Леканида Пет-
ровна ушла от семейных неурядиц и приехала в Петер-
бург, чтобы жить самостоятельно. Здесь-то и подстере-
гают ее «петербургские обстоятельства». Они неумолимы.
Несмотря на отчаянное сопротивление, на всевозможные
попытки защитить свою честь и достоинство, Леканида
Петровна вынуждена пойти на нравственный компро-
мисс, чтобы ценою собственного падения добыть себе ку-
сок хлеба, отстоять свою призрачную свободу.
Что же такое эти «петербургские обстоятельства», об-
раз которых живет в повести с первых ее строк до по-
следних? Вот как рисуются они в многоцветных исто-
риях рассказчицы — вездесущей мещанки Домны Плато-
новны.
«Петербургские обстоятельства» — это прежде всего
обман во всех разнообразных его формах. «На чем же,
по-твоему, нынешний свет-то стоит? — на обмане да на
лукавстве», — убежденно заявляет своему собеседнику
Домна Платоновна. И это суждение находит весьма крас-
норечивое подтверждение. Повествует ли рассказчица
о нечестности генеральши Шемельфеник или об откры-
том грабеже на Разъезжей улице, живописует ли картину
плутовства в Апраксином дворе или «чревовещания» на
сговоре генерала Егупова с купеческой вдовой, — читатель
вместе с ней приходит к выводу о непререкаемости
94
«закона» столичной жизни: «все равно обмошенни-
Чают».
«Петербургские обстоятельства» — это «нагольный и
крытый разврат», ставший той обыденностью, которая вос-
принимается столичным обывателем как само собой разу-
меющееся. Вот семья высокого сановника, живущая в бо-
гатом доме на Моховой. Сама «генеральша», как называет
жену сановника Домна Платоновна, просит подыскать ей
студента в гувернеры к сыну, но такого, который бы
вполне подходил и для ее собственных «сердечных» дел,
В свою очередь, «его превосходительство» пользуется но
только благосклонностью «актерок» из цирка и балета.
С привычной легкостью он относится к заполучению оче-
редной наложницы, как бы совершая обычную куплю ка-
кой-нибудь понравившейся вещицы.
«Петербургские обстоятельства» — это слепое равно-
душие к человеческой судьбе. Сколько ни обивала Лека-
Дида Петровна пороги благотворительных обществ, сколь
ии пыталась тронуть сё^дца богатых «благодетелей» жа-
лостью, — вёё остались глухи к ее просьбам и мольбам.
«Вздыхай... не вздыхай, хоть грудь надсади, но как я хо-
рошо петербургские обстоятельства знаю, ничего тебе от
твоих слез не поможется», — высказывает жестокую
правду окружающей ее жизни Домна Платоновна. —
«Здесь... столица, здесь даром, матушка, никто ниче-
го не даст и шагу-то для тебя не ступит, не то что
деньги».
Наконец, «петербургские обстоятельства» — это власть
денег. Она лежит в основе тех извращенных нравствен-
ных отношений, которые царствуют в большом городе.
Она толкает на обман и на плутовство, она загоняет в дол-
говую яму, она же приводит к моральному падению в той
или иной форме. Не только Леканида продает за деньги
любовь и ласки. Такова судьба тысяч. Недаром всеведу-
95
щая Домна Платоновна заявляет ой: «Не ты первая, не
ты будешь и последняя». Именно власть денег и создала
тот неотвратимый, «питерский» закон, который непрере-
каем и для Домны Платоновны, и для многих других: не-
имущей «женщине нельзя выпутаться из беды иначе, как
на счет своего собственного падения».
Всякий, по мысли писателя, кто приезжает в Петер-
бург, «чтобы слушать его неумолчный грохот, смотреть
бледные, озабоченные и подавленные лица, дышать смра-
дом его испарений и хандрить под угнетающим впечатле-
нием его чахоточных белых ночей», — всякий неумолимо
сталкивается с тупой, но страшной силой «петербургских
обстоятельств», перемалывающих любую натуру. Город
враждебен человеку, он губит его лучшие, естественные
чувства и стремления.
И с затаенной болью напоминает автор о «назидатель-
ных похождениях» многочисленных землячек Леканиды
Петровны, «везущих сюда с вольной Волги, из раздоль-
ных степей саратовских, с тихой Оки и из золотой, благо-
словенной Украины свои свежие, здоровые тела, свои за-
дорные, но незлобивые сердца, свои безумно смелые на-
дежды на рок, на случай, на свои ни к чему не годные
здесь силы и порывания».
Однако повесть Лескова не приводит к пессимистиче-
скому выводу и не создает безысходно трагедийного зву-
чания. Подобно Н. В. Гоголю, Лесков стремится даже
в низменности существования найти ростки здоровых чело-
веческих чувств и сил, указать на возможность их воз-
рождения и их победы над царящим миром исковеркан-
ной, извращенной нравственности. Главный персонаж по-
вести Домна Платоновна сама является воплощением тех
самых «петербургских обстоятельств», о которых она по-
вествует. Столичная жизнь «выработала», по словам ав-
тора, из доброй, простой и отзывчивой по природе
96
Н. С. Лесков. Фото 1860-х гг.
Александринский театр в Петербурге. 1 ноября 1867 г. на сцене
театра состоялась первая постановка драмы Н. С. Лескова «Расто-
читель». Литография Ф. Шевалье середины XIX в.
Ф. М. Достоевский. Фото середины 1860-х гг^

Л. К. Толстой. Фото 1860-х гг.
И. С. Тургенев. Фото 1879 г.
А. Ф. Писемский. Фото 1860-х гг.
Масленичное гулянье
на Адмиралтейской
площади в Петер-
бурге. Литография
В. Тимма. 1858 г.
Литовский замок (го-
родская тюрьма для
уголовных преступ-
ников). В серии очер-
ков «Страстная суб-
бота в тюрьме»
Н. С. Лесков дал за-
рисовку быта заклю-
ченных.
Кабинет
II. С. Лескова.
Покушение народовольцев на Александра II. Рисунок из англий-
ского журнала «Иллюстрейтед Лондон нъюс».
Дом Огюста Монферрана (набережная Мойки, 86), где в 1880-х
годах размещалась редакция газеты «Новости». Н. С. Лесков со-
трудничал в этой газете.
Дом 1 на площади Ломоносова, где размещалось министерство на-
родного просвещения. В 1874—1883 гг. Н. С. Лесков работал в уче-
ном комитете министерства.
Дом 56 по улице Чайковского. Здесь Н. С. Лесков жил с 1880 до
осени 1887 г.


Н. С. Лесков. Фото 1887—1889 гг.
Л. Н. Толстой.
В. М. Гаршин. Портрет работы И. Е. Репина. 1884 г.
женщины циничную торговку «живым товаром», артисти-
ческую специалистку по устройству «коротеньких браков»»
«карманно-сердечных и сердечно-карманных дел». И все
свои мерзкие дела она творит с добродушием, с полной
уверенностью в том, что оказывает истинное благодеяние
для очередной своей подопечной, погибающей в водово-
роте столичной жизни.
Однако та же самая Домна Платоновна, которая отри-
цала возможность каких-либо бескорыстных человеческих
страстей и побуждений, сама оказалась во власти таких
страстей и стремлений. Пришедшая к ней безграничная»
всеохватывающая любовь к Валерке смела в ее душе ока-
завшийся таким утлым мир ее прежних представлений
и перевернула ее бытие.
Так, по мысли автора, жизнь дает «нравоучительный
урок», утверждая непреложное торжество истинных чело-
веческих чувств, несмотря на мнимое господство пошло-
сти и низменности.
Действие повести «Павлин» развертывается в одном
из доходных домов столицы, который принадлежит быв-
шей светской красавице, богатой барыне Анне Львовне.
Рассказывая об этом доме, автор набрасывает характер-
ные штрихи пейзажа капитализирующегося города 60—
70-х годов, когда буржуазное предпринимательство за-
метно наложило свой отпечаток на архитектуру городских
построек, решительно утвердив деловитость и сугубый
аскетизм. Дом Анны Львовны «был каменный, трехэтаж-
ный, и с тремя дворами, уходившими один за другой
внутрь и обстроенный со всех сторон ровными трехэтаж-
ными корпусами. Вид его был мрачный, серый, почти тю-
ремный. Впечатление, производимое им, было самое тя-
гостное».
Такие дома можно было увидеть во времена Леско-
ва и в районе Екатерининского канала (ныне канал
4 Л. Г, Чуднова
97
Грибоедова), и близ Пяти углов — на Загородном, Разъез-
жей или Коломенской. Ничего сколь-нибудь примечатель-
ного не было в их суровом, лаконичном облике. Однако
для Лескова вид таких зданий «мрачен» и «страшен» по-
тому, что за их стенами идет тягостная жизнь обитателей
многочисленных углов и «дробных квартир», совершается
драма нищенского существования «униженных и оскорб-
ленных».
Описывая порядки доходного дома, Лесков обнажает
черствый эгоизм эксплуататоров, показывает беззастенчи-
вую наживу имущих на несчастьях и горе бедняков. Вла-
делицу дома Анну Львовну отличает аристократическое
высокомерие, презрение ко всем, кто стоит ниже ее по
социальному положению. Однако ее «аристократизм» ужи-
вается с холодной расчетливостью буржуа-предпринима-
теля. В целях исправного получения доходов со своего
дома она заводит свою систему взимания платы с квар-
тирантов: «У нее был порядок, что все жильцы должны
были платить ей за квартиры за месяц вперед, и если кто
не платил один день, тому сейчас же выставляли окна,
а через два дня вышвыривали жильца вон. Льготы и сни-
схождения не оказывались никому, и их никто из жиль-
цов не пытался добиться, потому что все знали, что это
было бы напрасно».
Верный исполнитель воли домовладелицы швейцар
Павлин Певунов строго и неукоснительно осуществляет
этот «порядок». Он ежедневно совершает обходы квар-
тир, собирает плату и «вымораживает» беззащитную бед-
ноту на улицу. Описание Лесковым таких обходов пред-
ставляет впечатляющую картину жизни «доходного» пе-
тербургского дома.
«Я вам едва ли сумею передать хоть слабую тень того,
что такое производило на всех в доме это утреннее ше-
ствие Павлина по дому в сопровождении двух следовав-
98
ших за ним ликторов (дворников, вооруженных топором
и клещами; ликторы — в Древнем Риме воины-телохра-
нители, сопровождавшие сановников. — Л. Ч.). Из всех
окон длинных флигелей внутреннего двора, занимаемых
бедными жильцами, на Павлина устремлялись то злые, то
презрительные, а чаще всего тревожные взоры; нередко
вслед ему слышались бранные слова и ядовитые на-
смешки, еще чаще проклятия и слезные вопли; Павлин
не обращал ни на что на это никакого внимания. Он со-
вершал свое течение, как планета в ряду расчисленных
светил по закону своего вращения. Вот Павлин, выйдя из
одной квартиры, ничего за свой обшлаг не спрятал,
а только кивнул головою, и сейчас же в одном из окоп
этой квартиры появляются две головы Павлиновых спут-
ников; топор и клещи работают с неописанною быстротою
и ловкостью, рама исчезает — ив обезрамленное окно не-
сется женский крик и детский плач, а Павлин течет да-
лее, и течение его опять где-нибудь выражается исчезаю-
щею из окна рамою... И опять крик и плач, и в пустые
окна вырывается клубом незащищенная комнатная теп-
лота, которую вымораживаемая бедность напрасно си-
лится удержать и сберечь вывешиваемыми на рычагах и
щетках лохмотьями...»
Жертвой хищничества Анны Львовны, ее предприни-
мательского «таланта» становится и семья полкового
врача, погибшего где-то в действующей армии. Молодая
вдова со своей старушкой-матерью и шестилетнею доче-
рью Любой сняла квартиру в доме Анны Львовны. Од-
нажды, в морозное крещенское утро, Павлин приходит
в квартиру этой семьи со своими «ликторами» и выстав-
ляет рамы. Только помощь доброй соседки спасает этих
людей от улицы. Распродажа последних вещей, дешевые
уроки — все это на время оттягивает трагический финал,
но он неизбежен: старушка кончает самоубийством, чтоб
99
развязать руки дочери. Не выдерживает и молодая жен-
щина, потрясенная невзгодами: в скверный февральский
день по грязному снегу петербургской мостовой тащатся
на Волково кладбище простые дроги с гробом, у изголо-
вья которого сидит заплаканная девочка Люба. Что ожи-
дает ее в этом страшном, жестоком мире?..
Верно схваченные картины и реалистически обрисо-
ванные судьбы людей воссоздают в повести «Павлин» те
реальные социальные контрасты российской столицы, ко-
торые Лесков остро чувствовал своим беспокойным серд-
цем, которые видел на каждом шагу.
Однако для писателя важны не только эти контрасты
сами по себе. Как и в «Воительнице», Лескова волнуют
глубокие нравственные вопросы, проблемы человеческой
ценности в условиях современной ему капитализирую-
щейся России. И «Павлин» — это прежде всего повесть
о духовной пустоте, о моральном ничтожестве сытых,
имущих — таких, как Анна Львовна, попирающая судьбы
обездоленных. Это — повесть о глубочайшей драме цель-
ного и сильного характера бывшего крепостного Пав-
лина.
В первый период своей художественной деятельности
Лесков немалое внимание уделял изображению разно-
чинно-интеллигентской среды Петербурга, которую Лесков
так хорошо знал по собственному жизненному опыту.
Это характерно не только для романа «Некуда», но и
для романов «Островитяне», «Обойденные» и других про-
изведений 60—70-х годов. Представляет интерес герой
художественного очерка «Бессребреник», написанного
Лесковым в 1869 году и опубликованного в газете «Бир-
жевые ведомости». Этот герой — петербургский врач Чере-
шневский — необычен своими убеждениями и поступками.
Он — бессребреник, то есть человек, совершенно чуждый
денежных расчетов и корыстолюбивых помыслов. Исполь-
100
зуя свою профессию, он творит бескорыстно добро для
людей. По словам рассказчика, доктор «ничего как есть
за труды не приемлет, а живет на одно жалованье, да
и то еще не в редкость бедным на лекарства расхо-
дует».
Когда знакомые пациенты предлагают ему за лечение
деньги или подарок, он решительно отказывается, объяс-
няя, что такую благодарность не признает. А при повтор-
ных предложениях прекращает свои посещения.
Кое-как перебиваясь на скудное жалованье, Череш-
невский ведет истинно подвижническую жизнь, никогда
пе отказывая в помощи ни богатому, ни бедному... Так и
умер этот необычный доктор «вечным бессребреником,
вечным слугою всех, кто звал его», оставив добрый след
в сердцах тех петербуржцев, что имели случай с ним по-
знакомиться.
Очерк «Бессребреник» был опубликован в газете без
подписи, и прямых указаний на то, что оп написан Лес-
ковым, нет. Однако в пользу его авторства можно при-
вести ряд косвенных доказательств. В 1869—1871 годах
Лесков почти единолично вел в «Биржевых ведомостях»
отдел фельетона, помещая здесь свои статьи без подписи.
Именно в этом разделе был опубликован и «Бессребре-
ник». По жанру и манере письма очерк схож со многими
короткими новеллами Лескова, где повествование ведется
от лица какого-нибудь рассказчика — бывалого человека,
свидетеля, очевидца событий, о которых идет речь в рас-
сказе. Такая форма повествования носит название сказа.
Именно сказ стал излюбленной формой беллетристической
работы Лескова с первых же шагов его творчества, опре-
делил оригинальность многих его произведений. Впослед-
ствии Лесков довел эту форму повествования до совер-
шенства и вошел в русскую классическую литературу как
мастер сказа.
101
Примечательно и то, что действие рассказа первона-
чально развертывается в одном из городов «черноземной
полосы», по всей вероятности — в Орловской губернии.
Это также характерно для произведений Лескова. Из-
вестно, что писатель всегда проявлял повышенный инте-
рес к польским жителям центральной России, к Польше
вообще. Он хорошо знал польский язык, культуру народа,
его бытовые традиции. Во многих своих произведениях
он изображал поляков. И в «Бессребренике» главный ге-
рой — доктор Черешневский — тоже поляк. Рассказывая
о его прошлом, автор проявляет знание национальной
психологии, семейно-бытовых особенностей польской
нации.
Образ человека-подвижника, бескорыстно отдающего
свои силы и знания людям, творящего добро во имя че-
ловека, становится в этот период творчества особенно до-
рогим Лескову. И он будет занимать воображение писа-
теля до конца дней его жизни. Доктор Черешневский
стоит в ряду целой галереи подобных же героев, которых
писатель называл праведниками.
Так уже в первый период творчества Лесков вплот-
ную приступил к тщательной работе над мозаичным
панно петербургской жизни, воссоздавая сложный и пе-
стрый характер ее. Эта работа будет продолжена. В до-
кументальных очерках, статьях, в художественных произ-
ведениях 80-х годов появятся многочисленные штрихи,
рисующие быт, нравственность, духовную жизнь разных
сословий столицы.
„РУСЬ, КАК ТЫ ПРЕКРАСНА! “
«Фурштадтские» годы ознаменовались расцветом ху-
дожественного дарования Н. С. Лескова. «В самую пору
нужды и терзательств», как называл писатель время
своей литературной неустроенности после осуждения
«Некуда», он начал работу над романом-хроникой «Собо-
ряне».
События в романе развертываются в провинции —
в Старом Городе, а также в губернском центре и отчасти
в Петербурге.
Главный герой повествования — протопоп старогород-
ского собора Савелий Туберозов, в образе которого, по
признанию автора «Соборян», угадываются черты харак-
тера его деда, тоже священника.
Туберозов — не заурядный, не обычный служитель
культа. Он бунтарь-правдолюбец, который видит свой об-
щественный и личный долг в борьбе за «истинную цер-
ковь», за уничтожение лжи и лицемерия в жизни. Это тот
проповедник, у которого «душа трепещет и горит и слово
падает из уст, как угль горящий». Ему доступны «все
благородные страсти».
103
Уже в первых главах романа автор вводит в повество-
вание так называемую «Демикотоновую книгу» — дневник
Туберозова, где протопоп не только фиксирует те или
иные события, но и излагает свое отношение к ним. Во-
преки «предписаниям» свыше, Туберозов по-своему оце-
нивает свою роль. Он надоедает начальству своими запи-
сками о бедственном положении мелкого духовенства, он
не притесняет инакомыслящих и не пишет доносов.
По-своему он ведет и службу. Однажды в своей пропо-
веди в качестве примера человеколюбия он приводит имя
местного старика-полунищего Пизонского, который взял
па воспитание брошенного ребенка. Это не понравилось
состоятельным прихожанам. О «вольностях» протопопа
узнало церковное начальство, и в «Демикотоновой
книге» появляется запись: «Из консистории получен за-
прос: действительно ли я говорил импровизацией пропо-
ведь с указанием на живое лицо? Ах, сколь у нас везде
живого боятся!.. Думаю, не повесят же меня за это и го-
ловы не снимут...» Но спустя некоторое время Туберозов
вновь записывает: «Все, конечно, правда, что головы не
снимут, но рот замкнуть могут, и сделать сего не преми-
нули».
За такое вольномыслие протопопа вызвали к церков-
ному начальству и охладили его рвение сначала тридцати-
шестидневным сидением на ухе без рыбы, а потом при-
казанием, чтобы впредь, если вздумает что протопоп
сказать, присылать все церковному цензору. «Но этого ни-
когда не будет»,— записывает строптивый Туберозов и по-
прежнему не унимается, пока его проповедь, обличающая
равнодушие местных чиновников к вере, не кладет пре-
дел его деятельности: протопопа под конвоем увозят в гу-
бернский город и отстраняют от церковной службы.
Своеобразное бунтарство протопопа против лицемерия,
равнодушия, несправедливости мирских и церковных вла-
104
стей, чиновнического и помещичьего общества делает его
«самым драматическим лицом хроники». Бунт завершается
гибелью Туберозова, но не отказом от собственных убеж-
дений.
Таков главный герой «Соборян».
Нравственно прекрасны и другие положительные ге-
рои хроники: священник Захария — «воплощенная кро-
тость и смирение», протопопица Наталья Николаевна,
всеми помыслами души преданная Туберозову, дьякон
Ахилла Десницын — добродушный богатырь, в котором
«в одном тысяча жизней горит»...
«Соборяне» имели острый полемический смысл. В усло-
виях, когда в стране, по определению Л. Н. Толстого, «все
переворотилось», все сдвинулось, когда капиталистиче-
ские отношения разрушали неумолимо вековой уклад рус-
ской жизни, русская литература, чутко улавливая эти
сдвиги, билась над загадками действительности, над во-
просом о будущем своей страны, Лесков также глубоко
ощущал характер времени. Выступая в газетах как хро-
никер, он постоянно указывал на распад сложившихся
в течение веков старых отношений — распад сословных
перегородок, нравственных традиций, патриархального
быта.
Ссылаясь в одной из своих газетных статей на популяр-
ный тогда водевиль актера Ленского, писатель определял
пореформенную русскую действительность, как
век различных спекуляций,
век условий, договоров,
век подрядов и век акций,
век мошенников и воров.
Лескову ненавистно было крепостническое прошло?.
Но что несут в себе эти новые времена быстрой ломки
старых устоев, этот «банковый период» с его бессердеч-
105
ным чистоганом и падением нравов? И в поисках могучих
реальных сил, которые способствовали бы возрождению
родины, Лесков обращал свой взор к лучшим представи-
телям церкви. Он считал, что обновление церкви сделает
ее духовной силой общества.
Это была явно ошибочная точка зрения. Позже писа-
тель отказался от нее. Поняв антинародное содержание
деятельности церковников, он даст их сатирическое изо-
бражение во многих своих очерках и рассказах или будет
стремиться написать образ вольнодумца, еретика, то есть
человека, восставшего против официального вероучения,
а не укрепляющего его. Уже в июле 1875 года в письме
из-за границы Лесков сообщал: «Вообще сделался „пере-
вертнем" и не жгу фимиама многим старым богам. Более
всего разладил с церковностью, по вопросам которой
всласть начитался вещей, в Россию не допускаемых... про-
читай я все, что теперь мною по этому предмету прочи-
тано, и выслушай то, что услышал, — я не написал бы
„Соборян" так, как они написаны... Зато меня подерги-
вает теперь написать русского еретика...»
Тем не менее образ Савелия Туберозова останется
большой вехой на одном из главных путей художника:
постичь и раскрыть национальные особенности характера
русского народа.
Построенный на материале провинциальной жизни,
роман «Соборяне» является «петербургским» по духу
своему, по постановке острых проблем, которыми жило
русское общество того времени. И, вполне естественно,
он нашел широкий отклик в критике.
Первые главы произведения писатель отдал в редак-
цию «Отечественных записок» в начале 1867 года, и
в мартовском номере журнала они были опубликованы
под названием «Чающие движения воды». Однако про-
шли долгие годы, прежде чем вся эта «великолеп-
ию
пая книга», как называл ее А. М. Горький, увидела
свет.
История публикации «Соборян» — одно из свиде-
тельств тех исключительных трудностей, которые часто
должен был преодолевать Лесков. Редактор-издатель
«Отечественных записок» Краевский держал себя бесце-
ремонно р писателем, попавшим в литературном миро
в опалу. Редакция назначила за хронику по 80 рублей за
лист, то есть по крайней мере в два раза меньше обыч-
ной платы за художественное произведение.
Однако не денежные расчеты, а иные мотивы побу-
дили писателя прекратить печатание хроники в «Отече-
ственных записках». С дозволения Краевского, но без ве-
дома автора, в тексте некоторых глав были сделаны со-
кращения, и в таком виде эти главы появились на стра-
ницах журнала.
Строптивый, «нетерпячий» Лесков заявил самый ре-
шительный протест против редакторского произвола. Тем
не менее Краевский опубликовал очередной изуродован-
ный цензорами кусок хроники, видимо надеясь, что автору
все равно податься некуда и волей-неволей ему придется
смириться. Расчет оказался ошибочным: после выхода
апрельской книжки «Отечественных записок» с урезан-
ными главами романа Лесков не дал более редакции ни
строчки.
Публикация книги прекратилась.
Несколько отрывков из хроники (под названием «Ста-
рогородцы») удалось пристроить в готовившийся к печати
сборник «Повести, очерки и рассказы М. Стебницкого».
Но это не спасло положения.
Лескова обнадежил было Ю. М. Богушевич: в своей
«Литературной библиотеке» он начал печатать главы ро-
мана, теперь уже под названием «Божедомы». Кажется,
можно было облегченно вздохнуть. Но нет, и тут «не
107
повезло» — издание журнала прекратилось до того, как
главы хроники увидели свет.
«Не повезло» и в журнале В. В. Кашнирева «Заря», и
в московской «Беседе» С. А. Юрьева, которым писатель
так усиленно предлагал свое залежавшееся произведение.
Приткнуться было негде. Оставалось одно: пойти на
поклон к Каткову, «смирить гордыню», чтобы вывести
в свет дорогие сердцу думы и образы. Еще в 1870 году
Лесков писал Юрьеву: «Детали романа нравятся всем и,
между прочим, Михаилу Никифоровичу Каткову, но
в общей идее он для некоторых взглядов требует изме-
нений...»
Значит, о романе шел довольно заинтересованный раз-
говор в редакции «Русского вестника» Каткова, но Лесков
пе согласился па предложенные условия. Однако Катков
умел выжидать и взял автора «Соборян» измором. В на-
чале марта 1871 года после бесполезных переговоров с ре-
дактором журнала «Беседа» С. А. Юрьевым Лесков ре-
шил отдать «Божедомы» в «Русский вестник». Он еще не
знал, как мучительны будут совершенные им в угоду ре-
дактору уступки. По свидетельству сына писателя
А. Н. Лескова, автор «Соборян» должен был поступиться
цельностью, художественной правдой самого любимого
образа — Савелия Туберозова: сцена примирения муже-
ственного правдоискателя со своими врагами — церков-
ными чиновниками — сделана под непосредственным дав-
лением М. Н. Каткова.
...Ни одну книгу прежде Лесков пе писал с таким твор-
ческим вдохновением, как «Соборян». Композиция, об-
разы, стиль — все подвергалось многократному придир-
чивому пересмотру. Любовно «обтачивалась» каждая
глава, каждая фраза.
Особенно хорошо работалось в ночной тишине. Ни по-
сторонних лиц, пи звуков. Полная отрешенность от окру-
108
ясающего мира. Но вот среди тишины и умиротворенности
вдруг разносятся по квартире громкие, протяжные и не
совсем понятные крики. В зал вбегает перепуганная хо-
зяйка, затем появляются недоумевающие дети и при-
слуга.
По темному залу, ни на кого не обращая внимания,
ходит взад и вперед Лесков и деланным басом возгла-
шает:
— «И скорбьми уй-яз-вленн, и скорбьми уязвленн!»
Собравшимся домочадцам и слугам становится смешно.
— Что? Похоже? — останавливается наконец Лес-
ков. — На дьякона Ахиллу похоже? Мог он, увлекшись,
так вопить в соборе?
— В соборе, днем, в экстазе, вероятно, и мог, — заме-
чает не без иронии Екатерина Степановна, — но не в спя-
щем доме.
— Нет, по совести, не скажут, что авторская выдумка
невероятна, искусственна? Для первозданной натуры-то!
— Думаю, не должны сказать, однако очень необычно,
как и разыгранная сейчас импровизация.
— Ну, и спасибо, пусть и необычно, но ведь вероятно!
А разве Киево-Печерской лавры знаменитый дьякон Ан-
тоний, «переложив» меру вина накануне какого-то тор-
жественного служения, не грохнул что-то несуразное,
вроде «анафемы» вместо «многая лета», да с повторе-
нием. Едва убрали... от срама. Я с него и взял для Ахил-
лы и даже много смягчил случай.
Конечно, в эти долгие, тихие вечера Лесков пока еще
не думал, что мудрый Савелий и «непомерный» Ахилла
выведут его не только в большую русскую литературу, но
и «откроют дверь» в западноевропейскую (в 80-х годах
«Соборяне» были переведены на немецкий язык). Однако
у писателя зрело то ощущение, которое помогало ему «во-
преки всем невзгодам и дрязгам окружающей жизни»
109
постоянно быть в сфере больших художественных помыс-
лов и «совершать» (по его любимому слову), то есть тво-
рить.
Одновременно с «Соборянами» на Фурштадтской, 62,
создавалась сатирическая хроника «Смех и горе». В цен-
тре ее — изображение как раз той самой России, где «все
переворотилось», — сатирическая картина тогдашней дей-
ствительности с ее «безнатурными» людьми, с ее героями
дня: «голубыми купидонами» — жандармами Постельни-
ковыми, потерявшими рассудок становыми Васильевыми
и т. п.
А рядом, в сознании Лескова, вновь противополагалась
всему этому другая действительность, другое начало, ко-
торое извечно противостоит миру суетности, торгашества
и плотоядных желаний, — это человечность, одухотворен-
ность, высокие помыслы. Притягивал его тот самый, «от-
вергаемый, незримый дух народа, о котором, — по убеж-
дению писателя, — говорит всех смелее и... всех лучше
граф Лев Толстой в „Войне и мире“».
Еще в юношеские годы захватил Лескова острый, вол-
нующий интерес к искусству. Он горячо увлекался древ-
нерусским зодчеством и живописью, с восторгом смотрел
на реставрируемые древние фрески Софийского собора
в Киеве, записывал народные песни, предания, находил
вкус в старинных рецептах врачевания и тайнах иконо-
писного мастерства. Общение в «Северной пчеле» с Мель-
никовым-Печерским, большим знатоком жизни раскольни-
ков, укрепило его интерес к быту, нравственности этих
людей. В 1863 году, ио договоренности с министром
народного просвещения А. В. Головниным, Лесков совер-
шил поездку в Псков и Ригу, чтобы ознакомиться с по-
становкой обучения детей в тайных раскольничьих шко-
лах. Готовясь к этой поездке, он близко сошелся со старо-
верами Петербурга, Пскова, что впоследствии открыло
110
ему путь для более глубокого ознакомления со старообряд-
ческой средой.
Все эти увлечения и привели писателя в дом старо-
вера Дмитриева на Коломенской улице в Петербурге.
В этом доме (№ 8) в 60—70-х годах прошлого столетия
проживал довольно известный в столице художник-иконо-
писец (а по древнему русскому названию — изограф) Ни-
кита Савостьянович Рачейсков. В своей незатейливой ма-
стерской в полуподвальном помещении он писал иконы
по заказам частных лиц и «божьих храмов». Неизвестно,
как пришел писатель в эту мастерскую впервые. Но ясно,
что пришел не случайно и не ради праздного любопыт-
ства: привела его страсть к искусству, поиски глубинных
жизненных основ «народного духа». Потому и знакомство
оказалось не мимолетным.
«Зимой отец любил прокатиться на санках к Никите,—
вспоминал Андрей Лесков, — и всего чаще прихватывал,
для компании, и меня. Мне эти поездки нравились, но
иногда они уж очень затягивались в непонятных и не-
интересных мне разговорах отца с редкостно благообраз-
ным искусником».
Но писатель в этих каждый раз затягивавшихся встре-
чах не только услаждался глубиной познаний своего собе-
седника в области живописи, не только любовался изуми-
тельным художеством миниатюр народного умельца. Он
«безмерно» увлекся самим мастером, увидев незауряд-
ность характера Никиты Рачейскова, богатство истинно
русских примет в складе его ума, в его привычках, по-
ступках, воззрениях. «Отец, бывало, как выйдет из са-
ней, — рассказывал сын писателя о жадном интересе Лес-
кова к «художному мужу» Никите, — прямо к окну — и
залюбуется на него через какую-то снизу подвешенную
дырявую тряпочку». В ситцевой рубахе, в серебряных оч-
ках, с кисточкою в несколько волосков сидит его излюб-
111
ленный мастер, согнув свою могучую спину над «Спа-
сами», «ангелами», «богородицами», а его огромные ру-
чищи будто бы по волшебству выписывают тончайшие ли-
нии, миниатюрные фигуры, выводят стройный хор красок.
Здесь, в полуподвальной комнате, созревал замысел до
«сочности», до той меры, после чего нельзя уже не сесть
за стол и не писать. Это замысел «Запечатленного ан-
гела» — повести о талантливости, самоотверженности и до-
стоинстве русского человека, повести о выдающемся на-
родном художнике-изографе Севастьяне, образ которого
создавался под непосредственным влиянием личности ико-
нописца с Коломенской улицы — Никиты Рачейскова.
Впоследствии сам автор признавался, что «Запечатлен-
ный ангел» «весь сочинен в жаркой и душной мастерской
у „Никиты"». Повесть была высоко оценена критикой.
«Известно, — писал Достоевский в «Гражданине», — что
сочинение это многим понравилось здесь в Петербурге и
что очень многие его прочли. Действительно, оно того
стоит: и характерно, и занимательно».
Летом 1872 года Лесков совершил путешествие по Ла-
дожскому озеру, осматривал древнее русское поселение
Корелу (ныне Приозерск), монашеские скиты на остро-
вах Коневец и Валаам. Дорожные впечатления дали ма-
териал для серии очерков «Монашеские острова на Ла-
дожском озере», которые появились в следующем году
в газете «Русский мир».
Но эта поездка значительна иными результатами: она
явилась толчком к созданию одного из лучших произведе-
ний пашей литературы прошлого века — «Очарованного
странника».
Повесть «Очарованный странник» была написана бук-
вально в несколько месяцев. В начале 1873 года автор
отослал ее в редакцию «Русского вестника», но получил
отказ. Затем повесть была предложена журналу «Граж-
112
данип». Получен снова отказ. Тогда Лесков решился на
беспримерное: большое по объему произведение он отдал
в газету «Русский мир», на страницах которой в течение
месяца и публиковалось это замечательное творение.
Ярким, живописным свитком раскрывается в «Очаро-
ванном страннике» удивительно широкий и многообраз-
ный мир: эпизоды помещичье-крепостного быта, зарисовки
конных ярмарок, татарских становищ у Каспия, цыган-
ских таборов, петербургских балаганов на Адмиралтей-
ской площади, обычаи монашеской жизни... Пестрая, жи-
вая, жестокая и нежная, буйная и кроткая Русь.
Превосходные пейзажи, острые ситуации, трагические
образы и необычайное богатство красок, выразительность
бытовых картин — все это захватывает, покоряет читателя.
Но в центре повествования — главный герой повести, бег-
лый крепостной графа Каменского, орловский мужик
Ивап Северьянович Флягин. Это человек с необычной
судьбой, «очарованный странник», которого жизнь бро-
сает из конца в конец необъятных просторов родины — от
Бугских лиманов и Кавказа до Невы и северных берегов
Ладоги.
Причудливы, иногда неожиданно изумительны, смеш-
ны и трагичны «приключения и опыты» Ивана Флягина.
Вот он — спаситель графской семьи, в молниеносном
порыве находчивости остановивший над пропастью лоша-
дей и сам оказавшийся в этой пропасти. Укротитель ди-
ких коней, нянька грудного младенца, победитель татар-
ского силача в жестоком поединке, пленник кочевников
знойных каспийских степей, рекрут кавказской армии,
балаганный актер, монастырский послушник — чем только
не занимался этот человек!
И куда пи бросала судьба Ивана Северьяновича, он не
терялся. Его сноровка, находчивость, мастерство, его му-
жество неизменно сопутствовали ему в долгих скитаниях
ИЗ
по России. Силы этой цельной, подлинно художественной
натуры порой тратятся по мелочам, на безделицу; порой
©ни поражают своими необъятными возможностями, взры-
вом исключительной человечности, пламенем глубоких
чувств. Тогда с восхищением и завистью произносятся
в его адрес многозначащие слова: «Ты артист, ты настоя-
щий, высокой степени артист!», еще более резко выявляю-
щие смысл очарованности Ивана Флягина, вдохновенно,
артистически преклоняющегося перед красотой жизни
в любых ее проявлениях.
Образ Ивана Флягина — это символическое выраже-
ние разносторонних творческих дарований русского чело-
века. И не случайной оговоркой звучит в повести призна-
ние героя: «Русский человек за что бы ни взялся, все
сможет».
Иван Северьянович Флягин, как и Ахилла Десницын
в «Соборянах», — человек огромной физической силы и
Наивного простодушия. Знакомя читателя со своим ге-
роем, автор с первых же строк подчеркивает незримое
родство очарованного странника с героями народных бы-
лин, с верными защитниками русской земли.
«Оп был в полном смысле слова богатырь, — говорится
о внешнем облике Флягина, — и притом типический, про-
стодушный, добрый русский богатырь, напоминающий де-
душку Илью Муромца...»
Сравнение очарованного странника с любимым героем
русского эпоса Ильей Муромцем не ограничивается чисто
внешними чертами. По мере раскрытия характера Ивана
Северьяновича все более и более углубляется это тожде-
ство. В натуре героя повести обнажается много родствен-
ного с былинными богатырями: и неуемная жизненная
сила, и озорство, проистекающее из молодечества, из же-
лания помериться силою в трудных схватках, п жажда
действия.
114
Как и русские богатыри, Иван Северьянович в минуту
опасности готов отдать свою жизнь за свободу родины.
Оказавшись после долгих скитаний в монастыре, он не
успокаивается в смирении и постах, в «служении богу».
По-прежнему его зовут и волнуют земные дела и беды.
Проникнутый предчувствием грядущей войны, он говорит
своим слушателям: «Скоро надо будет воевать». А в ответ
на изумленный вопрос: «Разве вы и сами собираетесь идти
воевать?» — искренне и просто изрекает: «А как же-с?
Непременно-с: мне за народ помереть хочется».
Наконец, важен и лейтмотив всех приключений Фля-
гина: «Всю жизнь свою я погибал и никак не мог погиб-
нуть». Этот мотив своеобразного бессмертия странника,
его неуязвимости также роднит героя Лескова с былин-
ными богатырями, которым «смерть на бою не пи-
сана».
Таким образом, Иван Северьянович Флягин предстает
в сознании писателя не только как тип национальный,
исконно русский, но и глубоко народный. И необоримая,
неумирающая сила героя, его любовь к родине восприни-
маются как выражение жизненной стойкости, огромных
потенциальных возможностей народных масс, в которых
залог будущих великих деяний нации.
Вот почему «Очарованный странник» — это книга но
только о чудесном землепроходце и его замечательных
приключениях, — это дума писателя-гражданина о судьба
России, это мечта о светлом будущем русского народа.
В поисках богатырских начал народного духа вообра-
жение уносило Писателя и на далекие просторы тогда
полудикой Восточной Сибири, где русское чиновничеству
постепенно прибирало под свою власть «инородцев» (мест-
ное нерусское население), а православное духовенству
обращало тех же местных жителей в христианство, укреп-
ляя власть церкви и государства на окраинах страны.
115
Здесь и происходит действие очередного рассказа
Лескова «На краю света», задуманного, вероятно, в
1874 году.
Образованный великодушный человек, иркутский архи-
ерей, пытаясь ближе узнать жизнь местного населения и
улучшить миссионерскую деятельность своих подчинен-
ных, пускается в объезд сурового края. Он убежден, что
полупервобытпые кочевые племена, среди которых он
распространяет христианство, обречены на вымирание.
Беседуя со своим проводником-тунгусом, он думает
о страшной духовной бедности, невежестве, неразвитос-
ти ума и чувств дикого язычника. Лицо его ничего не
выражает, в глазах — «ни в одном ни искры душевного
света; самые звуки слов, выходящие из его гортани, ка-
кие-то мертвые: в горе ли, в радости ли — все одно
произношение, вялое и бесстрастное». «Где ему с этими
средствами искать отвлеченных истин,— думает архие-
рей,— и что ему в них? Они ему бремя: ему надо выми-
рать со всем родом своим, как вымерли ацтеки, вымирают
индейцы...»
Но вот в снежной пустыне разыгрывается жестокая
метель. Кажется, гибель неминуема: на сотни верст во-
круг ни пристанища, ни людей. Ждать помощи неоткуда.
А помощь приходит нежданно просто: проводник-«дикарь»
не только не бросает своего спутника среди снежного жгу-
чего ада (чего так боялся архиерей), но телом своим со-
гревает его и, рискуя собственной жизнью, спасает его от
неминуемой гибели.
Так естественно, не рассуждая о высоких духовных
вопросах, даже не подозревая о величии своего поступка,
совершает простой человек свой героический подвиг и
оказывается в своих нравственных понятиях на голову
выше просвещенных людей века с их христианской мо-
ралью.
116
Перед изумленными глазами архиерея, только что пе-
режившего весь ужас близкой смерти,— теперь уже не
ограниченный, тупой и бессмысленный дикарь, а одухотво-
ренный, самоотверженный, полный благородства и состра-
дания богатырь. «Мой спящий избавитель,— говорит он,—
представлялся мне очарованным могучим богатырем...
Он мне показался прекрасен... И я поклонился у изго-
ловья моего дикаря лицом донизу и, став на колени, бла-
гословил его и, покрыв его мерзлую голову своею полою,
спал с ним рядом так, как бы я спал, обнявшись с пу-
стынным ангелом».
...В своей «Демикотоновой книге» протопоп Савелий
Туберозов, изложив историю полунищего Пизонского, при-
зревшего чужого ребенка, восхищенно заключил: «О моя
мягкосердечная Русь, как ты прекрасна!» Лесков видел
гораздо шире своего героя, и славил красоту родины не
только в мягкосердечных Пизонских, но и в строптивых
Туберозовых, неуемных богатырях Десницыпых и Фляги-
ных, в прекрасных своей человечностью «дикарях»,
в «очарованных» странниках и вдохновенных художниках
земли русской.
„КРУЧЕ В ГОРУ../*
В статье «Литературное бешенство», цитируя фран-
цузского историка Каро, Лесков говорил о черствости,
бестактности парижской критики, не способствующей, по
его мнению, росту таланта и не дающей «паузы успокое-
ния истерзанному и измученному писателю». Однако,
подчеркивал Лесков, в России «писателю еще хуже, чем
во Франции, ибо наш писатель свои «паузы» даже наме-
тить не в состоянии». Лишь огромное мужество да горя-/
чая любовь к искусству помогают русскому литератору
быть верным своему призванию. И тем более чести тому,
«чья ноша тяжеле и чья дорога идет круче в гору».
В этих рассуждениях Лескова о русском писателе
была немалая доля горького личного опыта. Даже с ро-
стом его мастерства, с признанием его таланта «дорога»
не становилась легче.
Правда, в 1869—1873 годах как будто миновали
острые времена «нуждательства и безработицы»: в двух-
трех изданиях вышли книги; были напечатаны сборники
мелких рассказов и очерков; хоть и с трудом, но в конеч-
ном счете удавалось пристраивать все наиболее крупные
118
работы; многие из них публиковались в хорошо оплачи-
ваемом’ «Русском вестнике» М. Н. Каткова.
Однако жизнь по-прежнему сурова. «Издать один
роман и, проедая его, снова спешить строчить новый, на
это не станет меня»,— с горечью рассуждал Лесков, отка-
зываясь писать по-базарному, писать то, что нарасхват
пошло бы у нетребовательного читателя и в чем не без
выгоды всегда заинтересован был издатель. Лесков счи-
тал, что «служение литературе» не должно зависеть от
меркантильных расчетов, ведь это — служение истине.
«Соборяне» и особенно «Запечатленный ангел» при-
несли их автору широкую известность. «Сочинение Мель-
никова... («В лесах»), «Соборяне» Лескова... обошли и
обходят весь beau monde и встречают живое участие»,—
свидетельствовал И. А. Гончаров об успехе хроники Ста-
рого города. А по словам сына Лескова, «„Ангел" настежь
открыл автору двери самых головокружительных аристо-
кратических гостиных Петербурга».
Лескова приглашали в именитые дома на обеды, ве-
черние приемы. Завязывались знакомства в новой для
писателя среде. Все это давало интересные наблюдения
и сведения, пищу для новых литературных замыслов, об-
разов, картин.
Среди наиболее искренних и горячих поклонников
таланта Лескова оказался генерал С. Е. Кушелев, боль-
шой ценитель русской старины и человек «с настоящею
художественной жилкой» (А. Лесков). Прочитав (уже
в который раз!) повесть «Запечатленный ангел», он де-
лился своим восторгом с автором: «Скажу вам откровенно,
вы напишете еще много хороших книг,— но вряд ли что-
нибудь лучше „Ангела" и дневника Протопопа, это две
жемчужины ваши... Это потому мастерские вещи, что чем
более в них всматриваешься (как в картины мастеров),
тем более наслаждаешься ими».
119
С. Е. Кушелев вскоре стал частым гостем в квартире
на Фурштадтской. Добрый и мягкосердечный человек,
интересный собеседник, он просто вошел в тот круг не-
сановных и неродовитых знакомых писателя, что соби-
рался на Фурштадтской несколько лет подряд. А его
уединенные разговоры с хозяином дома затягивались
иногда до позднего часа.
Видимо, в доверительные минуты Лесков откровенно
высказывал Кушелеву свою мечту о «паузе успокоения»,
то есть о том, чтобы, не думая о литературной поденщине,
о редакторских заказах, спокойно трудиться над тем,
к чему влечет воображение и мысль.
— По моему мнению, чтобы поставить меня на ноги
и дать мне возможность свободно служить литературе,
меня нужно поосвободить хотя немного от полной от нее
зависимости в рассуждении хлеба насущного...
Так была подана мысль о казенной службе. Но как
и где можно устроить человека уже с известным литера-
турным именем, а по чиновничьей иерархии имеющего
звание лишь губернского секретаря? Видимо, на память
пришло самое свежее: поэт А. Н. Майков, а с ним и более
давний знакомый Лескова В. Г. Авсеенко были опреде?
лены в ученый комитет министерства народного просве-
щения. Отзывчивый Кушелев принялся за хлопоты. По
его протекции Лескова принял товарищ министра
просвещения князь А. П. Ширинский-Шихматов. На-
стоятельные шаги Кушелева подкреплялись просьбами
Каткова, обращенными к самому министру — графу
Д. А. Толстому. И вот 1 января 1874 года вышел приказ
о причислении Лескова к министерству и назначении чле-
ном особого отдела ученого комитета по рассмотрению
книг, издаваемых для народного чтения.
15 января секретарь особого отдела П. И. Савваитов
.(большой знаток памятников древнерусской письмен-
120
яости) занес в журнал заседаний: «Присутствовали: пред-
седатель__Действительный Статский Советник А. И. Ге-
оргиевский, член Совета Министра народного просвеще-
ния, Действительный Статский Советник Б. М. Маркевич;
члены — Действительный Статский Советник Майков,
Статские Советники Кочетов, Молчанов, Коллежский
асессор Авсеенко и Губернский секретарь Лесков».
Низший по чину — последний и в списке...
Отныне почти в течение девяти лет, еженедельно, по
вторникам, Лесков являлся на заседания особого отдела
ученого комитета в министерство народного просвещения,
которое располагалось в доме 9 по Чернышеву переулку
(ныне площадь Ломоносова, 1).
Обязанности службы оказались весьма трудоемкими.
Лесков читал и рецензировал периодические издания,
учебники и хрестоматии для школ, художественные про-
изведения для «народного чтения», популярные брошюры,
а иногда и трудно определяемые по жанру изделия ка-
кого-нибудь досужего, но не совсем вразумительного
автора. «Я почти завален казенною работою и часто до-
вольно трудною,— писал он своему другу,— и мои до-
клады, без самолюбия говоря, часто обращают на себя
внимание, особенно в богословско-историческом роде,
в котором едва ли не я один что-нибудь и смыслю».
Председатель комитета А. И. Георгиевский внешне
был любезен и вначале полон горячего сочувствия к сво-
ему подчиненному. Вместе с супругой он приезжал на
вечерние приемы Лескова. Завязалась переписка. Однако
в этих чувствах вскоре появилось что-то фальшивое:
осмотрительный, благонамеренный чиновник, Георгиев-
ский, видимо, хорошо постиг и характер Лескова, и хо-
лодное, хотя и сдержанное, снисходительно-терпимое от-
ношение к писателю министра Д. А. Толстого, убежден-
ного сторонника реакционного курса политики царизма.
121
Несмотря на имевшиеся вакансии, Георгиевский
«не дает ходу» Лескову, все время оставляя этого беспо-
койного, слишком прямого человека на убогом окладе.
И вместе с тем заведомо каверзные дела он старался раз-
решать руками того же Лескова. Не без горечи жаловался
писатель своим знакомым, что Георгиевский так и норо-
вит «всучить ему щетинку», то есть очередное неприятное
поручение. Жаловался, но оставался верным своей совести
и убеждениям.
Издательница иллюстрированного религиозно-нраво-
учительного журнала «Русский рабочий» М. Г. Пейкер
через своих знакомых обратилась к Д. А. Толстому
с просьбой допустить журнал в библиотеки народных
школ и училищ. Сиятельный граф с благосклонностью
обещал поддержку. По распоряжению министра журнал
поступил в особый отдел ученого комитета, который дол-
жен был дать официальное одобрение. Георгиевский
поручил доклад Лескову. Тот прочитал все десять номе-
ров, представленных на рассмотрение: смешное, нелепое
притязание па духовное воспитание народа при полном
незнании его жизни, быта и истинных запросов. Это
вызвало раздражение... Наступил день заседания. Сдер-
жанно, но уничтожающе докладывал Лесков о журнале:
«Недостает прежде всего самого малейшего подобия жиз-
ненной правды... Нимало не отвечает народному быту...
Нельзя дать в руки русскому простолюдину, если только
не укоренять и без того глубоко засевшее в простолюди-
нах убеждение, что „господа про нас только вздор
пишут"».
Члены комитета были осведомлены о сложившейся си-
туации и с напряженным вниманием выслушали доклад.
Возразить было нечего. Доводы убедительны. В протоколе
заседания записано решение: «По выслушивании сего
мнения и по внимательном рассмотрении самого издания
122
ученый комитет признал невозможным одобрить это изда-
ние в настоящем виде для употребления в народных шко-
лах, да оно едва ли будет встречено с сочувствием и рус-
скими рабочими людьми».
Министр был разгневан.
Лет через пять после начала службы, когда уже стало
совсем неловко перед «самым трудолюбивым человеком».
Георгиевский сделал представление о награде Лескова за
многие полезные труды. Правда, награда смехотворна —
представить к чину надворного советника. Это звание да-
валось каждому заурядному чиновнику любого ведомства,
исправляющему должность столоначальника или его по-
мощника. Но Толстой, прочитав обширный и убедитель-
ный доклад Георгиевского, властно приказал: «отклонить»,
а в списке двадцати служащих, представленных к награ-
дам, вычеркнул лишь фамилию Лескова.
«Он не любил людей со своим мнением»,— так опре-
делил впоследствии сам Лесков суть отношения к нему
Д. А. Толстого.
Денег на сколько-нибудь сносную жизнь не хватало,
в поиски нелитературного заработка продолжались а
после причисления Лескова к министерству народного
просвещения. Делались попытки найти какую-нибудь
частную службу при содействии крупного капиталиста-
нефтяника, директора и учредителя «Волжско-Камского
банка» В. А. Кокорева. Известный критик и журналист
И. С. Аксаков, близкий к Кокореву, пытался убедить
последнего в том, что Лесков мог бы быть ему полезен.
29 ноября 1874 года он писал могущественному дельцу:
«В дополнение к моей рекомендации о Лескове, считаю
нужным добавить — чего я прежде не знал,-— что он не
только один из талантливейших литераторов, именно ро-
манистов,— но знаком с коммерческой деятельностью.
Именно, прежде чем быть литератором, он служил
123
у Скотта и Вилькенс, правил самостоятельное Дело и по-
лучал около 6000 р. Все это он оставил, соблазнясь успе-
хами литературными и желанием попутешествовать по
России. И Россию он знает превосходно. Все это, может
быть, не сумеет Вам хорошо объяснить, потому что за-
стенчив. Таким образом он пригодился бы Вам, может
быть, и для описания Царства или Мира Нефти, и для
ревизии Отделений и контор Банка,— и для разных иных
затей, которыми кишит Ваша голова».
Кокорев принял Лескова у себя дома, принял «ла-
сково»: доиграв партию, покинул гостей, чтоб перемол-
виться с писателем с глазу па глаз. Промышленник не то-
ропился, он делал лишь прикидку возможностей столь
необычного посетителя, оценивал работника. В следую-
щий визит к нему Лескова он предложил сделать
литературные замечания на книгу горного инженера
К. А. Скальковского о бакинских промыслах. Над книгой
пришлось посидеть недели две: «сочинение... большое и
очень нескладное». Но вот работа сделана, отвезена. Время
шло, а по-прежнему ничего определенного.
Все еще не теряя надежды, Лесков в ответном письмо
к В. А. Кокореву со всей искренностью говорит о своих
трудностях и планах, надеясь добиться от своего адресата
конкретных решений: «Вы, узнав меня, может быть, захо-
тите выступить в мое спасение... Попомните обо мне, по-
жалуйста, тогда, если бы явилась у Вас мысль репрезен-
товать какую-нибудь краину общественному вниманию,—
заинтересовать ею общество, увлечь его живыми симпа-
тиями и т. и. Ко всему этому я по всем отзывам весьма
способен; а покинуть на некоторое время Петербург, нюх-
нуть нового русского ветра и освежить свои впечатле-
ния — это было бы для меня просто благодеяние. При
этом хотелось бы заработать столько, чтобы потом иметь
возможность прожить год сидя за работою, которую
124
потом продать сразу и вырваться из тяжкой зави-
симости, никогда не благоприятной для художественной
работы».
Затянувшиеся переговоры, казалось, приобрели прак-
тический характер: Кокорев предложил написать статью
о проекте железной дороги по северному направлению.
Но... Лесков отказался от этого предложения. «Я взял
бумаги,— сообщал он И. С. Аксакову,— перечитал и убе-
дился, что северное направление имеет за себя довольно
много, но писать не стал: 1) потому что о сем уже слиш-
ком много написано и пришлось бы только компилиро-
вать да рекламировать, а во 2) потому что Кокорев хотел
напечатать статью непременно в „Отечественных запи-
сках", в коих я участвовать не хочу, особенно же нахожу
недостойным снабжать их моею работою под сурдинкою.
Я обо всем этом отписал Кокореву откровенно...»
Пожалуй, «во-вторых» и сыграло решающую роль
в этом эпизоде знакомства Лескова с могущественным
миллионером: для последнего стало ясно, что в таком
сотруднике, как Лесков, лакея и угодника не найдешь,
а беспокойного и слишком проницательного свидетеля
неблаговидных сторон кокоревского «царства нефти»
и других форм капиталистического хищничества легко
приобрести. На том дело и кончилось. «Кокореву,
вероятно, неловко видеть меня между шустрыми ребя-
тами, гожими на все руки»,—проницательно заметил
Лесков.
Но и это непродолжительное знакомство «проросло»
в творчестве писателя благодатными семенами: рассказ
«На краю света», о котором шла речь выше, был написан
на основе сообщенного В. А. Кокоревым случая из жизни
бывшего иркутского архиепископа Нила, а картина ку-
тежа русских дельцов-промышленников с участием
того же Кокорева использована Лесковым в известном по
125
силе художественной выразительности рассказе «Черто-
гон».
Страстное желание вырваться из-под гнета «всеподав-
ляющего журнализма», как говорил Лесков, приобрести
хотя бы относительную независимость от литературного
рынка диктовалось в это время не только материальными
соображениями. Именно в последние годы сотрудничества
с М. Н. Катковым, человеком крайне правого, реакцион-
ного образа мыслей, Лесков особенно ощущал свой духов-
ный разлад. Привлекая его в свои издания, Катков на-
деялся видеть в этом неустановившемся писателе своего
верного сателлита, защитника реакционных мер царского
правительства, сословных привилегий дворянства и бур-
жуазии, помощника в борьбе с революционным движе-
нием. Обнадеживало Каткова и безвыходное положение
писателя: некуда деться, будет писать то, что нужно,—
конечно, при умелом руководстве.
Но орешек оказался крепким.
Да, Лескову было «некуда приткнуться», и он выну-
жден был считаться с волей приютившего его редактора,
вынужден был идти на уступки — и в «Соборянах», и
в «Запечатленном ангеле», и в «Смехе и горе», и в самом
бесцветном своем романе «На ножах», созданном под
явным нажимом Каткова. Однако чем дальше, тем боль-
нее было ощущение компромисса, тем непримиримее ста-
новился разлад с самим собой. Открытые требования
и окольные намеки редактора на необходимость переделать
то или иное произведение мертвили мысль, ломали крылья
фантазии. Редакторский произвол вселял неверие в соб-
ственные силы, в ценность своих принципов и убеждений,
убивал энергию.
Ведь все предполагалось иначе: «Я чувствовал, что
мне, для меня лично, ничего не нужно, кроме сходного
по мысли издания». А опыт показал, «как в этом издании
126
чисто литературные интересы умалялись, уничтожались
и приспособлялись на послуги интересам, не имеющим
ничего общего ни с какою литературою». Опыт, стоивший
Лескову много «попорченной крови», привел к твердому
убеждению о разрушительном воздействии на литератур-
ные дарования таких деятелей, как Катков: «— Я не
могу не чувствовать к нему того, чего не может не чув-
ствовать литературный человек к убийце родной литера-
туры...»
Разрыв становится неизбежным, и он совершился при
очередной попытке редактора оказать давление во время
печатания хроники «Захудалый род» осенью 1874 года.
«Разошлись вежливо, но твердо и навсегда, и он (Кат-
ков.— Л. ¥.) тогда опять сказал: «Жалеть нечего — он
совсем не наш*'. Он был прав, по я не знал, чей я?» Так
написал Лесков спустя много лет после событий о своем
решительном шаге, о той победе, которую одержал он над
самим собой на каменистой дороге литературной
борьбы.
И снова — «круче в гору». И снова «негде приткнуть-
ся», и нет уверенности в том, что будущее разрешит это
тягчайшее положение. «Душевное состояние мое самое
мучительное (о другом я не говорю),—писал Лесков
И. С. Аксакову весной 1875 года, — печатать мне негде,
на горизонте литературном я не вижу ничего, кроме пар-
тийной, или лучше сказать, паправленской лжи, которую
я понял и служить ей не могу. Вот и все! Что же впе-
реди?.. Неужто уже конец?!»
В 70-е годы Лесков обычно каждое лето проводил
в недальних краях — на Ладоге, в Петергофе, Сестро-
рецке. Весной же 1875 года, когда выяснилось, что пере-
говоры с Кокоревым безрезультатны, созрело решение
о заграничном путешествии: «Хочу хоть на время не ви-
деть всего того, что лишило меня сил и действия».
127
В первой половине мая писатель выехал за границу.
Он жил в Париже, лечился водами Мариенбада, посетил
Дрезден, Гамбург, Прагу, а около 1 сентября возвратился
в Петербург.
Однако поездка не принесла облегчения. Сознание ли-
тературной неустроенности, отверженности, духовного
одиночества нарастало и привело к отчаянию. Обрисовы-
вая свое положение, он писал П. К. Щебальскому 10 но-
ября: «Где взять, Петр Карлович, „ослиного" терпения —
и именно ослиного, а не человеческого, потому что чело-
веческое тут никуда не годится... И один, и другой жур-
нал охотно бы взяли у меня работу (о чем и говорили
Гончарову), но... „он-де так ясно определился и все это
с Катковым, и вдобавок, говорят, он близок к III отделе-
нию". Ведь это, пожалуй, и смешно, только когда бы
тот же Катков не отшиб последней способности сложить
уста в улыбку...»
«Положение без просвета и дух мой пал до отчаяния,
препятствующего мне и мыслить и надеяться,— призна-
вался он тому же адресату.— Если со мною случится
что худое, то бумаги мои будут присланы Вам, и Вы
из них многое извлечете для характеристики литератур-
ного быта...»
И наконец, еще одно признание, свидетельствовавшее
о крутизне литературной дороги писателя: «В литературе
за мной признают силу и с каким-то сладострастием ее
убивают, если уж не убили. Я не пишу ничего — не могу!
Я не обижаюсь... а во мне пропала вера в себя самого
и во все, что я могу делать. Если мне еще суждено быть
литератором, то это, конечно, не прежде, как я опом-
нюсь от долгих и тяжких неудач моих. Повторяю
Вам мой вывод: чтобы быть порядочным писателем в
России, надо быть вне зависимости от редакторского
произвола».
128
В третьестепенных петербургских газетах, ежене-
дельниках, незначительных сборниках («Кругозор», «Гра-
жданин», «Православное обозрение», «Странник») появ-
лялись превосходные рассказы Лескова 1875—1879 годов:
«На краю света», «Железная воля», «Пигмей», «Владыч-
ный суд», «Бесстыдник», «Некрещеный поп», а также
многочисленные мелкие заметки, статьи. Писать приходи-
лось в основном то, «что примут в почать, а не то, что
хотелось бы». И все это за ничтожный гонорар в 20—
30 рублей. «Страшная драма» — так сказал об этом сам
художник.
В начале октября 1875 года семья Лескова покинула
уютный флигель у Таврического сада и поселилась в доме
Рубана на Захарьевской улице, 3 (ныне улица Каляева).
Гостиная, рядом кабинет писателя, будуар хозяйки, дет-
ские комнаты, столовая. Эта просторная квартира (№ 19)
располагалась на четвертом этаже, и часть ее окон выхо-
дила на многолюдную, оживленную улицу, по которой со
звоном катилась конка.
В кабинете хозяина — богатая библиотека со множе-
ством старопечатных духовных книг, просторная гостиная
убрана модной мебелью из резного ореха, тяжелыми
портьерами, картинами. Но не было здесь прежнего до-
машнего тепла, не было оживления в дружеских беседах,
бесхитростных забавах, не было минут успокоения. Не-
вольно влекло туда, где новые встречи и впечатления
давали пищу для ума и воображения.
В 1874—1876 годах у Лескова возникла дружба
с Юлией Денисовной Засецкой, старшей дочерью прослав-
ленного героя Отечественной войны 1812 года Дениса
Давыдова (опа проживала па Невском проспекте, 88,
квартира 101). У Засецкой собирался кружок великосвет-
ских «дам и кавалеров», фрондировавших своей религиоз-
ной верой — протестантизмом. Все они были поклопии-
5 Л. Г. Чуднова	129
ками лорда Редстока, английского проповедника, нередко
наезжавшего в Россию (несколько раз выступал оп со
своими проповедями и в доме Засецкой, и в аристократи-
ческой гостиной В. А. Пашкова). Поклонников Редстока
называли в Петербурге редстокистами. В салоне Засецкой
i елись религиозно-богословские споры, обсуждались но-
вости литературной жизни, хозяйка знакомила гостей
с собственным переводом известной в Европе книги стран-
ствовавшего английского пастора Джона Беньяна «Путь
паломника».
Однако внимание писателя графиня Засецкая при-
влекала не столько своим религиозным нововерием и
мужеством (она единственная из этого великосветского
кружка отреклась от православия; такой шаг в России
считался наказуемым преступлением). В этой «деликат-
ной», «хорошо воспитанной аристократке» притягивал
Лескова ее своеобразный демократизм, ее исконно рус-
ские, народные особенности характера, что так дорого
было художнику в человеке любого сословия и обществен-
ного положения. «Главное,— подчеркивал писатель,—
Засецкая по характеру своему поразительно напоминала
горячий характер отца ее, „пылкого Дениса", и была как
нельзя более русская... в ней были и русские привычки,
и русский нрав... в ней жило такое сострадание к бед-
ствиям чернорабочего народа, что она готова была помочь
каждому и много помогала».
Тем не менее дружба оказалась непрочной. Лесков
любил повторять известное изречение: «Платон мне друг,
во истина — дороже». В 1876—1877 годах в журнале
«Православное обозрение» печатается его очерк «Велико-
светский раскол», где с явной иронией изображено «са-
j овно-кенареечное» движение религиозных светских
♦ вольнодумцев». А спустя четыре года в рассказе «Дух
130
госпожи Жанлис» Лесков с еще более едкой насмешкой
обрисует увлечение барски-салонного Петербурга спири-
тизмом, то есть мистической верой в возможность общения
с «духом» умерших.
Исчерпав интерес к этим необычным явлениям велико-
светской жизни, Лесков решительно отошел от этой
среды, без сожаления порвав дружеские связи и знаком-
ства. В ответ на терпеливые увещевания редстокистки
А. И. Пейкер он задорно-резко заявил:
«Исправляли меня и раскольники, и католики, и дру-
гие... включительно до лорда Редстока, и всякий из этих
„справщиков^ смело уверял и нагло доказывал, что исти-
на во всей ее полноте ужилась только с ним и лежит в его
жилетном кармане, а я этому не верил и не поверю, по
тому что имею большее почтение к истине».
Зимние вечера 1875/76 года Лесков проводил и в са-
лоне графини Софьи Андреевны Толстой, вдовы только
что умершего поэта А. К. Толстого. Дом графини посе-
щали интересные люди. На Гагаринскую набережную
(ныне набережная Кутузова, 34) некогда приезжал
И. А. Гончаров, чтобы почитать в рукописи главы роман*
«Обрыв». Навещал этот дом И. С. Тургенев. Теперь
у графини запросто бывали французский дипломат и ли-
тератор виконт Мельхиор де Вогюэ, Ф. М. Достоевский,
русский философ-идеалист поэт В. С. Соловьев, Я. П. По-
лонский и другие.
Хозяйка дома — человек недюжинного ума, твердой
воли, разносторонних знаний — умела создать атмосферу
увлекательных серьезных бесед, показать свой ум и осве-
домленность в разговоре на самые различные темы (неда-
ром Толстой называл ее своей «энциклопедией»). Здесь
читали, спорили,— спорили, по словам Лескова,
«небесстрастно и интересно». Снисходительно, непререкае-
мым тоном всепроницающего человека «вещал» Ф. М. До-
131
стоевский. Он находился в зените славы, его почитали,
ему поклонялись. Но всегда находились охотники возра-
жать, и среди них, вероятно, Лесков. Для него идеи
Достоевского о путях перековки человеческого характера
на основе «религии страха», православной веры казались
неосновательными. Клубок несогласий нарастал, когда
разговор захватывал других собеседников, когда речь пе-
реходила на вечно «больные» темы — будущего России,
народа.
Так было и в одну из оставшихся в памяти Лескова
встреч на Гагаринской набережной. На этот раз беседа
завязалась острая: говорили о европейской и русской
жизни, сравнивали порядки, верования, характеры.
— Решительно не понимаю,— с искренним недоволь-
ством заявила М. И. Кушелева,— чем русский человек
лучше всякого другого и почему для него все нужно
иное?
Достоевский, нарочито угрюмо сидевший в стороне,
вдруг поднял голову и произнес:
— Если не знаете, то подите к вашему куфельному
(кухонному.— Л. Ч.) мужику, и он вас научит.
Отличавшийся недостатком собственных мнений
Б. М. Маркевич услужливо подхватил:
— Да, вот прекрасно... ступайте к куфельному му-
жику.
— Чему же он меня научит?
— Он вас научит всему! — пояснил Достоевский.
— Чему? Чему это всему? — добивалась дама.
— Жить и умереть, — молвил Достоевский и более
пе стал отвечать на раздраженные вопросы Куше-
левой.
— Кухонный мужик — это, конечно, ново и любопыт-
но,—вступилась за собеседницу другая дама,— но, к со-
жалению, действительно очень трудно себе представить:
432
чему кухонный мужик будет учить образованного че-
ловека?
— Хотите узнать? — утомленно произнес Достоев-
ский.
— Очень хочу.
— Так идите к нему сейчас, и вы узнаете, чему он
вас научит!
Достоевский указывал глазами на дверь, через кото-
рую предположительно можно было, минуя внутренние
комнаты, достичь кухни. Собеседница поблагодарила его
и добавила:
— Вы сами пойдите туда и на первый раз поучитесь
вежливости.
Писатель обиделся, замолчал и скоро удалился, а его
слова вызвали самые шумные разговоры: «Образованные
люди должны идти учиться к кухонному мужику!.. Он
всех умнее!.. Он всему научит!.. Что за вздор! Чему же
всему он научит?» И потом, по свидетельству Лескова,
в свете много и долго перетолковывали загадочные слова
Достоевского.
Более чем через десять лет свяжет Лесков этот
с!ранный разговор у графини С. А. Толстой вокруг «ку-
фельного мужика» с нравственно-этическими поисками
другого великого художника слова — Л. Н. Толстого —
и с горячей убежденностью, опираясь на толстовскую по-
весть «Смерть Ивана Ильича», будет утверждать: да,
русскому образованному человеку, дворянскому обществу
есть чему поучиться у простого, неграмотного мужика —
поучиться его высокой нравственности, его человечности,
которая так отличает русский народ. «Мужик научает
жить, памятуя смерть», учит, «что человеку следует
соблюсти в себе, стоя па всех ступенях развития».
Так напишет он в статье «О „куфельном" мужике
и проч.».
133
Встречи в петербургских салонах, равно как и другие
знакомства с различными интересными людьми, давали
Лескову пищу для творческого ума, позволяли живо,
остро откликаться на «злобу дня». В литературу, таким
образом, попадали живые, часто списанные с натуры дей-
ствующие лица. Естественно, это вызывало в некоторых
кругах открытый или плохо замаскированный протест
против лесковской манеры творить, против его «разобла-
чений», что, в свою очередь, осложняло и без того не-
легкую жизнь писателя.
«Лесков,— замечал А. М. Горький,— сумел не понра-
виться всем... Вышло так, что писатель, открывший пра-
ведника в каждом сословии, во всех группах,— никому
не понравился и остался в стороне, в подозрении; консер-
ваторы, либералы, радикалы — все единодушно признали
сто „политически неблагонадежным**».
Постоянные литературные неурядицы усугублялись
в это время семейным разладом. Скупо намекал на них
писатель своим адресатам в связи с полосой неудач и тя-
желых переживаний: «„Враги человеку домашние его**,
и они не столь в этом виноваты: что им за дело до моих
убеждений, до несчастных стечений обстоятельств и проч,
и проч. И они „друзья минутного, поклонники успеха**,
а от всего этого... хоть в воду!»
Видимо, единомыслия, ладного настроя чувств и жела-
гий теперь уже не было у «домашнего очага». Лето
1876 года Лесков с сыном Андреем провели в одиночестве
в селе Пикирукки, под Выборгом, а Екатерина Степановна
снимала дачу в Лесном. Следующие осень и зима не
} несли в семейные отношения мира и тепла, росла разра -
жающая неприязнь. И, вероятно, уже все было ретйейО,
когда весной 1877 года Екатерина Степановна надолго
уехала в Киев, а Лесков, оставшийся на все лето в Петер-
бурге, временно поселился хотя и в том же доме, но
134
в квартире первого этажа. С возвращением хозяйки в го-
род и это пристанище было покинуто: Екатерина Степа-
новна заняла подобранную для нее Лесковым квартиру
28 во дворе дома 3 по Захарьевской улице, а сам он с сы-
ном Андреем начал новое, «холостое» житье в доме купца
Семенова на углу Коломенской улицы и Кузнечного пе-
реулка (ныне Кузнечный, 15).
«Мы расстались без всякой ссоры... очень тихо. Эта
редко случается, но я даже не знаю, лучше ли это или
хуже, чем расстаться поссорясь. По-моему, это еще тяже-
лее: это не больше как жертва для людских глаз, а для
себя все та же, та же горечь и та же тоска...» Такие слова
вложил Лесков в уста художника Игнатия в рассказе
«Явление духа», над которым он начал работать сразу
после разрыва с Екатериной Степановной Бубновой.
В них — немалая доля и собственных переживаний пи-
сателя.
Еще не один год он будет поддерживать дружеские
отношения с Екатериной Степановной и будет постоян-
ным гостем в квартире на Захарьевской, 3, и в ее киев-
ском доме. Но былого не вернуть. Пути разошлись на-
всегда.
Примерно через месяц после переезда на Коломен-
скую Лесков снял новую квартиру — на Невском, 61 (дом
во дворе, ныне Невский, 63). Неудобное, неуютное жи-
лище: три комнаты (одна из них проходная, с окном
в подворотню) да кухня. Ни солнца, ни зелени, ни воз-
духа..
Служанка Дуняша и Андрей вели несложное хозяй-
ство. Приемов и угощений не было. Домашняя жизнь
писателя сводилась теперь только к работе в тесно застав-
ленном книжными шкафами кабинете да к воспитани:э
сына. Вечерами, когда были выполнены все дела, сын
и отец погружались в мир книг. Шекспир и Лермонтов,
135
Шиллер и А. К. Толстой, Пушкин и Никитин в прекрас-
ной декламации Лескова раскрывались во всей красоте,
силе, своеобразии их талантов...
1 ноября 1877 года Лескова назначили чиновником
особых поручений при министре государственных иму-
ществ П. А. Валуеве (похлопотал опять-таки С. Е. Ку-
шелев). Значительно улучшилось материальное положе-
ние писателя, создались более благоприятные условия,
чтобы отказаться от неблагодарной газетной поденщины,
от поисков случайных работодателей. Зрели новые лите-
ратурные замыслы.
„ГДЕ ИСТИНА?"
В середине 70-х годов, в период разрыва с Н. М. Кат-
ковым и мучительной отрешенности от большой русской
журналистики, начался пересмотр Лесковым многих убе-
ждений, связанных с его прежними взглядами на госу-
дарство, церковь, дворянское сословие. А в связи с этим
усиливалось критическое отношение писателя к офици-
альной жизни России.
Обветшавшие путы старых представлений рвались
с болью, иногда нерешительно, медленно. Мучительным
был сдвиг, но его уже нельзя было остановить.
Еще вчера верилось, что жизнь задавленного рабством
и нищетой народа круто повернет в лучшую сторону
благодаря реформам царя-«освободителя». А ныне Лесков
открыто говорит, что реформа ничего не изменила: рос-
кошь «бархатников», то есть дворянства и буржуазии,
растет по-прежнему, но и по-прежнему увеличивается
и нищета «пахотников», а «свободный» мужик так же
мрет с голоду или подставляет свою спину под розги, как
и бывший крепостной раб.
137
Еще недавно верилось, что в духовной жизни нации
благую роль должна сыграть и православная церковь,
вырванная из плена косности и других пороков. Ныне
Лесков, по его словам, «разладил с церковностью».
В 1878 году в петербургской газете «Новости» он начал
публиковать цикл новелл «Мелочи архиерейской жизни».
Вслед за тем появились его очерки «Русское тайнобра-
чие», «Архиерейские объезды», «Епархиальный суд» и
другие. Иное освещение, иные краски использует теперь
художник для изображения быта русского духовенства,
нежели это было в «Соборянах». Едкая сатира затушевана
у Лескова легким, на первый взгляд, юмором, смягчена
формой забавного житейского анекдота, безобидной шут-
ки. Но, показывая истинные дела и помыслы «пастырей
духовных», кай называли в то время служителей культа,
автор срывает завесу «святости», которую так тщательно
соткали сами же церковники.
Лесков рисует целую галерею корыстолюбивых, алч-
ных, тщеславных владык (архиереев) и их подчинен-
ных — церковников более низкого сана. Это бюрократы
и ханжи, взяточники и вымогатели, носители самых не-
вероятных предрассудков и пороков.
«Мелочи архиерейской жизни» вызвали яростную
злобу церковников. А спустя несколько лет, запрещая
том сочинений Лескова с «Мелочами» и другими анти-
церковными очерками, чиновники духовного и граждан-
ского цензурных комитетов дадут им следующую оценку:
«В этой книге, во-первых, представляется односторонний
старательный подбор былей и небылиц, клонящихся
к опозорению русского духовного сословия вообще и
иерархии в особенности, во-вторых, излагается ложный
противохристианский образ мыслей о церковном управле-
нии, о брачной жизни и о разводе, и, в -третьих, в конце
первой части содержится дикий мистико-революционный
138
бред». «Для колеблющихся в делах веры... книга может
оказаться крайне вредною». Признанные неблагонадеж-
ным сочинением, «Мелочи архиерейской жизни» числи-
лись до 1905 года в списке книг, запрещенных к обраще-
нию в публичных библиотеках и общественных чи-
тальнях.
Пристально всматривался писатель в характерные
приметы общественной и политической жизни страны.
Его возмущение вызывали распоряжения правительства,
имевшие целью задушить всякую неблагонадежную
мысль, предупредить всякий протест. «Не могу, реши-
тельно не могу слышать об этом издевательстве над
нравами разума и дарований и об этом тиранстве тупой
и глупой реакции во имя будто бы спасения чего-то»,—
писал он по поводу циркуляра министра просвещения
Д. А. Толстого, в котором предписывалось следить за
социальной пропагандой в гимназиях и давалось право
директорам исключать из учебных заведений юношей,
заподозренных в «преступных увлечениях».
В конце 1877 — начале 1878 года в Петербурге, в осо-
бом присутствии правительствующего Сената, состоялся
суд над участниками «хождения в народ» («процесс
193-х»). Революционеры-народники, главным образом чле-
ны пропагандистских кружков, держали себя с достоин-
ством и мужеством убежденных врагов монархии. Речь
подсудимого И. Н. Мышкина, который не только раскрыл
революционную программу народников, но и заклеймил
позором царский суд как орудие произвола самодержа-
вия, взволновала передовую интеллигенцию столицы.
В момент окончания политического процесса Лесков
работал над статьей о романе И. С. Тургенева «Новь» —
романе, посвященном революционной молодежи, ее «хож-
дению в народ», ее духовным исканиям и разочарова-
ниям. Приветствуя роман Тургенева, Лесков в своей
139
статье подчеркивал заслугу писателя-реалиста, который
сумел правдиво подойти к изображению борьбы русской
молодежи. Опираясь па тургеневские образы, Лесков рас-
сматривал борьбу этой молодежи как явление закономер-
ное, как естественный и оправданный процесс поисков
пути к справедливости. Он видел в этой молодежи «много
благородного жара и идеальности». Наоборот, безогово-
рочное осуждение вызывало у него верноподданническое
чиновно-дворянское общество — те охранители, которые
только что вершили суд и отправляли на каторгу юно-
шей и девушек, дерзнувших бороться за свои убеждения.
Таких охранителей, писал Лесков в статье, «найдем у то-
го же Тургенева в его последнем романе: это или денеж-
ные глупцы, или проходимцы, которые, добившись гене-
ральства по военной службе, „хрипят", а по штатской —
„гундосят"». Это — люди, «с которыми никому ни до чего
не договориться... неисправимые, безнадежные и пагуб-
ные» люди.
В разоблачении реакционных правящих кругов Рос-
сии заключался, по мысли писателя, пафос произведения
И. С. Тургенева. Правда, это не значило, что Лесков
как-то разделял убеждения народнической молодежи. Он
по-прежпему был уверен: нужен иной путь к достиже-
нию социального равенства и духовного возрождения об-
щества. Однако теперь его симпатии были на стороне бо-
рющихся против деспотизма. Их самоотверженность, их
высокие помыслы о народном освобождении вызывали
у писателя сочувствие.
Весной 1879 года в квартире 44 в доме Мурузи
(ныне Литейный, 24), где жил Лесков, нередко царило,
тревожное напряжение. Приходили возбужденные сту-
денты, товарищи Николая Бубнова (одного из сыновей
Екатерины Стейановны), громко и горячо спорили, а по-
сле их ухода Лесков еще долго взволнованно шагал по
140
комнате. Неспокойный год. 13 марта революционер-народ-
ник Л. Р. Мирский совершил покушение па шефа жан-
дармов А. Р. Дрептельна, 2 апреля па Дворцовой пло-
щади народник А. К. Соловьев разрядил свой револьвер
в Александра II. Убит начальник III отделения генерал
Мезенцев... Власти применяли самые крутые меры. По-
явился царский указ о передаче политических дел в веде-
ние военно-полевых судов: новые смертные приговоры,
новые виселицы.
«Простите, что вчера я не пришел,— писал Лесков
в эти дпи одной из знакомых.— Невозможно было: много
горя, много опасности у людей, и надо быть с теми, кого
можно еще успокоить и удержать — сберечь кормильца
„старой бабке“».
Что же впереди? Каково будущее России? В траги-
ческой запутанности жизни, в неимоверных противоре-
чиях, в ужасающей бессмыслице фактов и явлений труд-
ными были поиски положительных истоков, обнадежива-
ющих решений.
Еще более остро воспринял писатель события 1 мар-
та 1881 года. В тот памятный день, когда народовольцы
совершили давно подготовлявшееся покушение на Алек-
сандра II, Лесков оказался на месте происшествия спустя
полчаса после взрыва бомб. Он только что вышел с сы-
ном на прогулку и был недалеко от Литейного проспек-
та, когда в воздухе дважды странно ухнуло. Через не-
сколько минут эти странные звуки объяснились.
— Изволили слышать? Царя, говорят, убили! — с та-
кими словами обратился к Лескову шедший навстречу
знакомый швейцар. — На Екатерининском канале, у Мар-
сова поля...
На первом же попавшемся извозчике отец и сын Лес-
ковы быстро домчались до Театрального моста через
Мойку и, преодолев оцепление, оказались на месте поку-
141
шепия. «За оцеплением было довольно свободно,—вспо-
минал сын писателя. — Убитых и раненых людей и ло-
шадей уже не было. Глазам нашим предстало грязнова-
тое месиво: подтаявший, затоптанный, местами зловеще
розоватый снег, обломки и мелкая щепа от разбитой каре-
ты, клочья военной и „вольной" одежды, обуви, осколки
стекла, обнаженная и разрытая булыжная мостовая, гу-
стые кровавые пятна на пей... Немногочисленная публи-
ка расхаживала на полной свободе... Наглядевшись на
все и много наслушавшись, мы выбрались назад к Мой-
ке и поехали на Дворцовую площадь. Она была залита
народом. Говорили, что царь жив и, может быть, еще и
поправится. Кто верил, кто качал головой.
Ближе к четвертому часу большой желтый импера-
торский штандарт стал медленно сползать с флагштока,
стоявшего на фронтоне дворца, против „Александрий-
ского столпа". Все стало ясно».
В этот вечер, собравшись за обеденным столом на
квартире у Екатерины Степановны Бубновой, вся семья
обсуждала случившееся. Молодежь горячилась в догад-
ка< — что будет дальше, а взволнованный всем увиденным
и услышанным за день Лесков высказал свое отношение
к героическому вызову самодержавию со стороны народо-
вольцев и свои тревожные опасения относительно усиле-
ния политической реакции:
— Огромной важности событие... Сколько будет жертв,
сколько самоотверженного мученичества! Но верна ли
сама тактика? Устрашает ли, вразумляет ли кого-нибудь
террор? Не порождает ли он ожесточение, не вызывает ли
усиления реакции, репрессий, мести, по которым распла-
чивается вся страна? Едва ли уцелеет Лорис.. (Лорис-
Меликов— министр внутренних дел.—-Л. Ч.) Вернее, все
пойдет вспять... Приближенные к необразованному
царю — люди невежественные. А тут еще наставник
142
и учитель, ученейший, умный и злопастроенный Победо-
носцев!.. Это опасный, закостенелый враг всему живому,
передовому. Для в науках пе зашедшегося человека, как
новый царь,— это кладезь государственной мудрости, ора-
кул... Вот где огромная опасность!..
Слова Лескова оказались пророческими: именно такие
ярые враги всего передового, как К. П. Победоносцев,
М. Н. Катков, Д. А. Толстой — убежденные сторонники
«крутых мер», стали вдохновителями реакционной поли-
тики Александра III, его опорой в укреплении самодер-
жавия. И первую скрипку действительно играл Победо-
носцев. Еще непогребенным лежал в Петропавловском
соборе прах царя-«освободителя», еще в нерешительности
находились правящие круги, а Победоносцев писал своему
воспитаннику — новому императору: «Час страшный, и
время не терпит. Или теперь спасать Россию и себя, или
никогда! Если будут вам петь прежние песни сирены
о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либераль-
ном направлении, надобно уступать так называемому
общественному мнению,— о, ради бога, не верьте... не
слушайте. Это будет гибель России и ваша... Злое семя
можно вырвать только борьбой с ними на живот и на
смерть, железом и кровью».
Железом и кровью... Так начиналась мрачная полоса
победоносцевского правления: по .своему влиянию на царя
обер-прокурор Синода не имел себе равных.
С наступлением общественной и политической реакции
80-х годов неуклонно крепло отрицательное отношение
Лескова к господствовавшим порядкам. Рвались мно-
гие связи, скреплявшие его с миром официальной идео-
логии, с чиновно-бюрократическим и светским Петербур-
гом.
Несмотря на явное бесчинство реакционных сил, пи-
сатель смело шел «против течений»: в своих антицерков-
143
пых произведениях <»п объективно подрывал опору само-
державия — официальную, церковь; в публицистических
статьях, рассказах и повестях выступал против господст-
вующей верноподданнической идеологии.
Всемогущие верхи признали литературную деятель-
ность Лескова несовместимой с его государственной слу-
жбой. И в феврале 1883 года произошла ставшая широко
известной история отставки писателя от должности члена
ученого комитета министерства народного просвещения
(от министерства государственных имуществ он был от-
числен согласно прошению в декабре 1880 года).
Непосредственным поводом для конфликта явился
очерк Лескова «Поповская чехарда и приходская при-
хоть», опубликованный в журнале «Исторический вест-
ник» в феврале 1883 года. В нем автор предал гласности
некоторые следственные документы из архива Синода,
процитировав или пересказав наиболее яркие места. Как
и в «Мелочах архиерейской жизни», сатирическому разо-
блачению подвергались быт и нравственность духовен-
ства.
Видимо, немедленных репрессий потребовал Победо-
носцев, имевший возможность не раз убедиться в опасном
направлении антицерковных произведений Лескова.
Его услужливо поддержал бывший знакомый Лескова
Т. И. Филиппов, известный в светских и литературных
кругах Петербурга как знаток русской старины (фольк-
лора, музыки, живописи), ханжески рекламировавший
свою приверженность православию. Новый министр про-
свещения И. Д. Деляпов беспрекословно подчинился тре-
бованию Победоносцева, зная, что попасть в опалу к обер-
прокурору Синода — это то же самое, что попасть в не-
милость к самому императору.
8 февраля И. Д. Деляпов встретился со своим беспо-
койным подчиненным с глазу па глаз, совсем не
144
предполагая, что его «щекотливый разговор» с этим
своеобычным человеком станет достоянием истории. Деля-
нов испытывал неловкость перед Лесковым, столько лет
безупречно выполнявшим все поручения. Но что поде-
лаешь? Надо лишь использовать самую благовидную
форму для увольнения:
— Вы извините, Николай Семенович, но ваша лите-
ратурная деятельность приняла в последнее время такое
направление, которое противоречит занимаемой вами
должности в нашем министерстве... Понимаете, сам я ни-
чего бы не имел против, но давление со вне обязывает
меня к решительным шагам...
— Что же вы считаете несовместимым с моей госу-
дарственной службой?
— Вот ваши «Мелочи архиерейской жизни» вызвали
явное неудовольствие Синода. Известно, что при вашем
прямом соучастии появилась явно тенденциозная статья
Терновского о митрополите Филарете... Наконец, эта
«Чехарда». История русской церкви изобилует и прекрас-
ными примерами, а у вас же — кругом одни непригляд-
ные стороны...
— Но мое отношение к церковной истории, кажется,
не имеет прямого отношения к деятельности вверенного
вам министерства. Все эти суждения я слышу от мини-
стра или от частного человека?
— И как от министра, и как от частного человека.
— По-моему, до министра это не касается, а моим
знакомым я не мешаю иметь любое мнение и за собою
удерживаю то же...
В накалившейся обстановке неприятного разговора
Деляпов пытался занять примиряющие позиции. Но без-
успешно. Вряд ли дорожил Лесков уже опостылевшим
ему комитетом. Однако его до глубины души возмутил акт
завуалированной расправы, «каторжные махинации реак-
145
гни», посягавшей на достоинство и убеждения. И он
ж: шел форму своеобразного протеста.
— Прошение об отставке пе подам,— решительно зая-
вил он Д. И. Делянову.
— Это, конечно, ставит меня в затруднительное поло-
жение, Николай Семенович. Может, в увольнительном
приказе все-таки разрешите упомянуть о прошении...
— Нет, ни в коем случае. Этого позволить я не могу
и буду жаловаться, если напишете так.
— Но зачем же это нужно, Николай Семенович, не-
пременно без прошения?
— Нужно! — властно завершил разговор писатель.—
Хотя бы для некрологов: моего и вашего!..
«Я просто поступил по неодолимому чувству гадли-
вости, которая мучила мою душу во время его подлого
и пошлого разговора,—и теперь не сожалею ни мало,—
писал Лесков через несколько дней после объяснения
с Деляновым.—...Я хотел вынудить их не скрываться
и достиг этого».
1 марта 1883 года в № 29 «Церковно-общественного
вестника», в разделе «Внутренние известия», появилось
официальное сообщение: «...отчислен от министерства на-
родного просвещения коллежский секретарь Лесков (из-
вестный наш писатель) с 9-го февраля». А вслед за этим
8 марта «Новости и биржевая газета» дала бесподпис-
вую заметочку:
«В газетах явилось известие, произведшее некоторую
сенсацию, о том, что известный писатель Н. С. Лесков,
служивший в ученом комитете министерства народного
просвещения, «отчислен без прошения от службы». Кто
еиает нашу канцелярскую терминологию и знает также
г. Лескова, того не могла не удивить эта решительность
Формы помянутого увольнения от службы. Как припом-
ним, лет десять тому назад Болеслав Маркевич тоже был
146
уволен; но тогда были на то и достаточно веские поводы
(Б. М. Маркевич был уволен со службы за получение
крупной взятки.— Л. ¥.). Что же касается увольнения
Лескова, то оно просто является каким-то вопросом и со
многих возбуждает недоумение».
В тот же день писатель сочинил ответ па эту заметку,
который был опубликован в форме «Письма в редакцию»
в газете «Новости» 10 марта 1883 года. «Малозначитель-
ное событие — оставление мною службы в ученом коми-
тете министерства народного просвещения,— писал Лес-
ков,— неожиданно для меня сделалось предметом разно-
образных толков, которые частик» проникли в печать
и, как у пас сказано,—„возбуждают недоумение", которое
я имею побуждение разъяснить.
Я отчислен от министерства „без прошения" по при-
чинам, лежащим совершенно вне моей служебной дея-
тельности, которая в течение десяти лет признавалась
полезною и никогда не привлекала мне никакого упрека
и ни одного замечания при трех министрах: графе
д. А. Толстом, А. А. Сабурове и бароне Николаи. Для
оставления службы мне не вменено никакой вины, а ука-
зана только „несовместимость" моих литературных заня-
тий с службою.
Ничего более.
В том, что я отчислен не по прошению, а „без проше-
ния", тоже нет ничего для меня порочащего или обидного.
Мне была предоставлена полная возможность отчислиться
по той форме, которая обыкновенно признается удобней-
шею, но я сам предпочел ту, которая, на мой взгляд,
более верна истинному ходу дела.
Этим, я надеюсь, могут быть разъяснены все „недоу-
мения" моих ближних и дальних друзей и недругов».
«Огонь упущен —не поймаешь». То, чего боялся Де-
лянов и вышестоящие, совершилось: дело приобрело
147
широкую огласку, общественные симпатии оказались на
стороне Жертвы административного произвола. Письмо
Лескова в редакцию «Новостей» перепечатала газета
«Повое время», а затем «Газета А. Гатцука»; отклики
на отставку писателя появились в «Церковно-обществен-
ном вестнике», в «Вестнике Европы» и других изданиях.
С выражением сочувствия приезжали к Лескову его
друзья и знакомые. В эти дни его посетил председатель
Петербургской судебной палаты известный прогрессив-
ный деятель А. Ф. Кони. А. И. Майков прислал письмо
со словами поддержки и участия, а заодно рассказал, как
многие даже незнакомые лично писателю люди возму-
щены самоуправством Победоносцевых и деляновых. «Со-
чувствие умных людей со мною,— писал Лесков Тернов-
скому. — ...Думаю, что я, значит, поступил, как надо».
Подчинять свою литературную деятельность интересам
тех, кто «шарахнулся на попятный двор», унижать свое
человеческое достоинство перед сановниками, поступаться
своими убеждениями? Такого вопроса перед Лесковым
не было. Он с честью вышел из конфликта с верными
слугами самодержавия.
На том и кончилась «государева служба» коллежского
секретаря Н. С. Лескова. Разве только незначительный
эпизод связывал его еще с делами чиновно-бюрократиче-
ского Петербурга. Перед отставкой писатель был назначен
членом особой комиссии по рассмотрению сочинений,
представленных на соискание премий имени Петра Вели-
кого. По просьбе А. Н. Майкова, председателя комиссии,
Лесков выполнял данное ему поручение уже после уволь-
нения. За участие в работе комиссии ее членам выдава-
лась специальная золотая медаль. Лесков письмам
попросил «прямо из министерства отослать ее в Орлов-
скую гимназию на помощь беднейшему ученику, отправ-
ляющемуся в университет».
148
...Теперь — только служение литературе. Однако слу-
жить ей становилось еще более нелегко. В это «сумереч-
ное», как называли современники, время, в пору
жестокого гонения на всякую свежую мысль, в пору
трусливого отступления либеральной интеллигенции пе-
ред оголтелой реакцией, мерк любой творческий порыв.
Где набраться сил? В чем найти опору?
«Скучно, тяжко и вокруг столь подло и столь глупо,
что не знаешь, где и дух перевести...» — жаловался Лес-
ков одному из своих адресатов в конце 1883 года. А в сле-
дующем письме продолжал: «Вы пишете, что не надо
падать духом, а надо бодриться. Слова нет, что это так,
по ведь всякие силы знают усталость. Столько лет работы
и уныния чего-нибудь да стоили душе и телу. Родипу-то
ведь любил, желал ее видеть ближе к добру, к свету по-
знания и к правде, а вместо того — либо поганое нигили-
стпичапие, либо пошлое пяченье назад, „домой**, т. е.
в допетровскую дурость и кривду. Как с этим „бод-
риться**? ...Все истинно честное и благородное сникло,—
оно вредно и отстраняется,— люди, достойные одного
презрения, идут в гору».
Вопросы «как идти дальше?», «как жить?» неотступно
волновали в это время каждого думающего человека
в России — от великого мыслителя Л. Н. Толстого до без-
вестного студента.
Они невольно волновали всякого более или менее зна-
чительного писателя, художника.
Ответы искались на разных путях.
Лесков в своих исканиях не отрекался от прошлого
прежнее убеждение в том, что жизнь можно изменить
путем нравственного перевоспитания людей, крепло.
Крепло и под влиянием неудач революционного народни-
ческого движения, и в результате пристального изучения
писателем «умственных» исканий народа. Он отмечал
149
стремление некоторых слоев простого люда «жить по за
I с там евангельским», да и сам считал, что можно достичь
социальной и духовной гармонии человечества при по-
мощи морального усовершенствования. И все же он не
в силах был разрешить многие, как он говорил, «прокля-
тые вопросы». Его протестующее чувство не хотело ми-
риться с окружающим злом, и Лесков выдвигал идеал
человеколюбия как главный маяк для всех, кто еще не
потерял «душу живу» в мире угнетения, бесправия, чудо-
вищной нищеты народной.
На этих путях Лесков был не одинок. В начале
80-х годов (с момента появления списков толстовской
«Исповеди» в 1882 году) вдруг выявился для читающей
России тот поворот, который круто и резко совершился
в сознании Л. Н. Толстого. Великий художник и мысли-
тель в решении тех же вопросов тоже обращался к рели-
гиозно-этическим воззрениям трудового крестьянства,
к христианской философии. Толстой пришел тогда к вы-
году: «Одно очевидное проявление божества — это законы
добра... Если по законам добра,— рассуждал он,— будут
жить все люди, отказавшись от богатства, роскоши, праз-
дности и власти, то изменится весь мир, наступит „цар-
ство божие4* на земле».
Вдохновленный этими поисками Толстого, Лесков
в конце 80-х годов открыто говорил о том, что «он совпал
с Толстым», что его собственные поиски смысла жизни
и способов достижения справедливости на земле привели
его к тем же выводам, к которым пришел и этот бесстраш-
ный, оригинальный мыслитель.
Правда, восхищение Толстым всегда уживалось у Лес-
кова с критическим отношением ко многим положениям
яснополянского вероучителя и особенно к практической
деятельности толстовцев. Тем не менее, как и Толстой, он
не в силах был осознать наивность своих «рецептов» ис-
150
целения классового общества, не в силах был понять,
«какие общественные силы способны принести избавление
от неисчислимых, особенно острых бедствий, свойственных
эпохе ,,ломки“» (В. И. Ленин).
На грани 70—80-х годов выкристаллизовалась в созна-
нии Лескова-художника цель; «Ободрить, воодушевить
Русь, измученную рабством» (А. М. Горький), то есть
показать читателю образцы нравственной красоты — ге-
роев несгибаемых, энергичных, самоотверженных, челове-
колюбие которых не знает границ и меры. Так началась
его летопись человечности — создание галереи положи-
тельных героев 80-х годов, которых писатель называл
праведниками.
По понятиям церковно-религиозным, праведник — это
человек безгрешный, своими молитвами, постом и покая-
ниями «очистивший» душу и уготовивший себя к лучшей
жизни в потустороннем мире. Для Лескова в этом поня-
тии не важен был его мистический смысл. Он видел
в праведности способность обыкновенного человека воз-
выситься своей нравственностью и делами над заурядной
моралью той или иной среды. Жить праведно — это
значит, по словам Лескова, жить «не солгав, не обманув,
не слукавив, не огорчив ближнего и пе осудив пристраст-
ного врага», это значит служить добру и справедливости,
изо дня в день, вопреки препятствиям и искушениям,
поступать согласно своим высоким нравственным прин-
ципам. Поэтому праведником в таком понимании быть
труднее, чем героем: «героя создает случай, праведника —
ежедневная доблесть». Но именно такая доблесть — выс-
шее качество героизма — способна, по мысли писателя,
увлечь и перевоспитать людей. Отсюда вытекала и задача
художника: показать, «что может сделать для ближнего
самый маленький человек, когда он серьезно захочет
помочь ему».
151
20 сентября 1879 года в газете «Еженедельное новое
т ремя» было опубликовано начало рассказа Лескова «Од-
нодум» с многозначительным предисловием. В нсм-то,
в этом предисловии, автор и заявил о своем поиске поло-
жительных начал русской жизни: «Если без трех правед-
ных, по народному верованию, не стоит ни один город, то
как же устоять целой земле с одной дрянью?.. Мне эго
было и ужасно и несносно, и пошел я искать праведных,
пошел с обетом не успокоиться, доколе не найду хотя то
небольшое число трех праведных, без которых „несть
граду стояния44».
Первый из таких «найденных» писателем героев
и показан в «Однодуме». Это Александр Афанасьевич
Рыжов. Богатырски силен, нравственно крепок и бесстра-
шен этот рано осиротевший, выросший в нищете человек.
В четырнадцать лет «он смелою рукою взял почтовую
сумку, взвалил ее на плечи и стал таскать из Солигалича
в Чухлому и обратно». В зной и в стужу шагал он по
родным просторам и думал о жизни, о людях. И вышел
из него «замечательный чудак», «однодум», философ-
самоучка, который решил бороться за справедливость.
С этой целью он занял пост квартального в уездном го-
родишке...
Весь рассказ о солигаличском квартальном Рыжове,
его мужественном сопротивлении самодурству, взяточни-
честву, ханжеству власть имущих — это апофеоз дерзно-
венной доблести рыцаря справедливости.
Богатырством, мужеством, самоотречением сродни Од-
нодуму и орловский мещанин Голован из повести «Не-
смертельный Голован». Он бестрепетно идет навстречу
трудностям ради спасения и утешения людей. Его не
страшит на этом пути даже угроза смерти. Во время чумы
он ходит по лачугам бедноты, «чтобы промочить из скля-
ницы засохшие уста умирающих или поставить мелом
152
крест на двери, если драма жизни здесь уже кончилась».
В слободах, населенных неграмотным людом, он и за «ко-
ровьего врача, и за людского лекаря, и за инженера, и за
звездочета, и за аптекаря...» Народная молва нарекает
его «песмертельпым», то есть бессмертным, приписывая
именно ему избавление страны от чумной эпидемии.
Дело в том, что Голован, заметив па своей ноге чумной
нарыв, вырезал случившейся рядом косой мышцу больной
ноги и бросил в реку Орлик. О естественных причинах
этого поступка темным людям не догадаться, а молва
объявилась: «...он таким образом, изболясь за людей, бро-
сил язве шмат своего тела на тот конец, чтобы он прошел
жертвицей по всем русским рекам из малого Орлика
в Оку, из Оки в Волгу, по всей Руси великой до широкого
Каспия...»
В представлении народа Голован — добрый волшеб-
ник, «кудесник», в представлении писателя — это фигура
легендарная, воплощающая в себе и одаренность, и высо-
кую нравственность народных масс, и мощь, героизм их.
В «горестные минуты общего бедствия,— пишет Лесков,—
среда народная выдвигает из себя героев великодушия,
людей бесстрашных и самоотверженных. В обыкновенное
время они не видны и часто ничем не выделяются из
массы, но наскочит па людей „пупырушек“, и народ вы-
деляет из себя избранника, и тот творит чудеса, которые
делают его лицом мифическим, баснословным, „несмер-
тельным". Голован был из таких...»
Писатель находил героев не только в «низах» обще-
ства, но и в других социальных слоях. Рядом с мужиком
Голованом или безродным крепостным Панькой (рассказ
«Дурачок») вставали праведники иных сословий: дворяне,
чиновники, военные.
Жизнь этих героев или их отдельные поступки — при-
мер самоотверженной, деятельной любви к людям, свое
153
образной борьбы за «гражданские добродетели», за то,
чтоб «внести посильную долю правды и света» в окружа-
ющую их действительность.
Тех же героев отыскивал Лесков и в сюжетах древне-
русского «Пролога» («Пролог» — составленный в XII—
XIII веках сборник кратких житий святых, поучений
и назидательных новелл, расположенных по календарю),
на основе которых он создал целую серию легенд: «Ско-
морох Памфалон», «Совестный Данила», «Лев старца
Герасима», «Аскалонский злодей» и другие.
Привлекало его в древних сказаниях то, что «харак-
теры лиц, о коих сложены те житийные повести, являют...
духовную красоту нашего народа... Искусство же,— под-
черкивал Лесков,— должно и обязано сберечь сколь воз
можно все черты народной красоты».
Как и другие праведники Лескова, герои его легенд
прекрасны своим действенным человеколюбием. Вот ско-
морох Памфалон, обитавший в самом гнездилище греха
и цороков — городе Дамаске. Всю жизнь, до седых волог,
он занимался «грешным делом»: кривлялся па площадях,
потешал богатых людей в их безобразных оргиях. Ни
о собственном благополучии, ни о благочестии ему поду-
мать было некогда, да и мешало доброе сердце. Но именно
скоморох Памфалон оказался настоящим праведником,
а не тот отшельник, что ушел от мирской суеты и три-
дцать лет «спасал» свою душу в молитвах.
Таковы же «совестный Данила», язычница Аза, став-
шая «блудницей» ради спасения гибнущих. Святые? Но —
грешные «святые»! Их бог — это человек. Их религия —
любовь. Любовь суровая в своей непреклонной требова-
тельности: иди служить людям. И сам автор был уверен
в бессмертии такого этического закона: он может принять
ту или иную форму в сознании людей, проявиться в самых
несхожих делах, но он будет вечно жив, как неиссякаемый
154
родник самой народной жизни. В изумительной по ярко-
сти и лаконизму сказке «Маланья — голова баранья»
Лесков нарисовал образ нищей старухи, вся жизнь кото-
рой состояла в том, чтобы приютить, согреть, накормить
бездомного, убогого, осиротевшего. Эта заведомо простая,
недалекая умом «Маланья» величественна своей безыскус-
ной и неиссякаемой добротой, и именно к ней обращены
полные большого значения властно-бесспорные слова
Смерти: «Ты не моя, нет твоего имени в моем приказе:
любовь не умирает».
Однако поэтизация «праведности» не уводила Лескова
от реалистического воспроизведения сложности, драма-
тизма русской жизни.
Будучи летом 1878 года на даче в Сестрорецке, он
познакомился с Н. Е. Болониным, помощником началь-
ника оружейного завода. В частых встречах с ним ве-
лись беседы об искусстве отечественных мастеров-ору-
жейников, вспоминалась Крымская война, отсталость
военного снаряжения русской армии. Николай Егоро-
вич рассказывал о нехозяйском обращении с огне-
стрельным оружием, когда ради показного эффекта на
парадах и смотрах ружья чистили песком снаружи и
внутри.
Все эти беседы способствовали вызреванию замысла
сказа о Левше, в основу которого была положена красно-
речивая народная прибаутка: «Англичане из стали блоху
сделали, а наши туляки ее подковали да им назад ото-
слали».
«Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе» —
это фантастическая история о том, как, совершив невоз-
можное, тульские оружейники посрамили своим умением
англичан. С доброй иронией и любовной теплотой нарисо-
ван в сказе образ чудесного мастера Левши — талантли-
вого самоучки. Темный, неграмотный человек, он удив-
155
лист своим искусством, изобретательностью ученых ан-
глийских механиков.
Но дело не только в баснословном мастерстве Левши.
Автор ставит своего героя в необычные обстоятельства,
в которых раскрывается высокая нравственность этого
труженика. Оказавшись в Петербурге, в царских палатах,
перед очами всесильного самодержца, бесправный чело-
век держит себя с необычайным достоинством и тактом.
Ему совершенно чужд страх, пресмыкательство, лесть,
лицемерие, без чего, кажется, не могут дышать царские
сановники, придворная челядь.
Еще более превосходит всех Левша своим патриотиз-
мом. В его сердце живет та любовь к родине, о которой
не говорят высоких слов. Она выявляется в его неподкуп-
ности, в преданности интересам родной страны.
В ответ на уговоры англичан остаться у них навсегда
Левша скупо роняет: «Мы к своей родине привержены».
Лесковский талантливый человек оказывается, как
Однодум, Голован и другие герои, звеном в цепи людей,
являющих нравственную красоту народа.
По писатель не идеализирует ни своего героя, ни тех
обстоятельств, в которые он поставлен. Поэтому особенно
важен финал сказа — трагическая кончина даровитого
умельца. (Этот финал и сам Лесков считал «лучшей
частью» своего произведения.) Вернувшись из Англии в
Петербург, Левша попал в руки «всеобирающей полиции».
Его «в квартале свалили на пол», «пестрое платье с
пего сняли, и часы с трепетпром, и деньги обрали, а самого
пристав велел на встречном извозчике бесплатно в боль-
ницу отправить... Везли Левшу так непокрытого, да как
с одного извозчика на другого станут перекладывать,
все роняют, а поднимать станут — ухи рвут, чтоб в па-
мять пришел. Привезли в одну больницу -- не принимают
без тугамента, привезли в другую — и там не принимают,
156
п так в третью, и в четвертую — до самого утра его по
всем отдаленным кривопуткам таскали, так что он весь
избился». Наконец доставили Левшу «в простонародную
Обухвинскую больницу, где неводомого сословия всех
умирать принимают». (Имеется в виду Обуховская
больница, занимавшая ряд зданий от Фонтанки до Заго-
родного проспекта; ныне — набережная Фонтанки, 106.)
Здесь и погибает изумивший всех своим мастерством
Левша, погибает с мыслью о родине.
Искрящаяся смехом, переполненная шутками, веселым
балагурством история Левши вдруг оборачивается своей
горькой, трагической стороной: «...одна у человека жизнь,
и та безделица» (А. М. Горький). Бессмысленно, нелепо
гибнет гениальный самоучка, которым восхищалась вся
Англия и до которого нет никому дела на родине. По ведь,
по признанию автора, там, где стоит: «Левша», надо
читать: «русский народ». Поэтому история искусного тру-
женика глубоко символична. Она свидетельствует не
о единичном факте, а о трагедии существования талант-
ливого, сильного духом народа в самодержавной России.
Дума Лескова о судьбах Родины, парода подспудно
живет и в рассказах «Тупейный художник», «Человек на
часах», «Отборное зерно», «Пугало», как и во многих дру-
гих произведениях 80-х годов. Явным или скрытым дра-
матизмом отличаются все истории «праведников». Гибнут
одаренные крепостные артисты Аркадий и Люба, почти
до смерти засечен солдат Постников, как «задохнувшаяся
в тесноте удивительная сила» показан праведный Рыжов,
кончает самоубийством уверившийся во всеобщности ца-
рящего вокруг неодолимого зла инженер Фермор. А рядом
с этим торжествует безграничное самодурство графов Ка-
менских, ханжество церковных владык, лихоимство город-
ничих и чиновников других рангов, хищения и мошенниче-
ство «бесстыдников», мрачная сила народного невежества...
157
Общая картина русской жизни приобретала в произве-
дениях Лескова резко обличительный характер. Это та
страшная действительность, в которой не место талантам,
уму, патриотической приверженности, возвышенным
устремлениям... Где же концы в этой универсальной «рус-
ской чехарде»? Где истина?..
В одном из названных выше рассказов о праведниках
(«Скоморох Памфалон») Лесков как будто прибли-
жается к этой самой «истине». Рисуя картину обществен-
ной жизни в «то отдаленное время в Византии», автор
метил в те «петербургские обстоятельства», которые он
видел и знал: «В высших лицах царило всеобщее страш-
ное лицемерие... Все злопамятствовали, друг друга нена-
видели, а к низшим, бедным людям не имели сострада-
ния, сами утопали в роскоши и нимало не стыдились того,
что простой народ в это самое время терзался в мучитель-
ных нуждах. Обеднявших брали в кабалу или в рабство,
и нередко случалось, что бедные люди даже умирали с го-
лода у самых дверей пировавших вельмож... Все общество
было исполнено порчей».
Итак, Лесков верно указывал на то зло, на ту «порчу»,
которые тормозили движение к лучшему. Но какими си-
лами, каким способом искоренить это зло и вывести
«порчу», писатель не знал.

В КРУГУ ДРУЗЕЙ
Литературный авторитет Лескова рос и укреплялся.
Более мирным становился тон либеральных критиков ври
оценке его произведений. Положительный отзыв с их сто-
роны вызвали многие лесковские рассказы и повести
конца 70—80-х годов.
Однако признание таланта писателя не привело к су-
щественным переменам в его положении. Конечно, «без-
домному пролетарию», как именовал себя Лесков, теперь
было где приложить свои силы. Но в реакционных изда-
ниях Лесков сам не хотел сотрудничать по принципиаль-
ным соображениям. А редакции легально-народнических
и буржуазно-либеральных журналов относились к нему
настороженно. По-прежнему приходилось печататься
в основном в газетах да в специальных или второстепен-
ных изданиях.
Лишь с 1886 года его активно стала привлекать к со-
трудничеству редакция прогрессивного московского жур-
нала «Русская мысль», во главе которой оказался профес-
сор В. А. Гольцев. В Петербурге же ему были предостав-
лены страницы влиятельной и объемистой газеты «Ново-
159
сти». Редактор «Новостей» О. К. Нотович сумел привлечь
к участию не только опытных журналистов, но и писате-
лей, ученых, критиков. Выгодно отличал эту газету хо-
рошо поставленный отдел фельетонов. Каждый день кто-
либо из именитых фельетонистов выступал со своей те-
мой. По воскресеньям печатался редкий знаток петербург-
ской жизни В. О. Михневич, автор книги «Язвы Петер-
бурга»; по понедельникам помещались фельетоны
И. Ф. Василевского (Буква); по вторникам — фельетоны
профессора В. И. Модестова, пользовавшиеся неизменным
успехом у студенчества столицы; по средам — писателя
II. Д. Боборыкина; по четвергам — известного литератур-
ного и художественного критика В. В. Чуйко. В пятницу
читатель встречался либо с поэтом-шестидесятником
П. И. Вейнбергом, либо с писателем В. И. Немировичем-
Данченко, либо с историком и беллетристом Д. Л. Мор-
довцевым.
О. К. Нотович пригласил в свою газету и Н. С. Лес-
кова, который около десяти лет выступал в «Новостях»
с очерками, статьями, заметками. Как было сказано выше,
здесь в 1878—1880 годах публиковались «Архиерейские
мелочи» и другие лесковские антицерковные произве-
дения.
Редакция газеты помещалась в просторном доме про-
славленного творца Исаакиевского собора и Александров-
ской колонны архитектора Огюста Монферрана (ныне на-
бережная Мойки, 86). Лесков бывал в этом доме часто,
особенно в первые годы сотрудничества с Нотовичем, и
в «редакционной семье» пользовался неизменным уваже-
нием. Возникли у него более пли менее тесные связи
с В. О. Михневичем, П. И. Вейнбергом, В. И. Немирови-
чем-Данченко.
«Новостям» не уступала в своей популярности и га-
зета «Новое время» во главе с издателем-редактором
160
Н. С. Лесков. Литография 1880-х гг.
И. Л. Гончаров. Рис. И. Е. Репина. 1888 г.
Дом 3 по Моховой улице, где жил И. А. Гончаров. Н. С. Лесков
навещал здесь писателя в течение многих лет.

Инженерный замок. Главное инженерное училище, где обучались
герои документальной повести Н. С. Лескова «Инженеры-бессреб-
реники».
Эрмитаж. Н. С. Лесков был частым его посетителем.
I
На Невском проспекте. Фото 1890-х гг.
В доме 50 по улице Петра Лаврова (Фурштадтская) Н. С. Лесков
жил в 1887—1895 гг. (3-й и 4-й этажи надстроены в 1910-х годах).

И. Е. Репин в мастерской.

Н. С. Лесков. Рис. И. Е. Репина. 1889 г.
Н. С. Лесков. Фото 1890-х гг.
В. В. Стасов. Фото 1880-х гг.

А. П. Чехов. Фото 1890 г.
Н. Н. Ге. Автопортрет. 1892 г.
Остров Коневец. Ансамбль монастыря XVIII—XIX вв.
Валаам.

Н. С. Лесков. Портрет работы А. В. Серова, 1894 г.
А. С. Сувориным (редакция ее находилась в доме па углу
Невского проспекта и Троицкого переулка, ныне улицы
Рубинштейна). Бойкая развязность ее репортеров, сме-
лость и быстрота в отражении новостей городской жиз-
ни — от политических событий до скандальных про-
исшествий — интриговали читателя. Росла подписка,
росли и доходы Суворина. Лесков принял предложение
редактора печататься в «Новом времени», хотя с пре-
зрением относплся к большинству сотрудников — бес-
принципных журналистов, единственным богом кото-
рых была нажива.
Более сложным было отношение Лескова к самому хо-
зяину газеты. Когда-то, в 60-е годы, они начинали литера-
турный путь бок о бок, в редакции «Русской речи». В годы
«отлучения» Лескова наступил разрыв: Суворин, хлест-
кий фельетонист либеральных газет, не стеснялся в травле
своего бывшего коллеги. Но в 1870 году возобновились
утраченные связи и началась переписка. Намереваясь из-
дать справочный литературный сборник, Суворин послал
Лескову «доброе» письмо и попросил его дать автобиогра-
фические сведения. Поблагодарив за внимание, Лесков
ответил пространно, задевая былое и вместе с тем ука-
зывая па тот стержень, который мог скрепить распав-
шуюся дружбу: «Может быть, и я во многом виноват, мо-
жет, и вы в чем-нибудь не безгрешны... вряд ли многие
из нас теперь в существенных вопросах так противумыс-
ленны друг другу, как кажется. А подумайте, что впе-
реди? Если мы поживем, то не придется ли нам повое-
вать заодно против такого гадкого врага, который мужает
в меркантилизме совести».
Но намерениям Лескова осуществиться было не суж-
дено: заодно повоевать не пришлось. В то время как
взгляды самого писателя все более эволюционировали
влево, некогда либеральный журналист Суворин стапо-
6 Л. Г. Чудиова	161
вился все более благонадежным патриотом самодержав-
ной дворянской империи Александра III. Его газета, ко-
торую он приобрел в 1876 году, вскоре обнаружила истин-
ное лицо хозяина: политическую беспринципность и тот
самый «меркантилизм совести», на борьбу с которым Лес-
ков полагал идти рядом с Сувориным. Кличка «Чего из-
волите?», которую дал газете «Новое время» Салтыков-
Щедрин, рельефно обрисовывала и фигуру самого ново-
временского деятеля. Недаром она вошла в пословицу,
хотя либеральная критика и объявила Суворина «вели-
чайшим журналистом XIX и начала XX века».
В связи с кончиной Суворина (1912) В. И. Ленин на-
писал статью «Карьера», в которой глубоко раскрыл ха-
рактер эволюции этого деятеля, бывшего поклонника Бе-
линского и Чернышевского, ставшего затем верным за-
щитником интересов царской власти.
Это сползание Суворина на путь «беспардонного ла-
кейства перед власть имущими», наметившееся в конце
70-х годов, особенно выявилось в годы реакции Алек-
сандра III. Свой отказ от «какого-либо направления» в из-
дании газеты он мотивировал тем, что тенденциозность
мешает якобы «живости и полноте содержания». Так
маскировались политическая беспринципность и меркан-
тильные вожделения этого ловкого журналиста и пред-
принимателя.
Начиная сотрудничество в «Новом времени», Лесков
не видел еще идейного перерождения Суворина, прикры-
вавшегося фразерством передового, прогрессивного дея-
теля. Он ценил остроту публицистического пера своего
старого знакомого, смелость его некоторых выступлений
в либеральном духе, обширные познания и житейский ум.
Лескову казалось, что в такой живой газете он будет
иметь возможность свободно высказывать свои мысли,
убеждения. Однако поворот Суворина па «дорожку ла-
162
кея», на путь угодничества властям, с одной стороны, и
низменным потребностям читателя-обывателя — с другой,
не ускользнул от его глаза. Как некогда в «союзе»
с Катковым, единомыслие оказалось призрачным. «Цикл
вопросов, в которых бы я мог идти с ним не разнореча,
значительно сократился», — убежденно заявил Лесков
о своем отношении к Суворину уже в 1883 году. Бесприн-
ципность и лицемерие нововременца вызывали в нем же-
лание отстраниться от газеты и ее хозяина. «„Говори
искренне", — писал он о двоедушии Суворина, — а чуть
кто сказал искренне, — тот сейчас... „подлец". Я, право,
не вижу себе роли в таком органе...»
Острые углы в отношениях Лескова и Суворина возни-
кали постоянно, но хитроумный редактор каждый раз
стремился притупить их, чтобы удержать ценного сотруд-
ника. И пройдет еще несколько лет, прежде чем насту-
пит окончательный демонстративный разрыв между Лес-
ковым и одним из всесильных заправил журналистики и
книгоиздательского дела 80—90-х годов.
Удерживало Лескова близ Суворина и сотрудничество
в другом суворинском издании — журнале «Исторический
вестник». В 1880—1885 годах это был почти единствен-
ный толстый журнал, где писатель мог публиковать своп
большие работы. Участие в других подобных изданиях
было непрочным («Художественный журнал», «Эпоха»)
или не давало возможности исчерпать все многообразие
тем и жанров (например, юмористический журнал
Н. А. Лейкина «Осколки», где писатель изредка публи-
ковал короткие рассказы).
В «Историческом вестнике», редактор которого
С. Н. Шубинский стремился сохранить объективную по-
зицию в освещении прошлого, Лесков менее всего чув-
ствовал стеснение. С редактором установились хорошие
рабочие отношения, перешедшие с годами в дружбу. «Ка-
163
детский монастырь», «Несмертельный Голован», «Святи-
тельские тени», «Церковные интриганы», «Литературное
бешенство» и многие другие произведения Лескова 80-х
годов увидели свет на страницах «Исторического вест-
ника».
Сотрудничество в этом журнале укрепило связи с исто-
риком Е. П. Карповичем, с литератором М. И. Пыляевым,
автором известных работ о прошлом Петербурга и его
окрестностей. Последнему Лесков нередко помогал редак-
тировать статьи или книги, давать им интересные на-
звания.
В 1880 году Лесков начал сотрудничать и в «Петер-
бургской газете» С. Н. Худекова (ее редакция находилась
в Симеоновском переулке, 5, ныне улица Белинского).
Среди интеллигенции столицы эту газету пренебрежи-
тельно именовали «Петербургской сплетницей», «Серым
листком». Дешевое издание, рассчитанное на трудящиеся
низы города и мелкого обывателя, по словам Лескова, «чи-
тает 300 тысяч лакеев, дворников, поваров, солдат и ла-
вочппков, шпионов и гулящих девок».
Знакомые и родные, литераторы и просто почитатели
надоедали писателю упреками за участие в «малой
прессе», за «унижение таланта». «Имя мое от места пуб-
ликации моих статей и произведений умаляться не мо-
жет», — неоспоримым тоном отвечал он на подобные
упреки. Современники относили это к странностям и ори-
гинальничанию Лескова. Некоторые видели в этом рас-
четливость: несколько статей в «мелкой прессе» — гля-
дишь, уже оплатишь кухарку, прачку...
Однако, неизменно сотрудничая с Худековым в тече-
ние пятнадцати лет, вплоть до последних дней своих, пи-
сатель преследовал совершенно иные цели. Так, 25 де-
кабря 1890 года в «Петербургской газете» появился его
очередной рассказ «Под рождество обидели». Он вызвал
164
высокую оценку Л. Н. Толстого, которую тот высказал
в письме к Лескову. Отвечая на похвалу, Лесков писал:
«Получил я Ваши ободряющие строчки по поводу послан-
ного Вам рождественского № „Петербургской газеты". Но
ждал от Вас такой похвалы, а ждал, что похвалите за то,
что отстранил в этот день приглашения литературных
„чистоплюев" и пошел в „серый" листок... Как-никак,
а это читали бойко и по складам и в дворницких, и
в трактирах, и по дрянным местам, а может быть, кому-
нибудь доброе и запало в ум. А меня „чистоплюи" уко-
ряли, — „для чего в такое место иду" (будто роняю
себя)...»
Таким образом, помещая свои произведения в этом де-
шевом издании, Лесков стремился завоевать нового чита-
теля — читателя из низов, из трудовых слоев большого
города. Теперь для него важно было не то, что скажут
о его таланте в аристократической гостиной, а то влияние,
которое он может оказать па духовный мир простого че-
ловека.
В середине 80-х — пачале 90-х годов Лесков сотрудни-
чал в журналах «Новь», «Вестник Европы», «Нива»,
«Труд», в газетах «Русская жизнь», «Неделя» (и в еже-
месячном приложении к ней — «Книжки „Недели"»),
а также в других петербургских изданиях. Разнохарак-
терные по содержанию и направлению, все они являлись
лишь случайным прибежищем писателя. Не разделяя
программы того или иного издания, он вынужден был
в них печататься — «вести свою линию по-кукушечьи, —
кладя яйца в чужие гнезда». С горечью он признавал-
ся в одном из писем: «Я уже привык слопяться, где
бы только просунуть то, что считаю честным и полез-
ным».
Публицисты, литераторы-беллетристы, большие и ма-
лые, с которыми Лесков вел знакомство в редакциях
165
многих газет и журналов, составляли его дружеский
кружок.
Они были завсегдатаями литературных субботников,
которые теперь устраивались в квартире 14 дома 56 по
Сергиевской улице (ныне улица Чайковского).
Эту квартиру Лесков снял весной 1880 года. Скромное
жилище из трех комнат, людской, кухни. Самая простор-
ная из комнат была отведена под кабинет, убранство ко-
торого вполне отвечало житейским взглядам хозяина:
«Единственное средство писателю остаться честным в наше
трудное и нелитературное время — это быть скромным
в своих требованиях к жизни... В России литературою
деньги добываются трудно, и кому надо много — тому
приходится и писать много: направо и палево, не разби-
рая ни направления, ни редакций, ничего, лишь бы боль-
ше выработать на жизнь...»
Покрытый простой скатертью ломберный столик, не-
дорогие стулья, складная табуреточка, кресло перед не-
большим письменным столом. На стенах — обыденные фо-
тогравюры, фотоснимки, недорогие масляные картины да
составлявшая когда-то предмет изысканий Лескова —
«Богоматерь» в темной дубовой раме (писатель полагал
сначала, что это работа известного русского художника
В. Л. Боровиковского), персидские и турецкие ружья, по-
даренные сыну Лескова его киевскими родственниками.
Таким был кабинет писателя в квартире на Сергиев-
ской, 56, что «вновь у Тавриды».
В этом кабинете и собирались друзья Лескова —
обычно с девяти до одиннадцати вечера. Здесь шла не-
истощимая беседа о литературе и политике, о театре и
художественных выставках, о газетных и негазетных но-
востях Петербурга. Карты исключались. Появление их па
вечерах в писательских домах не только возмущало, но
даже оскорбляло Лескова. «Говорить литераторам стало
166
по о чем! Какой стыд! Нет общих интересов, печем по-
делиться! Не любознательны... Мало читают. Не любят
книгу. Ну вот и оскудевают духовно, нет внутреннего со-
держания. Неоткуда его почерпать в таком усыплении
мысли! В наживу пошли, деньголюбивы стали. Лошадей
и дома покупают, а книг не собирают: не нужны... Срам!
Вспомнишь, как в шестидесятые годы литературная го-
лытьба рвалась к книге, как искала ее и собирала на по-
следние гроши! Не верится! Больно думать!..» — с горе-
чью рассуждал Н. С. Лесков.
Видимо, на субботниках, в атмосфере взволнованных
споров, язвительных, остроумных выпадов против офици-
альных властей, родился поэтический экспромт-эпиграмма
Иванова-Классика на Александра III, которую Лесков
так любил повторять:
Как мер репрессивных горячий поборпик,
Дивя проходящий народ,
В овчинной порфире безграмотный дворпик
Недвижно сидит у ворот...
И снится ему, что в богатой короне,
Что золотом ярко блестит,
Такой же, как он, на наследственном троне
Безграмотный дворник сидит.
В первом часу ночи гости переходили в столовую, где
подавался ужин с разнообразными домашними настой-
ками, и беседа затягивалась до восхода солнца.
Иногда на субботники приезжали и «литературные
особы» — писательницы Е. Н. Ахматова и А. Н. Тюфяева-
Толиверова (Пешкова). Дружба с последней держалась,
видимо, па почве старых привязанностей: А. Н. Толиве-
рова, в прошлом участница итальянского освободитель-
ного движения под руководством Гарибальди, была
167
свидетельницей последних дней жизни раненого Артура
Бенин; вместе с ней Лесков сотрудничал и в детском
иллюстрированном журнале «Игрушечка».
В теспом кругу наиболее близких людей празднова-
лись новогодние дни и дни рождения. Так, 27 января
1885 года Лесков разослал полушутливые письма-пригла-
шения супругам Шубппским, Свирским, Крохиным,
Штромбергам: «День иже во святых отца нашего Николы
Студийского... приходится сей год в чистый понедельник
(первый депь поста). Празднество будет малое, по радуш-
ное. Прокофию Герасимову заказаны 1) кулебяка с ры-
бой и грибами, 2) карп жареный и 3) форель соус про-
вансаль. Вина русские, но добрые, — старые, из дареного
кщика. Потребление трапезы начнется в 12 час. ночи.
Съезд и разъезд гостей по их благоволению».
В конце лета 1885 года Лесков переехал в несколько
большую квартиру в том же доме по Сергиевской улице,
в первом этаже (квартира 4).
Возможность общения с более широким и разнообраз-
ным кругом литературно-артистического Петербурга да-
вал Пушкинский кружок. Он организовался осенью
1881 года и объединял большую часть петербургских ли-
тераторов. Его членами были писатели и поэты М. И. Аль-
бов, С. Н. Атава-Терпигорев, К. С. Баранцевич, П. Д. Бо-
борыкин, П. И. Вейнберг, В. М. Гаршин, Н. А. Лейкин,
И. М. Минский, С. Я. Надсон. Председателем кружка был
избран А. Н. Плещеев, а с 1883 года — известный в то
время драматург и беллетрист А. И. Пальм.
Пушкинский кружок устраивал публичные чтения, ли-
тературно-музыкальные вечера с участием драматических
актеров и оперных певцов. Такие чтения и вечера имели
большой успех. Они проходили в помещении Знаменской
гостиницы, а с осени 1882 года — в зале Павловой (быв-
шем Руадзе).
168
В январе 1884 года кружок обосновался на новом
месте.
В «Петербургской газете» от 17 января было опубли-
ковано сообщение: «В субботу, 14 января, состоялось дав-
но ожидаемое в нынешнем году открытие Пушкинского
кружка... Музыкально-литературный вечер состоялся
в новом помещении, в Троицком переулке, в доме Габри-
ловича, в том самом зале, где когда-то помещался клуб
художников. В этом помещении отныне музыкально-ли-
тературные вечера Пушкинский кружок будет давать
каждую субботу.
Зало отделано заново, устроено роскошное газовое
освещение...»
А с начала марта того же года такие литературно-му-
зыкальные вечера стали устраиваться в помещении част-
ного театра «Фантазия» некоего Ломача, где кружок за-
нимал театральный и танцевальный залы, гостиные, сто-
ловую. В объявлениях появился новый адрес: «Набереж-
ная Мойки, у Полицейского моста, дом г. Ломача»
(набережная Мойки, 38). Здесь 10 марта 1884 года члены
Пушкинского кружка принимали у себя приезжего гостя,
немецкого писателя, автора широко известного в России
романа «Один в поле не воин» — Фридриха Шпильгагена.
Лесков активно участвовал в деятельности кружка. Он
входил в его руководящую группу (комитет), которая ве-
дала всеми делами объединения. В октябре 1882 года его
избрали «старшиной», то есть распорядителем вечеров.
Правда, 13 ноября он сообщил одному из своих адреса-
тов об отказе от «всяких должностей», но, видимо, в со-
ставе комитета оставался до самого конца существования
кружка. Он нередко бывал на публичных вечерах и вы-
ступал перед гостями. 20 апреля 1883 года Лесков писал
шутливо: «...вчера читал в Хлопушкинском кружке».
28 января 1884 года писатель знакомил посетителей
169
литературно-музыкального вечера с неопубликованными
новеллами из цикла «Заметки неизвестного» — острыми
антицерковными сатирическими зарисовками, публикация
которых в апреле того же года была прекращена по на-
стоянию цензуры. Выступал он также 17 марта 1884 года
и 13 апреля — на последнем в сезоне субботнем
вечере.
В пору подавления всякой общественной инициативы,
«в наше нелитературное время», как говорил Лесков,
Пушкинский кружок рассматривался писателем как один
из путей общения с читателями, духовного влияния на
них со стороны лучшей литературной части интеллиген-
ции. Поддерживая это объединение, Лесков далек был от
каких-либо эгоистических соображений и, наоборот, ради
пользы дела поступался иногда своими привычками и
взглядами. 24 декабря 1884 года он писал одному из своих
почитателей: «Что касается „чтений", то это, во-1-х, так
повелось, что читают только известные люди, а во-2-х —
я сам не люблю публичные оказательства. Чтец у нас был
Писемский, и он меня считал хорошим чтецом, но я могу
читать хорошо только в комнате, в небольшом кружке,
а не в публичных залах, где надо не читать верным то-
ном, а выкрикивать. Мне это не нравится, и я этого из-
бегаю».
Но, как видно, при всей нелюбви к «публичным ока-
зательствам» и большим залам, Лесков в течение трех
с лишним лет нередко выступал с театральной сцены,
чтобы внести свою лепту в общее дело.
Однако литературно-артистический союз оказался не-
долговечным. К весне 1885 года он распался. Объясняя
причины этого, Лесков не только отмечал неумелость и
крайнюю бестактность его последнего руководителя
(Н. А. Лейкина), по и отсутствие желания у больших пе-
тербургских писателей, «в литературном мире уважае-
170
мых», к объединению сил хотя бы в такой форме, какую
представлял из себя весьма «безобидный» Пушкинский
кружок.
Иные впечатления, иная атмосфера литературных
споров окружала Лескова на немногочисленных вечерах
у Ивана Александровича Гончарова, собиравшихся в 70—
80-х годах в его квартире на Моховой, 3. Это мир созер-
цательно-спокойный, мир классического и русского ис-
кусства, дальней и близкой старины, поэтической красоты,
представленной в лучших образцах современной и прош-
лой литературы.
С И. А. Гончаровым Лескова связывали многолетние
дружеские отношения. Познакомились они, вероятно, еще
в 1873 году на одном из собраний петербургских литера-
торов в связи с изданием сборника «Складчина» в пользу
голодающих Самарской губернии. Эти собрания состоя-
лись у В. П. Гаевского. Здесь, кстати, Лесков впервые
встретился в небольшом кругу с Н. А. Некрасовым. На
вечере у Гончарова, где Майков выступал с чтением соб-
ственного перевода трагедии Эсхила «Агамемнон», Лесков
присутствовал уже как знакомый писателя. Это было
3 марта 1874 года, и в ближайшие несколько лет оп не-
однократно бывал в доме на Моховой.
Летом 1879 года Лесков отдыхал в курортном местечке
близ Риги. Там же проводил летние месяцы и Гончаров.
Писатели часто встречались на концертах, в гостиницах,
вместе совершали прогулки. Позже Лесков рассказывал
об этих встречах: «Гончаров весь тут: сидим мы с ним за
столом в гостинице, вдруг он начинает прятаться за меня
и шепчет: „Загородите меня, загородите меня собою... вон
идет сюда господин, мой знакомый. Терпеть не могу, если
меня беспокоят, когда я ем...“»
Отношение Лескова к Гончарову, как свидетельствует
сын писателя, было всегда безупречно почтительным.
171
С открыто подчеркнутым уважением упоминал Лесков
о нем в своих статьях. Так, в декабре 1882 года испол-
нилось пятидесятилетие литературной деятельности Гон-
чарова. Друзья его — М. М. Стасюлевич, А. Н. Пыпин,
Я. П. Полонский, А. Ф. Копи — устроили чествование пи-
сателя в квартире на Моховой. 2 февраля депутация от
«русских женщин» также приветствовала Гончарова как
одного из талантливейших русских художников. Лесков,
естественно, поздравил «почтенного ветерана нашей ли-
тературы» и своего близкого знакомого. Чествование Гон-
чарова было более чем скромным. Через год после этого
события, говоря в одной из своих газетных статей о дея-
тельности Литературного фонда, Лесков с возмущением
указывал, что фонд пашел средства для того, чтобы ода-
рить немецкого писателя Фридриха Шпильгагена, но по-
чему-то совершенно прошел мимо полувекового юбилея
Гончарова, ничем пе почтив его выдающиеся заслуги пе-
ред родиной.
В 1888 году в журнале «Нива» (№ 1—3, 18) были
опубликованы четыре очерка Гончарова под общим на-
званием «Слуги» (позднее «Слуги старого века»). Лесков
горячо откликнулся на это выступление писателя, под-
черкнув высокое художество старого мастера слова. В бес-
подписной заметке «Литературные льстецы и зеваки» он
писал по поводу бестактных критических суждений газет-
ных «скорохватов» о таланте Гончарова:
«Лесть, высказанная ему по поводу его „Слуг", слиш-
ком груба, чтобы могла нравиться такому воспитанному
человеку, как Гончаров, и, может быть, она способна даже
вызвать в нем неприятные чувства... и очень жаль, что
почтительные к И. А. Гончарову критики не нашлись
приветить его новое произведение приветствиями, более
соответствующими воспитанию и тонкому вкусу высоко-
даровитого и почтенного писателя».
172
Больной, замкнутый по характеру, Гончаров почти ни-
кого не принимал в последние годы жизни, кроме самых
близких лиц. М. М. Стасюлевич, Я. П. Полонский,
А. II. Майков да художник К. Е. Маковский изредка на-
вещали его. Но в ответ на письмо Лескова, в котором тэт
испрашивал разрешения перевести «Слуг» на француз-
ский язык, он настоятельно приглашал Лескова к себе.
«Я получил Ваше любезное письмо, многоуважаемый Ни-
колай Семенович, — писал он 3 февраля 1888 года, — и
очень жалею, что Вы не заменили его Вашим посещепнем.
Я, правда, по болезни, мало с кем вижусь, но перед Вами
дверь моя будет открыта. Между 3 и 4-мя часами — я
обыкновенно бываю дома, с редкими исключениями...»
В один из дней между 4—6 февраля Лесков навестил
Гончарова в знакомой ему квартире на Моховой. В связи
с публикацией Лесковым в «Новом времени» (3 февраля)
первой «проложной» легенды «Совестный Данила» со-
стоялся разговор о работе над «Прологом», о неисчерпае-
мости и богатстве его сюжетов, о трудности обработки
их — искусной художественной «вышивке» на суровой,
скудной канве источника.
— Я нашел в этом старинном источнике сто тем или
«прологов», более или менее удобных для литературного
воспроизведения, — говорил Лесков. — Одну из таких тем
использовал в законченной мною легенде «Прекрасная
Аза».
Гость познакомил Гончарова и еще с одной «пролож-
ной» темой — историей дружбы двух купцов, гибели од-
ного из них и пылкой любви другого к вдове погибшего...
Впоследствии эта история превратится под пером Лес-
кова в красочную легенду «Невинный Прудепцпй». А пика
писатель советовался со старым мастером слова о том,
в каком направлении развить характеры, как разработать
сюжет.
173
При расставании Гончаров подал своему гостю оттиск
из журнала «Вестник Европы» с воспоминаниями «На
родине». На первой странице оттиска старческим, неров-
ным почерком оп написал: «Николаю Семеновичу Лес-
кову — в знак искреннего уважения к его истинно-рус-
скому, симпатичному таланту от автора. Февраль 1888».
Буквально через день-два после этой встречи у Лес-
кова оказался свежий номер журнала «Новь» ( № 7), где
была опубликована статья Виктора Русакова «Случайные
встречи с И. А. Гончаровым» и фотоснимок кабинета пи-
сателя в квартире па Моховой улице. Оп послал этот но-
мер Гончарову, но, видимо, не столько для того, чтобы
порадовать писателя, сколько для того, чтоб удостове-
риться в неосновательности статьи.
Опасения Лескова подтвердились: И февраля Гонча-
ров в ответном письме указывал на целый ряд измышле-
ний в статье Русакова, сделанных недобросовестным ав-
тором, видимо, для прикрас. Горя желанием восстановить
истину, а главное — дать урок вежливости репортеру-
«скорохвату», Лесков сразу же после получения этого
письма написал небольшую заметку-опровержение. Эта
заметка не только раскрывает недостойные приемы иных
журналистов того времени, но и свидетельствует о глу-
боких чувствах Лескова к знаменитому писателю, о жела-
нии охранять чистоту его имени. Вот почти весь ее текст:
«Некто г. Русаков, или человек другого имени под
этим псевдонимом, огласил в „Нови" свои воспоминания
об Иване Александровиче Гончарове. Там говорилось
о большой скромности и о некоторых особенных привыч-
ках достопочтенного писателя, и между прочим было упо-
мянуто, что у него будто было свое любимое место в книж-
ном магазине Вольфа, — что Гончаров восхищался Фло-
бером и писал в „Голосе" рецензии о русских авторах,
которые ему имели счастье поправиться. Из событий лич-
174
ной жизни Ивана Александровича рассказано, как он де-
лал уединенные прогулки в отдаленной аллее Летнего сада
и при этом вел с Д. В. Григоровичем столь громкие бе-
седы, что г-н Русаков мог их слышать и потом, спустя
много лет, напечатал в „Нови44.
Заслуженное уважение, каким И. А. Гончаров поль-
зуется в обществе и литературе, сделало приведенные
оглашения очень заметными для всех, и петербургские
газеты все перепечатали у себя эти известия... К сожале-
нию, все это в значительной мере оказывается пустяками.
По сведениям, в достоверности которых нет и не может
быть сомнения, сообщения г-на Русакова не имеют ни-
какой опоры в том, что знает о самом себе И. А. Гонча-
ров, которому, конечно, ближе всех должно быть известно
то, что до него касается. Иван Александрович Гончаров
избранного или облюбованного местечка в магазине
Вольфа не имел, Флобер как писатель ему никогда осо-
бенно не нравился, рецензий в „Голосе44 Иван Александ-
рович не печатал и в Летнем саду хотя и гулял, и
с Д. В. Григоровичем иногда встречался, но отнюдь не
уединялся с ним для особых бесед и никогда не имел при-
вычки беседовать с кем бы то ни было так гласно, чтобы
это могло быть слышно людям посторонним, — подседаю-
щим или проходящим мимо.
Такие противоречия в воспоминаниях г. Русакова
с действительностью возбуждают сомнение, соблюл ли
г. Русаков в отношении И. А. Гончарова самую простую
вежливость, к которой его обязывало уважение к этому
почтенному писателю, — т. е. доставил ли он г. Гончарову
на предварительный просмотр то, что паписал о нем с це-
лью напечатать в журнале?
К этому г-на Русакова, кажется, обязывали и учти-
вость, и осторожность, которыми пренебрегать пе
должно».
175
Однако присланная па просмотр Гончарову заметка
Лескова пе попала на страницы газеты: старый писатель
побоялся, что с ее опубликованием может начаться не-
приятная полемика в печати. «Русаков захочет оправ-
даться и — пожалуй — выдумает что-нибудь еще», — пи-
сал он Лескову.
Скрепя сердце Лесков исполнил волю Гончарова,
наложившего вето на его строки. Заметка десятки
лет оставалась безвестной в архиве, а россказни Руса-
кова и поныпе цитируются как «достоверные сведе-
ния».
Лесков заходил в тихий кабинет па Моховой, от трех
до четырех, вплоть до тех сентябрьских дней 1891 года,
когда угасла жизнь одного из мастеров русской литера-
туры.
11 декабря Лескову доставили «замогильную почту»
Гончарова — конверт, заделанный и подписанный: «Воз-
вратить Николаю Семеновичу Лескову». Гончаров при-
давал большую важность неприкосновенности личной пе-
реписки каждого человека и исполнял свой последний
долг перед другом, возвращая ему его письма.
Публикуя па следующий день в «Петербургской га-
зете» статью об этой необычной почте, Лесков указывал
па поучительность такого поступка Гончарова, на пример
деликатности, «осмотрительного и опрятного отношения
к людям»; Лесков умел тонко и верно подмечать в каж-
дом из своих знакомых и друзей их оригинальную, непо-
вторимую черту.
Со второй половины 80-х годов особое место в жизни
И. С. Лескова стали занимать творческие связи
с Л. Н. Толстым. Страстный интерес к философским и
литературным исканиям яснополянского мыслителя про-
являлся у Лескова все с большей и большей силой. Осе-
нью 1884 года по инициативе Толстого в Петербурге было
176
основано издательство «Посредник», цель которого —
распространять в народе дешевые издания произведении,
имевших большую художественную, воспитательную и
познавательную ценность.
Во главе «Посредника» стал В. Г. Чертков, в прош-
лом блестящий гвардейский офицер, вышедший в от-
ставку, чтобы найти себе более удовлетворяющее по-
прище, и в этих поисках примкнувший к учению
Л. И. Толстого.
Вероятно по совету Толстого, В. Г. Чертков привлек
к работе пового издательства Лескова. Повести и рассказы
последнего являлись наиболее созвучными морали «про-
стонародных» рассказов Толстого, с которыми он высту-
пал в эти годы.
В конце марта 1885 года в издательстве «Посредник»
вышли в свет первые четыре книжки: рассказы Толстого
«Кавказский плеппик», «Чем люди живы», «Бог правду
видит, да не скоро скажет» и созданный па основе сибир-
ской народной легенды рассказ Лескова «Христос в гостях
у мужика» (впервые опубликован в детском журнале
Т. П. Пассек «Игрушечка», 1881, № 1).
Эти книжки, по копейке за каждую, разносили офени
(странствующие торговцы) по городам и селам необъят-
ной России.
С горячей увлеченностью отнесся Лесков к гуманному
шагу Толстого и его последователей. Писатель не только
с готовностью согласился на издание своих произведений,
по и посоветовал Черткову расширить круг тем и авто-
ров, смелее использовать силы молодых талантов.
В 1886 году он предложил издать сборник «дружеских
рассказов»—Толстого, Гаршина и своих — и придумал
ому название, как всегда звучное, выразительное: «Бра-
тина». В письме к Черткову он пояснял: «„Братина" —
хорошее русское слово — значит общая чаша, чаша дру-
177
жеская, братская. Тут есть намек и на наше содружество,
единоверие...»
Этот сборник, хорошо иллюстрированный художни-
ком В. И. Савихиным, был подготовлен, но в свет не вы-
шел — вероятно, по цензурным условиям.
Свою горячую заиитересовапность делом «Посред-
ника» писатель спешил, как всегда, проявить публично,
печатно. В газетах и журналах появились его статьи о но-
вых изданиях. В 1886 году он сообщил читателям, что за
два года «Посредник» выпустил до двух миллионов кни-
жек, которые «через ходебщиков разошлись по всему го-
сударству российскому», и выражал радость по поводу
того, что простой мужик-землепашец сможет теперь по-
лучить в руки умную, полезную книгу. А в краткой по-
вести «Лучший богомолец. С предисловием и послесло-
вием о „тенденциях4* гр. Л. Толстого» Лесков решительно
защищал от нападок реакционной критики простонарод-
ные толстовские рассказы. По его мнению, они наиболее
отвечали вкусам и воззрениям народа и приходились ему
«по мысли».
В первых числах января 1887 года в издательстве го-
товился к печати «Календарь с пословицами на 1887 год».
Статьи к каждому месяцу, выбор и составление пословиц
были сделаны Л. Н. Толстым. Тут же в типографии, по
корректуре, еще пахнувшей свежей краской, Лесков на-
писал статью, чтобы она «упредила выход книги за день»,
и предложил ее А. С. Суворину. Последний, как бывало
нередко, отказался печатать статьи в защиту толстов-
ского начинания. Тогда Лесков спешно передал ее в жур-
нал «Русское богатство». Одновременно он оповестил чи-
тающую публику о новом издании «Посредника» и в га-
зете Н. С. Худекова. 16 января здесь он опубликовал бес-
подписную статью «О пьесе и о народном календаре графа
Л. П. Толстого».
178
Лесков воспринимал пздапия «Посредника» как дело,
преследующее прежде всего интересы народных масс,
способствующее воспитанию сознания, подъема их куль-
туры. Оп пытался привлечь к издательству всех талант-
ливых русских писателей. В «Петербургской газете»
в своей статье «Граф Л. Н. Толстой в заботах о народе»
он рассказал читателям, как некие «тифлисские барышни»
обратились к Толстому с вопросом — что делать? — и по-
лучили ответ: помогать издавать добрые книжки для на-
рода. В этой связи Лесков обратился к литераторам сто-
лицы с призывом последовать совету Толстого: «Право,
русские писатели в страшном долгу перед самим наро-
дом, хотя они, знакомя общество с пародом, послужили
ему, но почему же не послужить и самому народу непо-
средственно, а для этого именно и следует заняться тем
делом, на которое, видимо, с такой любовью призывает
глава русских литераторов гр. Л. Н. Толстой каких-то не-
известных тифлисских барышень».
Поддержка «посреднического» дела выражалась и
в других действиях. Лесков узнал из газеты «Русские ве-
домости», что «все изданные „Посредником" произведе-
ния Л. Н. Толстого, на основании желания самого автора,
составляют общее достояние и потому свободны от вся-
кой литературной собственности». Это известие тотчас же
породило желание высказать свое единодушие и зажечь
других. «Чрезвычайно рад я, — писал он об этом
В. Г. Черткову, — что Вы выяснили вопрос о праве соб-
ственности рассказов Л. Н. Это было необходимо, и сде-
лано это прекрасно. Теперь надо, чтобы па этом дело не
стало, — надо, чтобы пример человека, которого мы чтим
и любим, не проходил вотще. Нехорошо, если он будет
стоять одиноко и за ним не пойдут его ближние и едино-
мысленные ему. Если мы не можем поступиться всем, то
можем принести в дар пароду „часть обреченную" —
179
своего рода „десятину44... Это все мы можем, и, по моему
мнению, — все должны это сделать, и по совести, и из
принципа, и из любви и уважения к Толстому, чтобы он
не был один и видел, что за ним следуют... Пример Тол-
стого должен родить новое движение в душе писателя».
И, заявив о том, что уже отданный в редакцию «Посред-
ника» его собственный рассказ должен идти без всякой
платы, он продолжал: «...я впредь не желаю брать ни-
какой платы за то, что „Посредник44 найдет полезным из-
дать для народа из моих сочинений. Все это должно идти
от меня как дар народу и составляет народную собствен-
ность при моей жизни».
Правда, даже в пору самого тесного сотрудничества
с последователями Толстого в «Посреднике» Лесков не
являлся их полным единомышленником. Не случайно по-
этому возникали разногласия. Лесков выступал за искрен-
нее, творческое, живое «единение» с народом: «Иначе
ведь все можно засушить и так заанатомировать, что ста-
нут все как солдатики и явятся „скучные произведения44,
а с ними и охлаждение читателей». В 1891 году подоб-
ные разногласия послужили причиной разрыва с Черт-
ковым. А пока что интересы общего дела приводили к обо-
юдным уступкам, и дружба продолжалась. По средам
Лескова нередко можно было видеть в семье Чертковых,
которые проживали на Выборгской стороне. Здесь время
летело за обсуждением планов и цензурных трудностей
издательства или в разговорах о Толстом и его новых ра-
ботах. Лесков высоко ценил ум и проницательность Анны
Константиновны Чертковой и посылал ей в корректуре
первую часть легенды «Скоморох Памфалон», чтоб вос-
пользоваться ее мнением в дальнейшей обработке текста.
Бывал Лесков и на собраниях литературного кружка
И. И. Горбунова (Посадова), который впоследствии воз-
главил на долгие годы «Посредник». Здесь также собира-
180
лись поклонники Л. Н. Толстого — учащаяся молодежь,
писатели, поэты, журналисты, читали запрещенные про-
изведения Толстого, переписывали их от руки или делали
литографированные копии. Все это давало возможность
Лескову еще более пристально следить за «работой мыс-
ли» человека, которого он теперь считал мудрецом типа
Сократа.
Общение с людьми, близкими к Толстому, привело
Лескова к личному знакомству с этим смелым мыслите-
лем и талантливейшим художником. 18 апреля 1887 года
оп написал Толстому небольшую записочку п отослал ее
с П. И. Бирюковым в Москву: «Сейчас заходил ко мне
Павел Ив. Бирюков и известил меня, что Вы па сих днях
будете в Москве. Он и Вл. Гр. Чертков желают, чтобы
могло осуществиться мое давнее, горячее желание ви-
деться с Вами в этом существовании. Я выезжаю в Мо-
скву завтра, 19 апреля, и остановлюсь в Лоскутной гос-
тинице. Пробуду в Москве два-три дня и буду искать Вас
по данному мне адресу (Долгохамовнический пер., № 15).
Не откажите мне в сильном моем желании Вас видеть, и —
если это письмо найдет Вас в Москве, — напишите мне:
когда я могу у Вас быть.
Излишним считал бы добавлять, что у меня пет ника-
ких газетных пли журнальных целей для этого свидания.
Любящий и почитающий Вас Н. Лесков».
На следующий день по приезде в Москву (20 апреля)
это свидание осуществилось. Впечатление, обоюдно, было
незаурядным. «Был Лесков,— писал Толстой 25 апреля
Черткову. — Какой умный и оригинальный человек».
«На земле нет никого, кто мне был бы дороже его...» —
так выразил свое отношение к Толстому Лесков.
С этого дня началось еще более тесное духовное обще-
ние двух художников.
„ПОУЧИТЕЛЬНАЯ СТАРИНА"
Человек удивительно разносторонних знаний. Необы-
чайно сведущий, интересный собеседник. «Сокровище
ума». Таким запомнился Лесков современникам. А его об-
ширное творческое наследие, как и переписка, действи-
тельно подтверждают верность подобных суждений. Чи-
татель всегда поражается широте взглядов Лескова, богат-
ству его познаний в самых различных областях: русской
и мировой истории, философии, политэкономии, искусства,
художественной литературы, церковной истории, этногра-
фии, фольклора, специальных знаний различных ре-
месел.
Даровитый самоучка, Лесков всю жизнь был неутоми-
мым охотником за знаниями. «Я нигде не кончил курса,—
говорил он, — но не могу сказать, чтобы я не учился, так
как до седых волос не расстаюсь с книгой». Он учился до
последнего вздоха. «Неугасимая любовь к книге, — гово-
рил о нем сын, — жила вне времени и лет». К концу
жизни им была собрана обширная библиотека (около трех
тысяч томов), в которой немалое место занимали редкие,
182
старопечатные и запрещенные издания, рукописные тек-
сты.
Особое внимание Лесков уделял истории своей страны»
ее народов.
Но старина для него была не чем-то мертвым, отошед-
шим. Он умел различать в ней элементы вечно живые,
обогащающие человечество поколение за поколением, спо-
собные оказать влияние на современность. Это поучитель-
ная, «утиная» старина. Такое прошлое он ценил и к нему
обращал взор своих современников. «Умную старину я
всегда любил, — признавался он, — и всегда думал, что ее
надо бы приподнять со дна, где ее завалили хламом».
Человек, остро реагировавший на все явления совре-
менности, Лесков находил неисчерпаемый источник ду-
ховной жизни и в шедеврах «великих предков». Тибулл
и Гораций, Овидий и Данте, Омар Хайам и Оссиан, Га-
физ и Шелли, Лонгфелло и Шекспир, Стерн и Гофман,
Гейне и Гете, протопоп Аввакум и Петр Могила, Радищев
и Пушкин. Трудно перечислить имена философов и уче-
ных, талантливейших поэтов и прцраиков разных стран и
эпох, к которым то и дело обращался Лесков. Ответы на
самые больные вопросы жизни он нередко искал у вели-
ких мыслителей — от Конфуция, Сократа и Марка Авре-
лия до Жан-Жака Руссо и В. Г. Белинского.
С особой любовью он относился к отечественному
фольклору, древним памятникам русской литературы. Его
часто видели в книжной лавке букиниста Иова Гераси-
мова или у московского торговца старопечатными книгами
Тихона Большакова. В последние годы жизни Лесков был
непременным посетителем букинистических магазинов
В. И. Клочкова, Л. Ф. Мелина, М. П. Мельникова и дру-
гих (на Литейной и Спмеоновской улицах), а букиниста
Н. Н. Свешникова он шутя величал: «Мой придворный
поставщик редких книг».
183
Кроме памятников старой письменности привлекали
его и устные легенды, сохранившие «знак» прошлого,
воспоминания частных лиц и видных общественных деяте-
лей, переписка, официальные архивные документы.
Дорога была Лескову старина и овеществленная —
в памятниках искусства, в бытовой утвари. Он — завсе-
гдатай антикварных лавочек на Ново-Александровском
рынке, что был на углу Садовой улицы и Вознесенского
проспекта (ныне проспект Майорова). И какой-нибудь
позеленевший от времени подсвечник, или лоскут мате-
рии с удивительными старинными кружевами, или живо-
писный изразец будил в нем неподдельный интерес. Его
взор постоянно обращался и к мастерству безвестных
авторов русской иконографии, и к бессмертным тво-
рениям мастеров мирового искусства: Тициана, Ру-
бенса, Греза, Рафаэля, Веласкеса, Гверчипо и многих
других.
Постоянный посетитель Эрмитажа, Лесков с большим
вниманием изучал эту богатейшую сокровищницу искус-
ства. Но, жадно всматриваясь в дорогие ему шедевры
прославленных мастеров, Лесков не проходил равнодушпо
и мимо совершенно иных памятников прошлого. В Пет-
ровской галерее Эрмитажа он часто и с особенным удо-
вольствием останавливался около многосложных, причуд-
ливых часов «Павлин». Его волновало искусство создате-
лей этой «диковинки». Он вспоминал рассказы бывалых
людей, устные предания о том, что на «Павлине» «грибы
росли, пташки пели, белка вертелась, павлин клевал и
хвост открывал, а хвост — что перо, то все одни самоцвет-
ные камни». Лесков интересовался возможностью приве-
дения механизма в действие. Об этом вел он разговор и
с знакомым часовым мастером, хронометристом Пулков-
ской обсерватории Эриксоном. И когда в августе 1886 го-
да Эриксон сообщил, что заведующий Эрмитажем обра-
184
тплся к пому за помощью в деле реставрации «Павлина
Лесков спешил поделиться с читателем этой, по его мне
ппю, немаловажной новостью. Он считал, что реставра
ция редкостного памятника «будет, конечно, интересовать
всех любителей старинного искусства».
Все это богатство «умной старины» постоянно оплодо
творяло его творчество, расширяло круг тем, обогащала
галерею художественных образов, его стиль, формы не
вествовапия.
История в ого произведениях предстает в судьбах, био
графиях частных лиц; приметы времени раскрываются
путем обрисовки типических характеров на фоне подлип
пых событий эпохи, нередко с включением в сюжет по
длинных исторических деятелей.
В 80-е годы особое внимание писателя привлекало
историческое прошлое Петербурга — в основном не столь
отдаленное время царствования Николая I. Для Лескова
это была пора ненавистного деспотизма, неограниченного
произвола, военной муштры, чудовищных злоупотреб-
лений. В ряде его произведений эта^пора воспроизводи
лась более детально, в других — воскрешалась в том иль
ином характерном эпизоде, факте, как мимолетное воспо
минание людей старшего поколения. Но и в том и в ином
случае ощущался главный вопрос, волновавший автора, —
вопрос об отношениях личности и общества. Так, в рас
сказе «Русский демократ в Польше», повествуя о правах
николаевской военщины, Лесков нарисовал петербургскую
уличную сценку, которая, несомненно, имела обобщающий
смысл, несла в себе приметы времени. «Я сам помпю, —
говорил рассказчик, — как раз вечерком на том месте Ка-
занской площади, у садика, где теперь часто стоит те
лежка чухонца с выборгскими кренделями, иду я домой,
а передо мной идут два офицера и говорят:
— Видишь штафирку?
185
Другой отвечает: вижу.
И указывают друг другу на чиновника, который по-
купает крендельки и завязывает их в платочек. Верно,
человек бедный был, потому что шляпенка на нем ры-
женькая, и сам он тощий, заморненький, а на нем
шинелька суконная, ветхая, подол подтрепан и разрез
сзади,— как это делалось.
Один офицер говорит: давай разорвем его.
Другой отвечает: давай.
И тут же, на моих глазах, взяли его за край шинель-
ного разреза, потянули в разные стороны и располосо-
вали пополам до самого воротника. Только пыль из ста-
рого суконца посыпалась, и крендельки он свои, бедняк,
разронял. А все это совершенно ни за что, да и без зло-
бы... Я же вам об этом упоминаю для того, чтобы пока-
зать, какой был дух времени...»
Так просто, без аффектации и лишних слов, Лесков
выявлял трагизм существования простого человека
в условиях николаевского «благоденствия».
В первом номере журнала «Исторический вестник» за
1880 год был опубликован рассказ «Кадетский монастырь».
«Задуманные и начатые мною очерки „трех русских пра-
ведных**, — писал автор в примечании, — подали мысли
одному почтенному престарелому человеку рассказать мне
его школьные воспоминания, интересные для характери-
стики времени, которого они касаются, и очень дорогие
для моей коллекции „трех праведников**».
Действительно, Лесков создал рассказ на основе запи-
санных им при помощи стенографистки воспоминаний
видного тогда общественного деятеля — Г. Д. Похито-
пова.
Действие рассказа развертывается в 1-м Петербург-
ском кадетском корпусе в 1820-х годах (он размещался на
Васильевском острове; пыне Университетская набереж-
186
ная, 15). Это было старейшее военное учебное заведение
в России, из которого вышли известные военачальники
XVIII—XIX веков. С 1801 по 1814 год здесь учился поэт-
декабрист К. Ф. Рылеев.
Лесков рисует характеры «праведных» героев — дирек-
тора М. С. Перского, самоотверженностью своей и граж-
данским мужеством воспитавшего в молодых сердцах бла-
городные порывы; эконома-добряка А. П. Боброва, кото-
рый так и умер бессребреником, нищим, в заботах
о своих кадетах, именуемых им грубовато-ласково «мо-
шенниками»; наконец, корпусного доктора Зеленского,
преданного «телом и душою» своим воспитанникам.
Рисуя дорогие ему характеры, автор вместе с тем изо-
бражает конкретные события, факты, важные «для харак-
теристики времени». Так, немалый интерес имеют в пове-
сти сведения о восстании декабристов, описание того зна-
менательного дня, когда кадеты из окон корпуса смотрели
на Сенатскую площадь, заполненную восставшими пол-
ками, и когда они оказывали помощь раненым солдатам-
«бунтовщикам», сумевшим добраться с площади на про-
тивоположный берег Невы и укрыться в корпусных зда-
ниях.
Эмоционально выразителен и вместе с тем убедительно
правдив эпизод, в котором рассказывается о посещении
корпуса Николаем I после разгрома декабрьского восста-
ния. В кратком, динамичном диалоге встают перед чита-
телем царь, «подозрительный, холодный, упрямый, безжа-
лостный, лишенный величия души», как писал о нем Гер-
цен, а рядом умный, прямодушно-смелый, благородный
Перский. Выслушав «в суровом молчании» рапорт дирек-
тора, государь «изволил громко сказать»:
— Здесь дух нехороший!
— Военный, ваше величество, — отвечал полным и
спокойным голосом Перский.
187
— Отсюда Рылеев и Бестужев! — по-прежнему с не-
удовольствием сказал император.
— Отсюда Румянцев, Прозоровский, Каменский, Куль-
нев — все главнокомандующие, и отсюда Толь, — с тем же
неизменным спокойствием возразил, глядя открыто в лицо
государя, Перский.
— Они бунтовщиков кормили! — сказал, показав па
пас рукою, государь.
— Они так воспитаны, ваше величество: драться с не-
приятелем, но после победы призревать раненых, как
своих.
Негодование, выражавшееся на лице государя, не из-
менилось, но он ничего более не сказал и уехал.
В описании последовавших затем репрессий, в изобра-
жении генерала-ханжи Демидова, верного слуги Нико-
лая I, выполнявшего приказ «подтянуть» корпус, тоже
ощущается «дух времени»: насаждение палочной дисцип-
лины и муштры, преследование всякого проявления не-
зависимой мысли. Вместе с тем автор дает понять, что
даже этот «крутой и жестокий перелом», даже обстановка
безудержного произвола, мракобесия и официального ли-
цемерия не в силах уничтожить благородство и гуманизм,
гражданское мужество лучших представителей общества.
«Были люди высокие, люди такого ума, сердца, честности
и характеров, что лучших, кажется, и искать незачем», —
утверждает он устами рассказчика. И недаром не один
раз упоминает Лесков Рылеева как воспитанника тех са-
мых праведных, о духовной красоте которых он пове-
ствует новому поколению.
В ряду произведений о Петербурге немаловажное
место занимает рассказ «Человек на часах»,— рассказ
исключительный по силе художественной выразитель-
ности, драматизму и социальной остроте. В основу его
тоже легло предание о подлинном событии, в нем также
188
упоминаются реальные лица: капитан II. И. Миллер,
петербургский обер-полицмейстер С. А. Кокошкин, под-
полковник Измайловского полка Н. П. Свиньин и другие.
В образе «владыки» современники угадали известного
реакционера и ханжу митрополита Филарета Дроздова.
(Указывая на лицемерие и жестокость этого церковного
деятеля, сам Лесков отмечал в одном из писем, что тот
«одпу просфору в день ел, да целым попом закусывал».)
Однако достоинство рассказа не в его документаль-
ности. Достигнув максимального правдоподобия внешних
фактов и деталей, Лесков вместе с тем создал эмоцио-
нально насыщенное и глубокое по художественному
постижению явлений произведение.
«Зимою, около Крещения, в 1839 году в Петербурге
была сильная оттепель... На Неве перед самым Зимним
дгорцом стояли глубокие полыньи. Ветер дул теплый,
западный, но очень сильный: со взморья нагоняло воду,
и стреляли пушки...» Так предельно лаконично автор обо-
значает и время, и место, и предпосылки действия рас
сказа.
У Иорданских ворот Зимнего дворца, что в нескольких
шагах от посиневшей Невы, стоит «на часах» солдат
Измайловского полка Постников. Отсюда он слышит от-
чаянные мольбы о помощи утопающего в полынье.
Постников помнит и службу, и присягу: он знает, что пи
под каким предлогом не может оставить свою караульную
будку. Он отлично понимает, «что оставить свой пост
есть такая вина со стороны часового, за которую сейчас
же последует военный суд, а потом гонка сквозь строй
шпицрутенами и каторжная работа, а может быть, даже
и „расстрел**».
Но сердце у Постникова жалостливое и непокорное.
«Хоть вырви его да сам себе под ноги брось,— так бес-
покойно с ним делается от этих стонов и воплей...
189
Страшно ведь слышать, как другой человек погибает, и
не подать этому погибающему помощи...»
Нравственная борьба в душе солдата завершается
победой человечности и самоотречения: часовой не вы-
держал и покинул свой пост. Уже не задумываясь
о своей судьбе, а только озабоченный мыслью
о гибнущем, Постников творит свой подвиг и... «престу-
пление».
Писатель рисует и образы тех, кто представляет офи-
циальный Петербург, в чьих глазах Постников совершает
«преступление»: офицеры, полицейские чиновники, «вла-
дыка». Вот как, пользуясь приемом иронического пере-
осмысления церковнокнижных выражений, создает писа-
тель остро сатирический образ одного из заправил русской
церкви. Выслушав рассказ командира Свиньина о поступ-
ке солдата Постникова и о том, как удалось скрыть истин-
ное происшествие, «владыко в молчании пропустил не-
сколько раз четки сквозь восковые персты и потом
молвил:
— Должно различать, что есть ложь и что неполная
истина.
Опять четки, опять молчание и наконец тихоструйная
речь:
— Неполная истина не есть ложь. Но о сем наименьше.
— Это действительно так,— заговорил поощренный
Свиньин.— Меня, конечно, больше всего смущает, что я
должен был подвергнуть наказанию этого солдата, кото-
рый, хотя нарушил свой долг...
Четки и тихоструйный перебив:
— Долг службы никогда не должен быть нарушен.
— Да, по это им было сделано по великодушию, по со-
страданию, и притом с такой борьбой и с опасностью: он
понимал, что, спасая жизнь другому человеку, оп губит
самого себя... Это высокое, святое чувство!
190
— Святое известно богу, наказание же на теле про-
столюдину не бывает губительно и не противоречит ни
обычаю народов, ни духу Писания. Лозу гораздо легче пе-
ренесть на грубом теле, чем тонкое страдание в духе.
В сем справедливость от вас нимало не пострадала.
— Но он лишен награды за спасение погибавших.
— Спасение погибающих не есть заслуга, но паче долг.
Кто мог спасти и не спас — подлежит каре законов, а
кто спас, тот исполнил свой долг.
Пауза, четки и тихоструй:
—, Воину перетерпеть за свой подвиг унижение и ра-
ны, может быть, гораздо полезнее, чем превозноситься
знаком. Но что во всем сем наибольшее — это то, чтобы
хранить о всем деле сем осторожность...»
Перед читателем рассказа обнажается мир карьеризма,
угодничества, бессердечия и ханжества, мир, чуждый
истинно человеческих чувств. На этом фоне фигура «че-
ловека на часах» приобретает особое величие и светлую
красоту.
Возвращаясь к тому же периоду исторического про-
шлого, Лесков создал скорбные страницы повести «Инже-
неры-бессребреники». Опа написана на основе бытовых
преданий о воспитанниках известного Петербургского
главного инженерного училища, в котором позднее, в 30—
40-е годы, обучались М. Е. Салтыков-Щедрин, Ф. М. До-
стоевский, Д. В. Григорович. (Училище располагалось
в бывшем дворце Павла I — Инженерном замке.)
Повествуя о судьбах воспитанников — Брянчанинова,
Чихаева и Фермора,— автор создает картину «повсюду
царствовавших злоупотреблений»: взяточничества, воров-
ства, карьеризма, расцветавших в условиях всеподавляю-
щего беззакония. От этого страшного омута не уберечься
тому, кто благороден и честен душой. И, не найдя сил для
борьбы, двое из героев рассказа — Чихачев и Брянчани-
191
пов — постригаются в монахи. Им казалось, «что служить
чсстпо — это значило постоянно поперечить всем желаю-
щим наживаться... без всякой надежды отстоять правду
и не допускать повсюду царствовавших злоупотреблений.
Они поняли, что это подвиг, требующий такой большой
силы, какой они в себе не находили: и потому они реши-
лись бежать».
Третий же герой — Фермер — решился было «переве-
даться со злом и побороть его в жизни». Он смело пошел
наперекор «духу времени». На дружеской пирушке вы-
пускников училища он призывает своих однокашников
дать торжественную клятву служить отечеству с совер-
шенным бескорыстием и останавливать «всякое малейшее
злоупотребление». Но зло стоит перед ним неодолимой
стеной, и Фермор пе может одолеть его. Повесть о загуб-
ленных стремлениях «водворить в жизни царство правды
и справедливости» кончается гибелью ее героя.
В очерках «Картины прошлого. Брачные истории три-
дцатых годов», в рассказе «Совместители», в романе «Чер-
товы куклы» писатель воссоздал интимные нравы свет-
ского общества той же николаевской поры. В центре
повествования романа «Чертовы куклы» — судьба Фебу-
фиса, «самого замечательного из современных живопис-
цев». Приглашенный ко двору всесильного герцога, Фебу-
фис становится в положение верного исполнителя его
желаний. Он «втягивается, как в пучину» в мир придвор-
ных интриг, «кипения страстей» и сам оказывается
жертвой этой фальши, лицемерия, духовной пустот ы.
Сосватанный самим повелителем, знаменитый художник
берет в жены ослепительную красавицу Гелию, но вскоре
же прозревает: его жепа — наложница герцога...
В письмах друзьям по поводу романа Лесков указы-
вал, что оп имел в виду историю знаменитого художника
Карла Брюллова (Фебуфис), а в образе герцога изобра-
192
зил самого Николая I. «Сюжет его взят из бумаг и пре-
даний о 30-х годах,— писал он о романе,— и касается
высоких нашего края,— по преимуществу или даже
исключительно со стороны любовных проделок и любов-
ного бессердечия... Главный... элемент — серальный раз-
врат и нравы серальных вельмож. „Борьба не с плотью
и кровыо“, а просто разврат воли при пустоте сердца я
внешнем лицемерии».
Роман «Чертовы куклы» не был завершен. Однако уже
законченные его главы позволяют сказать, что замысел
Лескова не ограничивался показом безнравственности
верхов дворянского общества. Он был гораздо шире.
Создавая великолепный интимно-бытовой фон, писатель
одновременно ставил проблемы искусства и хотел
показать драму художника: разрушение и гибель таланта,
скованного «золотыми цепями» деспота-мецената,— та-
ланта, отвернувшегося от больших социальных проблем
современности, от служения народу.
Еще одна судьба из той же эпохи привлекла внимание
Лескова. Это судьба А. С. Пушкина. Высоко ценя худо-
жественное наследие поэта, он считал Пушкина «самым
главным и действительно великим представителем» род-
ной литературы. Большой интерес представляла для него
биография поэта, тогда еще мало разработанная, опирав-
шаяся в основном на мемуарные источники и устные ле-
генды. Еще в 1875 году, будучи за границей, Лесков
встретился с одним из видных современников Пушкина —
князем И. С. Гагариным, которому молва приписывала
авторство анонимных посланий, послуживших толчком
к дуэли Пушкина с Дантесом. И в 1886 году Лесков на-
писал статью о своих встречах с Гагариным, чтобы защи-
тить последнего от незаслуженных обвинений и одно-
временно напомнить своим современникам о их боль-
шом моральном долге перед памятью Пушкина —
7 Л. Г. Чуднова	193
пайти истинных виновников смерти великого русского
поэта.
В 1887 году исполнялось пятьдесят лет со дня гибели
поэта. В печати появились материалы о жизни, твор-
честве поэта, отчеты официальных заседаний, посвящен-
ных его памяти. В одном из номеров журнала «Право-
славное обозрение» был опубликован текст речи про-
тоиерея А. М. Иванцова-Платонова о «поминовении
А. С. Пушкина». За елейной выспренностью слога и гром-
кими фразами о величии поэта скрывалась прямая цель:
очернить Пушкина, умалить роль его художественного
наследия.
В это время Лесков работал над рассказом из пушкин-
ских времен «Лорд Уоронцов» (до сих пор не опублико-
ван). Рассказ отчасти предварял роман «Чертовы куклы»
по изображению развратных нравов николаевских вель-
мож. В центре его — один из влиятельнейших приближен-
ных царя, наместник Кавказского края граф Воронцов п
его любовница, венгерка Ирма Чешени. Сюжет совсем
пе касался Пушкина. Но в предисловии к рассказу
Лесков счел необходимым высказать свой протест против
попыток исказить нравственный облик и творческие
идеалы Пушкина и призывал русское общество «быть
бережным» к памяти великого национального поэта: «Как
грустно, что жизнь дала повод Пушкину в 1830 году напи-
сать: к доброжелательству досель я не привык. Но еще
печальнее, что его неблагодарные потомки не сумели
проявить доброжелательства к великому поэту и после его
кончины. Чего не вытерпело его имя от... пера Писарева?
Но того еще можно слегка оправдать юностью; наверное,
проживи он подольше, он сам бы первый со стыдом от-
рекся от тех односторонностей, па которые его толкнул
господствовавший тогда в близких его кружках „дух
времени", а что подумать о многочисленной семье про-
194
фессоров Одесского (Новороссийского) университета,
молча допустивших, чтобы па празднике памяти пятиде-
сятилетия смерти поэта местный архиерей произнес речь...
полную самого бесстыжего фарисейства и наглого иска-
жения мыслей и чувств поэта. Есть же среди них умные
и честные люди. Как же они могли молча снести безобра-
зие, учиненное в их среде над тем, чья память для каж-
дого русского так беспредельно дорога?»
Обращение Лескова к старине в годы реакционного
режима Александра III, направленного па восстановление
крепостнических порядков, не случайно. В рецензии па
хронику Атавы-Терпигорева «Потревоженные тени»
(о крепостниках-помещиках) он подчеркивал: «Чтение
этих двух очерков г. Терпигорева вознаградит каждого
читателя ценным рядом правдивых указаний па истинные
ужасы неотдаленного прошлого, снова теперь находящего
себе заступников и хвалителей, и автор, без сомнения,
прекрасно сделал, что дал свои очерки именно теперь,
когда всякое такое напоминание особенно ценно и очень
нужно». То же самое можно было сказать и об «истори-
ческих» очерках самого Лескова.
Прошлое стало для него материалом обвинения на-
стоящего. Старина, вырванная им из забвения, учила
ненависти к деспотизму и нравственной стойкости в борь-
бе за освобождение личности от произвола, за счастье
угнетенных.
„ВОЛШЕБНИК СЛОВА"
Осенью 1887 года Лесков поселился в доме 50 (квар-
тира 4) по Фурштадтской улице. Это жилище он уже
не менял до последних своих дней. Оседлость подкрепля-
лась убеждением, что для больного сердца наиболее бла-
гоприятен воздух ставшей уже привычной «Тавриды».
Квартира располагалась в первом этаже, окнами в сад.
Как вспоминала издательница петербургского журнала
«Северный вестник» Л. Я. Гуревич, «входная дверь из-под
ворот открывалась прямо в маленькую темную переднюю,
где посетителю бросались в глаза на вешалке своеобраз-
ные верхние одеяния — тулупы и шубы хозяина, а
в углу — коллекция разнообразнейших крепких и толстых
палок».
Из передней посетитель входил в кабинет писателя,
который служил для приема всяких гостей — литератур-
ных и нелитературных. Кабинет поражал новичков
пестротой убранства, насыщенностью предметами, в ка-
кой-то мере отражавшей разнообразие интересов самого
хозяина: библиотека старых книг, иконографическая кол-
лекция, несколько старинных часов, на стенах — недоро-
гие картины, гравюры, акварели.
196
Вспоминая об убранстве этого кабинета, Л. И. Весе-
литская писала: «Я вошла в комнату, которая сразу мне
показалась похожей на Лескова.— Пестрая, яркая, свое-
образная... Мерно тикают часы. Их что-то много, и, ти-
кая, они переговариваются между собою... Я оглядыва-
ла комнату. И казалось мне, что стены ее говорят:
„пожпто, попито, поработано, почитано, пописано.
Пора и отдохнуть". И часы всякого вида и размера
мирно поддакивали: „да, пора, пора, пора..." А птица
в клетке задорно и резко кричала: „повоюем еще, черт
возьми..."
Я оглядывала комнату... На стене, за спиной сидящего
за большим столом, среди картин и портретов висело узкое
и длинное, совершенно необыкновенное, видимо старин-
ное, изображение божьей матери... Над столом (дру-
гим.— Л. Ч.) висело изображение Христа, тоже старин-
ного письма... Справа лежали два Евангелия, слева
Платон, Марк Аврелий и Спиноза».
Сенека и Сократ, Будда и Христос, Гете и Толстой,
Гладстон и Дарвин. Их живописные и скульптурные изо-
бражения окружали писателя в его кабинете. Почти до
конца 1889 года над рабочим столом на стенке висел
вырезанный из журнала лист с текстом стихотворения
К. М. Фофанова «Уходят старые глашатаи свободы», по-
священного памяти М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Обстановка других комнат была совсем незамыслова-
той. Простые книжные шкафы с огромным собранием
книг, ширма, диван; два небольших столика, комод крас-
ного дерева, старый большой диван, па котором спал
хозяин, над изголовьем — портрет Л. И. Толстого, на дру-
гой стене — хромолитография «Пашущий Толстой». Так
выглядела библиотека и одновременно спальня Лескова
на Фурштадтской, 50. В столовой — маленький раздвиж-
ной стол, шаткие от времени стулья, крошечный дубозый
197
пслубуфетик, узенький, с жестким сиденьем диван, степ-
ная лампа, недорогие копии картин...
Шло время, менялись жилища, но по-прежнему не
менялся характер писателя. И теперь, в конце 80-х — на-
чале 90-х годов, Лесков находился в живом общении
с широким кругом столичной интеллигенции, в постоян-
ном напряжении творческих сил, в увлеченности новыми
творческими замыслами.
По обыкновению, Лесков много работал. Наряду с ог-
ромным количеством журнальных, газетных публикаций
его рассказов, очерков, статей, в конце 1887 — начале
1889 года вышли три книги «Повестей и рассказов», поя-
вились отдельные издания целого ряда произведений
«Старые годы в селе Плодомасове», «Котин доилец»,
«Инженеры-бессребреники». Приходило прочное призна-
ние. «Я доволен моим положением в литературе, — нако-
нец смог сказать Лесков и, оглядываясь на прошлое,
с удовлетворением отмечал: — ...меня все топили и не уто-
пили с головою; повредили много и очень существенно —
в куске хлеба насущного, но зато больше никто уже по-
вредить не может».
Не преждевременным ли было такое утверждение?
Еще в начале 1883 года писатель вел переговоры с из-
вестным петербургским издателем М. О. Вольфом об
издании собрания сочинений. Но в день, когда должно
было быть подписано соглашение, Вольф умер. И на этот
раз «судьба» взглянула на Лескова немилостивым оком.
Прошло еще пять лет. Мысль об издании собрания сочи-
нений не покидала его: хотелось бы подвести первые
итоги почти тридцатилетнего служения литературе, а
главное — получить возможность год-два не работать на-
спех, ради денег, и написать «что-нибудь путное».
В то время уже крупный, опытный и денежный книго-
издатель Суворин, после долгих неопределенных разгово-
198
ров на эту тему, наконец согласился помочь Лескову.
В апреле—мае 1888 года были заключены условия, писа-
тель получил кредит от Суворина — одиннадцать тысяч.
Давно знакомый ему литератор П. В. Быков составил
библиографию его произведений 1860—1887 годов. Сто
экземпляров этой первой библиографии Лескова были на-
печатаны летом 1888 года, и часть из них поступила
в продажу. В газете «Новое время» появилось объявление
об открытии подписки на собрание сочинений Н. Лескова
в десяти томах.
«Тяжел мой хомут — совсем отер шею», — жаловался
Лесков еще в поисках путей к изданию собрания сочине-
ний.’Однако и теперь, когда был подписан контракт и
дело начато, «хомут» оказался не легче.
Ужа несколько лет подряд писатель особенно остро
ощущал жесткие рогатки духовной и светской цензуры.
Из-за цензурных затруднений прекратилось печатание
романов «Соколий перелет», «Незаметный след», новелл
«Заметки неизвестного». По постановлению петербург-
ского цензурного комитета в ноябре 1885 года была выре-
зана из «Исторического вестника» (№ 12) статья «Брако-
разводное забвение», а в апреле следующего года не
дозволена к печати «Повесть о богоугодном дровосеке».
«По высочайшему повелению» изымались из библиотек
«Мелочи архиерейской жизни». Из редакции в редакцию
переходили произведения Лескова, которые страшили
искушенных в цензурных делах редакторов...
В связи с цензурными мытарствами отдельного изда-
ния «Инженеров-бессребреников» осенью 1888 года
Лесков писал: «У меня целый портфель запрещенных
вещей, и 5 книг „изъяты". Надо силу, чтобы это выдер-
жать при всеобщем и полном безучастии, как в России».
А на очереди вставали новые испытания. В март%
апреле, июне 1888 года вышли первые пять томов собра-
199
ния сочинений. 14 августа типография Суворина предста-
вила в петербургский цензурный комитет восемь экзем-
пляров напечатанного шестого тома. В него входили:
«Захудалый род», «Мелочи архиерейской жизни», «Епар-
хиальный суд», «Русское тайнобрачие», «Райский змей»,
«Бродяги духовного чипа» и другие антицерковные
очерки. На книгу сразу же был наложен арест. Цензор
Коссович, рассматривавший том, пришел к безоговороч-
ному выводу: «Вообще вся шестая книга сочинений
Лескова... оказывается, к сожалению, дерзким памфлетом
на церковное управление в России и на растление нравов
низшего духовенства».
Узнав об этом 16 августа в суворинской типографии,
Лесков перенес первый тяжелый сердечный приступ.
Легкоранимый писатель переживал настоящую драму,
кипя негодованием и гневом на Е. М. Феоктистова, на-
чальника главного управления по делам печати, и его
«старателей»—чиновников цензурного комитета. «Что за
подлое самочинство и самовластие со стороны всякого
прохвоста!»—в отчаянии восклицал он. Волновал не
только убыток — ведь писатель должен был возвратить
огромный долг Суворину,— доставляло боль унижение
«от сознания силы беззакония».
После решения о запрете книги, 19 октября, в типо-
графии Суворина был «арестован» весь тираж шестого
тома. Автору удалось выпросить для себя лично несколько
экземпляров. На одном из них, подаренном петербург-
скому врачу Л. Б. Бертенсону, он написал: «Божиим по-
пущением книга сия сочтена вредною и уничтожена
мстпвостью чревонеистового Феоктистова подлого ради
угождения Лампадоносцеву». (Лампадоносцевым Лесков
язвительно «окрестил» Победоносцева.)
Однако остро досаждавшие неистовства Феоктистовых
и Победоносцевых уже не в силах были заглушить голос
200
писателя или уменьшить его влияние па читающую Рос-
сию. Об этом свидетельствовал и успех его собрания сочи-
нений, все-таки отпечатанного Сувориным в десяти томах
к концу следующего года.
Возрастало влияние творчества и личности Лескова на
молодых петербургских литераторов, к труду которых
маститый писатель относился очень внимательно и с боль-
шой терпимостью. Ненавидя всякое невежество и «скоро-
хватство», он всегда стремился поддержать все живое,
талантливое, честное. По обыкновению горячо, решительно
защищал он пишущую молодежь от постоянной травли
беспринципной критики,— что так памятно ему было по
собственному опыту. «Литературный путь,— писал Лес-
ков,— поистине есть путь самый тернистый, это по
преимуществу путь горя и многоразличных страданий. Пи
на каком другом пути человек не претерпевает стольких
терзаний, как па литературном пути, и поэтому жесто-
кость к молодым труженикам, самоотверженно выходящим
на эту дорогу, есть самый тяжкий литературный грех.
Невнимание к ним, и особенно уверение их, что они будто
ничего хорошего не делают и ничего не стоят,—должно
угнетать и действительно угнетает их бодрость и угашает
в них дух. Это противно добру и потому предосудительно.
„Духа не угашайте"...»
Писатель охотно помогал молодым литераторам и сло-
вом, и делом. Он правпл рукописи начинающих, отвечал
па их письма, а в дружеской беседе не преминет, бывало,
указать тому или иному не только на достоинства, но и
на промахи в его произведениях.
Теснейшее соприкосновение с действительностью,
богатство наблюдений, жизненного опыта — это, по мысли
Лескова, основа основ писательского труда. И с жаром
убеждал он своих собеседников-литераторов «выезжать из
Петербурга на службу в Уссурийский край, в Сибирь,
201
в южпыо степи — подальше от Невского, запасаться опы-
том и размышлением о действительной жизни».
Остро волновало писателя небрежное отношение мо-
лодых литераторов к главному их оружию — языку. Сам
Лесков знал русский язык «чудесно, до фокусов» (по
определению Л. Н. Толстого). Его мастерство рассказ-
чика, стилизатора изумляло многих современников. «Язык
его совершенно особенный, не похожий на язык никакого
другого писателя,— подчеркивал критик Н. И. Краснов,—
и смешать его нельзя ни с кем другим. Как, по уверению
Рубинштейна, на каждой ноте сочинений Шопена стоит
подпись „Фредерик Шопен“, так на каждом слове Лескова
имеется особое клеймо, свидетельствующее о принадлеж-
ности именно этому писателю».
В совершенстве владея сказовой манерой, то есть
искусством передачи устной речи рассказчика, писатель
добивался большого художественного эффекта. Говоря
об этой особенности литературного мастерства Лескова,
А. М. Горький подчеркивал: «Люди его рассказов часто
говорят сами о себе, но речь их так изумительно жива,
так правдива и убедительна, что они встают перед вами
столь же таинственно ощутимы, физически ясны, как
люди из книг Л. Толстого...» В этом искусстве повество-
вания, по замечанию Горького, Лесков «не имеет равного
себе», он — «волшебник слова».
«Мыслить образно», по убеждению самого Лескова,
нельзя, если не владеть языком своих литературных
героев. «Чтобы мыслить образно и писать так,—указывал
он,— надо, чтобы герои писателя говорили каждый своим
языком, свойственным их положению... Постановка голени
у писателя заключается в уменье овладевать голосом и
языком своего героя и не сбиваться с альтов на басы.
В себе я старался развивать это уменье и достиг, кажется,
того, что мои священники говорят по-духовному, ниш-
202
листы — по-нигилистически, мужики — по-мужицки, вы-
скочки из них и скоморохи — с выкрутасами и т. д. От
себя самого я говорю языком старинных сказок и церков-
нонародным в чисто литературной речи. Меня сейчас
поэтому и узнаешь в каждой статье, хотя бы я и не под-
писывался под ней».
В капитализировавшейся России под влиянием Запада
интенсивно шло засорение русского языка иностранными
словами, часто до смешного перевиравшимися какой-ни-
будь петербургской Домной Платоновной или дьяконом
Ахиллой. Лесков тонко высмеивал эти «неологизмы»
в ровной речи, с помощью которых иные люди выражали
свою «петербургскую просвещенность». Подслушав слу-
чайно уличный разговор, уловив такое словцо, писатель
«вставлял» его в свое сочинение («Вижу в Петербурге на
Невском собачея... и говорю: „Достань, говорю, мне...
хорошенькую собачку...*4 А он говорит: „Нынче, гово-
рит, собак нет, а теперь, говорит, пошли все понтерй
и сетера44...—„А что, мол, это за звери?..44—„А это те
же самые, говорит, собаки, только им другое назва-
ние44»).
В пору оскудения литературного языка, бурного
наплыва в него иноязычных слов и шаблонных газетных
штампов Лесков призывал своих собратьев изучать на-
родную разговорную речь, обращаться к ней как источ-
нику ясности, точности, «полносмысленности». Он под-
черкивал, что его собственное языковое богатство не
случайно: оно — плод огромного труда и тесного общения
с народом. «Ведь я собирал его много лет по словечкам,
по пословицам и отдельным выражениям, схваченным на
лету в толпе, на барках, в рекрутских присутствиях и в
монастырях»,— разъяснял он характер и источники своего
языкотворчества. И, по его мнению, богатства националь-
ного языка неисчерпаемы.
203
— Послушайте,— неоднократно обращал он внимание
собеседников,— как удивительно образно и метко говорят
крестьяне Орловской и Тульской губерний: баба не гово-
рит о муже «он меня любит», а говорит «он меня жалеет».
Как это полно, нежно, точно и ясно. Муж о приятной
жене не говорит, что она ему «понравилась», он гово-
рит — «опа по всем мыслям пришла». Смотрите опять,
какая ясность и полнота...
В другом случае он восторгался «неподражаемым рус-
ским словом» — дерзать. «Такого многосодержательного
слова,— убежденно заявлял он,— нет ни у одного другого
народа».
Эта влюбленность в красоту русского слова жила не
сама по себе. В сознании писателя она крепко была
спаяна с главной целью искусства — с задачей глубокого
реалистического отражения действительности. Именно за
эту цель в конечном счете и ратовал Лесков, воспитывая
в молодых литераторах уважение к сокровищам языка
родного народа.
В конце 80-х — начале 90-х годов Лесков поддерживал
близкое знакомство со многими писателями, поэтами,
журналистами, художниками. Как упоминалось выше,
в издательстве «Посредник» он сотрудничал с В. М. Гар-
шиным и высоко ставил талант автора рассказов «Четыре
дня», «Художники», «Трус», «Красный цветок». Неожи-
данная смерть этого чуткого к неправде человека болью
отозвалась в сердце Лескова. Он провожал тело Гаршина
на Волково кладбище, а 26 августа с укором писал изда-
телю «Нового времени»: «Неужели Гаршин не стоил тра-
урной каемки вокруг трагического некролога?.. Он
несомненно „пробуждал мысли добрые"...»
С похвалой отзывался Лесков о таланте и направле-
нии В. Г. Короленко, молодого А. П. Чехова. С Чеховым
оп сотрудничал в 80-е годы в лейкипских «Осколках»,
204
«Новом времени» и «Петербургской газете», где впервые
появились ставшие широко известными чеховские рас-
сказы: «Лошадиная фамилия», «Унтер Пришибеев»,
«Тоска» и другие. «Милый юноша»,— называл Лесков
молодого юмориста и в первую же встречу с ним в Москве
в 1883 году подарил ему экземпляр «Левши» с дружеской
надписью.
По мере того как зрел талант Чехова, возрастало
к нему и уважение старого, опытного мастера. Лесков
горячо приветствовал чеховскую пьесу «Иванов» и «Рас-
сказ неизвестного человека», а в 90-е годы он поставил
«Палату № 6» «выше мопассановских рассказов». В свою
очередь, Чехов, преклонявшийся перед талантом и лич-
ностью Лескова, учился у искусного рассказчика мастер-
ству повествования. Пройдет много лет, и, беседуя о «вол-
шебнике слова» с А. М. Горьким, Чехов скажет, что оч
«многим обязан Лескову...».
Лесков был вхож в круг молодых литераторов, группи-
ровавшихся вокруг предприимчивого журналиста и писа-
теля И. И. Ясинского. На литературных вечерах у Ясин-
ского собирались разные по направлениям и дарованиям
поэты и писатели: Н. М. Минский, В. И. Бибиков,
М. Н. Альбов, В. К. Баранцевич, В. Л. Величко, Д. С. Ме-
режковский, А. В. Жиркевич. С чтением своих стихов
здесь выступал вошедший тогда в моду К. М. Фо-
фанов.
Писатель, несомненно, выделял среди них талантли-
вого Фофанова, стихи которого привлекали современников
искренностью чувств, критическим отношением к действи-
тельности. В болезненно-надломленном голосе романтиче-
ской музы поэта Лесков слышал и гражданские ноты,
стремление к настоящим, глубоким идеям. «Я жду чего-
нибудь идейного только от Фофанова, который мне
кажется органически честным и хорошо чувствующим,
205
искренним»,— заявлял он в одном из писем конца
80-х годов.
Вероятно, на вечерах у Ясинского в 1887 году про-
изошло знакомство Н. С. Лескова с И. Е. Репиным. Про-
славленный художник в это время живо интересовался
современной поэзией и беллетристикой. Не случайно один
из участников кружка Ясинского, В. И. Бибиков, отмечал:
«Репин — единственный, может быть, художник, на кото-
рого в семье литераторов смотрят как на собрата».
Знаменательно, что многие из этого кружка молодых —
а с ними и Репин — оказались приглашенными на чтения
Лесковым «Систематического обозрения „Пролога"»
в издательстве «Посредник». Такие чтения писатель
устраивал в первой половине мая 1888 года. Возможно,
именно по мысли Лескова Чертков пригласил Репина
иллюстрировать издания «Посредника», на что тот охотно
согласился.
Личное знакомство с известным живописцем перера-
стало в тесное общение. Осенью 1888 года, по возвращении
из летних поездок, Репин обратился к Лескову с просьбой
разрешить написать его портрет. Последний отклонил
лестное предложение, ссылаясь на возможность новых
литературных нападок и насмешек, каким он уже не раз
подвергался. Пытаясь переубедить Лескова, Репин писал
26 сентября: «Не я один, вся образованная Россия знает
вас и любит как очень выдающегося писателя с несомнен-
ными заслугами, как мыслящего человека в то же время.
...Да что на эту тему писать... Уж вы простите, не мне,
грешному, объяснять вам ваше значение в русской лите-
ратуре и в русской жизни. Это значение большое, оно
есть, и мы его, если бы даже и пожелали,— не можем
не признавать. Портрет ваш необходим. Он будет, не-
смотря на ваше нежелание его допустить. Он дорог всем
искренне любящим наших деятелей».
206
Вероятно, в один из приездов художника на Фурштадт-
скую отзывчивый на доброе слово Лесков подарил своему
гостю экземпляр только что отпечатанной библиографии
собственных сочинений с надписью: «Илье Ефимовичу
Репину, превосходному художнику, искусные и благород-
ные произведения которого приносили мне чистейшие и
незабвенные радости. 1 окт. 88 г. Спб.».
Встречи, беседы дали возможность Репину настоять
на своем. Начались сеансы. 15 декабря Лесков сообщал
своему родственнику Н. П. Крохину: «Репин начал писать
мой портрет», но тут же добавлял: «Мне жаль времени, и
я виновник замедления, что работа художника не идет.
Все занят и все некогда».
Удалось сделать два карандашных наброска. Третья
попытка — маслом. Но сеансы редки. Видимо, подоспев-
шие хлопоты по изданию собрания сочинений вконец
оторвали писателя от «затеи» Репина. В письмах Лескова
и художника продолжался живой обмен мыслями — об
искусстве, об упадке литературы и критики. Лесков сове-
товался с Репиным о том, какой портрет дать в собрании
сочинений, и последний вел переговоры с известным гра-
вером В. В. Матэ.
Писатель неоднократно бывал в квартире И. Е. Репина,
который проживал в 1888—1889 годах на Екатеринин-
ском канале, 26, квартира 5 (ныне площадь Репина, 3).
Здесь, в мастерской художника, он знакомился с завер-
шенными и незавершенными полотнами. Его приводили
в восторг портреты баронессы В. И. Икскуль, композитора
А. К. Глазунова. Он горячо обсуждал замысел «Запорож-
цев». Но особенно близок ему был сюжет картины «Св.
Николай Мпрликийский избавляет от смерти трех невин-
но осужденных в городе Мирах Ливийских». Побывав на
очередной выставке «Товарищества передвижных худо-
жественных выставок», Лесков писал Репину 27 февраля
207
1889 года: «Приветствую большой и несомненный успек
ваших произведений. На выставке пет ничего лучше „Св.
Николая44 и портрета Глазунова. Похвалы вам единоглас-
ные... Толпы у „Св. Николая44 не редеют, а толки очень
курьезные и неожиданные...»
23 февраля 1889 года на литературном вечере у
Репина Лесков читал повесть «Зенон Златокузнец»,
запрещенную духовной цензурой. Здесь произошло
его знакомство с пейзажистом И. И. Шишкиным,
о котором накануне встречи он писал: «С Шишкиным
очень рад познакомиться. Я люблю его задумчивые
леса».
14 марта писатель пригласил Репина на очередной ли-
тературно-музыкальный вечер к Я. П. Полонскому. «Пят-
ницы» в доме Полонского в 80—90-е годы собирали цвет
творческой интеллигенции столицы. Лесков всегда рад был
встретиться с хозяином и его женой Жозефиной Антонов-
ной, художницей и скульптором, энергию и трудовую са-
мостоятельность которой он высоко ценил. «В пятницу,
17 марта, у Полонского будет старец Афанасий Фет,—
сообщал он Репину.—Любопытно. Полонский просил, не
зазову ли я Вас? Очень зову. Не приедете ли посмотреть
па это „чудище обло, озорно и стозевно44? Еще бы, ка-
жись, лучше по пути заехать ко мне, ибо у меня явилось
много нужды поговорить с Вами».
Встречи продолжались. А подмалевок портрета так и
стоял в кабинете Лескова, тщетно ожидая кисти худож-
ника. Заезжал Полонский, с видом знатока осматривал
большой холст, изрекал: «Хорошо». А нередко случалась
здесь молодежь — пасынок Николай Бубнов, художница
Зинаида Ахочинская, падчерица Вера Макшеева. По по-
воду портрета отпускались шутки, видимо весьма нелест-
ные для прославленного живописца. Вероятно, портрет не
нравился и самому Лескову, и он решительно отклонил
208
намерение Репина приготовить со к очередной выставке
«передвижников». Ренин был недоволен.
Не удовлетворили писателя и сделанные Репиным
иллюстрации к «проложным» легендам, готовившимся
к изданию фирмою «Посредник». «Рисунки „Азы" — со-
общал он В. Г. Черткову 15 мая 1889 года, — мне совсем
не нравятся. Илья Ефимович не умеет рисовать женские
лица. Он талантлив, но раз на раз не приходит. Иногда
ослепительно хорошо, а иногда очень плохо. Это пре-
жалко...»
Взаимное недовольство опять-таки не способствовало
возобновлению работы над портретом. К тому же весна
и лето 1889 года каждому принесли свои заботы: Ренин
увлеченно писал «Запорожцев», а Лесков был занят вы-
пуском первых томов собрания сочинений. Запрещение
шестого тома вывело писателя надолго из колеи обычной
жизни: всю осень он тяжело болел. Возможно, и Репин
с течением времени охладевал к портрету, и сеансы более
не возобновлялись. Меркли по каким-то причинам былые
дружеские чувства, слабела тяга к постоянному духов-
ному общению, к совместному творчеству. И когда в
1890 году Лескову надо было иллюстрировать глубоко за-
хвативший его сюжет будущей повести «Оскорбленная Пэ-
тэта», он обратился за помощью к молодой художнице из
круга Репина и Стасова — Елизавете Меркурьевне Бем.
«Самой выдающейся личностью» считали Н. С. Лес-
кова и постоянные посетители литературного кружка мо-
лодого поэта В. Л. Величко, в будущем автора «Восточ-
ных мотивов». Кружок этот собирался в 1889—1890 го-
дах у М. Г. Муретовой. Состав гостей — самый разно-
образный: здесь бывали художники Л. Ф. Лагорио и
Н. И. Каразин, писатели А. К. Шеллер и В. К. Баранце-
вич, театральный критик, пианист и композитор Г. А. Ли-
шин, актер М. И. Писарев, известный историк литера-
209
туры, профессор Петербургского университета А. Н. Ве-
селовский, философ В. С. Соловьев.
Искусный рассказчик и темпераментный спорщик,
Лесков покорял посетителей своим даром импровизации,
неистощимым запасом житейских наблюдений и сведений,
необыкновенной оригинальностью языка, юмором. По
увлекательности бесед соперничать с ним мог разве только
Соловьев, проницательность и обширные знания которого
ценились в разнообразных кружках петербургской интел-
лигенции. Поэтому и для того, и для другого встречи яв-
лялись источником торжества мысли. «Эти два человека,—
вспоминал о Соловьеве и Лескове поэт Величко,— столь
не схожие между собою по видимости, всегда оживлялись
при встрече и удивительно умели давать друг другу реп-
лику, сверкающую остроумием. Тому, кто слушал этих
мастеров тонкой шутки, не может не казаться, что с их
уходом „высший род смеха" исчез».
Видимо, литературные вечера у Муретовой сблизили
Лескова с этим оригинальным и смелым ученым, некогда
публично заявившим протест против казни революционе-
ров-народовольцев Желябова, Перовской, Кибальчича, Ми-
хайлова и Рысакова и попавшим за это в опалу. Правда,
Лесков не разделял философских идеалистических взгля-
дов Соловьева, и особенно его приверженности к офици-
альному православию. Как художника его более всего
интересовала оригинальность личности философа, непо-
вторимость его характера. «Это душа возвышенная и бла-
городная, — писал он о Соловьеве, — он может пойти
в темницу и на смерть; он не оболжет врага и не пойдет
на сделку с совестью, но он невероятно детствен и может
быть долго игрушкою в руках людей самых недостойных
и тогда может быть несправедлив. Это его слабость.
Вторая злая вещь есть церковенство, на котором
он и расходится с Л. Н. (с Толстым.—Л. Ч.) и где
210
я его тоже покидаю и становлюсь па сторону
Л. Н-ча».
В кружке у М. Г. Муретовой Лесков читал «Зенона
Златокузнеца», который, по словам одного из слушателей,
в первой редакции совершенно был чужд религиозно-мо-
ралистических идей и покорил собравшихся необычайно
выразительной, блестящей картиной александрийской
жизни времен упадка Римской империи и изумительной
отделкой языка.
Здесь же в ноябре 1889 года Лесков выступил с чте-
нием «Крейцеровой сонаты» Толстого, тогда только что
появившейся в рукописных и литографированных копиях
в Петербурге. Писатель ознакомился с текстом повести
еще до выступления в кружке (видимо, он был на одном
из первых в Петербурге чтений «Сонаты», которое состоя-
лось 29 октября в редакции издательства «Посредник»).
Слушателям кружка молодых поэтов и беллетристов за-
помнилась не только сила эмоционального воздействия
произведения Толстого, но и мастерство Лескова-чтеца.
Глубоко захваченный шедевром Толстого, Лесков сам
в те дни буквально жил мыслями, идеями «Крейцеровой
сонаты», судьбой ее. 15 февраля 1890 года он взволно-
ванно сообщал сыну: «„Соната" вчера решительно запре-
щена (к печати.— Л. Ч.)... В литературном обществе произ-
несли Толстому осуждение. „Он сошел с ума и исписался".
Этому аплодировали. Фофанов вскочил и крикнул: „Ко-
мары и мошки напали на льва". Полагали, что он пьян,
но он был трезв».
Как и все другие произведения Толстого, «Крейце-
рова соната» дала богатую пищу для размышлений, по-
родила горячую поддержку и протест, восхищение и скеп-
тические соображения. Лесков всегда истолковывал и
передавал Толстого «по-своему». Видимо, такое толкова-
ние «по-своему» и должно было отразиться в задуманном
211
рассказе «Дама с похорон Достоевского», над которым
Лесков работал в январе—марте 1890 года. К сожалению,
этот рассказ с прямым подзаголовочным указанием: «По
поводу „Крейцеровой сонаты“» —остался незавершенным.
В конце января 1890 года Лесков провел три дня
в Ясной Поляне у Толстого. Взаимное общение писате-
лей стало к этому времени более глубоким и тесным. Тол-
стой после первой встречи с Лесковым в 1887 году вни-
мательно следил за тем, что печатает Лесков, обращался
к его творчеству прошлых лет. «Лев Николаевич очень
расположен к вам и в восторге от ваших повестей,— сооб-
щал П. И. Бирюков Лескову в одном из писем 1889 года.—
Он недавно прочел „Овцебык", „На краю света" и „Ко-
ливанский муж" и говорит, что все это далеко превосхо-
дит все написанное в настоящее время». Напряженно
внимателен к «работе совести» Толстого и Лесков.
Новая встреча, конечно, дала немало волнующих тем
для бесед. Толстой читал своему гостю пьесу «Плоды про-
свещения» и, видимо, познакомил с частью огромного по-
тока писем по поводу «Крейцеровой сонаты».
По возвращении в Петербург возобновилась перепи-
ска — заинтересованный разговор, необычайно богатый по
содержанию. И так вплоть до смерти Лескова. Эти письма,
а также острое внимание ко всему, что выходило из-под
пера Толстого, и образовало то беспрерывное «петербург-
ское» общение двух писателей, о котором нельзя не забы-
вать, даже зная наперед, что Толстой в эти годы в Петер-
бург не приезжал. Именно это общение сыграло важную
роль в жизни и творчестве Лескова в «пору литератур-
ного безвременья», духовного оскудения литературной
среды столицы.
Непосредственно под влиянием Толстого в 1889—
1891 годах писатель создал рассказы «Дурачок», «Фи-
гура», сказку «Час воли божией». В них нашли отзвук
212
некоторые моменты религиозно-этического учения ясно-
полянского мудреца. Многие критики усматривали в ник
прямое подражание Толстому-моралисту и безоговорочно
причисляли Лескова к «толстовцам». Однако в этом ли
русле прежде всего шло взаимообогащение этих двух
больших мастеров русской литературы?
Так, говоря о сказке «Час воли божией», вспоминают,
что именно Толстой предложил ее сюжет Лескову и по-
следний якобы написал произведение толстовского толка.
Но одинаков ли подход писателей к одной и той же теме?
Для Толстого была важна прежде всего морально-этиче-
ская ее сторона. «Чудесная мысль моя была, — замечал
он, —"три вопроса: Какое время важнее всего? Какой че-
ловек? и Какое дело? Время — сейчас, сию минуту, чело-
век тот, с которым сейчас имеешь дело, и дело то, чтобы
спасти свою душу, то есть делать дело любви».
Как будто и у Лескова то же самое в его сказке «Час
воли божией»: «девица-жалостница» почти теми же сло-
вами отвечает на те же вопросы Разлюляя-гудошника,
посланного королем Доброхотом. Но характерно: сообщая
о работе над сказкой, Лесков писал: «Меня оторвало от
прологовых тем нечто текущее и живое: меня интересуют
заботы германского императора». А в другом письме пря-
мо указывал, что он в сказке имел в виду «затеи» импе-
ратора Вильгельма И, а не только народную притчу о трех
вопросах.
Но при чем тут Вильгельм II и «Час воли божией», то
есть час торжества справедливости на земле? Оказывается,
Лескова интересовали демагогические посулы германского
императора, который пообещал улучшить условия труда
и быта рабочих масс. Что это? «Добрый король», как
в сказке пришедший на помощь обездоленным, решивший
вот сейчас, не откладывая на будущее, облагодетельство-
вать народ?
213
Острый факт общественно-политической жизни связы-
вался в воображении художника с притчей о трех во-
просах. Толстовский морально-этический смысл темы
стушевывался, отходил вглубь, а «затеи» императора
стали источником создания злободневной социальной
сатиры.
«В очень древние годы, стародавние, был в некотором
незнатном царстве премудрый король по имени Добро-
хот...» — начинал эпически-мудрый рассказчик повество-
вание, суля читателям увести их в привычный волшеб-
ный мир щедрых королей и осчастливленных им поддан-
ных. Но буквально через несколько строк этот мир уже
выглядит по-иному. Искрящаяся смехом, пропитанная
ядом иронии, встает со страниц сказки картина обычного
царства — с деспотом-королем, лицемерно-угодливыми
боярами, своекорыстными дьяками, лениво-праздными
«боярскими детьми», с богатством и всевластием одних,
нищетой и бесправием других. Это — царство, где правда
не может взять верх над кривдою, несмотря на благие
помыслы Доброхота.
Вот просвещенный король закручинился — не спит, не
ест, не утешается играми и охотою. Терзает его неотступ-
ная мысль о том, «для чего у нас есть холодные и голод-
ные, п отчего не для всех равно все спорится и ладится?»
Но напрасно идет голодный, оборванный мужик Разлю-
ляй-гудошпик на край света в поисках секрета всеобщего
счастья и справедливости: доброхотство короля оборачи-
вается прихотью: потешился «премудрый» правитель за-
ботами о народишке, да и успокоился, решив «лучше си-
деть, как сидел на престоле своем по-старинному». А ре-
цепт справедливого устройства жизни на земле, добытый
мужиком, по приказу короля упрятали в глубокие двор-
цовые подвалы, чтоб никто не зпал, не видел. Правду
скрыли за семью замками, за семью печатями: «пусть
214
лежит там до времени, пока перейдут вромепптсли» — вот
каков исход всех благих начинаний короля Доброхота.
«Так все это в аккурате и сделано, — завершает лу-
каво-мудрый сказитель, подчеркивая мораль всей сказки
о «добром короле». — И списание до сих пор лежит под
печатями, а дела в королевстве идут все опять по-ста-
рому, и все опять не спорится, не ладится, а идет все, как
было при дедах и прадедах. Не пришел еще, видно, час
воли божией».
За сказочной аллегорией проскальзывала саркастиче-
ская издевка автора над либеральными заигрываниями
деспотов, горький смех над терпеливой покорностью за-
битых мужиков — Разлюляев. И не важен сам по себе на-
ивный рецепт счастливой жизни, важно иное: власть иму-
щие никогда, ничем не поступятся ради свободы и счастья
народа, не выпустят добровольно «правду» из-под зам-
ков и печатей...
Очевидно, что сказка Лескова далека от идей «толстов-
ства» — всеобщего милосердия, братской любви, спасения
души. Недаром современник писателя критик А. Л. Во-
лынский усматривал в ней «скрытую сатиру на современ-
ные нравы». Еще более знаменательно, что и сам Толстой,
перечитав еще раз сказку, с досадой заметил: «Лесков
воспользовался моей темой, и дурно...»
Говоря о характере влияния Толстого на Лескова, сле-
дует иметь в виду, что еще в 80-е годы огромную притя-
гательную силу представлял для Лескова обличительный
пафос таких толстовских произведений, как «Сказка об
Иване-дураке», «Работник Емельян и пустой барабан»,
рассказ «Николай Палкин», который, по признанию Лес-
кова, произвел на пего «страшно сильное впечатление». А
в своей рецензии на повесть «Смерть Ивана Ильича» он
поставил целью выявить сатирическую направленность
реализма Толстого и смело подчеркивал глубокую прав-
215
дивость его в изображении нравственного оскудения
господствующего класса и морального величия народа.
В 90-е годы, когда, по словам В. И. Ленина, Толстой «об-
рушился с страстной критикой на все современные госу-
дарственные, церковные, общественные, экономические
порядки», этот критический пафос еще более осознавался
и приветствовался Лесковым. «Как богатырь, идет он на
тьму, и только его удары ей и чувствительны»,— такими
словами определял он разрушительную силу автора
«Крейцеровой сонаты» и «Плодов просвещения».
С восторгом встретил Лесков одно из самых значитель-
ных сочинений Толстого 90-х годов—«Царство божие
внутри вас». В этом трактате пафос Толстого-обличителя
достиг необычайной напряженности. Многие страницы его
содержат суровое обличение правительства, церкви, вой-
ска как орудия насилия привилегированных классов...
«Ведь мы знаем, — звучал с этих страниц гневный голос
писателя, — что если мы доедим свой обед, и досмотрим
новую пьесу, и довеселимся па бале, на елке, на катанье,
скачке или охоте, но только благодаря пуле в револьвере го-
родового и ружье солдата, которая пробьет голодное брюхо
того обделенного, который из-за угла, облизываясь, глядит
на наши удовольствия и тотчас же нарушит нх, как
только уйдет городовой с револьвером или не будет солда-
та в казармах, готового явиться по нашему первому зову».
«Я от общего содержания нахожусь в восхищении п
радуюсь, что Л. Н. написал такое сочинение...»—писал
Лесков критику М. О. Меньшикову. А в послании к дру-
гому адресату он удивительно точно и с полным сочув-
ствием дал оценку одной из сильнейших сторон толстов-
ской критики — разоблачению церкви и официальной ре-
лигии: «Разгром и распластанпе церковной подлости и
очезримой фальши ее учения... произведены со страшною
силою и яркостью молнии, раздирающей ночное небо...»
216
Человеку верующему, по словам Лескова, легче читать
все, что написал о церкви Вольтер, чем читать толстов-
скую критику, его «как молотом кованое, слово». В оцен-
ке Лескова Толстой — это «разрушитель, которому не
было и нет равного по силе и решительности».
«Протестанство» великого художника было явно со-
звучно мировосприятию самого Лескова. Опо помогало ему
укрепиться в собственном критическом настроении, все-
ляло смелость, «переустанавливало точки зрения» на все.
В этом смысле Лесков, бесспорно, был соратником Тол-
стого, его последователем, откровенно признававшим ав-
торитет и силу своего учителя: «Я всегда от вас беру
огня*и засвечиваю свою лучинку».
„ВЫМЕТАЛЬЩИК СОРА“
Выход первого собрания сочинений Лескова привлек
внимание критики, которая была теперь более глубокой
и вдумчивой. В 1890 году известный литератор А. И. Вве-
денский выступил в майской книжке «Исторического
вестника» с анализом творческого пути писателя. Оп при-
знал большое мастерство Лескова в обрисовке типиче-
ских характеров, обращал внимание на ту сторону его
творчества, в которой наиболее ярко отражены нравствен-
ные искания русского общества.
«Лесков отличается завидной оригинальностью, —
подчеркивал критик. — В замыслах его произведений
обыкновенно нет ничего, что было бы шаблонно, психоло-
гические характеристики его свежи, оригинальны и живы,
персонажи, выводимые им, в большинстве случаев таковы,
что их нигде больше не встретишь в таком своеобразном
освещении».
Ознакомившись со статьей Введенского, Лесков напи-
сал редактору «Исторического вестника»: «Это первая
статья, которую я прочел о себе, чувствуя в критике на-
стоящую честность, искренность и ясное понимание...»
218
Однако появившаяся через год еще более обширная
статья М. А. Протопопова «Больной талант» (в журнале
«Русская мысль») вызвала существенное несогласие пи-
сателя. Дело в том, что критик, пытаясь раскрыть слож-
ность литературного пути автора «Соборян», объявил его
талант «больным». Он считал, что в 60—70-е годы на про-
изведениях Лескова сказывались прежде всего его мсти-
тельность и озлобленность, и в частности на его романах
«Некуда», «На ножах», в которых тенденциозно изобра-
жалась передовая молодежь. В начале 80-х годов, по мне-
нию Протопопова, «смягчилось недоброе чувство, улег-
лась раздражительность, затянулись старые раны. Боль-
ная духйа писателя приблизилась к полному исцелению».
И критик приветствовал этот якобы совершившийся отход
писателя от злободневных тем на «почву личной морали»,
вопросов христианства и проч.
В статье Протопопова содержится ряд верных наблю-
дений и выводов. Благожелателен и ее общий тон. Но по-
зиция критика в оценке содержания творчества вызвала
справедливое возражение Лескова: «...критике вашей (во-
обще мне приятной) — недостает историчности. Говоря
об авторе „хотя не законченном, но самозаключив-
шемся*‘, — Вы забыли его время и то, что он есть дитя
своего времени. Мне просто надо было снять с себя путы,
опутывающие с детства дворянское дитя в России. Я бы,
писавши о себе, назвал статью не „больной талант4*,
а „трудный рост**. Дворянские тенденции, церковная на-
божность, узкая национальность и государственность,
слава страны и т. п. Во всем этом я вырос, и все
это мне казалось часто противно, но... я не ведал, „где
истина! “»
С высоты тридцатилетнего литературного опыта виде-
лось более верно и беспристрастно. «Трудный рост» — по-
жалуй, это самое точное определение сложности, противо-
219
речивости и мужания таланта в борьбе с «детской», по
словам писателя, незрелостью и чуждыми влияниями.
Но «рост» еще не остановился. Рост продолжался. Со-
временники Лескова, наиболее зоркие и вдумчивые, отме-
чали заметную перемену во взглядах писателя, в его ли-
тературной деятельности 90-х годов. И это не случайно.
Реакционный политический курс правительства Алек-
сандра III и в начале 90-х годов оставался прежним: пре-
следовалось любое проявление прогрессивной мысли,
укреплялась официальная церковь как опора самодержа-
вия. Но все попытки реставрировать самодержавно-фео-
дальные устои уже не могли привести к желанному
«благоденствию» монархии. Капитализм неумолимо подта-
чивал эти устои, приводя к массовому разорению крестьян-
ства, расшатывая патриархальный быт деревни, способ-
ствуя росту пролетариата, обостряя антагонизм между ни-
щетой и богатством.
Передовая часть русского общества все в возрастаю-
щей мере проявляла недовольство политикой царского
правительства, выступала против старых канонов жизни,
требовала коренного ее преобразования.
Ощущение социально-экономического кризиса само-
державно-дворянской России с наибольшей резкостью
выявлялось у Толстого. В одном из его писем 1892 года
содержалось категорическое высказывание об отношении
к современной действительности: «Многое я за нынешний
год узнал, передумал... какая будет развязка, не знаю, но
что дело подходит к ней, и что так продолжаться, в та-
ких формах, жизнь не может, — я уверен».
У Лескова не было такой ясной осознанности близких
коренных перемен. Однако убеждение: «Мы живем не так,
как нужно» — и для него явно и неоспоримо.
«Попятное движение» александровской эпохи вызы-
вало в нем теперь пе эпизодические приступы раздраже-
220
нпя и гпсва, а крайнее возмущение. В корне изме-
нилось отношение писателя ко всему реакционному ре-
жиму.
В его письмах — своеобразном дневнике писателя,— в
беседах с близкими знакомыми постоянно слышался воз-
мущенный голос человека, совесть которого не хотела ми-
риться с тем, что происходило вокруг, и жаждала борьбы.
«Вы не ошибаетесь, — обращался он к Толстому, — жить
тут (в Петербурге. — Л. Ч.) очень тяжело, и что ни день,
то становится еще тяжелее. „Зверство" и „дикость" рас-
тут и смелеют, а люди с незлыми сердцами совершенно
бездеятельны до ничтожества... „Родину" я Вам послал
для „хари“ (портрет Победоносцева.—Л. ¥.), которая
там была намалевана с подлейшими причитаниями».
А в другом письме к Толстому, изложив очередные ново-
сти петербургской жизни, он вновь восклицал: «Невыно-
симо грустно, мучительно и противно и в лад слова ска-
зать не с кем, — вот как я живу. Удушливый гнев и не-
годование по крайней мере поддерживают дух и пе дают
места унылости».
Лесков всегда рассматривал литературу как средство
служения обществу, подчеркивал ее огромное значение
в деле воспитания общества на гуманистических идеалах,
в борьбе за прогресс родины. Теперь эту «служебную»
роль литературы он связывал прежде всего с задачами
критики существовавшей действительности. В разговоре
с журналистом С. Гусевым он откровенно сказал, что
критически-недоверчивое настроение в обществе и в ли-
тературе надо приветствовать, ибо оно способно дать бла-
гие результаты: «В беспросветной мгле русского существо-
вания скептицизм — законное детище действительности,
и если он ее разъедает кислотой своих безотрадных взгля-
дов, то делает этим доброе дело, разрушая то, что и долж-
но быть разрушено... Сегодняшний скептицизм завтра
221
переродится в недовольство, а недовольство — предтеча
конституции...»
И в соответствии с этими рассуждениями он ставит
отчетливую задачу перед современной литературой: «Со-
образно особенностям своего таланта, пусть каждый пи-
сатель высмеивает, вышучивает, бичует наш быт, усло-
вия нашей жизни и ее опекунов, — это не даст фальши-
вому самодовольству забрать в свои руки наши души».
Усиленные поиски положительных устоев жизни, так
занимавшие Лескова-художника в предшествующие годы,
теперь явно отходили на второй план. Для писателя бо-
лее важным стала «расчистка храма», то есть открытая
борьба против зол современности, высмеивание «опеку-
нов» реакционной политики самодержавия. И хотя неко-
торые критики писали об «умиротворенности» Лескова,
об уходе его в мистицизм и область «чистого искусства»,
он не сложил своего оружия сатирика и полемиста по са-
мым злободневным проблемам. Даже высокочтимому
Л. Н. Толстому он заявил непререкаемо-решительно:
«Я хочу оставаться выметальщиком сора, а не толковате-
лем талмуда».
В 1890 году Лесков работал над большой повестью
«Полунощпики», в которой он выступил «выметальщиком
сора», писателем, для которого «злоба дня» стала теперь
важнее других моментов.
В обстановке ханжеского благочестия, насаждавше-
гося в России кликой Победоносцева, на горизонте петер-
бургской жизни второй половины 80-х годов появилось но-
вое светило — «чудотворец» Иоанн Кронштадтский. Свя-
щенник Андреевского собора в Кронштадте, в миру —
Иван Ильич Сергиев, приобрел популярность своими
«целительными» молитвами и верноподданническими,
охранительными проповедями. Прослышав о ретивом «па-
стыре», сам Победоносцев пригласил его на беседу, и, ви-
222
димо с его благословения, Сергиев активизировал свою
деятельность. Началось быстрое восхождение Иоанна
Кронштадтского по пути «чудотворца», «святого», «божь-
его избранника».
Популярность этого самонадеянного шарлатана, кото-
рый сам рекламировал свое «богоизбранничество», стала
настолько большой, что к его услугам начали прибегать
все слои победоносцевской России — от императора и
придворных вельмож до мещан Петербурга, Вологды или
Курска. Многие светские газеты и журналы с совершенно
серьезным видом повествовали о его «чудесах». Еще
больше старались редакции церковных изданий, наполняя
страницы сообщениями об исцелении Иоанном больных,
о его прозорливом предвидении событий, чудотворной
силе его молитв.
Даже «просвещенные» деятели русской литературы
редакторы-издатели А. Ф. Маркс, А. С. Суворин, А. Н. То-
ливерова и другие — близкие знакомые Лескова — пригла-
шали «отца Иоанна» в свои редакции на молебны и сла-
вили его на страницах своих изданий.
Слащавые стихи и верноподданнические брошюрки на
все лады воздавали хвалу «молитвеннику земли Русской».
Религиозное умопомешательство доходило до того, что во
время разъездов Сергиева по домам его почитателей
на петербургских улицах скапливались огромные толпы
жаждущих «чудесного благословения», в давке случа-
лись увечья и убийства, и полиция не в силах была вос-
становить порядок.
Критическое отношение Лескова к личности Сергиева
возникло еще в 80-е годы. Он упоминал о «современных
дурах», уверовавших в Иоанна Кронштадтского, о невеже-
стве и отсталости общества, поклонявшегося новоявлен-
ному «чудотворцу». Шло время, и фигура мракобеса-цер-
ковника совершенно верно была осмыслена писателем как
223
порождение реакции, как свидетельство «дикости» обще-
ственных нравов.
В условиях, когда поклонение «чудотворцу» доходило
почти до фанатизма, Лесков дерзнул молвить против него
свое острое, ядовитое слово. Он написал небольшую по-
весть «Полунощники» («Пейзаж и жанр»).
По цензурным соображениям Лесков не мог назвать
истинное имя «святого» в своей повести и указать точное
местонахождение его «резиденции». Однако он использо-
вал такие откровенные намеки на личность и деятельность
Сергиева, что для читателя-современника становилось оче-
видным, кого имел в виду автор.
«Изобилие портерных и кабаков, группы солдат, испи-
тые тени какой-то бродяжной рвани и множество сную-
щих по тротуарам женщин известной жалкой профес-
сии» — таким предстает в описании Лескова город «благо-
дати божией» — Кронштадт.
Автор «Полунощников» детально описывает гостиницу
для приезжающих па поклон к «чудотворцу», мошенниче-
ски-хищных хозяек, толпу, «прибывшую сюда с очень
большими и смелыми надеждами». В причудливо ярком
повествовании проходит пестрый калейдоскоп картин со-
временной русской жизни: здесь и «темное царство» ме-
щанско-купеческого Петербурга с дикостью его нравов, и
всесильное господство чистогана, самодурство и религиоз-
ное ханжество, ложь семейных отношений. Этот мир
встает перед читателем в сочных, выразительных образах
биржевых дельцов, уголовников и интриганов, шпионов
в поповских рясах, высокопоставленных провокаторов...
А на фоне этой сатирической картины автор рпсует
фигуру «утешителя» в рясе, «святого», окруженного неи-
стовствующей, дикой толпой обывателей. Вокруг него —
обман и ложь, своекорыстное и грубое стяжательство, а он
«не видит» и освящает все; вокруг него — мошенники и
224
темные проходимцы, откровенные дельцы, наживающиеся
на имени «господнем», и он благословляет их... Он освя-
щает и благословляет всю эту жизнь и рьяно защищает ее
от инакомыслящих, сожалея лишь о том, что ушли вре-
мена, когда еретиков отправляли на костер.
В многокрасочном изображении Лескова встают и ре-
альные картины петербургской вакханалии вокруг Иоанна
Кронштадтского. «А народу совокупилась непроходимая
куча, и стоит несколько карет с ажидацией, — рассказы-
вает словоохотливая героиня «Полунощников»,—...весь
народ вдруг вздрогнул и стали креститься, и уж как по-
прут, так уж никто друг друга и жалеть не стал, но все
как дикий табун толпучкою один другого задавить хотят...
Раздался такой стон и писк, что просто сказать, как будто
бы все люди озверели и друг друга задушить хотят!.. По-
мощник (пристава.—Л. Ч.) уж не может и кричать
больше, а только стонет: „Что за изверги христианства!
Что за скоты без разума и без жалости". А городовые пу-
стились было в рубкопашную...»
Лесков правдив в передаче внешних фактов, деталей
окружения «святого». Но особенно важно то, что Лесков
заостряет изображение действительности, придавая обли-
чительно-сатирический смысл каждому факту, каждому
явлению. В высшей степени примечательна в «Полунощ-
никах» фигура мелкого мошенника — «ташкентского офи-
цера». Это он кричит разболтавшейся Марье Мартыновпе
не высказанную другими правду их отношения к «чудо-
творцу»: «Замолчите, вы, пустозвонка, мне вас скверно
слушать, вы меня раздражаете. Я этому человеку в его
святость совсем не верю: я вот к нему со своею боль-
ною двенадцать рублей проездил, а он мне всего десять
подал. Это подлость! Пьет из ушата, а цедит горсточ-
кой; а его подлокотники в трубы трубят и печатают. Это
базар!»
J Л. Г Чу;
225
Повесть «Полупощиики» послужила в известной мере
ващите Толстого, в оголтелой травле которого принимал
участие «отец Иоанн». В том же купеческо-дворянском
Петербурге читатель встречает героиню иного толка, не-
жели вся окружающая среда. Это Клавдинька Степенева,
дочь фабриканта, тип «выломившегося» из своей классо-
вой среды человека, который спустя немного лет после
смерти Лескова привлечет внимание А. М. Горького.
Клавдинька не хочет жить так, как живут вокруг нее:
вопреки традициям имущих, она хочет жить своим тру-
дом, она отрицает деньги и собственность, православную
религию и церковь. Она полагает, что смысл жизни —
в том, чтоб сделать всех равными, а пока надо помогать
обездоленным, неимущим, попавшим в беду. Для детей
рабочих она открывает библиотеку и школу, где сама же
выступает в роли учителя. Ее укоряют родственники, ее
преследуют власти, но настойчиво идет она навстречу
трудностям и невзгодам.
Показывая нравственное превосходство Клавдиньки
над прославленным «утешителем» в рясе, Лесков утвер-
ждает превосходство толстовских гуманистических идеа-
лов над канонами официальной идеологии и нравствен-
ности господствующих классов. По его мысли, Клав-
динька— это луч света в «темном царстве».
Однако не этот положительный образ привлекал
читателей. Успех «Полунощников» был обеспечен смелым
сатирическим обличением современного общества и церк-
ви. По словам самого автора, «,,Полунощники“ прошли
с шумом — с бранью и хвалами, но общество их приняло
горячо». Именно бранью встретили произведение Лескова
церковники. Архимандрит Антоний Храповицкий усмат-
ривал в «Полунощниках» «звонкое заушение православ-
ной церкви» и возмущался оскорбительным для церкви
изображением Иоанна Кронштадтского и его паствы.
226
«Г. Лесков, никогда не державшийся православных воз-
зрений в своих религиозно-бытовых очерках,— писал он,—
всегда любил противопоставлять церковные понятия g
евангельскими и понемножку кощунствовать: даже его
„Соборяне" не чужды таких приемов. Теперь же, когда
он... примкнул к воззрениям гр. Толстого, очевидно, ему
пришло в голову разгромить наиболее живучий оплот
православной современной жизни».
Брани было достаточно и с других сторон: откровенно
охранительный голос послышался со страниц газеты
«Гражданин», критик которой видел в «Полупощниках»
падение таланта писателя, изменившего теперь свою об-
щественную позицию. В тон «Гражданину» вторили ли-
берально-народнические критики: И. Залетный, А. А. Слеп-
цов, Н. К. Михайловский. Для них «Полунощники» —
это «фальсификация художественности», собрание анек-
дотов, не имеющее никакой общественной и литературной
ценности произведение.
На защиту Лескова встали редакции петербургскою
журнала «Северный вестник» и московского — «Русская
мысль». Анонимный рецензент «Русской мысли» верно
усматривал в «Полунощниках» сатиру на современные
нравы и церковь, отмечал убедительность созданных Лес-
ковым картин «хронического умственного оскудения и
отощания нравственного» и делал заключение: «„Пейзаж
и жанр" г. Лескова останется интереснейшим документом
для истории „суеверий" в России».
Неудивительно, что Иоанн Кронштадтский не раз
«громил» Лескова с церковного амвона, причисляя его,
вместе с Л. Н. Толстым, к подрывателям устоев государ-
ства и православной церкви.
Летом 1891 года писатель жил близ Усть-Нарвы.
Прочитав 20 июня в «Новом времени» корреспонденцию
Е. П. Шелеметьевой из Тамбова о голоде в Пятницкой
227
волости Лебедянского уезда, он с глубокой тревогой обра-
щался к Л. Н. Толстому: «Что происходит на „широком
свете", узнаю только по газетам. Из них я узнал... что
теперь во многих местах обозначается неурожай хлеба,
угрожающий голодом. Тамбовское письмо Шелеметьевой
взбудоражило дух мой до смятения и слез, и я позволю
себе беспокоить вас просьбою написать мне: как вы нахо-
дите — нужно ли нам в это горе встревать и что именно
пристойно нам делать? Может быть, я бы на что-нибудь
и пригодился, но я изверился во все „благие начинания"
общественной благотворительности и не знаю: не повре-
дишь ли тем, что сунешься в дело, из которого как раз
и выйдет безделье? А ничего, не делать — тоже трудно.
Пожалуйста, скажите мне что-нибудь на потребу».
Голод 1891 года пробудил у Лескова острое внимание
к «серой мужицкой жизни». Неурожай поставил под
угрозу смерти миллионы крестьянских семейств. Впослед-
ствии В. И. Ленин писал, что именно с 1891 года голо-
довки в России стали гигантскими по количеству жертв.
Официальная пресса стремилась замалчивать истинные
размеры бедствия, чтобы не дать лишнего повода для
недовольства крепостническим режимом Александра III.
К тому же сам император заявил на одном из придворных
балов, что голода в России нет, а есть лишь неурожай
в отдельных местностях.
Но Лесков уже по собственному опыту знал, что озна-
чал такой «неурожай» для мужика, и не мог быть спокой-
ным в годину народных страданий. Возвратившись в
конце августа в Петербург, он выступил в газетах со
статьями, привлекая внимание общества к фактам страш-
ной трагедии крестьянства.
В сентябре пришло письмо Толстого, содержавшее
ответ на вопрос: что делать? Сам находясь в тяжелейших
сомнениях, Толстой писал: «Вызывать, если вы можете
228
(а вы можете), в людях любовь друг к другу, и любовь
не по случаю голода, а любовь всегда и везде; но, кажется,
будет самым действительным средством против голода
написать то, что тронуло бы сердца богатых. Как вам бог
положит на сердце, напишите...»
Лесков последовал совету Толстого и начал работу
над повестью «Юдоль», чтобы внести свою лепту в дело
помощи голодающему народу. В апреле 1892 года повесть
была закончена и в июне опубликована в журнале
«Нива».
«Юдоль» написана в форме воспоминаний о достовер-
ных событиях и подкупает своей убедительностью. Вместе
с тем это — широкое художественное обобщение народной
жизни в голодный 1841 год. Возвращаясь к далеким вре-
менам своего детства, автор рисует впечатляющие образы,
эпизоды, использует исторически достоверный мате-
риал.
Бесправная, темная, нищая деревня крепостной поры
с господством суеверий, соблюдением религиозных и тру-
довых обычаев, с дикостью и жестокостью нравов встает
со страниц «Юдоли». Здесь и крестьянки, пророчащие
голод, и «страшное» событие с дьячком Аллилуем и ба-
бой-дулебой, что «в елтарь сунулась», и трагическая ги-
бель шорника Кожиена, убитого мужиками для свеч,
с которыми якобы можно отмолиться от засухи...
С горькой иронией показывает автор тщетность попы-
ток темного, задавленного страхом и нуждой мужика
предотвратить бедствие. Надвигавшемуся призраку голода
оп противопоставлял лишь религиозные да бытовые суе-
верия. «Тут, увидев беду,— рассказывает автор о крестья-
нах,— „ударились к богу“, начали звать попов и служить
на полях молебны... Стали обращаться к колдунам и зна-
харям — к доморощенным мастерам черной и белой ма-
гии, из которых одни „наводили" что-то наговорами и во-
229
рожбою на лист глухой крапивы и дули пылью по ветру,
а другие выносили откуда-то свои обглоданные избенными
прусаками иконки в лес и там перед ними шептали, об-
ливали их водою и оставляли ночевать на дереве,— во
дсждя все не было...»
С присущей Лескову конкретностью в описаниях рас-
сказаны эпизоды крестьянской жизни в голодный год.
Здесь и страшная бескормица, падеж скота, «воспитание»
Буренки соломой и ее убой, здесь скупые слезы мужиков,
на глазах которых гибнет другая «кормилица» крестьян-
ской семьи — лошадь. Здесь мать, убивающая своего
ребенка, чтобы накормить им других детей, и молодые
крестьянки, продавшие свою честь «кошкодралам» за ку-
сок хлеба. Здесь «взъерошенные, истощенные и ободран-
ные» мужики в извозе, воистину нечеловеческими уси-
лиями спасающие себя от гибели...
Однако, подчеркивает Лесков, положение народа даже
во время стихийного бедствия особенно не отличалось
от его обычной жизни. Обобщающие картины деревенского
быта раскрывают, таким образом, не исключительные
случаи, а трагедию нищенского существования миллионов
крестьян, жизнь которых — это юдоль — вечное страда-
ние, вечные муки.
И тут же писатель показывает устроителей такой
жизни. Он гневно говорит о полном равнодушии государ-
ства и помещиков-крепостников к судьбе народа. Он вспо-
минает многозначительный факт, когда государственные
деятели — высокопоставленные петербургские чиновни-
ки — барски-беспечно заявляли о голодающих: «...кре-
стьяне не солдаты и... до новины они могут одну зиму
как-нибудь перебиться...»
Обличение антинародной политики правящих классов
к протест Лескова против нищеты и бесправия народа
приобретали злободневный характер. Даже никогда не
230
отличавшийся радикализмом критик «Недели» М. О. Мень-
шиков обратил внимание читателей па современность
художественных картин, созданных в «Юдоли»: «Загля-
дывали ли вы когда-нибудь в народную жизнь, подобную
той, которую описывает Лесков? — указывал он в рецен-
зии на повесть.— Она и до сих пор почти осталась такою
же трагической, как была и полвека назад».
Но своих положительных героев писатель находит
в той же среде, которую обличает. Он рисует «праведную»
помещицу «тетушку Полли» и ее подругу англичанку
Гильдегарду, которые пришли на помощь голодающим му-
жикам. Научить имущих, как делиться со слабыми и не-
имущими, как делать добро,— вот к чему стремился
Лесков, создавая образы своих добродетельных героев.
В это время Толстой в статье «О голоде» тоже писал, что
только любовь спасает людей от всяких бедствий, и надо
«отдать из двух кусков и из двух одежд голодному», надо
угнетателю поделиться с угнетенными. Политическая на-
ивность таких рассуждений того и другого писателя
очевидна. Но она уживалась с горячим «протестанством»,
с искренней, взволнованной защитой интересов трудового
человека.
А жизнь вновь и вновь ломала эту наивность, подвер-
гала ее новым испытаниям. Лето следующего, 1892 года
принесло не менее тяжелое бедствие: широкой волной
шла по стране эпидемия холеры, косила не только семьи,
но и целые селения. Невежественные толпы крестьян, ме-
щан избивали врачей, якобы «отравляющих» народ. Ди-
кие слухи один другого фантастичнее распространялись
не только среди неграмотного люда, но и в «образован-
ном» обществе самой столицы. Смысл их был один:
«В Петербурге уже народ отравляют». Лесков по свежим
следам событий пишет очерк «Импровизаторы». Это даже
не совсем очерк — это «картинки с натуры», дышащие
231
злобой дня, проникнутые злой иронией человека, недобро
смеющегося над предрассудками, невежеством и ограни-
ченностью иных своих современников.
Еще более злым, более сильным становится этот юрь-
кий смех в следующем очерке писателя, символически
названном им «Загон». Над ним Лесков работал в 1893 го-
ду (летом — в Мерекюля, осенью — в Петербурге).
В «Загоне» обличение реакционной политики самодер-
жавия ставится во главу угла. Лесков рисует «загон»
крепостной России с доисторическими сохами — «ковы-
рялками», с курными избами, лоснящейся сажей, с тем-
ными мужиками, отказавшимися жить в каменных домах
и превратившими их в отхожее место. «Загон»—это Рос-
сия крепостников-дикарей с их необузданной враждой
к свежей мысли, ко всякой попытке пробить китайскую
стену культурно-технической отсталости страны, крепост-
ников, сознательно удерживающих порабощенный ими
народ в узде невежества и отсталости.
Картины прошлого в «Загоне» бьют в глаза острой
правдой. Из России дореформенной Лесков ведет читателя
в Россию, стоящую на грани XX столетия. И здесь — тот
же «загон». Омерзительная фигура спившегося негодяя
и шарлатана Мифима, которого петербургские генеральши
возводят в сан «святого», выступает как символ духовной
деградации дворянской и капиталистической России.
Напоминая о преступности дореформенных нравов
и порядков, приведших страну к очевидному краху в годы
Крымской войны, писатель указывает и на преступность
политики Александра III, обрекавшей народ на ту же
дикость, нищету и бесправие. «Загон» 90-х годов для него
так же ненавистен, как и «загон» крепостнический.
Те же многозначительные параллели отчетливо высту-
пают и в рассказе «Продукт природы». 14 марта 1893 года
в Петербурге заседало так называемое «Общество воспо-
232
моществования переселенцам», отчеты о котором появи-
лись в столичной печати. Обращалось внимание на чрез-
вычайно бедственное положение крестьян, переселяв-
шихся из центральных районов страны на еще не обжи-
тые земли востока; они голодали, болели, погибали от
эпидемий и нищеты. Переселение превращалось в народ-
ное горе.
В свое время Лесков сопровождал партии переселенцев
и занимался их устройством. Это было лет тридцать тому
назад, но с тех пор ничего не изменилось. И его рассказ
о том, как переселяли крестьян в «доброе старое время»,
прозвучал остро, по-современному.
Но есть в этом рассказе и другой, более глубокий
взгляд на современную Россию. Он раскрывается и в изо-
бражении толпы крестьян-переселенцев, и в других худо-
жественных образах. Вот партия орловских и курских
мужиков, покинув родные места, плывет на речных бар-
ках в необжитые степи Заволжья. Страдая от поедающей
их нечисти, от скученности, мужики взбунтовались, грезя
«банькой». А когда их требование решили удовлетворить,
сорок человек убежали из партии, чтобы вернуться
в свои родные деревни... Бессмысленность такого побега
поразительна. Но еще более поразителен финал этого
события, когда мужики, пригнанные обратно задержав-
шим их чиновником, высекли друг друга и мирно возвра-
тились па барки. Напыщенным монологом чиновника-
усмирителя, «просто фитюльки», и завершается логика
повествования автора. «Я сам ведь ничего не значу и пе
имею никаких прав...— самодовольно похваляется «фи-
тюлька»,— но я знаю этот народ, и потому я взял трех
калек, надел шинель с пристегнутой к ней большой пряж-
кой, догнал беглецов, скомандовал им: „Сволочь, назад!"
и всех их привел назад и перепорол. Моя пряжка дейст-
вует удивительно: я гоню их назад, как фараон, привожу
233
и всех их секу... Потом я их отправляю на барку, и все
кончено. Они отплывают, а я стою на берегу и думаю:
„Ах вы, сор славянский! Ах вы, дрянь родная!"... И это
еще, не забудьте, с моей простой пряжкой; но если бы
у меня был настоящий орден!.. О, если бы у меня был
орден! С настоящим орденом я бы один целую Россию
выпорол!»
...Здесь и горькая дума писателя об ужасающей нераз-
витости сознания крестьян, и боль за поруганное досто-
инство простого труженика, и обличение тех порядков,
при которых чиновник «с орденом» может выпороть «це-
лую Россию».
«Опекуны» не дремали. Они внимательно прислуши-
вались к каждому слову писателя, чутко и верно уловив
его поворот к открытой борьбе с «пошлостью» жизни.
«Цензор Пеликан,— делился Лесков с Л. Н. Толстым,—
сказал Тюфяевой, издательнице „Игрушечки", будто им
не велено пропускать ничего, что напишете Вы и я, и обо
всем „докладывать"».
Весть далеко не из приятных. «Врет, небось»,— сам
себя успокаивал Лесков, услышав такую весть. И задорно
добавлял: «Не робей, воробей! — Я и не робею!..»
Мысль не остановить. В голове зрели все более «по-
трясательпые» образы и картины. Одновременно с «Заго-
ном» в 1893 году Лесков работал над рассказами «Адми-
нистративная грация» и «Пумперлей». Теперь его взор
обращается в сторону прямых пособников Александра III
и Победоносцева. В новых рассказах Лесков метил в уст-
роителей той жизни «под игом безумия», над которой
в свое время злобно издевался Салтыков-Щедрин.
«В наши смрадные дни даже в тиши мерекюльских
песков никуда не уйти от гримас и болячек родной поли-
тики...»—так начинается рассказ «Административная гра-
ция». Па фоне политических споров о студенческих вол-
234
нениях, о преследовании либеральной интеллигенции, об
извержении «корней зла» развертывается в нем повест-
вование о закулисных методах расправы самодержавия
с прогрессивными силами общества. Рассказ ведется от
лица сановника «из весьма заслуженных», бывшего губер-
натора. С циничным самодовольством он излагает свои
взгляды на способы борьбы с крамолой, похваляясь как
собственной «административной грацией», так и «гра-
цией» своих сообщников. Оклеветав профессора универ-
ситета, пользовавшегося непререкаемым авторитетом
среди революционно настроенной молодежи, губернатор,
архиерей и полиция добились того, что профессор покон-
чил самоубийством, революционный лагерь был обез-
главлен.
«Ручной дрессировкой» общества называет губернатор
подобные иезуитские способы расправы с политически
опасными людьми. Смысл этой «ручной дрессировки»
с тонким знанием дела поясняет жандармский полковник:
«Умелому администратору грация помогает самое непри-
ятное дело развязать так, чтобы на его ведомстве не ока-
залось ни пятнышка, а вся грязь осталась на тарелке, то
есть на самом обществе... Вот это и есть, и притом высшей
марки, образчик zahme Dressur (ручной дрессировки.—
Л. Ч.) в приложении к политической задаче».
Расправа с профессором-революционером осуществля-
ется с благословления министра просвещения,— графа
Д. А. Толстого. Могущественный граф вдохновляет своих
верных подчиненных на убийство профессора. А в роли
политических организаторов и исполнителей предстают
и сам рассказчик (губернатор), и архиерей со своим вер-
ным помощником отцом Исихием, и жандармский полков-
ник. Но повествование развертывается так, что трудно
определить главного виновника тайной расправы с чело-
веком. Автор сознательно строит сюжет так, что каждый
235
участник грязной истории творит ее сам и вместе с тем
уверен, что не он ее главный «творец».
Таким образом, не отдельных «жестоких героев» вы-
писывает автор, не частный произвол изувера или мрако-
беса изобличает он. Сюжет рассказа наталкивает па бес-
спорный вывод: автор судит тот порядок жизни, в усло-
виях которого «оскверни беззаконие всю землю»... От
министра-реакционера до мелкого чиновника жандарм-
ской канцелярии или монаха Исихия идут невидимые
крепкие нити, сплетающие страшную сеть, в которой за-
путывается очередная жертва политического террора
с самодержавия.
Разве нашлись бы такие «сумасшедшие» редакторы,
которые осмелились бы отдать в набор эти листки рас-
сказа, обжигавшие руки? Пожалуй, и самому писателю
было ясно заранее, что не найдутся. И, понимая это, воз-
можно, оп не предложил рассказ никому. Но не писать
уже не мог. И только спустя сорок один год после напи-
сания (в 1934 году) рассказ увидел свет, в иной жизни,
в иных условиях.
Осенью же 1893 года в квартире дома 50 по Фурштад-
тской улице осуществлялся замысел еще одного сатириче-
ского произведения Лескова. 19 октября писатель сообщил
В. А. Гольцеву: «Рассказ для „Русской мысли" пишу:
называется он „Пумперлей", а по роду своему составляет
по л у быль. Думаю, что через две недели он будет готов».
Однако рассказ так и не появился ни в «Русской мысли»,
пи в каком-нибудь ином журнале. Незаконченная руко-
пись его хранится ныне в Центральном государственном
архиве литературы и искусства в Москве.
Герой этого произведения—«хорошенький мальчик» —
гимназист, которого за миниатюрность и красоту звали
в семье и школе — Пумперлей («Куколка»). Рассказывая
историю Пумперлея, автор вводит читателя в мир «под-
236
вигов» и превращений этого юркого шустрого человечка,
который оказывается хамелеоном, мерзким негодяем и...
«героем дня».
Ограниченный, пошлый юнец из благопристойной дво-
рянской семьи, он начал свои «подвиги» с того, что
соблазнил кормилицу своих младших братьев и сестер.
Затем он весьма близко сошелся с мачехой, за что отец
выгнал его из дому. Уехав в другой город, Пумперлей
познакомился с шайкой авантюристов и нашел покрови-
тельство у одной особы из этой среды, за счет которой
вел свою сластолюбивую, бездумную жизнь. Какими-то
путями он получил университетский диплом и стал...
адвокатом!
Знакомя со всеми дальнейшими перипетиями авантю-
риста Пумперлея, автор все время обращает внимание
на его неизменное качество — удивительную приспособ-
ляемость к «духу» времени, его умение «попасть в струю»,
держать нос по ветру и его безмерную наглость, которой
отличается, как правило, всякая подлость и ограничен-
ность.
Знаменателен и венец эволюции Пумперлея. Насту-
пившая после разгрома народовольцев реакция нередко
опиралась на помощь людей, подобных герою Лескова.
Масса разорившихся дворян, обнаглевших прожектеров,
темных проходимцев хлынула в Петербург, чтобы пред-
ложить свои услуги. И Пумперлей, абсолютно скомпро-
метированный в глазах местного общества, уезжает в Пе-
тербург — он пополняет здесь многочисленную армию
царской охранки. Бывший «либеральный» адвокат, защи-
щавший «молодых людей» (то есть революционеров),
теперь он — добровольный шпион и провокатор, отправ-
ляющий на смерть десятки людей.
Преуспевание героя на этом пути автор рассматривает
как вполне закономерное: ведь в стране царил такой
237
порядок вещей, при котором шли в гору деятели, подоб-
ные Пумперлею: «Люди карьеры достигли больших сте-
пеней, и с Пумперлеем... случилось то же. В тех же са-
мых газетах, где я с неспокойным сердцем искал известий
о его самоубийстве, мне без всякого желания встретить
его имя попадались известия о его производстве в чипы
за отличия. Конечно, он и должен был отличаться...»
История Пумперлея обрывается на эпизоде встречи
в петербургском ресторане, в обществе агентов полиции,
изысканно одетых дам. Какова его дальнейшая судьба —
неизвестно. Лишь предисловие к рассказу намекает на его
гибель.
Выставляя на позор и всеобщее презрение нравствен-
ную низость и духовную пустоту своего «героя», автор
метил далеко: в Пумперлее он обрисовал тип подлого
человека, «негодяя», всплывшего на волнах смутного вре-
мени и ставшего преуспевающим героем реакционной
действительности 80—90-х годов. По сути дела, это род-
ной брат многих персонажей Салтыкова-Щедрина — до-
бровольных соглядатаев, провокаторов —«сердцеведов»,
«властителей дум современности», по меткому определе-
нию сатирика.
Выведя своего героя на арену столичной жизни,
Лесков одновременно показал Петербург периода реакции.
Перед читателем предстают влиятельные столичные
генералы, крупные чиновники, писатели-аристократы. Все
это общество внешне выглядит благопристойно, так и ды-
шит «аристократизмом». Но за показной стороной скрыта
иная: чванство и высокомерие, трусость и угодничество.
Пошлость и низменность их интересов особенно выявля-
ются в «литературном» доме одного из генералов. Здесь,
г» светском салоне, не слышно дебатов о высоких мате-
риях. Зато с видимым удовольствием гости ведут разговор
о бывших «львицах» света, похваляются своими адюль-
238
терными похождениями, спорят о достоинствах публичных
женщин «полусвета».
Но писатель не ограничивается разоблачением нрав-
ственности высших кругов столицы. Повествуя об истории
любовного увлечения Пумперлея «прекрасной аристократ-
кой», он довольно откровенно намекает на известные
современникам события и факты петербургской жизни
того времени, обращает внимание на некоторые моменты
деятельности «Священной дружины».
В 1881 году, после вступления на престол Алексан-
дра III, придворные круги с одобрения самого императора
организовали тайное добровольное общество для борьбы
с революционным движением и охраны царя. Оно полу-
чило название «Священная дружина». В состав общества
входили великие князья, министры, аристократы-придвор-
ные, крупные банкиры. Но в качестве черновых исполни-
телей грязных замыслов вербовалось немалое количество
авантюристов и мошенников низшего ранга. Деятельноегь
«дружины» сводилась в основном к политическим доно-
сам и провокациям.
В лице «прекрасной аристократки» Лесков изображает
тайного агента «дружины», а под именем «барона» выво-
дит кого-то из руководителей этой организации. В истории
с похищением фотографии «крупного негодяя», тоже по-
собника планов «дружины», автор, видимо, намекает на
один из неудавшихся террористических замыслов реак-
ции. Об этом плане М. Е. Салтыков-Щедрин писал в свое
время доктору Н. А. Белоголовому в Париж, предупреж-
дая русских революционеров-эмигрантов об опасности:
«Узнал я, что „Святая дружина“ наняла искусного дуэ-
листа и бретера... чтобы оскорбить Рошфора и затем
убить его на дуэли. Подобным же образом предполагается
поступить и с Кропоткиным. Ежели сойдут эти два устра-
239
нения благополучно, то весьма может быть, что пойдут
и дальше» L
Для этой цели в Женеву должна была приехать «одна
русская дама», чтобы руководить исполнением дела. Воз-
можно; поэтому в рассказе Лескова таинственная «пре-
красная аристократка», действия и дела которой связаны
с заграничной поездкой, получает многозначительное на-
звание «траурной кокетки».
Намекая на эти факты, рисуя эпизоды бурных «лю-
бовных» похождений Пумперлея, писатель создает общую
картину Петербурга «сумеречной поры»: сотни пуб-
личных женщин вербуются в царскую охранку; нагло
пируют в ресторанах изысканно одетые дамы — пособ-
ницы шпионажа и сыска; «траурные кокетки» зорко
высматривают свою добычу в Летнем саду или на Нев-
ском проспекте. Нагло шествуют Пумперлей по стезе
негодяйства, по лестнице чинов и отличий...
«Черными красками» (как писали критики) изобра-
жал Лесков современный Петербург и в повести «Зимний
день». Это опять-таки списано с «натуры», подчеркивает
автор. Все «достоверно», сама действительность дает не-
подражаемый «пейзаж» и «жанр». Художнику оставалось
лишь верно выбрать определяющие их краски и тени.
В сумерках зимнего северного дня в одной из петер-
бургских гостиных «искательная» мать семейства ведет
беседу со своей гостьей... Появляются новые лица. Один
за другим чередуются диалоги. В этих разговорах, в выра-
зительных репликах по поводу злободневных новостей
столичной жизни встают герои дворянского Петербурга
90-х годов: готовые на любую подлость светские барынп,
1 Рошфор Апри — французский публицист, выступавший
против смертных казней революционеров в России. К р о п о т-
к и н П. А.— русский революционер-эмигрант.
240
ненавидящие Толстого и «нигилистов»; сыновья хо-
зяйки— студент Валерий, мот и игрок, обирающий сво»>
любовницу, и карьерист Аркадий, хищник, походящим
на «дрессированного волка»; гостья — агент охранки; пре
старелый генерал... Здесь все пропитано фальшью, ханже-
ством, страхом перед искренней мыслью и честным по-
ступком. Здесь властвуют шантаж, предательство, обмал,
нажива.
Автор предложил повесть Стасюлевичу в «Вестииз
Европы». Тот выразил готовность ознакомиться с руко-
писью. Однако по прочтении он с поспешностью возвра-
тил ее, сопроводив лаконичной запиской: «Многоуважае-
мый Николай Семенович, конечно, процесс графа Солло-
губа (процесс о подделке завещания.— Л. Ч.) придает
много вероятия тому, что творится и говорится в вашем
„Зимнем дне“; но у вас все это до такой степени скопцен
трировано, что бросается в голову. Это — отрывок из Со-
дома и Гоморры, и я не дерзаю выступить с таким отрыв-
ком на божий свет».
На этот раз осмелился напечатать такой «отрывок»
из «Содома и Гоморры» редактор «Русской мысли», уже
не раз отклонявший произведения Лескова по цензурным
соображениям. Повесть была опубликована в № 9 жур-
нала за 1894 год. И либеральная критика, и реакционная
встретила ее дружным осуждением, упрекая Лескова
в «преднамеренном сгущении красок» в изображении дво-
рянского общества столицы. Шум и брань слышались
в домах великосветских знакомых писателя — Кушелевык,
Асташевых, Дундуковой-Корсаковой... Это в их гостиных,
среди их изысканных знакомых узрел острый глаз писа-
теля тех «героев», которые были представлены на суд
читателя в «Зимнем дне».
Но нельзя было смутить бранью человека, уверовав-
шего в свою правоту. «Каково общество, таков и „Зимний
241
день"»,— спокойно возражал он спорщикам и критикам.
Смелая дерзость крепла, выливалась в новые строки,
в новые произведения. Писатель начал работать над рас-
сказом «Дама и фефела» и в декабре 1894 года завершил
повесть «Заячий ремиз». Сатира Лескова в этой повести
приобретает наибольшую политическую остроту.
В «Заячьем ремизе» излагается трагикомическая
судьба полицейского Оноприя Перегуда, который занялся
«ловлей» революционеров-народников. Становой Перегуд,
получивший от губернатора выговор за то, что он не до-
носит о «настроении умов», по наущению агентов охранки
Вековечкина и попа Назария решил отличиться. Обуре-
ваемый тщеславными надеждами, этот невежественный,
ограниченный «охранитель» развивает бурную деятель-
ность: он бесцеремонно допрашивает гувернантку, пишет
доносы, устраивает погоню за мнимым преступником
и попадает в сети собственной глупости: революционеры
начинают под его носом агитацию среди народа, распро-
страняя листовки, а сам он, арестовав вместо «сици-
листа» агента полиции, оказывается под подозрением
властей. Только сумасшествие спасает его от кары цар-
ского «правосудия».
«Заячий ремиз» — это острая сатира на всю реакцион-
ную Россию. Изображение дворянства, чиновничества,
духовенства свидетельствует о том, насколько углубилось
понимание Лесковым классовых противоречий самодер-
жавной России. Крепостники, порабощающие народ, зло-
вещие охранители самодержавие — Вековечкины, Мар-
келы, Назарии и послушные в их руках «болваны» —
Оноприи Перегуды — все они составляли силу, глубоко
враждебную истинным интересам страны, интересам
народа.
Особую остроту приобретает в повести разоблаченпе
церкви. В последние годы жизни Лесков отчетливо пони-
242
мал истинную роль церкви как пособницы реакционной
политики самодержавия и верной служанки господствую-
щего класса. В письме к журналистке С. И. Смирновой-
Сазоновой он отзывался о церкви как об «учреждения
полицейско-политическом, всегда склонном служить зем-
ной власти».
Именно с этих позиций и нарисованы писателем в «За-
ячьем ремизе» сатирические портреты церковников —
Прокопа, Маркела, Назария. Эти верные служители
культа и слуги власть имущих помогали закрепощать
народ и держать его в узде повиновения, они обирали
крестьян, и они же являлись прямыми пособниками поли-
цейского сыска и шпионажа.
Как пи старался Лесков хотя бы отчасти замаскиро-
вать острое сатирическое обличение, «Заячий ремиз»
отпугивал всех редакторов. 8 февраля 1895 года оп писал
М. М. Стасюлевичу, вернувшему рукопись из-за ее «опас-
ности»:
«Есть поговорка: „пьян или не пьян, а если говорят,
что пьян, то лучше спать ложись". Так я и сделаю: „ве-
селую повесть" я не почитаю за такую опасную, но по-
ложу ее спать... Я вам верю, что поводы опасаться есть,
и, конечно, я нимало на вас не претендую... Подождем.
Возможно, что погода помягчеет».
Повести пришлось «спать» почти четверть века. Лишь
после того, как в России прошли две революции, в сен-
тябрьском номере «Нивы» за 1917 год «Заячий ремиз»
увидел свет.
♦ ♦ ♦
Еще летом 1891 года Лесков писал давнему орлов-
скому приятелю о своей семейной жизни: «О себе скажу
кратко: одинок я давнр и к одиночеству давно привык
и за худшее это положение не почитаю. Детей у меня
243
двое: jyrib замужем за человеком, который был богат,
а сын женился на хорошей и достаточной девушке, а я
случайно встретил брошенное дитя и живу с этой сирот-
кою, девочкою, которой теперь двенадцать лет».
Пяти летнюю Варю Лесков взял на воспитание в
1884 году у своей горничной, молодой одинокой женщины-
эстонки Кетти Кукк. «Взял ее просто из жалости: мать
нс могла пропитать». Но потом пришло убеждение, что
«надо всем взять по сиротке», тогда не будет на свете
обездоленных, нищих детей. Варя нашла свою «долю»,
м ей дали фамилию — Долина. С девяти лет она посещала
немецкую гимназию, а каждое лето 1890—1894 годов
Лесков отдыхал вместе с ней в Шмецке или Мерекюле,
близ Усть-Нарвы.
В квартире на Фурштадтской в последние годы свои
Лесков и жил с Варей, с горничной Еленой и старой
стряпухой Пашеттой. Но в доме всегда было многолюдно.
Постоянно навещали Лескова его давние друзья. В свои
наезды в Петербург непременно бывал Н. Н. Ге — «Нико-
лавра», как шутливо-ласкательно звал его Лесков. А после
смерти этого талантливейшего художника и оригиналь-
ного человека здесь, на Фурштадтской, Лесков и критик
В. В. Стасов думали о составлении книги, посвященной
памяти Ге. Дважды приезжал сюда и А. П. Чехов.
На Фурштадтской нередко собирались молодые писа-
тели, журналисты, критики. Лесков в 1893—1894 годах
находился в дружеских отношениях с Л. И. Веселитской-
Микулич, И. Н. Потапенко, А. И. Фаресовым, С. П. Шу-
бинским. «Гости говорили у него обо всем, — свидетель-
ствовал Фаресов,— часто за полночь, и сам хозяин больше
всех говорил и горячился».
Здесь велись острые споры действительно обо всем.
На все события современности стареющий писатель от-
кликался чутко, по-молодому страстно. «Когда, бывало,
2И
ни зайдешь к нему, в его маленькую уютную квартирку
на Фурштадтской,— вспоминал другой современник,—
всегда застанешь его чем-нибудь взволнованным, расстро-
енным или восхищенным: каждая низость в общественной
жизни делала его больным па несколько дней,— зато
и каждый признак свежей чистой мысли в литературе,
политике, обществе приводил его в умиление». Он радо-
вался всякому успеху опытного собрата по перу или
удачному дебюту молодого автора. С жаром он говорил
всем о большом таланте Потапенко, который, по его мне-
нию, проявился в только что опубликованной повести
«Генеральская дочь». Восторженно приветствуя появление
«Палаты № 6» Чехова, он с неменьшей горячностью разъ-
яснял: «В „Палате № 6“ в миниатюре изображены общие
наши порядки и характеры. Всюду — палата № 6... Это —
Россия... За одну фигуру безжалостного сторожа Никиты
рассказ Чехова надо редактору хватать обеими ру-
ками».
«Литература у нас — есть соль»,— был убежден Лес-
ков. Это «царство мысли», средство «прояснения общест-
венного сознания» и служения тому, «что оскорблено
и унижено». Именно с этой точки зрения призвание лите-
ратора для него было священным. И в ответ на возраже-
ния собеседников или адресатов о невозможности в тог-
дашних условиях печати не поступиться своими убежде-
ниями он гневно заявлял: «Я отдал литературе всю жизнь
и предал ей все, что мог получить приятного в этой
жизни, а потому я не в силах трактовать о ней с точки
зрения поставщичьей. По мне, пусть наши журналы хоть
вовсе пе выходят, но пусть не печатают того, что портит
ясность понятий. Я не то что не понимаю современного
положения печати, а я его знаю, понимаю, но не хочу им
стеснять себя в том, что для меня всего дороже: я но
должен „соблазнить" ни одного из меньших моих и дол-
245
жен не прятать под стол, а нести на виду до могилы тот
сьеточ разумения, который дан мне... Из этого я ле усту-
плю никому и ничего — и лгать не стану, и дурное назову
дурным кому угодно...» «В области мысли —нет и ле мо-
жет быть компромиссов!» — восклицал он и похвалить
♦из вежливости» не умел.
В конце ноября 1894 года писателя навестил В. В. Про-
топопов, репортер «Петербургской газеты». В беседг,
конечно, шла речь о самом дорогом для Лескова. И жур-
налист записывал твердое, выношенное многолетним тя-
желым трудом убеждение его: «Я люблю литературу как
средство, которое дает мне возможность высказывать все
то, что я считаю за истину и за благо; если я не могу
этого сделать, я литературу уже не ценю. Я совершенно
ле понимаю принципа „искусства для искусства": не г,
искусство должно приносить пользу,— только тогда оно
и имеет определенный смысл. Искусства рисовать
обнаженных женщин я не признаю... Точно так же и
в литературе: раз при помощи ее нельзя служить
истине и добру —нечего и писать, надо бросить это за-
нятие».
Это не только объяснение писательского кредо, это —
обращение к молодым соратникам по перу, завет служе-
ния великим идеалам современности.
В конце 1893 года вышел дополнительный, одинна-
дцатый том собрания сочинений Лескова, в который во-
шли «Час воли божией», «Полунощники», «Юдоль», «Им-
провизаторы» и другие произведения. В последний год
своей жизни писатель готовил к печати двенадцатый том
(издан уже после смерти Лескова, в 1896 году).
В связи с выходом одиннадцатого тома критик
М. О. Меньшиков выступил с анализом его содержания,
а также попытался определить некоторые «типические
черты дарования» Лескова. Он подчеркивал самобытность
246
его таланта, по силе драматического характера, «неприми-
римой оппозиционности» ставил писателя рядом с Досто-
евским и Салтыковым-Щедриным.
Сам Лесков говорил тогда о себе, о позиции писателя-
обличителя, борца: «Мои последние произведения о рус-
ском обществе весьма жестоки. „Загон", „Зимний день 4,
„Дама и фефела“... Эти вещи не нравятся публике за ци-
низм и прямоту... Я знаю, чем понравиться ей, но я
больше пе хочу нравиться. Я хочу бичевать ее и мучить.
Роман становится обвинительным актом над жизнью...»
Теперь Лесков предъявлял «обвинительный акт» са-
модержавной России, отвергая господствовавшие формы
жизни во имя торжества свободы, справедливости и луч-
ших чаяний трудовых масс. Правда, писатель не знал,
когда и как придет это светлое будущее народа. Он по-
прежнему жил в страшных сомнениях, в трагических раз-
думьях о судьбах родины. Но он верил в неизбежность
гибели «пирамид, которые фараопы нагромоздили себе
руками рабов, истерзанных голодом и плетью...».
Зорко всматривался художник в окружавшую его
жизнь. На что опереться, думая о завтрашнем дне?
И взор Лескова останавливался на прогрессивной студен-
ческой молодежи 90-х годов, той молодежи, которая
смело нарушила общественное молчание гнетущего без-
временья своими волнениями, из среды которой уже вы-
ходили участники первых социал-демократических круж-
ков столицы.
В повести «Зимний день» он рисует курсистку Лидию,
уверенно идущую в самостоятельную жизнь, легко
пренебрегшую всеми «ценностями» и условностями дво-
рянского круга. Она — человек новых убеждений. Пройдя
через увлечение «непротивлепышами», она отошла не
только от них, но и от самого Толстого, и «ни с кем у нее
ладу нет». По ее словам, ей противны умозрительные
247
теории любого толка, будь они народнические или тол-
стовские. В ее смелых, решительных словах ощущается
призыв к действию, непреклонное стремление следовать
своим убеждениям. В ответ на замечание тетки о том, что
либеральничать сейчас «не по сезону», она твердо возра-
жает: «...жизнь, в самом деле, дается всего один раз,
и очень нерасчетливо ее приноравливать к какому бы то
ни было сезону».
Рисуя свою героиню прекрасной, сильной, целеустрем
ленной натурой, Лесков видит в ней прообраз тех, с кото-
рыми придет заря светлой жизни на смену сумеркам
«зимнего дня». «Характеры идут, характеры зреют,—
торжественно провозглашает его Лидия,— они впереди...
II они придут, придут! „Придет весенний шум, веселый
шум!“ Здоровый ум придет... Придет! Мы живы этой
верой!..»
...Зрело предчувствие надвигавшихся перемен, жила
и крепла вера писателя в лучшие дни родины.
В апреле 1895 года должно было отмечаться тридца-
типятилетие литературной деятельности Лескова. По
опыту прошлого писатель хотел предупредить обществен-
ное чествование. 2 января он писал Суворину: «Ко мне
опять приступают по поводу исполняющегося па днях
35-летия... С этим заходили и еще к кому-то и очень мо-
жет быть, что зайдут к вам. Я всеусерднейше прошу вас
знать, что я ничего не хочу и ни за что ни на чей зов не
пойду... Вы окажете мне одолжение, если поможете тому,
чтобы меня оставили в покое, пожалуй, даже в пренебре-
жении, к которому я, слава богу, хорошо привык».
С такой же просьбой он обратился и к С. Н. Шубип-
скому. Однако до юбилейной, неприятной для него, шу-
михи Лескову дожить не пришлось. В январе здоровье
его резко ухудшилось. Астма и болезнь сердца уже под-
точили организм, теперь пришла еще одна беда: воспале-
248
ние легких. Правда, писатель еще держался бодро, еже-
дневно принимал у себя знакомых и друзей и даже про-
должал работать в дни хорошего самочувствия. 26 января,
по прочтении в корректуре новой повести Толстого
«Хозяин и работник», он написал о ней заметки в «Пе-
тербургскую газету» и «Новое время». К нему приезжала
делегация петербургских литераторов с просьбой подпи-
сать петицию к новому царю, Николаю II, о «принятии
под сень законов» русской печати, то есть об уничтожении
произвола духовной и светской цензур. Лесков, тридцать
пять лет ходивший под гнетом цензуры, с готовностью
поставил свою подпись под петицией.
17 февраля 1895 года писатель выехал из дому, чтобы
побывать на открывавшейся в залах Академии художеств
23-й выставке картин «передвижников». Здесь экспониро-
вался и портрет самого Лескова, законченный А. Н. Се-
ровым прошлым летом. Вот он: строгая монохромность
холодных тонов, то зеленоватых, то голубовато-серых;
какая-то тревожность настроения, неуспокоенность; боль-
шая поседевшая голова ушла в тучные плечи, но живут,
говорят на лице постаревшего человека пронзительные
глаза...
Этот портрет нравился Лескову еще тогда, когда ху-
дожник работал над ним. «Я возвышаюсь до чрезвычай-
ности! — полушутливо писал Лесков своему знакомому вес-
ной 1894 года.— Был у меня Третьяков и просил меня,
чтобы я дал списать с себя портрет, для чего из Москвы
прибыл и художник Валентин Алекс. Серов, сын знамени-
того композитора Александра Николаевича Серова. Сдела-
ны два сеанса, и портрет, кажется, будет превосход-
ный».
Теперь, увидев на стене выставочного зала этот мас-
терски написанный портрет, Лесков был неприятно взвол-
нован: художник поместил его в темную, словно траур-
249
ную, раму. На больного писателя это подействовало угне-
тающе.
18 февраля писатель дал интервью репортеру «Ново-
стей и биржевой газеты». Он говорил о большом значе-
нии работы русских литераторов и приветствовал талант
Чехова, Мамина-Сибиряка, Короленко.
Это интервью последнее: 21 февраля Лесков скон-
чался.
Среди бумаг покойного нашли его завещание, озаглав-
ленное: «Моя посмертная просьба». Лесков завещал по-
хоронить его «самым скромным и дешевым порядком»,
без каких-либо нарочитых церемоний и речей. «Прошу...
никогда не ставить на моей могиле никакого иного
памятника, кроме обыкновенного, простого деревянного
креста. Если крест этот обветшает и найдется человек,
который захочет заменить его новым, пусть он сделает
и примет мою признательность за память...»
Друзей, благожелателей своих и Литературный фонд
он просил позаботиться о его воспитаннице Варе Доли-
ной, а сам, в свою очередь, в имущественном завещании
отказывал ей долю, равную с долей своих родных
детей.
23 февраля на Литераторских мостках Волкова клад-
бища и состоялись скромные похороны писателя.
Сюда пришли петербургские писатели, журналисты,
ученые, актеры Александрипского театра. Простой сосно-
вый гроб был молча опущен в могилу, вырытую между
двух берез...
«Как-то странно, что мы уже никогда не увидим Лес-
кова»,— вырвалось у взволнованного печальным изве-
стием А. П. Чехова. Эти слова выразили то общее состоя-
ние людей, когда из рядов их смерть уносит человек!
больших дел и больших неуемных дерзаний.
250
♦ ♦ ♦
«Место каждому будет указано post mortem (после
смерти.— Л. ¥.)»,— писал Лесков в одной из статей,
говоря о том, что истинно верную оценку литературной
деятельности писателя произнесут его потомки. Ни годы
♦ небрежения», ни зложелательные статьи критиков раз-
личных направлений не убили талант Лескова. Хотя
и поздно, но уже при жизни пришло к нему истинное
уважение и любовь со стороны прогрессивных кругов
общества.
Лесков был совершенно чужд страсти к популярности,
к дешевой славе, он считал, что такая страсть недостойна
истинного литератора. Но тем не менее в его скромной
квартире нередко можно было встретить искренних
почитателей его таланта из всех сословий, званий и со-
стояний. По свидетельству очевидцев, какие только по-
сетители не навещали писателя с единственной целью
поговорить о самом заветном, высказать чувства любви
и уважения. Тут были и старики, и студенты, и пожи-
лые дамы, и купцы, и генералы, и образованные, и про-
столюдины. Они приезжали иногда из самых отдаленных
уголков России.
Думая о читателях, Лесков всегда был озабочен лишь
одним — «благородством направления» своего творчества.
«Идеалы мои всегда были чисты»,—с удовлетворением за-
мечал он в конце своего жизненного пути. Это были
идеалы свободы, счастья человека, это были мечты об
экономическом и духовном расцвете родины. Со страниц
его произведений веяло «жаром любви к человеку, состра-
данием к нему, стремлением ободрить его» (А. М. Горь-
кий). Такие идеалы создавали нравственное влияние Лес-
кова на широкие круги читателей, рождая в сознании
одних протест против «подлости и пошлости» жизни,
251
укрепляя в сердцах других веру в светлое будущее Рос-
сии и ее народа.
Яркое, самобытное творчество Лескова не потускнело
от времени. Оно привлекает все новые и новые поколения
читателей, раскрывая перед ними главное — неиссякаемую
сокровищницу духовной жизни родного народа, вечную
устремленность его к дерзанию, к свободе, к творчеству.
И пророчески прав оказался Л. Н. Толстой, утверждав-
ший, что «Лесков — писатель будущего».
Ныне произведения Н. С. Лескова издаются многоты-
сячными тиражами; он дорог нам как великий художник
слова, «самобытнейший писатель русский»,— посвятивший
свою жизнь благородному служению народу.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Лесков Н. С. Полное собрание сочинений. В 36-ти т. Изд.
3-е. Спб., 1902-1903.
Лесков Н. С. Собрание сочинений. В 11-ти т. М., ГИХЛ,
1956-1958.
Богаевская К. П. Хронологическая канва жизни и дея-
тельности Н. С. Лескова.— В кн.: Лесков Н. С. Собр. соч.
в 11-ти томах, т. И. М., ГИХЛ, 1958.
Бонч-Бруевич Влад. Что читал В. И. Ленин в 1919 го-
ду. — «На литературном посту», 1926, № 1.
Быков П. В. Силуэты далекого прошлого. М., 1930.
Горький А. М. Н. С. Лесков.— Собрание сочинений.
В 30-ти т. Т. 24. М., Гослитиздат, 1953.
Горький А. М. История русской литературы. М., ГИХЛ,
1939.
Горячкина М. С. Сатира Лескова. М., Изд-во АН СССР,
1963.
Громов П., Эйхенбаум Б. Н. С. Лесков. — В кн.: Лео
ков Н. С. Собрание сочинений. В 11-ти т. Т. 1. М., ГИХЛ, 1956.
Гроссман Леонид. Н. С. Лесков. Жизнь — творчество —
поэтика. М., ГИХЛ, 1945.
Гуревич Л. Из воспоминаний о Лескове. — Литература и
эстетика. М., 1912.
Гусев С. Мое знакомство с Н. С. Лесковым. — «Историче-
ский вестник», 1909. № 9.
Другое Б. М. Н. С. Лесков. Очерк творчества. М., ГИХЛ,
1957.
253
Лесков Андрей. Жизнь Николая Лескова. М., ГИХЛ, 1954.
Микулич В. Встречи с писателями. Л., Изд-во писателей
в Ленинграде, 1929.
Протопопов М. Больной талант. — «Русская мысль», 1891,
№ 12.
Семент к овский Р. И. Николай Семенович Лесков. —
В кн.: Лесков Н. С. Полное собрание сочинений. В 12-пи т. Изд.
2-е. Т. 1. Спб., 1896.
Столярова И. В. Повесть Н. С. Лескова «Очарованный
странник». — Учен. зап. Омского госпединститута. Труды кафедры
русской и зарубежной литературы. 1963. Вып. 21.
Толстой Л. Н. Письма 1890—1894 гг. — Полное собрание
сочинений. В 90 т. Т. 65-67. М., ГИХЛ, 1953-1955.
Фаресов А. И. Против течений. Н. С. Лесков. Его жизнь,
сочинения, полемика и воспоминания о нем. Спб., 1904.
Эйхенбаум Б. М. Н. С. Лесков (К 50-летию со дня смер-
ти).—О прозе. Л., «Художественная литература», 1969.
Эйхенбаум Б. «Чрезмерный» писатель. — О прозе. Л.,
«Художественная литература», 1969.
Центральный государственный исторический архив СССР
(Ленинград), ф. 734.
Центральный государственный архив литературы и искусства,
ф 275 (архив Н. С. Лескова).
Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР
(Пушкинский дом), ф. 268, ф. 558 и др.
Рукописный отдел Государственной библиотеки им. В. И. Ле-
вина, ф. 360 (архив Н. С. Лескова).
Рукописный отдел Государственной Публичной библиотека
им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. Н. С. Лескова, ф. С. Н. Шубин-
ского, ф. П. А. Милютина.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение	3
«1-я проба пера» ...	7
Корреспопдепт из Москвы	20
Выбор пути	33
Катастрофа ....	61
Встречи на Фурштадтской . .	76
«Петербургские обстоятельства»	88
«Русь, как ты прекрасна!»	103
«Круче в гору...»	118
«Где истина?»	137
В кругу друзей ...	159
«Поучительная старипа»	182
«Волшебник слова»	196
«Выметалыцик сора»	218
Список литературы	253
Лидия Георгиевна Чуднова
ЛЕСКОВ
В ПЕТЕРБУРГЕ
Редактор С. М. Серпокрыл
Художник В. Б, Матусевич
Художник-редактор И. 3. Семенцов
Технический редактор Л, П. Никитина
Корректор Т. В. Мельникова
Сдано в набор 5/VII 1974 г. Подписано к печати
25/II 1975 г. М-26074. Формат 70Х108‘/,2. Бумага
тип. № 1. Усл. печ. л. 11,2+вкл. Уч.-изд. л. 10,864-
4-1,74=12,60. Тираж 100 000 экз. Заказ № 712.
Цена 95 коп.
Лениздат, 191023, Ленинград, Фонтанка, 59
Орлена Трудового Красного Знамени типография
нм. Володарского Лениздата, 191023, Ленинград,
Фонтанка, 57