ИЗ НАСЛЕДНЯ МИРОВОЙ ФИЛОСОФСКОЙ мысли
------- эстетика ------
РЁСКИНЪ
и
РЕЛИГІЯ КРАСОТЫ
Роберта Сизераниа
-------ффф---
Р. Сизеран
РЁСКИН
и
РЕЛИГИЯ КРАСОТЫ
Перевод с французского
Л. П. Никифорова
Издание второе, стереотипное
□А88
МОСКВА
ББК87.3 87.8
Сизеран Робер де ля
Рёскин и религия красоты: Пер. с фр. Изд. 2-е, стереотипное. — М.: КомКнига,
2007. — 208 с. (Из наследия мировой философской мысли: эстетика.)
Предлагаемая читателю книга посвящена жизни и творчеству выдающею-
ся английского теоретика и историка искусства, поэта и критика, публициста
и социального реформатора Джона Рёскина (1819-1900) — чсловека, который
сумел овладеть умами англичан до такой степени, что «доводил их до востор-
га, свойственною первым христианам, и внушал им свой неустрашимый взгляд
на жизнь, на стиль, на экономические вопросы и даже на одежду». В книге из-
лагаются взгляды Рёскина на природу, искусство и жизнь, послужившие основой
его оригинальных эстетических тсорий, оказавших огромное влияние как на ан-
глийских художников того времени, так и на любителей и ценителей искусства
во всем мире.
Рекомендуется философам, историкам, искусствоведам, а также широкому
кругу заинтересованных читателей.
Издательство выражает глубокую признательность Илье Никифорову, который
предоставил для переиздания раритетные книги из своей личной библиотеки. Эти
издания, сохранившие свою актуальность, стали библиографической редкостью.
Настоящая книга была предложена к изданию Ильей Никифоровым.
13-значный І8ВМ, вводимый с 2007 г.:
I8В^ 978-5-484-00713-4
Соогв. 10-значный І8ВК, применяемый до 2007 г.:
І8В№ 5-484-00713-5
© Л. П. Никифоров, перевод
на русский язык, 1900, 2007
© КомКнига, 2007
НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА
Е-таіІ: 0К88@иК88.ш
Каталог изданий в Интернете:
Іійр://ІІК85.ги
Тѳл./факс: 7 (495) 135-42-16
ІІЯ85 Тел./факс: 7 (495) 135-42-46
ОГЛАВЛЕНІЕ
СТР.
Введеніе . •........................................... 2
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Его личность.
ГЛАВА I.	Созерцаніе .................................. 7
„ П.	Ёго дѣла................................... 22
„ III. Его прямота................................. 36
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
Его слова............................................. 54
ГЛАВА I. Анализъ...................................... 55
„ П. Образы........................................ 68
„ ПІ. Страстность . . . . •.................. ...	82
„ IV. Современность................................ 95
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
Художественная и Общественная его мысль............... 104
ГЛАВА I. Природа...................................... 106
„ П. Искусство.................................... 126
„ III. Жизнь....................................... 165
ВВЕДЕНІЕ.
Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, находясь во Флоренціи 7-го мар-
та, въ день праздника св. Ѳомы Аквината, я захотѣлъ осмотрѣть
церковь доминиканскаго монастыря „Санта Марія Новелла** и въ
ней фрески Мѳмми и Гадди, изображающія тріумфъ св. Ѳомы съ
его ареопагомъ семи небесныхъ и семи земныхъ яаукъ. Мнѣ ка-
залось, что нельзя выбрать лучшаго дня, чтобъ прочувствовать,
чѣмъ былъ этотъ человѣкъ, такъ старавшійся дисциплинировать
мысль. Къ тому же яркое солнце освѣщало куполы этого города
лилій, а нужно много свѣта, чтобъ разсмотрѣть лица апостоловъ
и фигуры аллегорическихъ звѣрей—этихъ собакъ Господнихъ, гры-
зущихъ волковъ ереси,—разобрать портреты ученыхъ, начиная съ
Боэція, похожаго на прокаженнаго, и кончая Тубалькуиномъ, на-
поминающимъ орангъ-утанга. Мнѣ хотѣлось быть одному и потому
я явился въ девять часовъ утра. Монастырь былъ пустъ, и ут-
ренняя свѣжесть придавала немало прелести монастырской тиши-
нѣ. Сквозь старыя арки, воздвигнутыя въ 14-мъ столѣтіи, бли-
стали зеленые, вѣчно обновляемые газоны. Ключарь, мрачный и
заботливый, заперъ за мною ворота на множество засововъ. Коло-
кола то трезвонили, то надолго смолкали... я шелъ нѣсколько
времени потротуарамъ надъ сводами гробницъ, тянущихся внутри Зе-
ленаго монастыря, когда, подойдя къ испанской часовнѣ, услышалъ
вдругъ тихіе звуки голоса, читавшаго что-то... словно молитву. Неу-
жели кто-нибудь опередилъ меня? Подойдя ближе, я разсмотрѣлъ въ ос-
вѣщенномъ сумракѣ силуэты молодыхъ женщинъ съ итальянскимъ
профилемъ, въ матроскихъ шляпахъ, украшенныхъ бѣлыми Ава-
лями и съ массой мимозъ въ рукахъ. Тѣсно прижавшись другъ мп>
другу, онѣ стояли передъ изображеніемъ тріумфа св. Ѳомы Ак-
вината, и одна изъ нихъ читала:
3
Оріаѵі еі <іаіиз езі тіЫ зепзив,
Іпѵосаѵі еі ѵепіі іп те зрігііиз заріѳпііае,
Еі ргаерозиі іііат ге^аіз еі зейіЪиз.
Затѣмъ тотъ же голосъ продолжалъ по-англійски:
„Я молилъ, и духъ мудрости снизошелъ на меня... Флоренція
говоритъ, что силой своей молитвы она пріобрѣла личную власть
мудрости, эту бо<ріа или св. Софію, которой посвященъ первый
великій христіанскій храмъ, эту высшую мудрость, присутствіемъ
которой направляется весь ходъ земныхъ вещей и создается все
земное искусство..."
Долго она продолжала читать; замѣчательно краснорѣ-
чивыя разсужденія о роли дисциплины въ дѣлѣ человѣческаго
мышленія перемѣшивались съ самыми мелочными замѣтками о паль-
цахъ или волосахъ той или другой фигуры, изображенной на
фрескахъ, объ оттѣнкахъ выраженій лицъ п о складкахъ одеждъ;
спокойная фигура реторпки противопоставлялась утрированнымъ
жестамъ флорентійской черни, „прикладывающей руки къ губамъ
въ безумной надеждѣ своими криками добиться желаемаго отъ
людей или отъ Бога"...
Аудиторія слушала съ напряженнымъ вниманіемъ и маневриро-
вала, словно взводъ прусскихъ солдатъ, переходя отъ одной фи-
гуры къ другой, судя по указанію тоненькой красной книжки съ
золотымъ обрѣзомъ. Иногда въ голосѣ звучала мольба. Отдален-
ные тихіе звуки органа сопровождали ее. Легкія дуновенія возду-
ха, пропитаннаго ароматомъ цвѣтовъ, пробѣгали, вздымаясь, какъ
кадильный дымъ. Золотистыя тычинки мимозъ, освѣщаемыя лучами
солнца, блистали въ рукахъ, какъ огоньки свѣчъ. Я замѣтилъ,
что эти путешественницы находились на могильномъ камнѣ испан-
скихъ посланниковъ, по имени которыхъ и названа эта капелла.
То, что онѣ читали, казалось тоже снопомъ цвѣтовъ изъ мертва-
го прошлаго. Что же это была за книга, что за невѣдомое слу-
женіе, и кто былъ первосвященникомъ этой религіи красоты?
Ключарь, вернувшись отъ нихъ, назвалъ мнѣ имя „Рёскина".
Нѣсколько лѣтъ послѣ того, я въ Лондонѣ отдыхалъ какъ - то
послѣ конгресса экономистовъ въ одномъ изъ тѣхъ скромныхъ и
удобныхъ салоновъ, устроенныхъ въ готическомъ стилѣ, гдѣ вкусъ
удовлетворяется не въ ущербъ удобствамъ. Разговоръ шелъ о пе-
4
ремѣнахъ, производимыхъ всюду введеніемъ машинъ, въ особен-
ности въ плетеньѣ, тканьѣ и вышивкахъ, которыя прежде были
продуктами искусства и производились личностями мыслящими, а
потому отличались гораздо большей прочностью, такъ что бѣлье
передавалось въ наслѣдство изъ поколѣнія въ поколѣніе. „Теперь
же, говорили присутствующіе, машинное тканье и плетенье совсѣмъ
не прочны". „Вотъ, возьмите хоть эти маленькія салфеточки", за-
мѣтилъ одинъ изъ присутствующихъ (бесѣда происходила во вре-
мя чаепитія).—„Извините, прервала хозяйка, вы забываете, что
онѣ изъ лангдэльскаго полотна".
— „А моя визитка, замѣтилъ хозяинъ, изъ сукна общества
св. Георга".
Это удивило насъ.
Тутъ я узналъ, что въ Вестморландѣ, въ мастерскихъ, помѣ-
щающихся въ красивыхъ коттеджахъ, люди занимаются прядені-
емъ льна на прялкахъ нашихъ бабушекъ и тканьемъ полотенъ на
старинныхъ ткацкихъ станкахъ. Это ручное полотно стоитъ отъ
30 коп. до 2 р. 40 коп. за аршинъ. Всѣ деньги, получаемыя отъ
продажи, вносятся въ банкъ, и прибыль въ концѣ года распредѣ-
ляется между всѣми рабочими. Боть откуда получалось все бѣлье
этого дома. Сукно же хозяина получалось съ мельницы св. Геор-
га, находившейся въ Лаксеѣ, на островѣ Менѣ, гдѣ чесалась
шерсть и ткались сукна. Только мельничная вода, какъ природная
сила, помогала людямъ; сукно это отличается еще тѣмъ, что кра-
ска его не линяетъ какъ природный цвѣтъ шерсти овецъ острова.
Многія англійскія дамы выписываютъ эти сукна; они отличаются
прочностью и выдѣлываются безъ дыма, безъ шума, безъ уродую-
щихъ машинъ, среди деревенской обстановки, въ укоръ всему про-
мышленному и соціальному движенію нашего времени. Когда же я
спросилъ, кто былъ иниціаторомъ этого общества, титанъ или бе-
зумецъ, пытающійся дать обратный ходъ направленію нашего
вѣка, мнѣ назвали снова имя Рёскина, поразившее мой слухъ въ
Зеленомъ монастырѣ.
Итакъ, тутъ, совсѣмъ близко отъ насъ, по ту сторону Ламан-
ша, живетъ человѣкъ, сумѣвшій овладѣть умами англичанъ до
такой степени, что доводилъ ихъ до восторга, свойственнаго пер-
вымъ христіанамъ, и внушалъ имъ свой неустрашимый взглядъ на
5
жизнь, на стиль, на экономическіе вопросы и даже на одежду,
убѣждая ихъ вернуться къ старинѣ. Этотъ человѣкъ пятьдесятъ
четыре года тому назадъ выступилъ съ боевой книгой, которая
сразу прославила его, и съ тѣхъ поръ онъ въ роли писателя,
оратора и руководителя различныхъ учрежденій не перестаетъ про-
повѣдовать эстетическое, нравственное и экономическое ученіе,
противоположное настроенію нашего вѣка; и, тѣмъ не менѣе, каж-
дое его слово съ почтительной и даже набожной заботой подхва-
тывается его поклонниками и хранится, какъ капли крови му-
чениковъ. Его книги, выходящія въ количествѣ двадцати,—трид-
цати тысячъ экземпляровъ, несмотря на ихъ очень высокую цѣну,
разносятъ по всей Англіи его взгляды на природу, искусство и
жизнь; а американскія изданія, выпускаемыя безъ авторскаго со-
гласія, разсѣиваютъ сѣмена его ученій по обширному новому ма-
терику. Сорокъ тысячъ въ годъ,—таковъ доходъ, получаемый авто-
ромъ этихъ эстетическихъ трудовъ, и всѣ эти деньги идутъ на
тѣ соціальныя преобразованія, которыя онъ задумалъ. Общества
„чтеній книгъ Рёскина** существуютъ въ Лондонѣ, Манчестерѣ,
Глазго и Ливерпулѣ съ цѣлью комментировать его взгляды; печа-
тается журналъ, имѣющій своей задачей распространять свѣдѣнія
о немъ; въ Лондонѣ существуетъ даже спеціальная библіотека
„домъ Рёскина", знакомящая съ нимъ. Явились художники, грави-
рующіе его рисунки, писатели, сообщающіе свѣдѣнія о его жизни
и излагающіе его ученіе, несмотря на то, что онъ самъ еще про-
должаетъ писать. „Рёскиніаны", т. е. выдержки изъ его сочине-
ній, появляются на всѣхъ языкахъ, печатаются книги, посвящен-
ныя дню его рожденія, гиды изъ его произведеній, какъ руковод-
ства при посѣщеніи музеевъ, а его собственныя сочиненія разда-
ются въ награду лучшимъ ученикамъ и ученицамъ школъ. Указа-
тели желѣзныхъ дорогъ озерной полосы перечисляютъ тѣ гости-
ницы, изъ которыхъ можно вдали, среди деревьевъ, видѣть „ре-
зиденцію профессора Рёскина“. Во время забастовокъ горячо об-
суждаются различныя мѣста изъ произведеній этого великаго эсте-
тика. Фридрихъ Гаррисонъ еще на дняхъ провозгласилъ его „са-
мымъ блестящимъ геніемъ современной Англіи, человѣкомъ, наи-
болѣе способнымъ вдохновлять своихъ современниковъ", и не
такъ еще давно директоръ одного изъ лондонскихъ женскихъ
6
учебныхъ заведеній, на торжественномъ актѣ высказалъ,что» 19-ое
столѣтіе будетъ славиться въ потомствѣ тѣмъ, что въ немъ жилъ
такой писатель, какъ Рёскинъ".
Что же это за человѣкъ и что онъ сдѣлалъ? Помимо неволь*
наго любопытства, необходимо ближе узнать его еще и потому, что
во всѣхъ вопросахъ искусства невольно сталкиваешься съ име-
немъ Рёскина. Поэтому мнѣ хотѣлось ознакомиться съ нимъ не
только по прекрасному очерку, .составленному Мильзандомъ трид-
цать пять лѣтъ тому назадъ, когда Рёскинъ написалъ только
первую треть своихъ произведеній и прожилъ лишь полжизни, рас-
крывъ одну только сторону своей мысли. Для болѣе тщательнаго
знакомства мнѣ казалось необходимымъ прочесть произведенія и
людей, близко его знавшихъ, начиная, конечно, съ излюбленнаго
его ученика Колингвуда, и пройти тотъ путь по Европѣ и по эсте-
тикѣ, который прошелъ самъ Рёскинъ. Въ Швейцаріи, во Фло-
ренціи, въ Венеціи, въ Аміенѣ, на берегахъ Рейна и Арно, сло-
вомъ всюду, гдѣ онъ работалъ, работалъ и я вслѣдъ за нимъ,
повторяя порой тѣ наброски, которые служили образцами и ма-
таріаломъ для его теорій, поджидая появленія описанныхъ имъ
солнечныхъ освѣщеній, подсматривая, такъ сказать, на вѣчныхъ па-
мятникахъ мимолетныя тѣни его мыслей. Затѣмъ, прежде чѣмъ
писать, я выждалъ, пока его система представилась мнѣ не только
въ ея дивной разбросанности, но въ связныхъ главныхъ чертахъ,
какъ тѣ альпійскія горы, которыя онъ такъ любилъ: вблизи онѣ
кажутся какимъ-то хаосомъ, но по мѣрѣ того, какъ вы уда-
ляетесь отъ нихъ, онѣ сливаются и образуютъ на краю гори-
зонта небольшую синеватую полоску, составляющую, однако, цѣ-
лый своеобразный міръ.
ЧАСТЬ І-ая.
Его личность.
ГЛАВА I.
Созерцаніе.
Въ 1833 году однажды лѣтомъ сторожъ воротъ ІПафгаузѳна
былъ ночью пробужденъ шумомъ подъѣзжавшаго дилижанса, и,
когда онъ, хмурясь, поднялъ шлагбаумъ запоздавшимъ путеше-
ственникамъ, экипажъ промчался такъ быстро, что разбилъ фонарь,
и исчезъ въ улицахъ города. Подъѣхавъ къ гостиницѣ, экипажъ
остановился и изъ него вышелъ курьеръ, затѣмъ какой-то англича-
нинъ, его жена, маленькая дѣвочка, мальчикъ лѣтъ четырнадцати
и, наконецъ, лакей. Всѣ эти люди тотчасъ же отправились спать,
чтобъ встать пораньше на другой день и итти къ обѣднѣ, такъ
какъ они пріѣхали въ ночь съ субботы на воскресенье.
Имена ихъ, внесенныя содержателемъ гостиницы въ книгу для
проѣзжающихъ, ничего ему не говорили, и свѣдѣнія, полученныя
имъ отъ почтаря относительно его новыхъ постояльцевъ, были
самыя заурядныя. Изъ нихъ онъ могъ узнать, что этотъ госпо-
динъ, по имени Джонъ Джемсъ Рёскинъ, былъ столичнымъ вино-
торговцемъ, что имя его достойно и почетно красуется на мѣдной
дощечкѣ въ улицѣ Биллитеръ во главѣ фирмы: „Рёскинъ, Тель-
фордъ и Доменъ", что онъ одинъ изъ самыхъ честныхъ негоціан-
товъ Англіи, что дама, пріѣхавшая съ нимъ, его жена Мар-
гарита, урожденная Коксъ, что маленькій мальчикъ Джонъ—его
единственный сынъ, а дѣвочка Мери—его племянница — сиротка;
что эти люди по своимъ политическимъ убѣжденіямъ торіи и
якобиты, а по религіознымъ — пресвитеріане. Къ этимъ вполнѣ
8
вѣрнымъ свѣдѣніямъ можно было бы еще прибавить, что эта
семья, нѣсколько, правда, нелюдимая, жила только для созерцанія
красотъ природы, и что эстетическія наслажденія были ихъ глав-
ной отрадой.
Конечно, торговцы Сити немало удивились бы, еслибъ узнали,
что Джонъ Джемсъ Рёскинъ, отличавшійся такой аккуратностью
въ дѣлахъ конторы, такой пунктуальностью въ своихъ платежахъ
и такимъ знаніемъ толка въ винахъ, былъ любителемъ искусства.
Но, тѣмъ не менѣе, безспорно, что у себя дома онъ превращался
въ восторженнаго мечтателя; возвращаясь изъ конторы, онъ по-
спѣшно принимался за какую-нибудь акварель или, взявъ новое
произведеніе Вальтеръ-Скотта или старую пьесу Шекспира, пріят-
нымъ голосомъ и съ воодушевленіемъ читалъ ихъ вслухъ женѣ и
сыну. Часто въ былые годы онъ до глубокой ночи засиживался
надъ картинами Пру и Тернера или разославъ на столѣ, освѣщен-
номъ лампой, карты Швейцаріи и Италіи, мечталъ о невозмож-
ныхъ и неосуществимыхъ поѣздкахъ по этимъ странамъ, гдѣ горы
отличаются снѣжной бѣлизной и волны чудной лазурью.
Но тутъ выступала г-жа Рёскинъ и своимъ убѣдительнымъ
краснорѣчіемъ внушала ему заботу о томъ, что англичане охотно
называютъ своимъ долгомъ, т. е. заботу о накопленіи богатства.
Г-жа Рёскинъ приходилась двоюродной сестрой своему мужу и
была на четыре года старше его. Зная ее съ дѣтства, онъ при-
шелъ къ заключенію, что она вполнѣ соотвѣтствовала типу под-
ходящей для него супруги, объяснился съ ней въ Любви, и они
вмѣстѣ рѣшили отложить свадьбу до того времени, когда всѣ
семейные долги будутъ уплочены, торговля станетъ процвѣтать,
и горизонтъ не будетъ омраченъ никакими тучами. Они ждали
этого дня цѣлыхъ девять лѣтъ. Наконецъ, однажды вечеромъ,
замѣтивъ, что въ его кассовой книгѣ дебетъ превышаетъ кредитъ,
Джонъ Джемсъ Рёскинъ позволилъ сердцу громче заговорить. Свадь-
ба произошла послѣ ужина и такъ таинственно, что прислуга
узнала о ней только на другой день, когда молодые отправились
въ Эдинбургъ. Это необыкновенное соединеніе флегматичности и
чувствительности, романической вѣрности съ практическимъ здра-
вымъ смысломъ придавало своеобразную особенность Джону Джем-
су Рёскину, выдѣляя его изъ среды остальныхъ виноторговцевъ
9
Сити; благодаря ей, онъ могъ не столько спасти честь семьи, упла-
тивъ всѣ долги отца, но и оставить сыну полтора милліона, пере-
давая ему въ то же время по наслѣдству и свое восторженное
отношеніе къ природѣ, эту наиболѣе выдающуюся черту въ харак-
терѣ великаго Джона Рёскина.
Съ природой, во всей ея красѣ, Джонъ знакомился рано,
хотя и урывками, словно съ царицей, являющейся только по празд-
никамъ. Онъ могъ любоваться ею при своихъ поѣздкахъ къ тет-
камъ въ Прейдонъ, откуда виды казались еиу такъ прелестны,
что маленькій Джонъ невольно воскликнулъ однажды, обращаясь
къ испуганной матери: „глаза мои готовы выскочить", или въ
Пертѣ, гдѣ спускающіеся къ рѣкѣ сады плѣняли его взоръ; но
затѣмъ эти картины заволакивались чернымъ занавѣсомъ лондон-
скихъ тумановъ. Впослѣдствіи, когда родители его покинули го-
родъ и поселились въ Хорнъ-Хиллѣ у склона Сюррейской возвы-
шенности, Рёскинъ ближе ознакомился съ красотами неодушевлен-
ной природы *). Изъ оконъ родительскаго дома виднѣлись съ од-
ной стороны зеленые луга, деревья и разбросанные дома, а за
ними богатое волнистое поле, тянувшееся безпредѣльно къ югу,
а съ другой стороны, за Лондономъ, Виндзоръ и Харрау. Вокругъ
простого и удобнаго дома разстилались лужайки съ тщательно
подстриженнымъ газономъ, плодовый садъ съ массой вишневыхъ и
тутовыхъ деревьевъ, причемъ особенно выдѣлялись послѣднія, отлича-
ясь дивной прелестью нѣжной зелени широкихъ листьевъ, напоминав-
шихъ виноградные, сквозь которые сквозили жемчужныя и руби-
новыя грозди ароматныхъ плодовъ, пригибавшихъ вѣтви, покры-
тыя иглами. Этотъ прелестный садъ въ глазахъ ребенка отличал-
ся отъ земного рая развѣ только тѣмъ, что въ немъ „не было
прирученныхъ животныхъ, и всѣ плоды были запрещены". Его
врожденная любовь къ формамъ и цвѣтамъ не была, какъ въ го-
*) Это не совсѣмъ вѣрно. Колингвудъ, квита котораго служила Сизеран-
ну источникомъ біографическихъ свѣдѣній о Рёскинѣ, говоритъ, что хотя Джонъ
и родился въ туманномъ Лондонѣ, но былъ воспитанъ не въ городѣ и рано
ознакомился съ деревенской природой. Первые три года онъ проводилъ лѣто
въ Хампстедѣ или Дульвичѣ, больше напоминавшихъ тогда деревню, чѣмъ го-
родъ; когда же ему минуло четыре года, родители его переселились въ Хорнъ-
Хилль.
10 —
родѣ, вынуждена довольствоваться рисунками обоевъ и построй-
ками изъ кирпичиковъ. „Въ ясные дни, говоритъ онъ, я прово-
дилъ все время въ саду, изучая растенія. Я не чувствовалъ ника-
кого желанія выращивать или заботиться о нихъ, а любовался ими
такъ же, какъ птицами и деревьями, небомъ или моремъ. Я про-
водилъ все время въ созерцаніи ихъ. Подстрекаемый не болѣзней
нымъ любопытствомъ, а глубокимъ восторгомъ и удивленіемъ, я
разбиралъ каждый цвѣтокъ по частямъ, пока не узнавалъ всего
раскрывавшагося передъ моими дѣтскими взорами 44
Отецъ его, человѣкъ скромный и робкій въ свѣтѣ и смѣлый
только въ веденіи своихъ торговыхъ дѣлъ, жилъ крайне уеди-
ненно, довольствуясь лишь обществомъ своихъ легендарныхъ из-
любленныхъ героевъ. Что же касается до его матери, то воспи-
танная въ болѣе скромной средѣ, она чувствовала себя неловко
среди новыхъ своихъ знакомыхъ; достаточно умная, чтобъ пони-
мать это, и слишкомъ гордая, чтобъ терпѣть какое-либо униженіе,
она рѣшила порвать всякія сношенія съ свѣтомъ; къ тому же
она была чисто пуританская мать, т. е. вполнѣ преданная семьѣ;
на своемъ столѣ она всегда хранила „Сокровище христіанина*4, а
въ сердцѣ ненависть къ папѣ, презрѣніе къ театру и любовь къ
цвѣтамъ, „соединяя въ себѣ духъ Маріи и Марѳы44. Неутомимая,
строгая, она жила только для мужа и сына. *)
х) А ребенокъ онъ былъ незаурядный, говоритъ Колингвудъ, и умственное раз-
витіе его началось очень рано. Четырехъ лѣтъ онъ началъ читать и писать,
но научился этому не обычнымъ, а своимъ особеннымъ методомъ, читая сразу
цѣлыя слова и употребляя при писаніи не наклонныя, а прямыя буквы, что
признается теперь самымъ лучшимъ способомъ. Когда онъ научился читать,
мать аккуратно по утрамъ занималась съ нимъ чтеніемъ Библіи, псалмовъ,
переложенныхъ на стихи, заставляя его заучивать ихъ, что, при хорошей па-
мяти, было ему легко. Пяти лѣтъ онъ сталъ настоящимъ буквоѣдомъ, а шести
началъ самъ составлять книги, подражая прочитаннымъ и стараясь придать
имъ видъ печатанныхъ, причемъ особенно интересовало его украшать ихъ за-
главными буквами и иллюстраціями.
Прим. переводч.
2) Ояа „посвящала своего сына Богу, а себя ему“, и, въ силу этой суро-
вости и прямоты своего характера, она придавала всему значеніе не забавы,
а урока, такъ что воспитаніе, даваемое ею сыну, было спартански строгое.
Разсказываютъ, что когда Джонъ еще малюткой тянулся, плача, къ блестя-
щему мѣдному чайнику съ кипяткомъ, она велѣла нянѣ дать ему дотронуться
11 —
Когда Джонъ поступилъ въ Оксфордъ, она послѣдовала за
нимъ, предпочитая жить среди вполнѣ чуждой ей обстановки, чѣмъ
предоставить его на произволъ судьбы. Все время прохожденія имъ
университетскаго курса она безустанно заботилась о томъ, чтобъ
устранить отъ него всякаго рода огорченія и непріятности, рискуя
изнѣжить его. Каждый день читая съ нимъ Библію, она посте-
пенно раскрывала передъ его умственными взорами свѣтъ Ветхаго
и Новаго Завѣта, который всегда озарялъ возвышенныя стремленія
всѣхъ дѣлъ его жизни. Ребенокъ не имѣлъ понятія о нуждѣ.
Родители Рёскина никогда не тратили больше половины того, что
получали и потому чужды были заботъ о деньгахъ; находя отраду
въ восторженномъ отношеніи къ природѣ, они не вѣдали клещей
зависти и тщеславія и предпочитали жить въ коттеджѣ, на-
слаждаться видомъ Барвикскаго замка, чѣмъ жить въ послѣднемъ
и ничѣмъ не восторгаться. Обладая ровнымъ характеромъ, они
страстно относились только къ идеямъ или, вѣрнѣе, къ картинамъ
природы. „Никогда, говоритъ ихъ сынъ, я не слышалъ, чтобъ они
возвышали голосъ или спорили о чемъ-нибудь: никогда они строго
не бранили никого изъ прислуги"; благодаря такой кроткой дисци-
плинѣ, въ ихъ домѣ царили миръ, повиновеніе и вѣра.
Предохраняемый такимъ образомъ отъ всякой внѣшней тревоги,
артистическій вкусъ ребенка изощрялся до восторженнаго экстаза.
Когда онъ путешествовалъ, этотъ восторгъ находилъ новую
пищу въ новыхъ картинахъ природы. Каждый годъ, въ маѣ мѣ-
сяцѣ, отецъ Рёскина совершалъ поѣздку по своимъ торговымъ
и обжечься, но не позволила кричать. Когда онъ падалъ съ лѣстницы, она на-
казывала его, внушая ему быть осторожнѣе и потому не удивительно, что впослѣд-
ствіи, взбираясь на горы, Рёскинъ поражалъ всѣхъ свой ловкостью и умѣньемъ
ко всему приноравливаться. Если какая-нибуть ласковая тетка присылала ему
лакомства или игрушки, онѣ отбирались, и ему предоставлялось самому нахо-
дить себѣ занятія и развлеченія, довольствуясь связкой ключей, мячикомъ и
кирпичиками; такимъ образомъ, ему приходилось открывать, сколько интерес-
наго при внимательномъ обзорѣ представляютъ даже обои на стѣнахъ, рисунки
на коврахъ или бочки съ водой и другія, столь же мало интересныя вещи,
которыя онъ могъ видѣть изъ окна, стоя у него по цѣлымъ часамъ. Благодаря
такому воспитанію, въ немъ развилась необыкновенная наблюдательность, и
онъ не беззаботно и невнимательно проходилъ, какъ большинство изъ насъ,
мимо какой-либо картины или сцены, а всегда тщательно всматривался -во
все, что представлялось его взорамъ.	Пркм. переводч.
— 12 —
дѣламъ. Жена, желая облегчить ему непріятности, могущія встрѣ-
титься въ пути, ѣздила съ нимъ; маленькаго Джона они сажали
въ экипажъ между собою, няню помѣщали на сидѣніи сзади, и.
такимъ образомъ, все семейство катило на почтовыхъ.
Каждый вечеръ, покончивъ свои дѣловыя посѣщенія, Джонъ
Джемсъ Рёскинъ отправлялся съ сыномъ осматривать окрестныя
развалины, замки и соборы, или же они читали стихи и рисовали.
Пяти лѣтъ Джонъ посѣтилъ озерную область Шотландіи; шести
лѣтъ онъ побывалъ во Франціи, провелъ въ Парижѣ время празд-
нествъ въ честь коронаціи Карла X и осмотрѣлъ Ватерлооское
поле битвы; затѣмъ они возвращались въ Англію, дѣлали всюду
наброски и замѣтки, слушали въ Оксфордѣ музыку, осматривали
коллегіи и часовни, гробницу Шекспира, булавочную фабрику'
въ Бирмингамѣ, Бленгхеймекій или Варвикскій замокъ, наслаж-
даясь міромъ въ его ощущаемомъ и живописномъ разнобразіи
въ тѣ года, когда маленькіе французы тщательно разбираютъ ни-
чего не говорящія имъ названія на плоскихъ географическихъ
картахъ. Нѣсколько позже, придя въ восторгъ при видѣ озера
и сравнивая Скидау съ пирамидами, онъ написалъ слѣдующіе
стихи, которые трудно приписать десятилѣтнему ребенку:
.... Ничтожно, въ сравненіи съ тобой,
Все, что можетъ создать искусство. Рука человѣка
Воздвигла горы пигмеевъ и гробницы гигантовъ.
Рука же природы воздвигла вершины горъ,
Но никогда не создавала гробницъ.
Въ Хорнъ-Хиллѣ онъ проводилъ долгіе зимніе мѣсяцы, мечтая
надъ -картинами Тернера, служившими иллюстраціями къ книгѣ
Роджерса объ Италіи; и въ немъ зарождалось страстное желаніе
видѣть въ какихъ аіідиаз рагіез шаіегіае великій ясновидецъ по-
черпалъ свои видѣнія. Рёскинъ собиралъ коллекціи минераловъ
въ долинахъ Клифтона и Матлока въ Дербиширѣ, слѣдилъ за
переливами красокъ и вычислялъ высоты. И все, что онъ воспри-
нималъ своимъ рано и сильно развитымъ умомъ, все это онъ лю-
билъ своимъ сердцемъ, удивительно юнымъ и неудовлетвореннымъ,
такъ какъ къ семьѣ своей онъ не питалъ никакой нѣжности.
„Моя мать, говоритъ онъ, находила главное удовольствіе въ цвѣ-
тахъ и часто сажала или подрѣзывала ихъ, и я былъ около нея,
—- 13 —
если мнѣ это хотѣлось. Ея присутствіе не стѣсняло меня и не
доставляло мнѣ удовольствія. Оставаясь часто одинъ, я создавалъ
себѣ свою независимую жизнь*. И черезъ шесть лѣтъ у него изъ
груди вырывается слѣдующій мучительный вопль: „У меня некого
было любить! Родители были для меня чѣмъ-то въ родѣ видимыхъ
силъ природы. Я любилъ ихъ не больше, чѣмъ солнце или луну*.
Внѣ же своей семьи ребенокъ не знаетъ никакого живого суще-
ства. Даже во время путешествій Рёскины не сходились съ людьми.
Если имъ хочется видѣть великаго поэта Вордсворта, то, не рѣ-
шаясь быть представленными ему, они довольствуются тѣмъ, чтобъ
глядѣть на него изъ-за колоннъ церкви. „Мы путешествовали не
ради приключеній или новыхъ знакомствъ, но чтобъ видѣть гла-
зами и чувствовать сердцемъ*. Комфортъ, который они себѣ позво-
ляли, давалъ имъ возможность все тщательно разсмотрѣть, а въ
силу ихъ незнанія иностранныхъ языковъ, они интересовались
только внѣшнимъ видомъ людей, находя своеобразную прелесть въ
томъ, чтобъ ничего не понимать въ разговорахъ толпы, мимо ко-
торой они проходили. Каждый жестъ отмѣчался ими, если онъ
былъ красивъ, каждый звукъ голоса, если онъ былъ изященъ,
„словно въ мелодичной оперѣ или пантомимѣ*, но не болѣе того.
Подчиняясь этому своеобразному режиму, изъ всѣхъ способно-
стей ребенка развивается преимущественно только крайняя воспріим-
чивость, тщательный анализъ видимыхъ картинъ и фигуръ, и эсте-
тическое чувство преобладаетъ въ немъ надъ всѣми остальными.
Онъ не можетъ любить свою маленькую кузину, потому что она
носитъ англійскія букли, а это не эстетично. Если случайно его
берутъ въ гости, то онъ обращаетъ вниманіе только на картины,
украшающія комнаты, а не на людей. Впослѣдствіи, въ Оксфордѣ,
онъ не въ состояніи будетъ выносить фигуръ тѣхъ наставниковъ
и товарищей, которые не особенно характерно или красиво очер-
чены и будетъ слушать только профессоровъ, имѣющихъ нѣкото-
рое сходство съ гольбейновскимъ Эразмомъ или Меланхтономъ
Дюрера. Увлекаясь изученіемъ геометріи, онъ броситъ заниматься
математикой, когда отъ этой науки объ осязаемыхъ фигурахъ
перейдетъ къ алгебрѣ, выражающей только цифровыя отношенія.
Его интересуетъ въ вещахъ только ихъ красота, только та отрада
и тѣ мученія, которыя онѣ доставляютъ врѣнію. Теперь понятно,
— 14 —
что встрѣченное имъ на порогѣ возмужалости сильное эстетическое
впечатлѣніе имѣетъ рѣшительное значеніе на всю его жизнь*
Природа, явившаяся ему не въ ея блѣдномъ сѣверномъ одѣяніи,
а въ голубомъ полуденномъ блескѣ, неприкрашенная, какъ вблизи
городовъ, а въ великомъ, свободномъ, и естественномъ величіи,
заставитъ его всецѣло отдать умъ, волю и сердце ей и тѣмъ
художникамъ, которые, какъ Тернеръ, сумѣютъ ее раскрыть
ему.
Таково было духовное состояніе молодого Джона Рёскина, когда
онъ, четырнадцати лѣтъ, лѣтней ночью, какъ мы видѣли, пріѣхалъ
въ Шафгаузенъ съ своимъ отцомъ, Джономъ Джемсомъ Рёски-
нымъ, съ своей матерью и кузиной Мери. Онъ горѣлъ страстью
безъ опредѣленнаго предмета, надеждой безъ цѣли, словомъ, тѣмъ
пламенемъ, которое жжетъ, не освѣщая, и которое испытывали всѣ
мы, когда въ юности задавали себѣ вопросъ, какъ намъ лучше
употребить свою жизнь.
Этого путешествія онъ страстно жаждалъ. Въ Страсбургѣ
они задали себѣ вопросъ: куда имъ ѣхать: въ Бачель или въ
Шафгаузенъ? Въ Шафгаузенъ!—воскликнулъ онъ. „Мое страстное
восклицаніе взяло верхъ; на другой день, рано утромъ, мы уже
переходили по мостикамъ къ пароходамъ, отправляющимся въ
Киль, и при свѣтѣ утренней зари я помню, какъ любовался линіей
Шварцвальдена, становившейся все шире и выше по мѣрѣ того,
какъ мы пересѣкали долину Рейна. Врата горъ раскрывали передъ
мною новую жизнь, которая окончится только у вратъ тѣхъ горъ,
откуда нѣтъ возврата". Послушаемъ теперь, какъ онъ передаетъ
впечатлѣнія, полученныя имъ при первой встрѣчѣ съ вѣчной кра-
сотой. Черезъ пятьдесятъ два года все еще кажется, будто его
голосъ дрожитъ:
„Мы пріѣхали въ городъ ночью, и никто изъ насъ не думалъ,
что можно увидѣть Альпы, не отправляясь къ нимъ, а это было
бы нарушеніемъ обычныхъ воскресныхъ религіозныхъ правилъ.
Мы, по обыкновенію, отобѣдали въ четыре часа и такъ какъ
былъ прекрасный вечеръ, то вышли прогуляться: мой отецъ, моя
мать, Мери и я. Потративъ нѣсколько времени на осмотръ города,
мы, когда солнце уже собиралось заходить, зашли въ какой-то
публичный садъ. Садъ этотъ расположенъ на западной сторонѣ
15 —
города, высоко надъ Рейномъ, такъ что отсюда отлично видна
была вся окрестность и на югъ и на западъ. Мы смотрѣли на
эту картину, слегка волнистую и синеватую вдали, какъ смотрѣли
бы на одинъ изъ тѣхъ видовъ, которые разстилаются у Маль-
верна въ Ворчесторширѣ и на Доркингъ въ Кентѣ, 'какъ вдругъ—
но смотрите—вонъ тамъ, вдали!
„Ни на мгновеніе никому не пришла въ голову мысль, что это
были облака. На чистомъ горизонтѣ неба очертанія, ясныя, какъ
кристаллъ, окрашенныя въ розовый цвѣтъ заходящимъ солнцемъ,
были Неизмѣримо прекраснѣе всего, что мы рисовали себѣ даже въ
мечтахъ. Еслибъ передъ нами появились стѣны потеряннаго рая,
то и онѣ на фонѣ неба не показались бы намъ величественнѣе и
прекраснѣе. Полный жизни и юношескаго пыла, я ничего не же-
лалъ въ этотъ мигъ, какъ оставаться тѣмъ же ребенкомъ и на-
слаждаться тѣмъ восторгомъ, который я испытывалъ; доста-
точно уже знакомый съ горемъ, чтобъ считать жизнь вещью
серьезной, но еще не настолько, чтобъ Жаждать порвать тѣ узы,
которыя связывали меня съ ней, я, при тѣхъ знаніяхъ, которыя
примѣшивались къ моимъ впечатлѣніямъ, счелъ этотъ видъ Альпъ
не только откровеніемъ земной красоты, но и вступленіемъ къ
первому ея уроку. Въ этотъ вечеръ, сходя съ террасы шафгаузеи-
скаго сада, я чувствовалъ, что моя жизнь во всемъ, что въ ней
было священнаго и полезнаго, была разъ навсегда опредѣлена.
Къ этой террасѣ и къ этому берегу Женевскаго озера я обраща-
юсь всегда, какъ къ источнику утѣшенія и мира при каждомъ
благородномъ чувствѣ, при каждой благородной мысли, пробуждаю-
щихся во мнѣ**.
Отнынѣ это созерцаніе природы наполнитъ всю его жизнь,
уже не какъ развлеченіе, а какъ призваніе и преслѣдованіе идеала.
Всѣ его первые опыты,—написанные въ періодъ между пятнад-
цатью и двадцатью годами въ тогдашнемъ научномъ журналѣ
„Ма^агіпе о? Ыаіигаі Нізіогу"—о причинахъ окраски водъ Рейна,
о переслойкахъ Монблана, о схожденіи въ одной точкѣ перпенди-
кулярныхъ линій, о метерѳологіи, всѣ они подписаны псеводни-
момъ Ката Фузинъ, т. е. „согласно съ природой**. Исторія его
жизни,—это не болѣе, какъ исторія его встрѣчъ съ природой, его
поѣздокъ, возобновляемыхъ каждый годъ вмѣстѣ съ родителями, а
— 16 —
послѣ ихъ смерти, имъ однимъ. Онъ обращается къ природѣ, не
какъ къ убѣжищу въ усталости и въ разочарованіи, не какъ къ
развлеченію въ праздвые часы, нѣтъ, онъ идетъ къ ней въ цвѣтѣ
силъ, какъ къ богинѣ, наполнившей отрадой его юность. Она не
только его утѣшительница въ любви, но и предметъ ея.
„Съ тѣхъ поръ, какъ я себя помню и до восемнадцати или
двадцати лѣтъ, я находилъ въ созерцаніи природы наслажденіе
неизмѣримо большее, чѣмъ въ чемъ-либо другомъ, наслажденіе,
которое по силѣ можно сравнить развѣ только съ радостью влю-
бленнаго въ присутствіи его благородной возлюбленной, и такое
же необъяснимое, какъ и самое чувство любви....
„Я всегда представлялъ себѣ природу не какъ твореніе, а какъ
фактъ отдѣльный и самостоятельный...
„Эта любовь была такъ сильна, что при ней немыслимы было
никакія дурныя чувства вродѣ досады, страха, алчности, зависти
или злобы, но она отлично мирилась съ грустью, радостью и совсѣ-
ми справедливыми и благородными влеченіями.
„Хотя ясно опредѣленнаго религіознаго чувства и не примѣши-
валось къ этому наслажденію, но во всей природѣ, какъ въ самыхъ
ничтожныхъ, такъ и въ самыхъ грандіозныхъ ея явленіяхъ, мнѣ
чуялось нѣчто Божественное, и я испытывалъ тотъ священный и
безсознательный трепетъ, не чуждый нѣкотораго наслажденія, то
необъяснимое содраганіе, которое мы иногда ощущаемъ, когда
представляемъ себѣ духъ, лишенный тѣлесной оболочки ... Я
испытывалъ это вполнѣ только оставаясь одинъ, и тогда, полный
радости и страха, я содрогался съ головы до ногъ, переживая
то же ощущеніе, какое охватывало меня, когда, послѣ долгой
разлуки съ горами, я стоялъ на крутомъ берегу потока и слы-
шалъ, какъ его мрачныя волны бурлили межъ камней, или когда
при заходящемъ солнцѣ видѣлъ первыя отдаленныя извилины или
низкіе разрозненные отроги горъ, поросшіе мхомъ. Я не могу
дать даже приблизительнаго понятія объ этомъ чувствѣ. Еслибъ
намъ пришлось объяснять чувство тѣлеснаго голода человѣку,
никогда его неиспытавшему, намъ трудно было бы сдѣлать это
на словахъ, а мнѣ всегда казалось, что эта радость при созерца-
ніи природы происходила отъ нѣкоторой сердечной жажды, удовле-
творяемой лишь присутствіемъ этого духа, великаго и святого...
— 17 —
„Никто, изъ испытавшихъ это чувство, не въ силахъ описать
его. Слова Вордсворта „это влекло меня, какъ страсть“ не даютъ
удовлетворительнаго понятія, такъ какъ вся суть въ томъ, чтобъ
указать, чѣмъ эта страсть отличается отъ остальныхъ, и что это
за въ высшей степени человѣческое чувство, заставляющее лю-
бить камни и облака, ради ихъ самихъ? Обезьяна любитъ
обезьяну, какъ обезьяну, и орѣхъ за его плодъ, но не любить
камня ради камня. Для меня же камни были всегда хлѣбомъ“.
Чтобъ поближе видѣть эти камни, онъ проводитъ долгіе мѣ-
сяцы въ Швейцаріи и Италіи. Онъ старается поселиться въ
Шамуни, надъ Блетьерскимъ шале, во все возрастающій приливъ
туристовъ гонитъ его оттуда. Тогда онъ предлагаетъ Бонвильской
общинѣ продать ему вершину Брензонъ. Мѣстные крестьяне, уди--
вленные тѣмъ, что находится человѣкъ желающій пріобрѣсти эти
голыя скалы съ ихъ жалкою растительностью, пригодной только
для пастбища козъ, подозрѣваютъ, что господинъ этотъ нашелъ
здѣсь какой - нибудь скрытый кладъ, и запрашиваютъ невѣро-
ятную цѣну, которая заставляетъ Рёсквна отступиться. Онъ
утѣшается тѣмъ, что мѣняетъ мѣстность, но не предметъ своей
любви: „Время, проведенное мною въ садахъ розъ Санъ-Миніато
и въ кипарисовой аллеѣ Порта-Романа во Флоренціи, относится
къ числу лучшихъ дней моей молодости**, говоритъ онъ.
Долго этз страсть предохраняла его отъ другихъ, а когда
явились послѣднія, она же исцѣлила его. До семнадцати лѣтъ по-
стоянное влеченіе его ума и сердца къ прекрасному отвлекало
его отъ соблазновъ женской красоты. Но такъ какъ при этомъ
„озерная** романтичность у англичанъ, не лишенныхъ совсѣмъ
этого чувства развивается до чисто болѣзненнаго состоянія, то
неудивительно, что какъ только молодой хорнъ-хилльскій отшель-
никъ приподнялъ голову отъ книгъ и увидалъ передъ собой ли-
чико молодой дѣвушки—француженки, улыбавшейся ему на зарѣ
ея шестнадцати лѣтъ, — такъ тотчасъ же безумно влюбился въ
нее. Это была одна изъ дочерей Домека, товарища его отца по
торговой фирмѣ. Звали ее Адель, и имя это хорошо знакомо чи-
тателямъ „ГгіепбзЬір’з Ойегіпд’а**, такъ какъ въ этомъ журналѣ
молодой Рёскинъ печаталъ свои стихи, обращенные ко всѣмъ, не
смѣя непосредственно посвящать ихъ той читательницѣ, которой
— 18 —
онъ только и интересовался. Она же, узнавъ о страсти этого
молодого и робкаго геолога, этого трепещущаго трубадура, только
громко хохотала. „При каждомъ благословенномъ свиданіи наединѣ
съ моей возлюбленной Адель, испанкой по происхожденію, пари-
жанкой по воспитанію и католичкой по душѣ, я старался зани-
мать ее, объясняя мои взгляды о непобѣдимой Армадѣ, о битвѣ
при Ватерлоо и объ ученіи о пресуществленіи", говоритъ Рёскинъ
въ „Ргаеіегііа". Его мать, глубоко негодуя, что ея сынъ—добрый
торій, ученый, принадлежащій къ евангелической церкви и чтущій
Георга ПІ—можетъ любить француженку и къ тому же католичку,
упорно противилась даже мысли о ихъ свадьбѣ. Она считала, что
эта чудовищная любовь оскорбляетъ ея лучшія чувства и самыя
дорогія традиціи. Безнадежная страсть Рёскина продолжалась
однако цѣлыхъ четыре года и крайне тяжело отразилась на сла-
бомъ организмѣ восторженнаго мыслителя. Онъ думалъ, что умретъ
отъ любви, и написалъ очень чувствительное стихотвореніе, оза-
главленное „Разбитая цѣпь\ Но отъ любви люди не умираютъ,
звенья рано или поздно распадаются, и самое грустное въ чело-
вѣческихъ страданіяхъ то, что даже онѣ не долговѣчны. Узнавъ,
что Адель вышла замужъ, родители повезли молодого Рёскина
путешествовать по Европѣ, чтобъ онъ могъ размыкать свои горе-
стныя воспоминанія и изгладить изъ сердца дорогой образъ лю-
бимой дѣвушки. Они посѣтили берега Луары, Авернскія горы,
галлереи Флоренціи и Рима, но безъ малѣйшаго успѣха. Все ему
казалось пусто, какъ картина живописной мѣстности, съ которой
стерта оживлявшая ее фигура; въ каждомъ лицѣ, улыбавшемся
изъ безчисленныхъ позолоченныхъ рамокъ, онъ отыскивалъ черты
единственнаго лица, которое онъ желалъ бы встрѣтить, лица,
хотя и менѣе красиваго, но болѣе любимаго. Наконецъ, онъ
увидалъ снова Альпы и, казалось, будто возродился. „Не альпій-
скій воздухъ, говоритъ Колингвудъ, а духъ и восторженное
отношеніе къ этимъ горамъ спасли его". Онъ самъ въ „Ргаѳіегііа"
передаетъ, какъ, годъ спустя, созерцаніе природы исцѣлило его.
Все еще больной и въ лихорадочномъ состояніи находился онъ
тогда въ Фонтенебло. Добравшись съ трудомъ до лѣса, онъ на
краю дороги прилегъ подъ тѣнь молодыхъ деревьевъ, стараясь
заснуть. „Вѣтви деревьевъ, рисуясь на фонѣ голубого неба, были
— 19 —
'гакъ же неподвижны, какъ вѣтви дерева Іессея на окнахъ храпа*.
Онъ понялъ тутъ, наконецъ, что не умираетъ, и началъ тщательно
рисовать небольшую осину, стоявшую на другой сторонѣ дороги,
хотя находилъ, что ничего нѣтъ въ Фонтенебло такого, что стоило
бы смотрѣть*. Мерзкія скалы Эвелина никогда не казались ему
такими отвратительными и годными только на то, чтобы унести
ихъ въ карманѣ, еслибъ онѣ того стоили.
„Но на этотъ разъ я забылъ скалы, дворецъ и фонтанъ, словомъ,
забылъ все и, лежа на пескѣ, на краю дороги, смотрѣлъ только,
какъ эта небольшая осина выдѣлялась на фонѣ голубого неба...
Вяло, но безъ лѣни, я принялся рисовать ее, и по мѣрѣ того,
какъ работалъ, чувствовалъ себя все бодрѣе, не ощущая никакой
усталости. Получались прекрасныя линіи, которыя становились все
красивѣе по мѣрѣ того, какъ выступали и занимали въ воздухѣ
соотвѣтствующія мѣста. Съ удивленіемъ и восторгомъ, возрастав-
шими съ каждой минутой, я замѣчалъ, что онѣ образуются сами
собой по законамъ болѣе прекраснымъ, чѣмъ тѣ, которые извѣстны
людямъ. Наконецъ, дерево было готово, но не было уже того, что
я прежде думалъ о деревьяхъ"...
Эта любовь къ природѣ, какъ и всѣ страсти, наполняя его
радостью, вмѣстѣ съ тѣмъ вливала въ душу его грусть, невѣдомую
другимъ. Если горизонтъ, плѣнявшій его въ юности, не окаймляется
прежними цвѣтами, то онъ приходитъ въ отчаяніе. „Съ трудомъ
всѣ гіацинты и верескиБрантвуда, пишетъ онъ въ „Ргаѳіегііа", могутъ
замѣнить мнѣ потерю этихъ цвѣтовъ, и когда лѣтній вѣтеръ раз-
сѣялъ всѣ листья нашихъ дикихъ розъ, я грустно думалъ о тем-
номъ пурпурѣ конвольвулусовъ, обвивавшихъ яблони и цвѣтшихъ
даже до глубокой осени"... Мало того, если, возвращаясь къ из-
любленному пейзажу, онъ находитъ его измѣненнымъ и изуродо-
ваннымъ „прогрессомъ" вслѣдствіе устройства порта, проведенія
желѣзной дороги или „улучшеній," сдѣланныхъ въ угоду туристамъ,
въ видѣ выстроенныхъ кабачковъ или гостинницъ, то испытываетъ
такое же ощущеніе, какъ еслибъ кто-нибудь нанесъ безчестіе
вѣчно любимой имъ богинѣ.
„Да, вы презираете природу, восклицаетъ онъ, обращаясь къ
своимъ современникамъ, вы презираете всѣ святыя и глубокія
чувства, внушаемыя созерцаніемъ ея. Французскіе революціонеры
— 20 —
обратили соборы въ конюшни. Вы же обратили въ гипподромы всѣ
святилища земли: эти горы, съ которыхъ лучше всего можно чтить
божество. Вы находите удовольствіе только въ томъ, чтобъ мчаться
по желѣзнымъ дорогамъ вокругъ престоловъ этихъ святилищъ и
объѣдаться на ихъ алтаряхъ. Вы устроили желѣзнодорожный мостъ
надъ Шафгаузенскимъ водопадомъ, провели туннель въ скалахъ
Люцерна близъ часовни Телля, уничтожили прекрасное побережье
Кларенса на Женевскомъ озерѣ, п нѣтъ той мирной долины въ
Англіи, которую вы не наполнили бы ревущими паровиками. “
И когда этотъ несчастный художникъ въ лѣтній прекрасный
вечеръ, желая пережить впечатлѣнія дѣтства, направляется къ
Хорнъ-Хилльскимъ холмамъ, гдѣ зародились его первыя дѣтскія
мечты, онъ ничего не узнаетъ изъ дорогого прошлаго.
„Видъ съ вершины и съ обѣихъ сторонъ, до проведенія желѣзной
дороги, былъ вполнѣ красивъ; вечеромъ, на западѣ, даже восхитите-
ленъ. Не видно было ни Темзы, ни полей, исключая тѣхъ, кото-
рыя находились тутъ же внизу, а только красовались верхушки
лѣса. Съ другой стороны, глядя на востокъ и на югъ, виднѣлись
Норвудскіе холмы, отчасти крутые и покрытые дрокомъ, отчасти
же заросшіе березой и дубомъ; правильно спускавшіяся луговины
съ зеленой зарослью полны были деревенской красоты Суррея и
Кента, простора, и величіе ихъ волнистыхъ очертаній напо-
минали горы и горныя мѣстности. Все это. принадлежитъ теперь
къ области воспоминаній. Хрустальный дворецъ, столь же величе-
ственный, какъ и любая теплица для выращиванія огурцовъ, съ двумя
торчащими трубами, настолько умаляетъ своей массой величіе
холмовъ, что послѣдніе представляются тремя длинными кучами
глины,' годными лишь для построекъ. “
Онъ хочетъ пройтись снова по тихой тропинкѣ, гдѣ обду-
мывалъ своихъ „Современныхъ живописцевъ," по тропинкѣ, окай-
млявшей поля, на которыхъ паслись коровы, и до того жаркой,
что больные искали здѣсь убѣжища даже въ мартѣ, когда всякая
другая прогулка была бы для нихъ смертельна; идетъ и встрѣ-
чаетъ здѣсь улицу.
„Съ тѣхъ поръ, какъ въ послѣдній разъ я тутъ думалъ и
мечталъ, здѣсь появились различныя „улучшенія"; во-первыхъ,
сосѣднимъ прихожанамъ понадобилась новая церковь, и они по-
— 21 —
строили церковь въ жалкомъ готическомъ стилѣ, съ ни къ чему
ие нужной колокольней, но такова ужъ теперь мода; сзади они по-
ставили домъ священника, и т. о. съ этой стороны загородили на-
половину видъ. Затѣмъ явился Хрустальный дворецъ, испортившій
навсегда весь ландшафтъ, привлекая въ день выставки массу людей,
прохаживающихся по этой тропинкѣ и загрязняющихъ ее на цѣлую
недѣлю пепломъ своихъ сигаръ. Вслѣдъ за этимъ появилась желѣз-
ная дорога, и шалапаи, являясь съ каждымъ увеселительнымъ
поѣздомъ, ломали изгороди, пугали коровъ и уничтожали столько
вѣтокъ и цвѣтовъ, сколько могли достать изъ-за перилъ. Тогда
владѣльцы построили каменную стѣну, и отъ этого тропинка стала
невыносима жарка и грязна и всецѣло очутилась въ распоряженіи
гулякъ и полицейскаго, слѣдившаго за ними. Наконецъ, въ этомъ
году, съ другой стороны возвели заборъ, вышиной въ шесть футовъ,
и гуляющіе, идя гуськомъ, могутъ, какъ умѣютъ, наслаждаться
деревенскимъ воздухомъ и видами природы, имѣя съ одной стороны
стѣну, съ другой заборъ, впереди дурную сигару, сзади другую
такую же, а третью у себя во рту.“
Когда же мѣняется сама природа, онъ жалуется, какъ на из-
мѣну, но болѣе кротко. „Да", пишетъ онъ изъ Англіи другу, на-
ходящемуся на Альпахъ, „да, Шамунп является для меня ра-
зореннымъ гнѣздомъ. Я думаю, что больше уже не вернусь туда.
Я могъ бы зимой и ранней весной избѣгать толпу, но ледники
измѣнили мнѣ; старыя тропинки стали неузнаваемы, и это слишкомъ.
Передайте, если хотите, мой привѣтъ старому большому камню
подъ Бревеномъ, за четверть миля выше деревни, если только его
не уничтожили ради гостиницъ"... Онъ въ 1882 году возвращается
яа Альпы и пишетъ: „Я сегодня снова увидалъ Монбланъ, кото-
рымъ не наслаждался съ 1877 года, и былъ очень благодаренъ.
Это Зрѣлище всегда придаетъ мнѣ силы для всего добраго, на
что я только способенъ, и въ виду его все, любимое, и всѣ
мои воспоминанія становятся мнѣ еще дороже44...
Созерцаніе, порой радостное, порой грустное, похожее иногда
па мистическія, дѣтскія и восторженныя грезы—вотъ первая крупная
черта въ характерѣ Рёскина. Когда онъ погруженъ въ созерцаніе,
ничто не въ силахъ отвлечь его. Событія проходятъ мимо него, н
юнъ не удостоиваетъ ихъ даже вниманіемъ. Иногда онъ по цѣлымъ
— 22 —
недѣлямъ остается въ невѣдѣвіи относительно событій, волнующихъ
его страну. Хартумъ сданъ вмѣстѣ съ героемъ Гердономъ—онъ
ничего этого не знаетъ и, когда при немъ говорятъ о Суданѣ, онъ
только думаетъ о Суданѣ, изображенномъ Джіотто въ Запѣа-Сгосе-
противъ Франциска Ассизскаго и наивно спрашиваетъ: „что те
перь этотъ Суданъ?" Даже событія въ его личной жизни не
могутъ отвлечь его. Онъ узнаетъ во время пребыванія на Аль-
пахъ о смерти кузины Мери, подруги его первыхъ путешествій,
и тотчасъ же старается воспроизвести картину восхода солнца,
надъ Монтанверомъ и „качество воздушныхъ шпилей." По со-
вѣту родителей и друзей онъ въ 1848 году женится на молодой
дѣвушкѣ, замѣчательно красивой, но продолжаетъ свои мистическія
грезы и когда черезъ шесть лѣтъ жена покидаетъ его, и закон-
ный бракъ также законно расторгается, великій энтузіастъ ни на
минуту, повидимому, не отвращаетъ своихъ взоровъ отъ лучезар-
ныхъ горизонтовъ, которые онъ только и любилъ на свѣтѣ, и ос-
тается по прежнему вѣренъ вѣчной и безучастной природѣ.
ГЛАВА II.
Его дѣла.
Этотъ созерцатель есть вмѣстѣ съ тѣмъ и человѣкъ дѣла.
Онъ держитъ въ рукѣ не только цвѣтокъ, но и мечъ, подобно на-
божнымъ средневѣковымъ рыцарямъ, которые на картинахъ ста-
рыхъ мастеровъ, оставаясь въ полномъ вооруженіи, между двумя
битвами восторженно преклоняютъ колѣна передъ Богоматерью. И
эта черта рѣзко отличаетъ его отъ другихъ критиковъ искусства
и отъ поэтовъ, воспѣвающихъ озера, вполнѣ довольныхъ, если имъ
удается описывать выставки, не исправляя ихъ, или прославлять
природу, не заботясь о защитѣ ея. Не таковъ Рёскинъ. Каждый
разъ, высказавъ мысль, выпустивъ брошюру или книгу, онъ, по-
добно солдату, выстрѣлившему издали, бросается въ самую сре-
дину битвы, чтобъ узнать, что стало съ его идеей, чтобъ лично
поддержать ее и, если можно, побороть дѣйствительное зло.
Такъ, онъ высказывалъ, напримѣръ, не разъ, что нужно раз-
вивать въ народѣ любовь къ искусству. Его не послушали. Тогда
— 23 —
онъ рѣшается самъ давать вечерніе уроки рисованія въ школѣ для
взрослыхъ и въ теченіе четырехъ лѣтъ, съ 1854 по 1858, вмѣстѣ
съ Россети, преподавшимъ рисованіе фигуръ, старается руководить
неопытныя руки, обучая ихъ рисованію пейзажей и декоративныхъ
орнаментовъ и подогрѣвая ихъ остывающее рвеніе. Вь 1876 году
онъ на свои деньги и на деньги своихъ друзей устраиваетъ близъ
Шеффильда — этого города рабочихъ и желѣза—музей изящныхъ
произведеній, тщательно подобранныхъ, въ числѣ которыхъ есть
и Мадонна съ Младенцемъ работы Верончіо, бывшаго тоже великимъ
художникомъ по желѣзу. Музей этотъ находился въ окрестностяхъ
Шеффильда, въ коттеджѣ, расположенномъ на холмѣ среди зеленѣ-
ющихъ полей. Изъ оконъ виднѣлась долина Доны и лѣса Варн-
клифскихъ утесовъ, и взоръ такимъ образомъ переходилъ отъ
разрисованнаго требника 13-го и 14-го столѣтія къ долинѣ, бли-
стающей подъ золотистыми лучами солнца, отъ витринъ съ ониксами
и отъ различныхъ кристалловъ, указывавшихъ на богатства нѣдръ
земли, къ раскрашеннымъ таблицамъ, изображающимъ птицъ всѣхъ
странъ. Стѣнныя картины съ изображеніемъ лучшихъ архитек-
турныхъ произведеній всего свѣта и, между прочимъ, собора св.
Марка въ Венеціи, уносили посѣтителя въ идеальную страну
и заставляли его на мгновеніе забыть мрачные фасады и дымящія-
ся трубы Шеффильда. Въ 1890 году этотъ музей перенесенъ въ
предмѣстье города въ прекрасное зданіе, расположенное среди
Мерсбрукскаго парка, которое городъ предложилъ въ распоряже-
ніе Рёскинскаго музея для рабочихъ *).
*) Вотъ какъ самъ Рёскинъ объясняетъ, почему снъ избралъ Шеффильдъ
для устройства перваго музея для рабочихъ. „Я признаю, говоритъ онъ, же-
лѣзную работу искусствомъ необходимымъ и полезнымъ для человѣка, а ан-
глійское желѣзное производство очень искуснымъ. Поэтому я и счелъ вполнѣ
естественнымъ, чтобъ общество, организованноег гильдіей св. Георга для ра-
бочихъ и земледѣльцевъ Англіи, основало первый музей въ Шеффильдѣ. Къ
тому же Шеффильдъ находится въ Іокширѣ, а жители Іокшира сохранили
лучшія черты обитателей древней Англіи и не чужды поэтому отзывчивости
и набожности, которыми жила древняя Англія; наконецъ, Шеффильдъ распо-
ложенъ вблизи прекрасныхъ живописныхъ мѣстностей, и по этимъ и по мно-
гимъ другимъ причинамъ я и устроилъ нашъ первый музей здѣсь, въ доброй
увѣренности, что и другіе города, ближніе и дальніе, когда увидятъ, какъ
легко устраиваются такія вещи, пожелаютъ ихъ имѣть и у себя, тѣмъ болѣе,
что музеи не менѣе полезны, чѣмъ газометры, библіотеки и многое другое".
— 24 —
Когда въ 1869 году Рёскинъ избранъ былъ профессоромъ изящ-
ныхъ искусствъ на каѳедру, основанную Слэдомъ въ Оксфордѣ,
онъ приходитъ къ заключенію, что нѣтъ возможности словами ра-
звить какое-нибудь положеніе или основательно опровергнуть лож-
ную теорію, что нельзя говорить о живописи, не имѣя подъ ру-
ками картинъ, а и при чтеніяхъ объ архитектурѣ необходимо
воспроизводить образцы архитектурныхъ линій. И вотъ, онъ осно-
вываетъ при Оксфордскомъ университетѣ школу живописи и уст-
раиваетъ собраніе какъ оригинальныхъ произведеній различныхъ
художниковъ, начиная съ Тинторетто и кончая Бернъ-Джонсомъ,
такъ и кбпіи съ великихъ мастеровъ, изъ которыхъ семьдесятъ
сняты имъ самимъ. Въ 1872 году онъ устраиваетъ этотъ музей въ
залахъ Оксфорда, выходящихъ на Бомонтъ - Стриттъ и жертвуетъ
университету 50.000 руб. на содержаніе этой школы и наставника
при ней. Онъ въ теченіе тринадцати лѣтъ посвящаетъ ей себя,
поддерживая культъ прекраснаго въ умственномъ святилищѣ
Великобританіи, но когда ученые, вопреки его желанію, вводятъ
въ университетѣ вивесекцію, онъ торжественно покидаетъ его. Онъ
не можетъ терпѣть этого безобразнаго жестокаго новшества, без-
полезнаго для науки, такъ какъ множество ученыхъ обходилось безъ
вивѳсекціи и ненужнаго для искусства, въ виду того, что всѣ грече-
скіе скульпторы не знали анатоміи.
Но музей остается, и нѣсколько студентовъ, какъ и значи-
тельное количество молодыхъ женщинъ ежедневно пользуются
этимъ учрежденіемъ, основаннымъ Рескинымъ. Матеріалъ, замѣча-
тельно удачно подобранный и разставленный съ цѣлью воспитать
глазъ и мысль; рисунки, остроумно вставленные въ ящики изъ
краснаго дерева съ надписями на слоновой кости, находятся всегда
къ услугамъ всѣхъ учениковъ. Оксфордъ сталъ геперв художест-
веннымъ центромъ, благодаря автору „Современныхъ живописцевъ**.
Но къ чему создавать въ академіяхъ нѣсколько образцовъ
пластической красоты, если весь міръ уродуется, если дерѳвен
скіе жители, бросая работу, развивающую мускулы и сохраняю-
щую загаръ и румянецъ, толпятся въ городахъ, изнуряя себя за
машинами и сами превращаясь въ машины, въ механическія орудія
въ рукахъ хозяевъ. Къ чему собирать въ музеяхъ блѣдныя копіи
красивыхъ пейзажей, въ то время какъ дивные оригиналы,
25
созданные природой, исчезаютъ подъ фабричными и заводскими
зданіями, уничтожающими на землѣ зелень и заволакивающими
небо своимъ чернымъ дымомъ. Любитель—эстетикъ ограничивается
поклоненіемъ красотѣ въ музеяхъ, въ этихъ скудныхъ храмахъ,
куда при всевозможныхъ стараніяхъ являются только избранники.
Но Рёскину этого мало: ему нужно бороться съ уродствомъ въ
жизни и, изгнавъ его изъ міра грёзъ, уничтожить и въ окружающей
насъ дѣйствительности.
„Попробуемъ, восклицаетъ Рёскинъ, сдѣлать хотя небольшой
утолокъ англійской земли красивымъ, мирнымъ и плодотворнымъ.
У насъ не будетъ ни паровыхъ двигателей, ни желѣзныхъ дорогъ,
но за то не будетъ и существъ безъ воли или мысли: несчастными
будутъ только больные, бездѣятельными—только мертвецы. Мы про-
возгласимъ здѣсь не свободу, а настоятельное повиновеніе избран-
нымъ законамъ и людямъ, не равенство, а прославленіе всякого
превосходства, и осужденіе всякей низости. Когда намъ понадобится
куда-нибудь отправиться, мы поѣдемъ спокойно и безопасно, не
дѣлая по 60 миль въ часъ, но и не рискуя жизнью; когда намъ
нужно будетъ что-нибудь перенести, мы будемъ переносить на
спинахъ нашихъ животныхъ и на нашихъ собственныхъ или пере-
возить на телѣжкахъ и лодкахъ. У насъ въ садахъ будетъ много
цвѣтовъ и овощей, въ поляхъ много хлѣба и травы, но мало кир-
пичей. Мы будемъ наслаждаться музыкой и поэзіей; дѣти наши
станутъ обучаться танцамъ и пѣнію и, можетъ быть, кто-нибудь и
изъ нашихъ стариковъ порой захочетъ позабавиться съ ними. Мало
по малу среди насъ появятся люди съ художественнымъ дарова-
ніемъ или съ возвышеннымъ вдохновеніемъ, и слабые лучи науки
засіяютъ и для насъ. Мы станемъ изучать ботанику,—не отри-
цая, правда, существованіе цвѣтка,—исторію, оставаясь настолько
простыми, чтобъ не сомнѣваться въ дѣйствительномъ существо-
ваніи человѣка. Можетъ быть насъ озаритъ даже безкорыстная и
неподкупная мудрость, подобная той, которая существовала у про-
стодушныхъ волхвовъ, принесшихъ въ даръ Творцу жизни золото
и ладонь."
Эту мечту высказалъ Рёскинъ въ маѣ 1871 года, въ дни париж-
ской коммуны, и для осуществленія ея въ скоромъ времени основалъ
Гильдію или общество св. Георга; но на поприщѣ земледѣлія,—
— 26 —
этомъ камнѣ, о который разбиваются примѣненія всѣхъ соціали-
стическихъ ученій,—онъ тоже потерпѣлъ неудачу. Правда, близъ
Миклея нашлась ферма съ пятью или шестью акрами земли, которую
онъ пріобрѣлъ за 20 т. руб., а друзья Гильдіи, владѣвшіе пусты-
нями и утесами, невоздѣланными и непригодными къ обработкѣ,
охотно воспользовались этимъ случаемъ, чтобъ отдѣлаться отъ
нихъ и осчастливить человѣчество. Такимъ образомъ, у Гильдіи
оказались вскорѣ участки земли въ Бармутѣ, Бевдлеѣ, Ворчестер-
ширѣ и въ другихъ мѣстахъ. Но такъ какъ никто изъ членовъ
Гильдіи не былъ земледѣльцемъ, а для основанія колоніи недоста-
точно постичь всѣ тайны Прозерпины, но нужно умѣть и пахать,
то Рёскинъ и обратился за содѣйствіемъ къ коммунистамъ. Онъ
предложилъ имъ эти участки для примѣненія ихъ соціалистическихъ
ученій съ тѣмъ, чтобъ они при этомъ проводили и его эстетичес-
кіе взгляды, хотя не требовалъ, правда, отьнихъ, чтобъ они чека-
нили особыя монеты въ родѣ флорентинскихъ флориновъ или одѣ-
вались, какъ швейцарцы долины Рютли. Коммунисты выразили же-
ланіе переговорить, и Рёскинъ явился на свиданіе въ почтовой
каретѣ, съ разодѣтыми пышными почтальонами, чтобъ не тратить
ни копѣйки на не эстетическія желѣзныя дороги. Въ ПІеффильдѣ
онъ свидѣлся съ своими новыми союзниками. Ихъ было двадцать
человѣкъ и принадлежали они, по меньшей мѣрѣ, къ двадцати раз-
личнымъ сектамъ. Это было очень странное свиданіе эстетика съ
соціологами, тори, приверженца всѣхъ аристократій, съ сторонни-
ками равенства четвертаго сословія, человѣка съ умомъ свободнымъ,
какъ воздухъ, съ систематиками точными, какъ зубчатыя колеса-
Они не только не пришли къ полному соглашенію, но даже едва
поняли другъ друга. Тѣмъ не менѣе, Рёскинъ ввѣрилъ имъ земли
Гильдіи св. Георга и, сѣвъ въ свою почтовую карету съ пышнымъ
почтальономъ и старомодной обстановкой сеньора 18-го столѣтія,
радостный исчезъ въ облакахъ пыли, поразивъ и озадачивъ всѣхъ
этихъ деистовъ, диссидентовъ и квакеровъ. Тутъ только эти но-
вые союзники Рёскина сознали, что и они тоже не земледѣльцы
и, какъ всѣ собственники, сдали землю фермеру. Фермерство не
удалось, и вмѣсто земного рая они устроили простой загородный
домикъ. Такъ, на почвѣ чисто земледѣльческой не получили при-
ложенія теоріи ни коммунизма, ни Рёскина.
— 27 —
Но зато въ сферѣ промышленности онъ былъ вполнѣ вознаг-
ражденъ за эту неудачу. Рёскину сообщили, что въ живописномъ
Вестморландѣ мелкія деревенскія производства съ каждымъ днемъ
все болѣе падаютъ. Жители не занимаются болѣе- деревенскими
подѣлками, не прядутъ, не ткутъ прежняго хорошаго холста. Ма-
шина, безсмысленно вращающаяся на своей оси, приводимая въ
движеніе только зачумляющимъ паромъ, вытѣсняетъ красивое дви-
женіе рукъ, воодушевляемыхъ живымъ дыханіемъ человѣка. Эсте-
тикъ тотчасъ же поспѣшилъ на это новое поле битвы, чтобъ
вступить въ окончательный бой съ мертвящей машиной. Его стра-
стный поклонникъ, Флемингъ, жившій въ этой странѣ, клянется,
что возстановитъ ручное тканье. Долго пришлось искать необхо-
димыхъ приспособленій. Прялка извѣстна была только на сценѣ
Ковентъ-Гарденскаго театра, когда Маргарита въ „Фаустѣ" поетъ:
„Что это за юный господинъ?" Пришлось отыскивая ее, перешарить
всѣ хижины Лангдельской долины и дѣлать публикаціи въ газетахъ.
Наконецъ, у одной старушки, прявшей полстолѣтіе тому назадъ,
нашлась прялка, припрятанная, какъ то веретено въ извѣстной
сказкѣ, что найдено было прекрасной принцессой, уснувшей на
сто лѣтъ, уколовшись имъ. Тотчасъ же долина дѣйствительно на-
чинаетъ снова представлять ту же картину, какъ и стц лѣтъ тому
назадъ. Эта первая прялка торжественно несется по всѣмъ улицамъ,
какъ во Флоренціи картина Чимабуэ. Вскорѣ за тѣмъ находятъ
ткацкій станокъ, составленный изъ двадцати отдѣльныхъ частей.
Но какъ ихъ собрать? Къ счастью, изображеніе его на изваяніяхъ
колокольни Джіотто, „башни пастуха", даетъ возможность возстано-
вить средневѣковыя традиціи, а стихи изъ гомеровой Одиссеи на-
учаютъ рёскиньянцевъ бѣлить выдѣлываемый ими холстъ. Можетъ-
быть этотъ холстъ окажется нѣсколько неровенъ; но можно утѣ-
шиться, раскрывъ „Семь лампъ архитектуры" и прочитавъ слѣду-
ющія слова: „люди могутъ превратиться въ машины и свести свою
работу на чисто механическую и не уступающую машинной, но
пока они работаютъ, какъ люди, влагая свою душу въ свою работу
и стараясь сдѣлать ее возможно лучше, что за бѣда, если они
окажутся плохими рабочими? Въ ихъ произведеніяхъ будетъ то,
что дороже всего; найдутся мѣста, въ которыхъ ясно будетъ видно
больше заботы и тщательности, тогда какъ въ другихъ мѣстахъ
— 28 —
замѣтна будетъ торопливость и небрежность, но разница въ об-
щемъ между такой ручной работой и продуктомъ машиннаго про-
изводства будетъ такая же, какъ между стихотвореніемъ, хорошо
прочитаннымъ и глубоко прочувствованнымъ, и между тѣмъ же
стихотвореніемъ, проговореннымъ попугаемъ." Вскорѣ, дѣйстви-
тельно, этотъ холстъ, выдѣлываемый въ началѣ въ Лангдѳлѣ,
а затѣмъ въ Кесвикѣ, доставляетъ необходимыя средства суще-
ствованія деревенскимъ старушкамъ и здоровымъ рабочимъ. Онъ
входитъ въ моду и, говорятъ, что въ приданныхъ англичанокъ не-
рѣдко встрѣчаются куски рёскинскаго холста.
Раздается призывный голосъ и съ острова Мена, гдѣ пряденіе
шерсти все болѣе сокращается. Женщины бросаютъ свои прялки
и свои избушки, чтобъ итти работать въ рудники. Молодыя жен-
щины не обучаются уже прясть; а, между тѣмъ, черныя овцы
острова даютъ попрѳжнему хорошую шерсть, и спросъ на прочное
сукпо ручного тканья не уменьшается. Рёскинъ немедленно прини-
мается за дѣло, находитъ капиталы, строитъ мельницу въ Лаксѳи
и съ своимъ помощникомъ, Ридингсомъ, устраиваетъ необходимыя
машины для чесанія шерсти и выдѣлки сукна. Мы сказали „маши-
ны", но машины, приводимыя въ движеніе естественными, а не
искусственными силами природы,—машины, двигатель которыхъ
эстетиченъ и обезсмертенъ Клодомъ Лореномъ въ его „Моііпо."
Къ тому же машина изгоняется изъ Гильдіи только тамъ, гдѣ
она замѣняетъ или здоровое физическое упражненіе или искусство
и вѣрность руки. Изъ всѣхъ двигателей допускаются только есте-
ственныя силы природы: вѣтеръ и вода (можетъ быть со временемъ
будетъ терпимо и электричество), но паръ безусловно воспрещенъ
въ виду громаднаго и хищническаго истребленія имъ топлива для
работы, которую каждая рѣчка и любой вѣтеръ могутъ произ-
вести даромъ. Такъ какъ нѣтъ уже изящныхъ монетъ вродѣ
красивыхъ флорентинскихъ флориновъ, то рѣшаютъ не поль-
зоваться деньгами. Фермеры приносятъ свою шерсть, ее при-
нимаютъ на мельницу и взамѣнъ выдаютъ сукно, пряжу для
домашняго вязанья или же шерсть, расчесанную для пряденія на
прялкахъ. Эти взгляды, въ высшей степени реакціонные, тѣмъ не
менѣе, содѣйствовали развитію лаксѳйскаго производства домашняго
сукна. Къ тому же они кажутся только отсталыми, въ дѣйстви-
— 29 —
тельности же раскрываютъ интересныя перспективы на будущее.
Когда Рёскинъ говоритъ, что двигательными силами всей промы-
шленности должны быть вѣтеръ и вода, то невольно задаешь себѣ
вопросъ, не напалъ-ли этотъ эстетикъ въ своихъ грёзахъ на фор-
мулу всего будущаго промышленнаго строя, когда электричество
сдѣлаетъ громадныя и совершенно неутилизируѳмыя теперь силы
рѣкъ и вѣтра доступными не только жителямъ горъ и побережій,
но и всѣхъ людей вообще...
Если онъ мощно боролся съ равнодушной толпой, стараясь
подчинить общественную жизнь законамъ эстетики, то тѣмъ болѣе
подчинялъ онъ имъ свою. Онъ не изъ числа тѣхъ проповѣдниковъ,
которые, выражаясь его словами: „идутъ обѣдать къ богачамъ, а
проповѣдывать—къ бѣднякамъ." У себя, въ Брайтвудѣ, на берегу
Конистонскаго озера, онъ завелъ очень дорого стоющія распашки
и расчистки, чтобъ отвлечь жителей отъ работъ въ городахъ,
работъ, извращающихъ и уродующихъ ихъ. Онъ самъ подалъ при-
мѣръ ручного труда, когда, въ часы отдыха отъ переводовъ Ксе-
нофонта, устраивалъ съ своими учениками маленькую пристань
на озерѣ и исправлялъ вмѣстѣ съ оксфордскими студентами до-
рогу у Кинксея. Насмѣшки не остановили этихъ оригинальныхъ
дорожныхъ рабочихъ, которые навѣрно поломали больше заступовъ
и потратили больше времени, чѣмъ обыкновенные рабочіе, но все-
таки довели свое дѣло до конца. Рёскинъ обучался также столярному
и малярному искусству. Онъ во многихъ отношеніяхъ напоминаетъ
Льва Толстого, о которомъ сказалъ: „Толстой будетъ моимъ преем-
никомъ." Толстой же считаетъ Рёскина „однимъ изъ величайшихъ
людей нашего вѣка." Доводя до конца борьбу съ современнымъ
механическимъ строемъ и машинами, онъ изгналъ газовое освѣще-
ніе изъ своего дома и всѣми силами воспротивился проведенію же-
лѣзной дороги въ Амбльсейдъ, въ живописную озерную мѣстность,
обитаемую имъ. Ненависть къ пару, какъ двигателю,,внушаетъ ему
порой неожиданные доводы. „Хотите-ли вы звать, къ чему служатъ
желѣзныя дороги?" обращается онъ къ своимъ соотечественникамъ:
„такъ вотъ, слушайте же:"
„Въ двѣнадцати миляхъ отъ меня находится городъ Ульвер-
стонъ. Изъ этихъ двѣнадцати миль четыре идутъ по горной мѣ-
стности у озера Конистона, три—по цвѣтущей живописной долинѣ
— 30 —
и пять—вдоль моря. Трудно найти болѣе здоровое и красивое мѣсто
для прогулки. Въ былое время, если конистонскому крестьянину
нужно было отправиться въ Ульверстонъ, онъ шелъ пѣшкомъ, но
тратилъ ничего или только изнашивалъ подметки сапогъ, пилъ у
ручья и самое большее, если расходывалъ въ Ульверстонѣ двѣ
копейки. Но теперь онъ и не подумаетъ такъ пройтись. Нѣтъ,
онъ прежде всего дѣлаетъ три мили въ противоположную сторону,
чтобъ добраться до желѣзнодорожной станціи, затѣмъ проѣзжа-
етъ по желѣзной дорогѣ цѣлыхъ двадцать четыре мили до Ульвер-
стона и платитъ два шиллинга за свой билетъ. Во время этой
поѣздки онъ торчитъ, ничего не дѣлая, чувствуетъ себя дуракъ
дуракомъ, его съ головы до ногъ обдаетъ пылью, и онъ
страдаетъ то отъ холода, то отъ жары; и въ томъ и въ другомъ
случаѣ онъ на двухъ или трехъ станціяхъ пьетъ пиво и, встрѣ-
тивъ кого-нибудь подходящаго товарища въ вагонѣ, проводитъ вре-
мя въ праздной болтовнѣ, которая всегда вредна. Наконецъ, онъ
пріѣзжаетъ въ Ульверстонъ усталый, полупьяный, деморализованный
и, по крайней мѣрѣ, на три шиллинга бѣднѣе, чѣмъ былъ утромъ"...
Рёскинъ не только не любитъ самъ ѣздить по желѣзной до-
рогѣ, но, насколько это въ его власти, не позволяетъ, чтобъ
и книги его перевозились этимъ путемъ. Книги его, посылаемыя
издателемъ изъ орпингтонскихъ типографіи и склада, доставляются
въ лондонскіе магазины въ телѣжкахъ.
Эта типографія и этотъ складъ являются также практическимъ
примѣненіемъ идей Рёскина. Зданія выходятъ не на тѣсную
мрачную улицу, гдѣ не видно даже неба; въ нихъ нѣтъ ни машинъ,
приводимыхъ въ движеніе паромъ, ни рабочихъ, безсмысленно
и машинально дѣлающихъ одно и то же дѣло вдали отъ всякаго
художественнаго зрѣлища, при полной невозможности проявлять
какую бы то ни было личную иниціативу. Если вы направитесь
по дорогѣ въ Орпингтонъ, то на двѣнадцатой милѣ дойдето до
мирной живописной деревни, весело раскинувшейся у кентскихъ
холмовъ, и въ ней, среди полей капусты и розъ,—тѣхъ розъ, кото-
рыя изображены на обложкахъ сочиненій Рёскина, — вы найдете
между прочими домикъ Аллена. Въ этомъ домикѣ имѣется на
300,000 руб. книгъ въ различныхъ переплетахъ, упаковкой и от-
правкой которыхъ занята цѣлая семья. Это все друзья, почитатели
— 31 —-
и ученики великаго писателя. Тутъ нѣтъ ни издателей, ни макле-
ровъ, ни посредниковъ. Тѣ же руки, которыя запаковываютъ эти
книги, пишутъ статьи, излагающія ученіе ихъ наставника, и гра-
вируютъ къ нимъ рисунки. Когда, двадцать лѣтъ тому назадъ,
авторъ, „Сезама и Лилій" рѣшилъ быть своимъ собственнымъ
издателемъ и устроить типографію и складъ въ деревнѣ, вдали
отъ города, всѣ книгопродавцы предсказывали ему скорое и не-
избѣжное разореніе. Рёскинъ подсмѣивался надъ ними, говоря:
„Конечно, я могъ бы извлечь много денегъ изъ моихъ книгъ,
еслибъ рѣшился подкупать журнальныхъ критиковъ, платить по-
ловину дохода книгопродавцамъ, наклеивать афиши на столбахъ и
ничего.не высказывать непріятнаго петербороскому епископу". Въ
настоящее время, коммерческій успѣхъ достаточно говоритъ въ
пользу этого нововведенія. Высчитываютъ, что за девять лѣтъ
одинъ томъ его сочиненій, заключающій въ себѣ „Семь свѣточей
архитектуры", далъ автору двадцать тысячъ рублей. Чистый до-
ходъ отъ одного изданія „Современныхъ живописцевъ" достигъ до
40,000 рублей. Сочиненія, вышедшія тридцать лѣтъ тому назадъ,
какъ напр., „Сезамъ и Лиліи", продаются еще ежегодно, въ коли-
чествѣ трехъ тысячъ экземпляровъ, по 2 р. 50 коп. за томикъ.
Розы солнечной страны принесли счастье лиліямъ сада Модъ, и
изящная типографія и складъ, „устроенные среди уединенныхъ
кентскихъ полей", какъ живой протестъ противъ безобразій совре-
менныхъ магазиновъ, служатъ явнымъ доказательствомъ порази-
тельной дѣловитости этого мечтателя.
Итакъ, у Рёскина никогда дѣло не расходится съ словомъ.
Его девизъ: „Здѣсь—сейчасъ". Если онъ пишетъ, то для того,
чтобъ достигнуть очевидныхъ, немедленныхъ и вѣрныхъ результатовъ.
И онъ достигаетъ ихъ, если не вполнѣ, то, во всякомъ случаѣ,
въ значительно большей степени, чѣмъ любой критикъ искусства.
Первое, что поражаетъ иностранца въ залахъ „Національной гал-
лѳріи",—это стеклянный отблескъ каждой картины, и тогда онъ
замѣчаетъ, что всѣ онѣ подъ стекломъ, какъ наши акварели. Про-
копченная лондонская атмосфера заставляетъ англичанъ принимать
эту предосторожность, но прежде они не прибѣгали къ ней и толь-
ко начали послѣ того, какъ Рёскинъ въ 1845 году подалъ эту
мысль своимъ письмомъ въ газетѣ „Тішеза. Затѣмъ, въ галлереи
— 32 —
особенно поражаетъ васъ необыкновенное богатство картинъ, при-
надлежащихъ кисти старинныхъ мастеровъ. Пять залъ посвящены
сіенской и флорентинской школамъ, среди которыхъ мы находимъ
настоящихъ Боттичели, де-Липпи, Беноццо-Гоццоли, Перуджини
Гирланджіо и Пинтуриччіо. Лувръ далеко не такъ богатъ. Въ
1845 году произведеній этихъ художниковъ почти не было въ
„Національной галлереино стоило Рёскину, вернувшись изъ
Италіи, только бросить упрекъ своимъ соотечественникамъ, какъ
пробѣлъ этотъ былъ тотчасъ же пополненъ. Если мы проникнемъ
въ залу Тернера, то еще лучше замѣтимъ, насколько Рёскинъ
способствовалъ успѣху великаго пейзажиста, а спустившись въ
нижній этажъ и смотря на всѣ выставленные тамъ рисунки и ак-
варели, до самыхъ малѣйшихъ эскизовъ автора Дидоны въ Нарфа-
іенѣ, мы поймемъ, что недаромъ написаны были „Современные
живописцы", „Камня Венеціи" и „Семь свѣточей архитектуры" и
что вся англійская архитектура преобразилась со времени появ-
ленія этихъ книгъ и, отчасти, подъ ихъ вліяніемъ.
Изъ псевдо-греческой, какова была до тѣхъ поръ архитектура
англичанъ, она стала умѣренно-готической, съ веселымъ голланд-
скимъ колоритомъ и съ его живописнымъ разнообразіемъ. Совѣтамъ
Рёскина особенно слѣдовали архитекторы оксфордскаго Музеума
—Томасъ Динъ и М. Вудвардъ. Они дали возможность рабочимъ
изобрѣсти детали орнаментовъ и по своему вкусу украсить капи-
тели и тимпаны, и вотъ, вмѣсто классическихъ разрѣзныхъ акан-
товъ, красуются теперь англійскіе папоротники, указывающіе на
неопытность, но вмѣстѣ съ тѣмъ и на свободную наивность этихъ
каменотесовъ. Группа юныхъ художниковъ-энтузіастовъ въ Оксфор-
дѣ задумали подъ руководствомъ Рёскина украсить фресками би-
бліотеку „Ппіоп ВеЬೳ陸 клуба. Время уже стерло эти попытки,
сдѣланныя при плохихъ матеріальныхъ условіяхъ, но не напрасно
заронилъ авторъ „Законовъ Фіезола" искру въ души такихъ лю-
дей, какъ Данте Россѳти, Моррисъ, Мунро, Миллэ, Хёнретъ,
Вульнѳръ, Принсепъ и Бернъ-Джонсъ. Нѣкоторые изъ нихъ, до
того времени вполнѣ неизвѣстные, прославились, и энтузіазмъ въ
ихъ душахъ, вдохновленный Рёскинымъ, пережилъ краски на стѣ-
нахъ „Ппіоп ПеЪаііп^" клуба. Ученики его дѣлаютъ ему честь.
Одинъ изъ нихъ, М. Джіокомо Бони, занялся собираніемъ италь*
— 33 —
янскихъ памятниковъ по методѣ и по указаніямъ учителя. Изъ
школы рисованія для взрослыхъ, гдѣ преподавалъ Рёскинъ, вышли
артисты: граверы, орнаменщики, рѣзчики по дереву: Б. Джоржъ
Алленъ, Хуперъ, Артуръ Бургессъ, Бунней, Е. Кукъ, Вардъ, до
сихъ поръ помогающіе Рёскину своими работами.
Первые прерафаэлиты, которыхъ онъ защищалъ, побѣдили.
Неопрерафаэлиты, какъ Бернъ Джонсъ, поощряемые имъ съ
перваго дня ихъ дѣятельности, занимаютъ уже прочное положеніе
въ глазахъ общественнаго мнѣнія и подобающее мѣсто въ исто-
ріи. Два пейзажиста, которыхъ онъ больше всего привѣтствовалъ,
Хукъ и Бретъ, чуть ли ни одни изъ главныхъ, если не самые вы-
дающіеся художники Англіи.
Можно смѣло сказать, что современное англійское искусство
многимъ обязано Рёскину, и что вліяніе его на художниковъ было
велико, а на публику громадно. Чтобъ въ странѣ царило великое
искусство, мало имѣть великихъ художниковъ, нужно, чтобъ были
н любители, умѣющіе цѣнить, поощрять, понимать и вдохновлять
ихъ. Число любителей, благодаря Рёскину, увеличилось по
крайней мѣрѣ во сто разъ. Онъ научилъ своихъ соотечественни-
ковъ любоваться природой, смотрѣть и любить картины. Этого не
могутъ отрицать даже враги его. Много прошло времени съ тѣхъ
поръ, какъ миссъ Бронте писала: „Я, только что прочтя „Совре-
менные живописцы", испытала огромное удовольствіе и, надѣюсь,
многому научилась. Во всякомъ случаѣ, эта книга дала мнѣ по«
чувствовать мое невѣжество въ тѣхъ вопросахъ, о которыхъ въ
ней говорится. До сихъ поръ при оцѣнкѣ художественныхъ про-
изведеній, я руководилась инстинктомъ но теперь я чувствую, какъ
я прозрѣла. Эта книга какъ-будто раскрыла мнѣ глаза"...
Подъ этимъ письмомъ могла бы подписаться не одна только
миссъ Бронте, но и всѣ англичане, для которыхъ вотъ уже сорокъ
лѣтъ (а іЬіп? оГ Ъеапіу із а ]оу Гог сѵег) все прекрасное стало
вѣчнымъ источникомъ наслажденія.
Въ самомъ дѣлѣ, если Рёскину и не удалось возстановить такъ
красоту въ народной жизни, какъ ему бы хотѣлось,—а онъ желалъ
слишкомъ многаго,—то, тѣмъ не менѣе, онъ достигъ значительныхъ
результатовъ. Въ 1845 году онъ написалъ напр. громовую статью
противъ „Хрустальнаго Дворца", этой „огуречной теплицы съ
— 34 —
двумя трубами", и, нападая на стоимость этой новой архитектуры
изъ стекла и желѣза, подалъ мысль учредить общество для охра-
ненія старинныхъ памятниковъ изъ камня. Соотечественники его
не разрушили „Хрустальнаго Дворца^, но основали требуемое имъ
общество. Точно также, если рельсы желѣзныхъ дорогъ и не были
сняты, а локомотивы не разбиты вдребезги, то все же англичане
поняли, что пейзажъ можетъ служить источникомъ наслажденія
для глазъ, а живописный оазисъ даже источникомъ богатства, и
вотъ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, комиссія пэровъ приглашала
художниковъ высказать свое мнѣніе по вопросу о томъ, не обѳ-
зобразятъ-ли проектированныя желѣзныя дороги ту или другую
долину. Если и не всѣ богатые англичане пораспродали свои лон-
донскіе отели, чтобъ ѣхать въ Верону реставрировать старинные
дворцы и жить въ нихъ, то все же одинъ изъ нихъ, великій
поэтъ, осуществилъ въ Венеціи мечту великаго энтузіаста.
Не пропала даромъ также его пропаганда въ пользу живопис-
ныхъ костюмовъ и символическихъ празднествъ добраго стараго
времени. Иностранецъ, проѣзжая 1-го мая мимо женскаго Уай-
тлаядскаго колледжа въ Шельзіи и получивъ позволеніе войти въ
капеллу, увидалъ бы, что вся она усыпана цвѣтами, присланны-
ми со всѣхъ концовъ Англіи прежними ученицами. Въ этотъ день
празднуется возвращеніе весны. Собравшіяся тутъ 150 ученицъ
избираютъ тайной баллотировкой свою царицу мая. Ее выбираютъ
не за красоту, не по уму, а потому, что она сумѣла заставить
всѣхъ полюбить себя. Вотъ она появляется. Подруги становятся
по обѣ стороны ея въ два ряда и протягиваютъ пальмовыя вѣтви,
образующія надъ ея головой какъ-бы сводъ, подъ которымъ она
проходитъ, увѣнчанная цвѣтами; на ней старинная одежда по ри-
сунку Кэтъ Гринвей и золотой крестъ, нарисованный Бернъ Джон-
сономъ. Сзади нея идетъ прошлогодняя царица съ вѣнкомъ изъ
незабудокъ на головѣ. Новая царица вступаетъ на тронъ, и
ея подруги, въ свою очередь, проходятъ передъ ней, привѣт-
ствуя ее и принимая изъ рукъ ея подарки—сочиненія Рёскина въ
прелестныхъ переплетахъ. Такъ и кажется, что все это собраніе
цвѣтовъ шепчетъ слова, высказанныя на страницахъ „Сезама и
ЛиліЙа: „Знаете ли вы, или нѣтъ, но каждая изъ васъ должна
воздвигнуть себѣ тронъ во многихъ сердцахъ и носить неувяда-
— 35 —
емую корону. Вы всегда должны быть царицами, царицами для вашихт
жениховъ, царицами для вашихъ мужей и сыновей, царицами вт
высшемъ смыслѣ для всего міра, который преклоняется и всегда
будетъ преклоняться передъ миртовымъ вѣнкомъ и передъ безу-
пречно-чистымъ скипетромъ женщины... Мало сказать о женщинѣ,
что она не топчетъ цвѣты, становясь на нихъ ногами, надо, чтобт
она ихъ оживляла! Колокольчики, когда она проходитъ, не должны
опускать головки, но должны разцвѣтать".—Царица раздаетъ наг-
рады не лучшимъ ученицамъ—учителя здѣсь не терпятъ соревно-
ванія, но признаютъ дары, самодержавно распредѣляемые самой
царицей—но, одна подруга получаетъ награду за то, что „она
всегда вѣрна своимъ друзьямъ"; другая потому, что „любитъ му-
зыку"; третья, „потому что всегда весела"; наконецъ, четвертая,
„потому что ее любитъ царица". „Особенно интересно, говоритъ
одинъ свидѣтель, видѣть благодарную улыбку царицы, когда къ
ней подходитъ одна изъ ея любимыхъ подругъ и, принимая отъ
нея книгу, цѣлуетъ ей руку".
„Празднество начинается въ церкви пѣніемъ и прославленіемъ
Предвѣчнаго Царя, затѣмъ слѣдуетъ прославленіе однодневной
царицы. Если дѣвушка получившая въ награду книгу, составлен-
ную въ честь рожденія Рёскина, „Впзкіп’з ВгШйау Ьоок", откро-
етъ ее на страницѣ, посвященной 1-му мая, то найдетъ слѣдующія
слова учителя: „Если ты всегда твердо будешь исполнять свой
долгъ, то современемъ полюбишь его".
Конечно, этотъ протестъ, устраиваемый въ пансіонѣ, затерян-
номъ среди Лондона, имѣетъ ничтожное значеніе въ борьбѣ съ
общимъ равнодушіемъ и презрѣніемъ къ эстетикѣ. Но ученицы
итого пансіона готовятся быть преподавательницами, и не одна
изъ нихъ уже устроила въ своей деревенской школѣ такой же
эстетическій праздникъ въ честь Рёскина. Цвѣты ихъ вѣнковъ блек-
нутъ, но сѣмена его идей вотъ уже десять лѣтъ, какъ даютъ
ростки всюду, даже въ Ирландіи. И по сіе время, когда насту-
паетъ 1-е мая, всѣмъ вспоминаются эти картины мира, радости
и красивыхъ нарядовъ,* вспоминается проповѣдь природы, первыя
награды которой даются за долгій, тяжелый и мрачный трудъ, не-
зримо совершаемый растеніемъ впродолженіѳ долгой зимы. Да, при-
рода учитъ насъ прислушиваться къ ея вѣчнымъ законамъ, кото-
рыхъ мы можемъ не знать, но не въ силахъ нарушить.
— 36 —
ГЛАВА ІП.
Прямота.
Человѣкъ, совершающий столько дѣлъ, улыбается даже во вре-
мя страданій, прелестенъ, когда кажется тираномъ, и благороденъ
даже въ ненависти. Мы видѣли Рёскина, напоминающаго извѣстную
восторженную фигуру Анжелико, ослѣпленную блескомъ цвѣтовъ
на лугу. Мы видѣли его борцомъ, словно одного изъ героевъ Ми-
кель-Анджело, останавливающаго своими закаленными мускулами на-
поръ цѣлой толпы. Посмотримъ же теперь на него, когда онъ подо-
бенъ фигурѣ Гольбейна, отдыхающей и до того спокойной, что можно
пересчитать всѣ мельчайшія морщины на ея челѣ. Познакомившись
съ его частной жизнью, съ его личными отношеніями, мы найдемъ,
что и про него Дантъ могъ бы сказать: „Общество хвалитъ его,
а еслибы оно знало, что у него за сердце, то хвалило бы его еще
больше".
Но общество его не знаетъ. Раздражаемые этимъ, вѣчно вою-
ющимъ энтузіастомъ, люди обвиняли Рёскина въ нетерпимости и,
негодуя на его наивную радость, при проповѣди красоты и истины,
они кричали о его надменности. Они находили, что всѣ истины,
которыя Рёскинъ съ такимъ жаромъ открываетъ одну за другой,
взаимно противорѣчивы, называли его страсть къ великимъ произ-
веденіямъ непостоянствомъ, его рвеніе—тираніей, его щедрость—
эгоизмомъ. Но при справедливомъ къ нему отношеніи и при по-
ниманіи его, можно опредѣлить всего Рёскина однимъ словомъ, и
это слово есть—искренность, составляющая третью характерную
его черту.
„Чтобъ быть	ІіЬег или искреннимъ,—сказалъ онъ
гдѣ-то,—нужно прежде всего умѣть управлять своими страстями и
тогда, увѣренный въ правотѣ своего образа жизни, твердо стоять
противъ всѣхъ и вся, противъ мнѣній всего свѣта, не взирая ни на ка-
кія страданія и радости. Презирать мнѣніе толпы, угрозы противника
и искушенія дьявола, вотъ что означало у всѣхъ великихъ народовъ
быигъ свободнымъ, и единственное средство для пріобрѣтенія этой
свободы ясно выражено въ словахъ псалма: „Я свободенъ, потому
что слѣдовалъ заповѣдямъ Твоимъ." Примѣняя эту суров/ю ис-
кренность къ другимъ, онъ переступаетъ за крайніе предѣлы
и доходитъ до невѣжливости. Одинъ изъ его собесѣдниковъ высказалъ
— 37 —
ему однажды, .что сильно заинтересованъ его сочиненіями, но
Рёскинъ рѣзко прервалъ его замѣчаніемъ: „Мнѣ дѣла нѣтъ до
того, интересуютъ ли васъ мои сочиненія или нѣтъ! Вся суть въ
томъ, принесли ли они вамъ пользу?" Извѣстной, предсѣдатель-
ницѣ одного изъ обществъ, ратующихъ за эмансипацію женщинъ,
просившей его поддержки, онъ отвѣчалъ по-французски: „Вы въ
этомъ вопросѣ всѣ Невѣжды". Студентамъ гласговскаго универ-
ситета, желавшимъ выбрать его ректоромъ вмѣсто Фаусетта
и маркиза де Бута, но просившимъ его выяснить свои политиче-
скія убѣжденія, желая, по крайней мѣрѣ, знать, чью сторону онъ
поддерживаетъ—Дизраэли или Гладстона, Рёскинъ пишетъ: „Какое
вамъ, чортъ возьми, дѣло до Дизраэли или Гладстона? Вы сту-
денты университета и заниматься политикой вамъ такъ же при-
стало, какъ и охотиться за крысами! Еслибъ вы когда-нибудь
прочли хотя бы десять строкъ изъ моихъ произведеній и поняли
ихъ, то знали бы, что я такъ же мало забочусь о Дизраэли и
о Гладстонѣ, какъ о любыхъ старыхъ волынкахъ, что я ненавижу
всякій либерализмъ, не меньше, чѣмъ Вельзевула, и что я съ
Карлейлемъ единственные въ Англіи люди, стоящіе за Бога и
королеву!" Онъ говоритъ все, что думаетъ, не заботясь о томъ
впечатлѣніи, которое его слова произведутъ даже на его почита-
телей.
Одинъ пастырь, вошедшій въ долги при постройкѣ церкви
въ Ричмондѣ, обратился къ нему за содѣйствіемъ. Рёскинъ от-
вѣчаетъ ему:
Брайтвудъ, Конистонъ, Ланкаширъ, 19-го мая 1886 г.
Милостивый государь!
„Мнѣ смѣшно, что вы обращаетесь ко мнѣ, такъ какъ я менѣе,
чѣмъ кто-либо на свѣтѣ расположенъ дать вамъ хотя бы грошъ!
Взрослымъ и дѣтямъ, обращающимся ко мнѣ за совѣтомъ, я, пре-
жде всего, говорю: „Не дѣлайте долговъ. Умирайте съ голоду и
отправляйтесь на небо, но не занимайте. Попробуйте сначала про-
сить милостыню и, если нужда заставитъ, воруйте даже, я ничего
противъ этого не имѣю, только не покупайте вещей, за которыя
вы не въ силахъ заплатить".
„Айзъ числа всевозможныхъ должниковъ самыми ненавистными
— 38 —
безумцами являются тѣ благочестивые люди, которые строятъ церк-
ви, не имѣя средствъ платить за нихъ. Развѣ вы не можете сна-
чала проповѣдовать и молиться гдѣ-нибудь за заборомъ или въ
ямѣ, или въ угольномъ сараѣ?
„И изъ всѣхъ церквей, которыя строятся такъ по-дурацки, на-
иболѣе отвратительны для меня желѣзныя, а изъ всѣхъ религіоз-
ныхъ сектъ, нуждающихся въ церквахъ, не исключая существующихъ
у индусовъ, турокъ, почитателей Мумбо-Джумбо, идоло—-и огнепо-
клонниковъ, ваша современная англиканско-евангелическая сектаесть-
самая нелѣпая, самая невозможная и невыносимая! Все это вы
могли бы найти въ моихъ книгахъ,—и всякая другая секта, кромѣ
вашей, потрудилась бы заглянуть въ мои сочиненія, прежде чѣмъ
обращаться ко мнѣ съ подобной просьбой.
„Несмотря на все вышесказанное, остаюсь вашъ покорный
слуга
Джонъ Рёскинъ.*
Вотъ шероховатая сторона этой искренности, въ которой больше-
терній, нежели благотворныхъ и питательныхъ травъ. Ио замѣтимъ,
что учитель щадитъ себя такъ же мало, какъ и другихъ. Очень
часто въ „Ргаеіегііа14 онъ говоритъ о „глупостяхъ и нелѣпостяхъ“
своей юности; смѣется надъ своимъ торжественнымъ слогомъ въ „Со-
временныхъ живописцахъ" и надъ тѣмъ временемъ, когда, обращаясь
къ владѣльцу, горящаго дома, онъ ни за что не сказалъ бы:,, сэръ,
вашъ домъ горитъ", а непремѣнно заявилъ бы: „сэръ, домъ, въ
которомъ, я полагаю, вы провели лучшіе годы вашей жизни, объятъ
пламенемъ". Онъ храбро перепечатываетъ уродливыя мѣста изъ
своихъ произведеній, признаетъ всѣ свои заблужденія и выразив-
шись, напр., такъ безцеремонно о Гладстонѣ, хорошенько не зная
его, онъ въ слѣдующемъ изданіи выпускаетъ рѣзкія о немъ фра-
зы, оставляя пустое мѣсто въ знакъ, какъ онъ говоритъ, своего
несправедливаго сужденія. Онъ сознается также въ своемъ лите-
ратурномъ тщеславіи. Въ 1870 г., когда друзья умоляютъ его на-
писать прусскому королю и убѣдить его отклонить жерла нѣмец-
кихъ пушекъ отъ французскихъ готическихъ соборовъ, которыми
онъ больше всего восхищался, Рёскинъ упорно отказывается, на-
зывая друзей „неосновательными друзьями воображающими, что
— 39 —
вмѣшательство писателя можетъ имѣть какое-либо вліяніе на весь-
ма несантиментальнаго германскаго монарха".
Между тѣмъ, онъ щедро жертвуетъ на продовольственный фондъ
Парижа вмѣстѣ съ архіепископомъ Манингомъ, Джономъ Леббокомъ
и Гёксли. Наконецъ, въ тотъ день, когда ему кажется, что критика
не можетъ улучшить искусства страны, а въ состояніи только пе-
редать впечатлѣніе посредственныхъ произведеній, онъ, отлично
сознавая, что это признаніе можетъ обратиться противъ него са-
мого, противъ всѣхъ тридцати томовъ, которымъ онъ посвятилъ
свою жизнь, громко, однако, заявляетъ, о своемъ открытіи: „Вы при-
звали меня, чтобъ говорить вамъ объ искусствѣ, и я прибылъ по
вашему желанію. Но главное, что мнѣ нужно вамъ сказать — это
то, что объ искусствѣ не слѣдуетъ говорить. Ни одинъ истинный
художникъ никогда много не говоритъ мнѣ о своемъ искусствѣ.
Самый же великій совсѣмъ молчитъ...". Это одна изъ многихъ
фразъ, встрѣчающихся въ его книгахъ, за которыя его упрекаютъ
въ противорѣчіяхъ и считаютъ автора „Венеціанскихъ камней"
Боньи или Чамберленомъ въ эстетикѣ. И, дѣйствительно, онъ
противорѣчитъ себѣ, но потому, что различно думалъ объ одномъ
и томъ же предметѣ въ разное время. Съ нами со всѣми случается
тоже самое, но мы этого не высказываемъ. Къ тому же, мы обыкно-
венно не начинаемъ печататься съ пятнадцатилѣтняго возраста п
рѣдко кто изъ насъ пишетъ до шестидесяти пяти лѣтъ, сохра-
нивъ всю ясность ума. Рёскинъ торопился высказывать все, что
думалъ, и не переставалъ думать. Онъ начиналъ писать, не вы-
жидая, когда мнѣнія его установятся, а затѣмъ, когда его взгляды
мѣнялись, онъ все же продолжалъ писать. Всякій проблескъ но-
ваго свѣта всегда манилъ его къ себѣ. Порой неосторожно зайдя
слишкомъ впередъ, онъ не стыдится отступать, имѣя въ виду
только одну истину. Его слабость оказалась бы свойственной очень
многимъ, еслибъ послѣдніе обладали его искренностью. Каждый
изъ пасъ впадаетъ въ противорѣчія, поэтому не станемъ за это
слишкомъ строго осуждать его.
Но искренность его становится истинно благодѣтельной, когда
открываетъ ему глаза на бѣдствія, окружающія пышные замки
диллетантовъ и эстетиковъ, и на его обязанность явиться на по-
мощь этимъ бѣдствіямъ. Мы видѣли, какъ искренность доводила его
— 40 —
до желчныхъ выходокъ, теперь же посмотримъ, какъ она бывала
благотворна. Въ мартѣ 1843 года, находясь на Альпахъ въ Мор-
нексѣ, среди величественной и мирной природы, Рёскинъ задаетъ
себѣ вопросъ: имѣетъ ли онъ право мирно наслаждаться своей
страстью къ природѣ? Онъ пишетъ своему другу: „я веду очень
уединенную жизнь а между тѣмъ покой, которымъ я теперь на-
слаждаюсь похожъ на тотъ, который наступилъ бы, еслибы я ле-
жалъ погребеннымъ на полѣ сраженія, залитомъ кровью, потому что
мнѣ стоитъ только приподнять голову, чтобъ въ ушахъ моихъ
немедленно раздался крикъ земли... Мнѣ очень скверно, и я му-
чаюсь между желаніемъ покоя счастливой жизни и сознаніемъ, что
нужно противиться преступному ликованію людей и помогать об-
легченію ихъ бѣдствій".
Тутъ онъ отрывается отъ своихъ эстестическихъ созерцаній
и думаетъ о томъ, что на свѣтѣ существуютъ не только пейза-
жисты, но и крестьяне. Онъ не хочетъ больше смотрѣть на Тер-
нера. Онъ принимается читать экономистовъ, находитъ, что они не-
лѣпы съ ихъ прославленіемъ всемірнаго благополучія, и въ са-
момъ разгарѣ проповѣди манчестерской школы пробуетъ дать
рѣшительную битву теоріи „Іаіззез Гаігѳ, Іаіззег раззег"... Онъ пи-
шетъ свои „Гогз С1аѵі§ега“, ежемѣсячныя письма къ рабочимъ всѣхъ
классовъ и развиваетъ въ нихъ свои соціальныя идеи. Но онъ не
изъ тѣхъ людей, которые воображаютъ, что, высказавъ, они все
сдѣлали. Онъ честно признается въ своей ошибкѣ, въ томъ, что
ограничивался совѣтами, вмѣсто того, чтобъ самому подавать при-
мѣръ.
Тогда онъ устраиваетъ и поддерживаетъ Гильдію св. Георга,
жертвуетъ миссъ Октавіи Хилль дома для устройства квартиръ
рабочимъ и оказываетъ помощь всевозможнымъ соціальнымъ пред-
пріятіямъ. Наступаетъ день, когда исчезаютъ всѣ полтора миллі-
она, доставшіеся ему послѣ отца, и превращаются или въ сокро-
вища, наполняющія музеи, или въ хлѣбъ, розданный по ла-
чугамъ. Тогда онъ берется за своихъ Тернеровъ и геройски бро-
саетъ ихъ въ пучину нищеты. Это даетъ поводъ къ благородной
манифестаціи со стороны его почитателей, сдѣлавшихъ складчину,
чтобы спасти отъ продажи двѣ, три картины. Они не спасли ве-
ликолѣпнаго „Наполеона" Мейсонье, украшавшаго его комнату и
— 41
проданнаго вслѣдъ за другими картинами. Но пока онъ не” отдалъ
всего, ему кажется, что онъ не вполнѣ выплатилъ своего „долгаа.
Его жестокая откровенность вполнѣ прорывается тогда въ очень
сильныхъ выраженіяхъ: „я здѣсь стараюсь о переустройствѣ міра**
говорилъ онъ въ своей оксфордской квартирѣ одному изъ своихъ
друзей, „а слѣдовало бы начать съ самого себя. Я пробую дѣло
св. Бенедикта, но для этого нужно быть святымъ. А, между тѣмъ,
я, имѣя подъ ногами турецкій коверъ, живу здѣсь, любуюсь кар-
тиной Тиціана и пью сколько влѣзетъ чаю!“—при этихъ словахъ
онъ налилъ себѣ вторую чашку.»
„Это-то, именно мы и замѣчаемъ, писала ему одна изъ его по-
слѣдовательницъ. Я вступлю въ Гильдію св. Георга когда вы
сами войдете въ нее. Вы учите насъ исполнять наши обязанности
относительно нашей родины, нашей общины, нашихъ полей, учите
жить среди нихъ и воздѣлывать ихъ. Но, извините меня за откровен-
ность: гдѣ же вашъ домъ и вашъ садъ? Я знаю, что вы покупали дома
но вы не живете въ нихъ. Почти каждый мѣсяцъ ваши письма помѣ-
чены новыми мѣстами,—служащими для насъ предметами прекрас-
ной мечты, —въ то время, какъ мы, прикованные къ нашимъ домамъ,
заботимся о жизни существъ, ввѣренныхъ нашимъ попеченіямъ. Чи-
тая ваши упреки, намъ такъ и кажется, что мы солдаты на севасто-
польскихъ траншеяхъ, получающіе приказанія отъ генерала, обѣ-
дающаго у себя въ лондонскомъ клубѣ. Дальше, я вполнѣ раздѣляю
ваше отвращеніе къ желѣзнымъ дорогамъ, но я подозрѣваю, что
вы ими пользуетесь и иногда ѣздите по нимъ. Я этого никогда не
дѣлаю. Вы, въ вашихъ книгахъ, точно священникъ на кафѳдрѣ.
Онъ можетъ ругать свою паству, а паства лишена возможности
возражать ему.
„Такъ вотъ же вамъ мой отвѣтъ!....**
Пророкъ не укрывается отъ этого ѣдкаго нападенія, но, помѣ-
щая письмо этого горячаго члена его духовнаго общества въ
ближайшемъ номерѣ „Рога Сіаѵі^ега*1, такъ отвѣчаетъ на него:
„Меня упрекаютъ въ томъ, что у меня нѣтъ своего домашняго
очага. Это слишкомъ вѣрно: но это потому, что мой отецъ, моя
мать и моя кормилица умерли, а женщина, которую я надѣялся
назвать своей женой, умираетъ; потому, что мѣсто, гдѣ я мечталъ
жить, стало для меня невыносимо вслѣдствіе нахальства сосѣдей,
— 42 —
уничтожившихъ поля, которыя мнѣ необходимы, чтобъ думать, и
затмившихъ свѣтъ, безъ котораго я не могу работать.... Что же ка-
сается до желѣзныхъ дорогъ, то я, милая госпожа, постоянно поль-
зуюсь ими и даже рѣдко, кто такъ много ими пользуется, какъ
я. Я пользуюсь всѣмъ, чѣмъ только могу. Еслибъ въ эту минуту
былъ возлѣ меня самъ дьяволъ, я бы воспользовался имъ, какъ
чернымъ фономъ для картины. Мудрость жизни и состоитъ въ томъ,
чтобъ препятствовать по возможности злу и пользоваться неизбѣж-
нымъ съ возможно лучшей цѣлью. Я пользуюсь моей болѣзнью для
исполненія работы, которую не сталъ бы дѣлать здоровый; поль-
зуюсь своими врагами для изученія философіи благословенія и про-
клятія; пользуюсь желѣзными дорогами, посколько онѣ могутъ быть
полезны для нашихъ англійскихъ полей, — постоянно ожидая
и надѣясь, что наступитъ такой моментъ, когда желѣзнодорожное
полотно будетъ такъ же заброшено, какъ и древнія римскія риста-
лища"...
Иронія эта—плохое опроверженіе вырвавшагося крика негодова-
нія, но учитель ничего не скрылъ, изъ того, что могло дать пищу
неутихавшей здобѣ его противниковъ.
Онъ вносилъ эту благородную и смѣшную прямоту анализа въ
самые глубокіе тайники совѣсти и сердца, въ область невысказан-
ныхъ чувствъ и неизвѣданныхъ сомнѣній, гдѣ всякій свѣтъ нано-
ситъ рану, и всякая рана смертельна. Онъ примѣнялъ ее къ тому,
что менѣе всего поддается анализу: къ вѣрѣ и любви. Онъ въ
холодныхъ и острыхъ какъ сталь выраженіяхъ разобралъ по ко-
сточкамъ въ „Ргаеіегііа" свою первую любовь. „Я, восклицаетъ
онъ съ страстнымъ сожалѣніемъ влюбленнаго, воображаю себѣ
какимъ я былъ бы человѣкомъ, еслибы въ то время любовь была
не враждебна, а благосклонна ко мнѣ, еслибы я извѣдалъ радость
и невыразимое счастье ея симпатіи и одобренія!" Однако, онъ не сѣ-
туетъ на несправедливость судьбы, замѣчая, что такія вещи но
удѣлъ нашъ въ этомъ мірѣ. „Люди, способные на самую высокую
страсть, всегда сокрушаются бурными волнами, тихія же и спокой-
ныя воды—удѣлъ людей совсѣмъ другого темперамента.
Онъ думалъ, что еще сохранилъ въ себѣ вѣру, не ту, которую
онъ почерпалъ изъ чтенія псалмовъ подъ смородинными кустами
въ Хорнъ-Хиллѣ, но хотя бы пробудившуюся въ немъ, когда онъ
— 43 —
восхищался Джоржемъ Гербертомъ и Ватлавдцами. Онъ хорошо
помнилъ, что однажды въ Гапѣ нарушилъ святость воскреснаго дня,
отправившись послѣ службы бродить по своимъ любимымъ горамъ.
Эта побѣда его страсти къ природѣ надъ религіозными обязан-
ностями всегда была для него тяжелымъ воспоминаніемъ. И толь-
ко двѣнадцать лѣтъ спус.я, онъ уже осмѣлился рисовать въ воск-
ресенье..Затѣмъ, отвращеніе къ сектантской узости, которую въ немъ
развивали, и все большее знакомство съ эстетическими красотами
католицизма, который его учили ненавидѣть, сомнѣнія, порожден-
ныя наукой, привели его въ то состояніе неувѣренности, которое
рисуетъ намъ его ученикъ Маллокъ въ пКехѵ ВериЫіс", передавая
слѣдующія слова Рёскина „вѣрующій ли я? Нѣтъ, потому что
я тоже сомнѣваюсь. Прежде я могъ каждое утро молиться, и я
начиналъ свой трудовой день подкрѣпленный и ободренный. Те-
перь же я не могу больше молиться. Вы отняли у меня- моего
Бога, и не знаю, куда вы Его дѣвали*. Въ самый тяжелый мо-
ментъ его безконечныхъ, но несознавныхъ терзаній, по странной
случайности вдругъ любовь заставляетъ его ясно заглянуть въ
свою душу и притти со свойственной ему обычной прямотой къ
рѣшенію, котораго онъ больше всего страшился. Онъ былъ тогда
въ Оксфордѣ. Молодая женщина, пользовавшаяся его привязан-
ностью и слывшая даже ею невѣстой, умирала. Набожныя ея
чувства за послѣдніе годы еще болѣе усилились, и она давно уже
не хотѣла и думать о бракѣ съ „невѣрующимъ". Онъ просилъ поз-
воленія повидаться съ ней. Совсѣмъ умирающая, она велитъ
спросить его: „Настолько ли онъ, по крайней мѣрѣ, вѣрующъ,
чтобъ сказать, что любитъ Бога больше, чѣмъ ее?" Онъ добро-
совѣстно заглянулъ въ глубь своего сознанія. Какъ морякъ во время
труднаго пути, онъ нигдѣ не видѣлъ спасительнаго маяка, ни въ
пресвитеріанствѣ, которое онъ только что покинулъ, ни въ „каѳо-
лическомъ христіанствѣ" *), къ которому присталъ нѣсколько лѣтъ
спустя. И онъ отвѣтилъ благородно и открыто: „нѣтъ". Такъ
завѣтная дверь и осталась для него закрытой.
Человѣкъ, сознающійся такъ искренно въ своихъ собствен-
ныхъ слабостяхъ, не колеблясь радуется всякому своему поступку,
*) Въ самомъ широкомъ значеніи этого слова. Очевидно, что тутъ гово-
рится не о римско-католической церкви.
— 44 —
который считаетъ хорошимъ. И это смѣло можно назвать скром-
ностью, если и не въ томъ смыслѣ, какъ ее понимаетъ свѣтское
лицемѣріе, то въ томъ, какое ей придаетъ Рёскинъ. Скромность,
по мнѣнію Рёскина, заключается не въ сомнѣніи въ своихъ спо-
собностяхъ, не въ боязни высказывать свое мнѣніе, а въ ясномъ
пониманіи отношенія своихъ способностей къ способностямъ дру-
гихъ и въ вѣрной, неореувеличенной оцѣнкѣ самого себя. Поэтому
„скромность есть добродѣтель мѣръ или границъ. Арнольфо, гово-
ря, что можетъ выстроить красивый соборъ во Флоренціи, остается,
тѣмъ не менѣе, скроменъ. Дюреръ тоже, когда пишетъ какому-то
господину, нашедшему недостатки въ его картинѣ: „Лучше этого
сдѣлать нельзя", потому что онъ ясно видѣлъ это и еслибъ гово-
рилъ иначе, былъ бы неискрененъ. Истинно скромный человѣкъ
съ наслажденіемъ и восторгомъ восхищается прежде всего другими,
и до того радъ восторгаться ихъ произведеніями, что ему
некогда плакаться на свои; познавъ такимъ путемъ сладость безу-
пречнаго наслажденія, онъ не боится на-ряду съ чужими произ-
веденіями открыто любоваться и своими собственными и просто
говоритъ: „Мое ли это, ваше или чьс-бы-то ни было, не все ли
равно! Вѣдь оно хорошо". „Написавъ эти строки, Рёскинъ думалъ,
что выразилъ свою только мысль, но въ этихъ словахъ сказалась
вся его личность. Дѣйствительно, никто не былъ такъ щедръ на
прославленіе и одобреніе другихъ, какъ онъ.
„Современные живописцы" были „почтительно" посвящены не
какому-нибудь сіятельному князю или великому писателю, но ан-
глійскимъ пейзажистамъ отъ „имени ихъ искренняго почитателя".
Коллингвудъ очень вѣрно говоривъ: „Если вы будете сравни-
вать Рёскина, какъ критика, съ Жеффри и Жиффордами, то най-
дете, что онъ, если и ошибался, то всегда въ томъ, что слишкомъ
легко ободрялъ другихъ и никогда не разочаровывалъ слишкомъ
скоро". Въ глазахъ нашихъ молодыхъ критиковъ это можетъ быть
и не заслуга, такъ какъ они черезчуръ склонны однимъ почеркомъ
пера зачеркивать трудъ всей жизни художника, но для нихъ это
должно служить урокомъ. Если, случайно, Рёскинъ считалъ своей
обязанностью сказать что-нибудь дурное о художникѣ, котораго
уважалъ, какъ человѣка, то онъ высказывалъ это, но вслѣдъ за-
тѣмъ писалъ ему частное письмо, выражая свои сожалѣнія и на-
— 45 —
дежду, что „это не измѣнитъ ихъ дружескихъ отношеній". Полу-
чивъ такое письмо, одинъ художникъ отвѣтилъ ему: „Милый
Рёскинъ, въ первый разъ, какъ я встрѣчу васъ, я васъ убью, но
надѣюсь, что это не измѣнитъ нашихъ дружескихъ отношеній".
Порывы и наивность его увлеченія просто баснословны. Изу-
чая новаго художника или разбирая новое значительное произве-
деніе, онъ внушалъ своимъ слушателямъ, что этотъ художникъ
самый великій изъ всѣхъ когда-либо существовавшихъ, и это про-
изведеніе самое совершенное, забывая, что онъ тоже самое уже
не разъ говорилъ о сотнѣ другихъ подобныхъ же художниковъ и
произведеніяхъ. Одно время вошло въ привычку у оксфорд-
скихъ студентовъ спрашиватьу „рёскиньянцевъ": „Кто сегодняу васъ
самый великій художникъ всѣхъ вѣковъ? Вчера это былъ, кажется,
Карпачіо..." Профессоръ увлекался также работами своихъ уче-
никовъ, приписывая имъ тысячи воображаемыхъ достоинствъ, то
объявляя, напр., что онъ встрѣтилъ молодую американку, которая
превосходно рисовала и, что хотя онъ и высказывалъ когда-то, что ни
одна женщина не можетъ хорошо рисовать, но теперь склоненъ
думать, что если кто и можетъ хорошо рисовать, то это именно
женщины. И въ этотъ же день онъ встрѣчаетъ „двухъ молодыхъ
итальянцевъ, которые были такъ проникнуты духомъ стариннаго
искусства, что со временъ Лунни и Леонардо никто подобно имъ
еще не рисовалъ...."
Этотъ энтузіазмъ иногда доходитъ до комизма. Понятно, ка-
кимъ презрѣніемъ проникнутъ былъ Рёскинъ къ преподаванію въ
народныхъ школахъ, пропитанному педантизмомъ и догматичностью,
безъ малѣйшей заботы о развитіи ловкости рукъ или эстетическаго
вкуса у рабочихъ. И вотъ, однажды, у одного каменщика, стро-
ившаго нѣсколько пристроекъ въ Брайтвудѣ, не хватило денегъ,
и онъ попросилъ дать ему впередъ. Рёскинъ даетъ, но требуетъ
расписку. Это простое требованіе привело рабочаго въ боль-
шое затрудненіе; наконецъ, онъ сказалъ на своемъ ломанномъ
языкѣ: „АЬ тші рні та тагк! (я не умѣю писать!"). Тогда Рёскинъ
вскочилъ, протянулъ обѣ руки удивленному каменщику и сказалъ:
„Я горжусь моимъ знакомствомъ съ вами! Теперь я понимаю, по-
чему вы такой превосходный рабочій!"
Судя по нѣкоторымъ такимъ неожиданнымъ и парадоксальнымъ
— 46 —
поступкамъ, можно подумать, что Рёскинъ рисуется и оригиналь-
ничаетъ по примѣру личныхъ его враговъ, тѣхъ эстетиковъ, кото-
рыхъ онъ немилосердно и постоянно осуждаетъ. Но ничуть не бы-
вало. Его искренность, доводившая его часто до безусловныхъ
противорѣчій и до самыхъ странныхъ выходокъ, охраняла его отъ
всякой аффектаціи. Не было человѣка, жившаго болѣе буржуазной
семейной жизнью, чѣмъ этотъ фермеръ-джентельменъ: какъ со-
сѣдъ, всегда любезный и внимательный, онъ старался держать
похолоднѣе свой ледникъ и потеплѣе свою теплицу, чтобъ доста-
влять жителямъ деревни ледъ или виноградъ, когда они въ нихъ
нуждались, но ничего не имѣлъ ни въ костюмѣ, ни въ манерахъ,
ни въ домѣ, что могло бы поражать сосѣдей. Ни малѣйшей изы-
сканности въ одеждѣ, мебели или архитектурѣ онъ не допускалъ.
Онъ не носилъ широкополой шляпы, какъ Вильямъ Морисъ, не
ходилъ, держа въ рукѣ подсолнухъ Кирилла пли Вивіана. Онъ
любилъ, чтобъ всѣ вещи были красивы, но, прежде всего, чтобъ
онѣ соотвѣтствовали своему назначенію: „Не употребляйте золо-
тыхъ плуговъ, не украшайте эмалью переплеты вашихъ счетныхъ
книгъ, не молотите хлѣбъ точеными цѣпами, не украшайте ба-
рельефами карнизы вашихъ мельницъ", говорилъ онъ своимъ уче-
никамъ. Въ домѣ у него мебель краснаго дерева его родите-
лей. Когда онъ строилъ мельницу общество св. Георга въ Лаксеѣ,
то думалъ только о томъ, чтобъ она вышла прочной и удобной и
хорошо исполняла свое мельничное назначеніе, потому и не сдѣ-
лалъ на ней никакихъ украшеній. Самъ онъ въ Брайтвудѣ живетъ
въ простомъ, квадратномъ, удобномъ домѣ, обвитомъ плющемъ, но
стиль дома чуждъ всякой изысканности. Правда, въ немъ нѣтъ
ничего отличающагося дурнымъ вкусомъ, но и ничего выдающагося.
Эта улыбающаяся простота и личная скромность всегда пора-
жала всѣхъ людей, близко сходившихся съ нимъ. Г. Джемсъ Оме-
тамъ, посѣтивъ Денмаркъ-Хилль въ 1858 г., пишетъ своему другу:
„У Рёскина большой домъ; у него есть лакейская, лакей, разсыль-
ный и кучеръ; большія залы украшены картинами, преимущественно
работы Тернера. Его отецъ—красивый старикъ съ массой сѣдыхъ
волосъ на головѣ, съ густыми торчащими бровями; заложивъ руки
въ карманы, онъ любезно подходитъ къ вамъ и отвѣчаетъ на ваши
замѣчанія: „Да, прозаическія сочиненія Джона довольно хороши".
— 47 —
Мать его—старая дама семидесяти пяти лѣтъ, высокая, благородная
и очень богато одѣтая, знающая Шамуни лучше Камбервеля. Къ
„Джону" она относится строго и держится своихъ взглядовъ, от-
крыто противорѣча ему, онъ же выслушиваетъ все это съ кроткой
и милой почтительностью, что восхитительно въ немъ. Мнѣ хотѣ-
лось бы передать вамъ то прекрасное впечатлѣніе, какое произ-
водитъ „Джонъ", и дать вамъ точное понятіе о его чудной кро-
тости и скромности.
„Конечно, онъ, возражая, иногда горячится, но это потому, что
считаетъ высказываемое имъ за истину, однако онъ при этомъ
вполнѣ чуждъ всякой догматичности и заносчивости. Онъ дома у
себя совсѣмъ не тотъ, какимъ является во время чтеній, среди
смѣшанной публики. Въ его скромномъ взглядѣ проглядываетъ умъ
и кротость, и когда онъ прощался и пилъ, говоря (какъ
мнѣ послышалось) „за ваше здоровье", его взглядъ, будто омра-
ченный слезами, какъ бы слѣдилъ за мной“...
Но во время чтеній, въ публикѣ, онъ не менѣе очаровываетъ
слушателей тѣмъ личнымъ магнетизмомъ, благодаря которому онъ
пріобрѣлъ столько друзей среди лондонскихъ рабочихъ и среди
конистонскихъ крестьянъ. Взглянемъ на него, какъ онъ входитъ,
напр., на кафедру въ Оксфордѣ въ 1870 году. „Зала уже давно пере-
полнена, каждый уголокъ взятъ студентами съ боя; всѣ желаютъ
его послушать, для чего побросали другія аудиторіи, свои завтраки
или, чему плохо вѣрится, даже свой крикетъ. Нѣкоторые забра-
лись на окна и шкафы. То тутъ, то тамъ видны дамы и часто ихъ
не меньше, чѣмъ студентовъ; не мало также и американокъ, пе-
реплывшихъ Атлантическій океанъ, чтобъ видѣть человѣка, на-
званнаго Карлейлемъ „еіѣегеаі Кпзкіп". Двери открыты настежь
и осаждаются все пребывающей толпой. При появленіи профессора
весь Оксфордъ восторженно привѣтствуетъ его. Никогда еще по-
встрѣчавшіе его становятся на цыпочки и видятъ передъ собой
высокаго, стройнаго человѣка, окруженнаго учениками, подобно
древнему аѳинскому философу. Это можетъ быть и не совсѣмъ
согласно съ существующими правилами, но вѣдь и онъ занимаетъ
кафедру, какъ-бы неподчиняющуюся никакимъ правиламъ. Бѣлоку-
рые, длинные, пушистые волосы, глаза блестяще-голубые, измѣн-
чивые, какъ волны, густыя брови, яркій румянецъ на лицѣ, губы
— 48 —
тонкія съ выраженіемъ ироніи и болѣе подвижныя, чѣмъ тетива,
мечущая стрѣлы. Вся его физіономія дышетъ то восторгомъ, то
сарказмомъ, отражая въ себѣ и сжигающую его страсть и умиро-
творяющее созерцаніе. Да, это лицо человѣка борьбы и восторга.
Онъ слегка и важно раскланивается, киваетъ друзьямъ, разсѣян-
нымъ по аудиторіи, раскладываетъ вокругъ себя множество разно-
образныхъ вещей: минералловъ, монетъ, рисунковъ, фотографій,
„діаграммъ", служащихъ пособіемъ для его чтенія, откидываетъ
свою длинную профессорскую тогу, а съ ней какъ бы и свою
университетскую ортодоксальность. Онъ оказывается въ синей ви-
зиткѣ, съ густыми бѣлыми обшлагами, воронкообразнымъ ворот-
никомъ, на манеръ гладстоновскаго, и съ тяжелымъ синимъ гал-
стукомъ, который онъ всегда носилъ безъ всякихъ застежекъ, бре-
локовъ и украшеній, но очень элегантно, хотя и не по послѣд-
ней модѣ."
Онъ начинаетъ говорить, и въ началѣ кажется, будто это свя-
щенникъ, произносящій проповѣдь; дѣйствительно, онъ читаетъ
отрывки, тщательно обработанные; фразы округлены, періоды со-
размѣрены; онъ не дѣлаетъ никакихъ жестовъ руками, и взоръ
его не мечетъ искръ. Но постепенно онъ воодушевляется; востор-
женность, съ которой онъ писалъ читаемыя имъ строки, снова
охватываетъ его. Онъ забываетъ смотрѣть на мертвые листы,
разложенные передъ нимъ на столѣ, и глядитъ только на живыя
фигуры слушателей. Одобряютъ ли они его? Не зная этого, онъ
не можетъ продолжать. Онъ спрашиваетъ ихъ объ этомъ, прося
согласныхъ поднять руки, и, пріободренный, переходить къ самой
сути предмета, импровизируетъ, останавливается, показываетъ свои
діаграммы, голову, напр., льва, работы псевдо-классическаго скуль-
птора, которой онъ противопоставляетъ голову тигра изъ зоологи-
ческаго сада, работы Миллэ. При видѣ этого контраста, раздается
взрывъ хохота. Но этого мало: нужно дать наглядное представленіе
о вещахъ, и учитель всецѣло отдается своему предмету, забывая
всякую сдержанность. Если онъ говоритъ о птицахъ, то подража-
етъ ихъ полету и паренію. Если онъ поясняетъ, что гравированіе
есть искусство царапанія, то подражаетъ кошкѣ, царапающей
когтями. Аудиторія гоготала бы надъ каждымъ другимъ, но здѣсь
она чувствуетъ, что онъ дѣйствуетъ подъ вліяніемъ охватившей его
49 —
идеи. Онъ не декламируетъ, а провозглашаетъ истину, только что
открытую имъ; онъ не рисуется, а раскрываетъ себя. Онъ нагро-
мождаетъ наблюденіе на наблюденіе, одинъ доводъ на другой.
Ботаникой, геологіей, экзегетикой, филологіей—всѣмъ этимъ онъ
пользуется для своихъ доказательствъ. Онъ уже не отстаиваетъ
свою мысль, а пророчествуетъ, и слушатели, дѣлающіе отмѣтки,
не въ силахъ болѣе связать ихъ вмѣстѣ. Онъ утерялъ общій
планъ, но завоевалъ аудиторію. Этотъ несвязный рядъ ясныхъ
и остроумныхъ мыслей увлекаетъ и покоряетъ. Что это? непосред-
ственныя ли чувства? наука? иронія? геніальность? Никто не даетъ
себѣ яснаго отчета, но всѣ слушаютъ и радостно слѣдуютъ за
нимъ по пути развитія его рѣчи, хотя на этомъ пути чувствуются
постоянные толчки и безпрестанные повороты, при которыхъ передъ
нами раскрываются все новыя картины съ неожиданными перспекти-
вами. Наконецъ, вы чувствуете, что конецъ близокъ, что вы до-
стигли вершины: передъ вами необъятная даль, и чтеніе, нача-
вшееся съ микроскопической подробности, заканчивается широкой
общей идеей среди взрыва рукоплесканій. Изъ скромной деревушки,
пріютившейся въ глубинѣ долины, вашъ путеводитель—съ горнымъ
цвѣткомъ на шляпѣ — провелъ васъ тысячами изгибовъ до высо-
кой вершины, съ которой передъ вами раскрывается цѣлый но-
вый міръ..."
Но самъ руководитель, въ свою очередь, наконецъ, останавливает-
ся у подножья тѣхъ горъ, на которыя онъ не разъ взбирался. И вотъ
какъ намъ рисуютъ теперь этого старика, голосъ котораго уже
не раздается въ публикѣ, рисуютъ въ его уединеніи въ Брайтвудѣ,
примыкающемъ къ скаламъ и дикимъ лѣсамъ (Ьгапі-ѵгоой) и раски-
нувшемся по берегу Конистонскаго озера, гдѣ онъ поселился послѣ
смерти родителей, потому что ничто тамъ не смущало его мечты:
„Рёскинъ, пишетъ м-съ Теккерей Ритчи, казался мнѣ менѣе эффект-
нымъ въ молодости, чѣмъ теперь, на закатѣ своихъ дней. Можетъ
быть сѣдые волнистые волосы ему больше къ лицу, чѣмъ свѣтлыя
кудри, но блестящіе выразительные глаза остались все тѣ же,
какъ и тонъ его дивнаго голоса съ нѣсколько иностраннымъ про-
изношеніемъ буквы „р“, которое казалось намъ, однако, такимъ
знакомымъ, когда я снова въ Конистонѣ увидѣла его черезъ
много, много лѣтъ послѣ первой нашей встрѣчи. Съ тѣхъ поръ
— 50 —
прошло цѣлыхъ пятнадцать лѣтъ, и я была поражена той пере-
мѣной къ лучшему, которую нашла въ немъ, его блестящимъ,
поразительнымъ и нѣсколько дикимъ видомъ, который пріобрѣтя-
етъ человѣкъ, живущій въ лѣсу, въ горахъ, среди чистаго горнаго
воздуха... Въ этотъ вечеръ, первый, проведенный нами въ Брай-
твудѣ, залы освѣщены были косыми лучами заходящаго солнца,
отражавшимися и въ озерѣ. Г-жа Севернъ (двоюродная сестра Рё-
скина) сѣла на свое мѣсто у серебрянаго самовара, а хозяинъ
дома, повернувшись спиной къ окну, угощалъ насъ той духовной
и тѣлесной пищей, о которой могутъ составить себѣ понятіе только
люди, пользовавшіеся его гостепріимствомъ. На столѣ лежалъ пре-
красный пшеничный хлѣбъ, шотландскіе пирожки и сухарики раз-
личной формы, озерная-форель и такая земляника, какая растетъ
только по склонамъ Брайтвуда. Закусывая и попивая глотками чай, мы
прислушивались къ чудной мелодіи его голоса, переливавшагося
отъ серьезныхъ нотъ къ самымъ нѣжнымъ и очаровательнымъ
звукамъ, дрожавшимъ отъ волненія.... Какъ запомнить всѣ эти
мимолетные разговоры? Остается въ памяти та обстановка, среди
которой они происходили, форма креселъ и другія мелочи, но сама
бесѣда окрыляется и улетаетъ.... Рѣчь шла о томъ, что земляника
должна быть спѣлая и сладкая, что въ этомъ заключается мѣрило,
примѣнимое ко всѣмъ мелочамъ жизни, и этотъ критерій онъ остро-
умно и послѣдовательно сталъ примѣнять къ различнымъ предме-
тамъ, лицамъ, одеждамъ, кушаньямъ, книгамъ и проч.“
Объ этомъ великомъ чародѣѣ создались уже цѣлыя легенды.
Разсказываютъ, напримѣръ, что когда онъ однажды въ Лондо-
нѣ зашелъ къ одному ювелиру, его узнали, и, разложивъ пе-
редъ нимъ всѣ драгоцѣнные камни, просили раскрыть ихъ таин-
ственное значеніе. И вотъ, авторъ „Девкаліона*, стоя среди вни-
мающихъ ему покупательницъ, заговорилъ съ значеніемъ карла,
похитившаго золото Рейна, и съ очарованіемъ ундинъ, охранявшихъ
его. Онъ разсказывалъ о тайнѣ рубина—кроваваго въ геральдикѣ —
цвѣта персидской розы, цвѣтка любви, радости и жизни на землѣ;
бутонъ розы служилъ образцомъ алавастровому сосуду, изъ кото-
раго Магдалина возлила мѵръ на ноги Спасителя; разсказалъ
тайну сапфира—синяго въ геральдикѣ — этого типа небесной
любви и радости, отчасти, похожаго на рубинъ, но отличающагося
— 51 —
ютъ него по цвѣту; „второе основаніе стѣны города — сапфиръ",
читаемъ мы въ откровеніи; затѣмъ, онъ перешелъ къ жемчужинѣ,
символу терпѣнія, цвѣта голубя, вернувшагося съ вѣткой, т. е.
съ вѣстью, что воды отхлынули — цвѣта маргаритки въ норманд-
ской геральдикѣ — сѣрой, занимающей по цвѣту въ геральдикѣ
болѣе низкое мѣсто, но имѣющей громадное значеніе, такъ
какъ смиреніе открываетъ врата рая, „стѣны котораго были
изъ ясписа, но врата каждыя изъ одной жемчужины". Онъ объ-
яснилъ имъ таинственное и медленное зарожденіе этихъ драгоцѣн-
ностей въ нѣдрахъ земли и морей и, наконецъ, обращаясь къ
прекраснымъ свѣтскимъ дамамъ, сказалъ нмъ нѣчто вродѣ слѣ-
дующаго:
„Разумно ли питать пристрастіе къ этимъ камнямъ, любить
ихъ и считать драгоцѣнными? Да, конечно, разумно, если только
мы дѣйствительно любимъ и считаемъ драгоцѣнными ихъ, а не
самихъ себя. Чтить черный камень за то, что онъ, будто бы, упалъ
съ неба, можетъ быть и не совсѣмъ разумно, но это на полиути
къ мудрости, состоящей въ томъ, чтобъ чтить само небо. Не сов-
сѣмъ безумно считать, что камни глядятъ, но совсѣмъ глупо пред-
полагать, что глаза не видятъ. Не совсѣмъ безумно думать, что
въ тотъ день, когда собраны будутъ всѣ драгоцѣнные камни, стѣны
дворца воздвигнутся на нихъ, какъ на основномъ камнѣ, но бе-
зумно думать, что въ день погибели души, какъ и изумрудъ, рас-
падутся въ прахъ, и ничто духовное не останется на этихъ раз-
валинахъ. Да, прекрасныя дамы, любите драгоцѣнности и заботь-
тесь о нихъ, но еще больше любите и заботьтесь о своихъ
душахъ для того дня, когда Спаситель соберетъ всѣ свои жемчу-
жины".
Прекрасныя покупательницы ювелира все еще находились подъ
вліяніемъ чаръ этихъ рѣчей, которыхъ ни одинъ изъ кавалеровъ
никогда имъ не говорилъ, но пророкъ уже умолкъ, направился
въ ^гіИ-гоош и тамъ, закусывая, продолжалъ бесѣдовать, такъ
что присутствующіе оставили свои сандвичи и лепешки и окружили
его, вкушая ту духовную пищу, которую онъ щедро предла-
галъ имъ.
Итакъ, легенда гласитъ, что онъ поучалъ не только въ сина-
гогахъ, но и на общественныхъ площадяхъ, тамъ, гдѣ царятъ свѣт-
- 52 —
ская жизнь и заурядныя заботы, и что, вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ вне-
запно являлся и тамъ, гдѣ могъ встрѣтить художественную душу
и энтузіазмъ, неспособный охлаждаться. Однажды утромъ въ Луврѣ
два горячихъ почитателя Рёскина, никогда невидавшіе его въ
лицо, находились передъ картиной, изображавшей учениковъ, шед-
шихъ въ Эммаусъ, которую одинъ изъ нихъ копировалъ. Вдругъ
подіодцтъ къ нимъ старикъ, заводитъ съ ними разговоръ, разска-
зываетъ имъ о картинѣ Рембрандта, говоритъ, что и самъ онъ
когда-то снималъ съ нея копію, воодушевляется, какъ-бы моло-
дѣетъ при воспоминаніи о героическихъ временахъ искусства, и въ
глазахъ его пробѣгаетъ блескъ, заставляющій ихъ содрогнуться....
Затѣмъ онъ приглашаетъ ихъ къ себѣ позавтракать и, только
сидя за столомъ, они узнаютъ, что этотъ любезный хозяинъ никто
иной, какъ Рёскинъ. И, конечно, уходя, они, подобно ученикамъ
на картинѣ, которою часа за два передъ тѣмъ любовались, ска-
зали другъ-другу: „Не горѣло ли въ насъ сердце наше, когда онъ
говорилъ намъ и когда изъяснялъ святое искусство?*
Разсказываютъ, наконецъ, что однажды ночью въ Римѣ, Рё-
скинъ видѣлъ во снѣ, что онъ сталъ францисканскимъ монахомъ
и вступилъ въ это великое братство, прославленное имъ въ главѣ,
посвященной Запѣо Сгосѳ. Черезъ нѣсколько времени послѣ этого
сновидѣнія, поднимаясь по лѣстницѣ Пинчіо, онъ услышалъ, какъ
старый нищій, сидѣвшій на ступенькахъ, обратился къ нему съ
просьбой о милостынѣ. Онъ подалъ ему и хотѣлъ уже итти дальше,
но нищій схватилъ его руку, чтобъ поцѣловать ее. Рёскинъ на-
клонился къ старику и горячо обнялъ его. На слѣдующій день къ
нему является этотъ оборванецъ и, со слезами на глазахъ, проситъ
принять драгоцѣнную святыню, кусокъ коричневаго сукна отъ
одежды св. Франциска Ассизскаго. „Не былъ ли этотъ нищій самъ
святой, замѣчаетъ одинъ изъ біографовъ, явившійся своему уче-
нику, изъяснявшему тайный голосъ природы?** Какъ бы то ни было,
но Рёскинъ вспомнилъ свой сонъ и поспѣшилъ въ монастырь св.
Франциска, мечтая совершить тамъ много хорошаго. Это было
время сѣнокоса, и тамъ онъ горячо принялся собирать свое
сѣно.
Лучшаго патрона онъ, дѣйствительно, не могъ выбрать себѣ,
и нѣтъ болѣе чистаго образца, которому мы могли бы его уподо-
— 53 —
бить. Какъ и св. Францискъ, Рёскинъ совершилъ не мало добрыхъ
чудесъ. Онъ плѣнялъ своей философіей, правда, не птицъ небес-
ныхъ, а свѣтскихъ дамъ, что гораздо труднѣе. Онъ заставилъ не
розы пробиваться сквозь снѣжные покровы, а таять холодныя
сердца британцевъ и проникаться, къ всеобщему удивленію, эн-
тузіазмомъ. Онъ не повелѣвалъ временами года, но высказывалъ
желаніе, чтобъ художники изобразили яблони въ цвѣту, и вотъ
всѣ стѣны Академіи вдругъ покрылись такими картинами. Такъ,
по крайней мѣрѣ, передаютъ его послѣдователи, и нѣжныя воспо-
минанія объ учителѣ, въ сердцахъ однихъ, и восторженныя улыб-
ки на устахъ другихъ учениковъ, породили цѣлыя легенды о немъ,
хотя даже великимъ людямъ рѣдко выпадало на долю, видѣть
при жизни, какъ ихъ образъ осѣняется дивнымъ покровомъ ле-
гендъ; облака, какъ и легенды, обыкновенно покрываютъ только
самыя возвышенныя вершины.
Можетъ быть величіе „конистонскаго старца** представится
намъ еще грандіознѣе, когда смерть присоединитъ къ туманнымъ
легендамъ свѣта то, что скрыто еще подъ его святой и великой
простотой. Можетъ быть тогда безчисленное множество туристовъ,
для которыхъ Рёскинъ превращалъ въ хлѣбы камни Венеціи и въ
цвѣты сокровища Паллады-Аѳины, захотятъ повидать мѣстность,
гдѣ жилъ человѣкъ, заставившій пробудиться столько сердецъ, и
гдѣ пылалъ свѣточъ, воспламенившій столько факеловъ. Можетъ
быть тогда желѣзныя дороги, противъ которыхъ онъ такъ возста-
валъ, будутъ доставлять сюда изъ всѣхъ частей свѣта громадныя
толпы поклонниковъ искусства. Наконецъ, если даже уродованіе
природы и возьметъ верхъ, имѣя своей союзницей науку и со-
участницей политическую экономію, то все же, сохранится память
объ этомъ человѣкѣ, какъ о баснословномъ героѣ, который
боролся одинъ противъ всего свѣта не за истину, у которой были
свои пророки, не за справедливость, имѣвшую своихъ апостоловъ,
«е во имя религіи, насчитывающей немало мучениковъ, но за идею
красоты, у которой не было болѣе преданнаго и побѣдоноснаго
защитника.
ЧАСТЬ II
ЕГО СЛОВА.
Въ необычайной личности Рёскина удивительнѣе всего его по-
пулярность. Философъ, заставляющій въ 19-мъ столѣтіи толпу чи-
тать себя представляетъ уже выдающееся явленіе. Но если этотъ
философъ—эстетикъ, и если искусство составляетъ предметъ или
тему его сочиненій, то это становится совсѣмъ поразительно. Въ
литературѣ, критика искусства по страной случайности представ-
ляетъ предметъ, наиболѣе излюбленный писателями, но пользуется
со стороны читателей наименьшимъ довѣріемъ, такъ какъ много-
кратный опытъ убѣдилъ ихъ, что въ ней чаще всего встрѣчается
педантическая и поверхностная болтовня. Если же мы, для объяс-
ненія той популярности и любви, какими пользуются книги Рёски-
на даже у женщинъ и юношей, прибавимъ, что, въ дѣйствитель-
ности онѣ посвящены не только искусству, но и самымъ живо-
трепещущимъ вопросамъ политической экономіи, то явленіе это
становится чудомъ, которое мы тѣмъ болѣе жаждемъ разгадать.
Чтобъ выяснить это себѣ, прислушаемся къ его словамъ
не съ цѣлью открыть руководящую идею, проходящую красной
нитью по всѣмъ его сочиненіямъ и всесоединяющую, а предваритель-
но такъ, безъ всякой системы, чтобъ уловить какими новыми
пріемами, какими разнообразными способами и неожиданными улов-
ками Рёскинъ сумѣлъ привлечь наименѣе художественный въ мірѣ
народъ къ своимъ эстетическимъ идеямъ, къ своей религіи кра-
соты. Прислушаемся ко всѣмъ его словамъ безъ исключенія: и къ
тому, что онъ говорилъ и въ двадцать и въ шестьдесятъ лѣтъ, къ
его описаніямъ и доказательствамъ, къ словамъ, служащимъ ему
для нагляднаго изображенія и для воздѣйствія на сердца людей,
къ его словамъ какъ писателя, какъ лектора и какъ путеводителя
— 55 —
т. е. къ словамъ, увлекающимъ васъ въ зимніе вечера, когда вы,
сидя у камелька, прислушиваетесь къ треску сучьевъ въ вашемъ
каминѣ, къ словамъ, произнесеннымъ въ многолюдныхъ собраніяхъ
людей, волнующихся подъ вліяніемъ разнообразныхъ впечатлѣній,
отражающихся и на ораторѣ или, наконецъ, къ тѣмъ словамъ,
которыя вы прочтёте только у подножья отдаленныхъ памятниковъ,
на ступеняхъ колоколенъ или на уступахъ горъ—словамъ поучи-
тельнымъ, волнующимъ, увлекающимъ и заставляющимъ васъ оста-
навливаться, какъ передъ безпредѣльностью, такъ и передъ мо-
гилой, прикрывающей бездну. Разсмотрѣвъ нѣкоторыя его слова,
мы, можетъ быть, поймемъ причину, заставлявшую людей такъ при-
слушиваться къ нимъ.
ГЛАВА I.
АНАЛИЗЪ.
Говорятъ, что въ 1851 году шотландскіе фермеры, увидавъ
въ витринахъ книжныхъ магазиновъ брошюру, озаглавленную „За-
мѣтки объ устройствѣ овчарни, сочиненіе Джона Рёскина“, и пред-
полагая найти въ ней полезныя свѣдѣнія относительно устройства
здоровыхъ помѣщеній для своихъ овецъ, отдали за брошюру по
два рубля и унесли ее съ собой. Они нашли въ ней богословское
разсужденіе на слова Евангелія „и будетъ одно стадо и одинъ
Пастырь", поученіе, заканчивающееся надеждой, что Англія станетъ
современемъ новымъ Іерусалимомъ.
Такимъ образомъ, сочиненія Рёскина даже своими заглавіями
возбуждаютъ вниманіе, хотя сбиваютъ съ толку. Вывѣска блестя-
щая и непонятная. Что можетъ быть прекраснѣе и туманнѣе та-
кихъ названій, напр., какъ „Девкаліонъ", до того лаконическое,
что служитъ адресомъ для телеграммъ автору, или „Царица Воз-
духа", „Монета Риіѵегіз", „Мезпіе Любви", „Оливковый вѣнокъ",
„Сезамъ и Лиліи", „Пантеликоскій плугъ", „Флорентинская Аріадна",
„На старомъ пути" или же наконецъ „Отцы учили насъ"... Возможно
ли угадать, что встрѣтишь подъ этими разноцвѣтными палатками,
развѣвающимися по волѣ вѣтра? Если же мы перейдемъ къ назва-
ніямъ главъ, то что пояснятъ намъ встрѣчающіяся, напр., въ
— 56
„Сезамѣ и Лиліяхъ": 1) Сокровища царей; 2) Сады царицъ; 3)
Тайны и искусство жизни?" Или въ „Ногіиз Дпсіизиз": „Посланія
лѣса саду"? Но такъ какъ умъ человѣческій всегда хочетъ объ-
яснить себѣ все загадочное, будь то факты или слова, то и тутъ
онъ ищетъ и, въ большинствѣ случаевъ, находитъ разгадку.
Иногда объясненіе заглавія встрѣчается уже въ предисловіи,
какъ, напр., въ книгѣ „Послѣднему, что и первому", иногда
же приходится читать до послѣдней страницы, какъ въ „Мипега
Риіѵегіз". Послѣднія слова заимствованы изъ оды Горація, первыя
изъ евангельской притчи.
„Покой св. Марка" намекаетъ на мощи венеціанскаго храма,
а „Ьоѵе’з Меіпіе", этотъ орнитологическій очеркъ, на стихъ Романа
Розы, въ которомъ сказано объ Амурѣ, что онъ весь покрытъ
маленькими пташками.
Порой Рёскинъ заимствуетъ заглавіе у древней флорентинской
картины, изображающей лабиринтъ (Агіайпе Кіогепііпа), порой у
поэмы Китса (А ру Гог еѵег). Авторъ, чувствуя, насколько нѣко-
торыя изъ его заглавій сбивчивы, пытался выяснить ихъ читате-
лямъ и въ „Гогз Сіаѵі^ега", этой серіи ежемѣсячныхъ писемъ, обра-
щенныхъ къ рабочимъ съ 1871 по 1884 г., онъ посвящаетъ три
страницы такому неблагодарному занятію, изъ котораго мы узна-
емъ, что Еогз, корень слова Гогіипа, значитъ—судьба, что СІаѵі
означаетъ одновременно и необходимый ключъ для раскрытія вратъ
истины (Сіаѵіз) и палицу Геркулеса, служащую для борьбы со
зломъ (Сіаѵа) и руль исправляющій ходъ жизни (Сіаѵиз); наконецъ,
$ега отъ §его означаетъ „носящій". Но къ чему эта этимологія?
Заглавіе сочиненій писателя, который постоянно ведетъ борьбу за
искусство противъ современнаго общественнаго строя, являются
лозунгами, воинственнымъ кличемъ этой борьбы. Чтобы они ни
означали, лишь только бы они раздавались. Развѣ понимали зна-
ченіе словъ „Моп^оіе еі Заіпі Вепіз" всѣ, кто съ этимъ кли-
комъ готовы были ринуться на приступъ.
Если, разсмотрѣвъ палатку, мы перейдемъ къ товарамъ, заключаю-
щимся въ ней, то будемъ поражены ихъ безпорядкомъ и плѣнены рос-
кошью. Никакого общаго плана, никакого порядка въ расположеніи;
самое большее, если встрѣтишь нѣчто, напоминающее стремленіе къ
законамъ формы въ кристаллѣ. „Предметъ, о которомъ я хочу съ вами
— 57 —
побесѣдовать, до того развѣтвленъ по различнымъ направленіямъ,
что съ трудомъ могу рѣшить, какой опредѣленный отпрыскъ мнѣ
слѣдуетъ прослѣдить и за какой узелъ мнѣ сперва уцѣпиться.“
И вотъ онъ цѣпляется за всѣ разомъ. Однимъ прыжкомъ вы
схватываете самый предметъ, но ошеломленные паденіемъ, вы сразу
не можете его разглядѣть. Очутившись въ этой всемірной выставкѣ
идей, вы начинаете разбрасываться во всѣ стороны, опасаетесь
заблудиться и, вмѣстѣ съ тѣмъ, восхищаетесь этой прогулкой.
Правда, тутъ нѣтъ недостатка въ этикѳтахъ, и ихъ даже больше,
чѣмъ у любого писателя. Каждая фраза за нумеромъ и рёскині-
анцы, бесѣдуя другъ съ другомъ, говорятъ: „Вы помните пара-
графъ 25-ый шестой главы второго тома „Камней Венеціи" или:
Обсудимъ 243 параграфъ „Агаіга Рѳпіеіісі!" Вы замѣчаете со всѣхъ
сторонъ перегородки, рѣшетки, стѣны, какъ бы отдѣляющія одни
предметы отъ другихъ; но не вѣрьте ничему этому. Есть цѣлыя
главы, которыя вы встрѣтите перепечатанными въ различныхъ
другихъ томахъ, есть главы, которыя забѣгаютъ впередъ или
возвращаются къ предметамъ, высказаннымъ въ предыдущихъ,
нарушая весь строй и порядокъ изложенія. „Это", замѣчаетъ
иногда Рёскинъ, „относится къ другой части моего предмета".
Его книги переплетаются, какъ наши бюджеты, и его изложенія
перепутаны, какъ графичискія изображенія хода поѣздовъ, кото-
рыя на станціяхъ желѣзныхъ дорогъ пассажиры отъ нечего дѣлать
стараются разобрать. „Одинъ изъ моихъ пріятелей мучительно не-
годуетъ на безпорядочность моихъ „Гога Сіаѵі^ега" и настаиваетъ
на томъ, чтобъ я, вмѣсто нихъ, написалъ книгу, гдѣ бы изложилъ
мои мысли въ отройкомъ порядкѣ, но это все равно, какъ еслибъ
онъ настаивалъ, чтобъ береза, растущая изъ расщелины скалы,
заранѣе опредѣлила направленіе ея вѣтвей. Вѣтры и потоки рас-
положатъ ихъ по волѣ своихъ дикихъ фантазій; во власти дерева
только расти, весело, если можно, или грустно, если веселье для
него немыслимо, предоставляя судьбѣ оставлять на бѣломъ стволѣ
кровавые слѣды ея черныхъ зубовъ и шрамы отъ ея безжалост-
ныхъ ударовъ.
Правда, въ первыхъ его сочиненіяхъ: въ „Современныхъ живо-
писцахъ", въ „Семи свѣточахъ архитектуры" ивъ „Камняхъ Венеціи"
вы можете уловить стремленіе,—хотя довольно неудачное,—къ строй-
58 —
ному изложенію и расположенію матеріала если и не въ порядкѣ,
то, по крайней мѣрѣ, съ соблюденіемъ кажущейся симметріи. Но
послѣ этихъ крупныхъ его произведеній, въ остальныхъ планы
вполнѣ отсутствуютъ, и порядокъ изложенія исчезаетъ. Рёскину
отнынѣ будетъ говорить вамъ обо всемъ: „ОЕ тапуѣЬпціз" „О мно-
гихъ вещахъ", какъ онъ озаглавилъ одинъ изъ отдѣловъ своихъ
„Современныхъ живописцахъ", что вызвало много смѣха, а, между
тѣмъ, таково единственно точное ихъ заглавіе. Если вы ожидаете
отъ его книги строго послѣдовательнаго разсужденія на опредѣ-
ленную тему, если вы не рѣшились, раскрывъ ее, оставить въ
сторонѣ ваше пристрастіе къ логикѣ и ваше стремленіе къ клас-
сификаціи, то не пускайтесь въ этотъ дивный лабиринтъ: Сезамъ
не дастъ вамъ силъ проникнуть въ него, а Аріадна не снабдитъ
васъ руководящей нитью.
И, тѣмъ не менѣе, невольно пускаешься, потому что при всей
спутанности цѣлаго, каждая отдѣльная мысль, которую находишь
у Рёскина, кажется болѣе ясной и опредѣленной, чѣмъ въ лю-
бомъ трактатѣ по эстетикѣ. Онъ не предлагаетъ вамъ обсудить
аксіомъ вродѣ слѣдующихъ: „цѣль искусства состоитъ въ томъ,
чтобъ находить во внѣшнихъ предметахъ свое собственное я№ или
„передавать прекрасную природу, прекрасную силу при помощи
самыхъ выразительныхъ знаковъ"; онъ не приглашаетъ васъ дѣ-
лать длинные выводы изъ афоризма, гласящаго, что „прекрасное
ѳстьблескъ истиннаго",—положенія, которыя читатель тѣмъ меньше
дерзаетъ оспаривать, чѣмъ больше ихъ не понимаетъ.
Нѣтъ, читая Рёскина, мы имѣемъ передъ собой тезисы про-
стые и конкретные, вродѣ, напр., слѣдующаго:
„Въ Венеціи лучшими образцами искусства Беллини служатъ
двѣ картины; одна изъ нихъ изображаетъ Мадонну въ ризницѣ
Фрари съ двумя святыми по бокамъ и двумя ангелами у ея ногъ;
другая изображаетъ тоже Мадонну съ четырьмя святыми и помѣ-
щается надъ вторымъ алтаремъ св. Захарія.
„Относительно этихъ картинъ замѣтьте слѣдующее:
„Прежде всего, обѣ онѣ сдѣланы изъ очень неизмѣняющагося
и непортящагося матеріала. Золото, находящееся на этихъ кар-
тинахъ изображено краской, а не состоитъ изъ накладного золота. Ме-
— 59 —
жду тѣмъ, краски такъ прочны, что четыреста лѣтъ нисколько
ихъ, повидимому, не измѣнили и не произвели никакой порчи.
„Во-вторыхъ, ва лицахъ обѣихъ картинъ царитъ полное спокой-
ствіе. Исключая у маленькихъ ангеловъ, играющихъ на музыкаль-
ныхъ инструментахъ, фигуры у всѣхъ остальныхъ дышатъ миромъ,
и ни одна черта не отражаетъ никакого волненія. Даже ангелы
ничѣмъ не прерываютъ свою игру и предаются ей безъ усилій,
какъ бы въ тихомъ снѣ. Хоръ поющихъ ангеловъ у Роббіа или
у Донателло прислушивался быкъ своей музыкѣ и предавался бы
ей какъ бы въ порывѣ мимолетнаго восторга. Смотря на малень-
кіе хоры херувимовъ у Лунки въ его картинѣ „Поклоненіе па-
стырей" находящейся въ соборѣ Комо, мы чувствуемъ, что они
такъ добросовѣстно стараются, что могли бы даже сфальшивить,
еслибъ были менѣе внимательны. Но ангелы у Беллини, даже са-
мые юные, поютъ съ такимъ же спокойствіемъ, съ какимъ Парки
прядутъ нити.
„Позвольте вамъ замѣтить здѣсь, что это спокойствіе есть свой-
ство самаго высшаго искусства. Если въ картинѣ примѣшивается
что-нибудь рѣзкое, сильное, напр., возбужденіе, то это признакъ
болѣе низкаго достоинства.
„Таковы два главныхъ свойства лучшаго искусства: безупречное
исполненіе и совершеннѣйшее спокойствіе, дѣйствіе непрерывное,
а не порывистое, или полнѣйшее даже бездѣйстіе. Вы должны
быть заинтересованы жизнью существъ, а не тѣмъ, что съ ними
происходитъ.
„Затѣмъ, третье свойство лучшаго искусства заключается въ томъ,
что оно располагаетъ васъ взглядываться въ душу, а стало-быть
въ лицо, а не въ тѣло.
„И, наконецъ, четвертое заставляетъ васъ видѣть всегда въ лицѣ
только красоту и радость, а не низость, порокъ или мученіе.
„Таковы четыре существенныя условія величайшаго искусства.
Я повторю, чтобъ лучше ихъ запомнить:
„1. Работа должна быть безупречная и прочная.
„2. Спокойствіе при отдыхѣ или при дѣятельности.
„3. Лицо, а не тѣло должно играть главную роль.
„4. И, наконецъ, лицо должно быть свободно отъ всего пороч-
наго и мучительнаго. “
— 60 —
Вотъ опредѣленно высказанное положеніе. Читатель предви-
дитъ, къ чему поведетъ дальнѣйшее его развитіе и къ какимъ
осязательнымъ результатамъ, къ какимъ измѣненіямъ въ его суж-
деніяхъ и въ будущихъ его работахъ приведетъ его согласіе или
несогласіе съ этой точкой зрѣнія. Онъ предвидитъ, что Микель-
Анджело съ его натянутыми академическими фигурами, Рафаэль
съ его безучастными и безжизненными лицами и тѣлами полными
жизни, что Рибера съ мучительнымъ выраженіемъ на лицахъ
его фигуръ, будутъ, въ силу этого разсужденія, исключены изъ
области великаго искусства и что, наоборотъ, старинные художники
и нѣкоторые представители начала эпохи Возрожденія будутъ вы-
ставлены, какъ образцы. Если читатель любитъ больше всего дви-
женіе могучихъ членовъ человѣческаго тѣла, столкновеніе группъ
людей, эффектныя складки, морщины и напряженіе сильныхъ му-
скуловъ, то станетъ противъ Рёскина. Но, возставая противъ его
положеній, онъ отдастъ, по крайней мѣрѣ, должную дань ихъ ясно-
сти. Не соглашаясь, онъ понимаетъ его.
И понявъ, онъ съ интересомъ послѣдуетъ за профессоромъ искус-
ства, если послѣдній пожелаетъ заставить его еще глубже проник-
нуть въ эту область и уяснить свои собственныя эстетическія впе-
чатлѣнія, которыя онъ принужденъ будетъ разобрать съ цѣлью
защитить свои положенія. Эти положенія мы встрѣчаемъ, напр., въ
одной изъ его книгъ, гдѣ онъ говоритъ, что самый худшій обманъ
глаза въ архитектурѣ состоитъ въ томъ, что одной работѣ при-
даютъ видъ другой, напр., когда машинной формовкѣ придаютъ
видъ ручной. „Этотъ обманъ безчестенъ, говоритъ онъ. Почему?
Обратитесь въ вашимъ впечатлѣніямъ и онѣ отвѣтятъ вамъ.*
„Орнаменты,—украшенія,—плѣняютъ насъ по двумъ причинамъ,
источникъ которыхъ вполнѣ различный; первый изъ нихъ состо-
итъ въ силѣ отвлеченной красоты формъ, которую мы на время
предположимъ одинаковой, будутъ ли фигуры сформованы рукой
или машиной, другая же причина кроется въ томъ, что зритель
чувствуетъ, сколько старанія и вниманія употреблено человѣкомъ
на данную работу. Какую значительную роль имѣетъ послѣднее
вліяніе, мы можемъ судить потому, что любой клокъ самой нѳгод-
рой травы, растущей въ расщелинѣ развалины, обладаетъ почти
одинаковой красотой со всѣхъ точекъ зрѣнія, а съ нѣкоторыхъ
— 61 —
даже гораздо большей, чѣмъ самая совершенная скульптура этой
руины; тѣмъ не менѣе, интересъ къ произведенію скульптора, нашъ
восторгъ передъ его мощью, хотя бы послѣдняя была въ десять
разъ скуднѣе, чѣмъ у былинокъ травъ, растущихъ рядомъ съ нимъ,
передъ тонкостью въ тысячу разъ болѣе грубой и передъ пре-
лестью въ милліонъ разъ болѣе ничтожной, проистекаетъ изъ со-
знанія, что мы имѣемъ передъ собой произведеніе жалкаго, не-
ловкаго, но трудолюбиваго человѣческаго существа. Истинное оча-
рованіе произведенія художника состоитъ въ томъ, что оно слу-
житъ намъ свидѣтельствомъ его мыслей, намѣреній, мукъ и тер-
заній сердца,—а также его радостей и утѣшеній при успѣхѣ. Опыт-
ный глазъ можетъ найти слѣды всего этого; но даже допустивъ,
что они не ясны, мы все же знаемъ, что они существовали и подра-
зумѣваются.... Я предполагаю, что нельзя, вообще, отличить орна-
менты или украшенія, сдѣланные отъ руки отъ сдѣланныхъ маши-
ной, также какъ алмазъ отъ стразы; я допускаю, что послѣдняя
можетъ ввести въ заблужденіе глазъ каменщика, какъ орнаменты—
глазъ ювелира, и что обманъ можетъ быть раскрытъ только при
самомъ тщательномъ разсмотрѣніи, но, тѣмъ не менѣе, ни одна
женщина со вкусомъ не станетъ носить фальшивыхъ брилліантовъ,
и ни одинъ уважающій свое достоинство строитель не позволитъ
себѣ ложныхъ орнаментовъ".
Вы поняли, что происходитъ въ васъ, когда вы разсматриваете то
или другое произведеніе искусства. Но этого недостаточно. Нужно
еще понять, что происходило въ душѣ ихъ творцовъ, не съ цѣлью
приписать имъ идеи и чувства, которыхъ у нихъ не было,—что Рё-
скинъ находитъ пагубнымъ, хотя таковъ былъ обычный пріемъ цѣ-
лой критической школы въ теченіе пятидесяти лѣтъ, —но чтобъ про-
слѣдить, на что направлены были усилія художника, для чего необ-
ходимо тщательно изучить его произведеніе. Чтобъ убѣдить васъ
въ ошибкѣ современныхъ архитекторовъ, замѣняющихъ человѣка
машиной, Рёскинъ предлагаетъ вамъ заглянуть въ глубь своей
души и отдать себѣ точный отчетъ въ своихъ чувствахъ при видѣ
этихъ произведеній, т.-е. сдѣлать, въ нѣкоторомъ родѣ, испытаніе
своей эстетической совѣсти. Чтобъ лучше прочувствовать все ве-
личіе древнихъ художниковъ, ихъ мифовъ и религіозныхъ фантазій,
нужно сдѣлать нѣчто еще болѣе трудное: изучить эстетическую
— 62 —
психологію, напр., грековъ. Онъ сравниваетъ грека съ ребенкомъ
и задаетъ себѣ вопросъ о томъ: что видитъ, чего ищетъ, чего
желаетъ и о чемъ грезитъ ребенокъ,
„Насколько я могу судить по личному наблюденію, отличитель-
ная черта ребенка состоитъ въ томъ, что онъ всегда живетъ ося-
заемымъ имъ настоящимъ, не находя особеннаго удовольствія въ
прошедшихъ воспоминаніяхъ и не мучась ожиданіями въ буду-
щемъ. Онъ одинаково слабъ какъ по части размышленій о прош-
ломъ, такъ и по части предвидѣній въ будущемъ, но обладаетъ не-
обыкновенно сильной способностью жить настоящей дѣйствитель-
ностью, и до такой степени, что каждый радостный день дѣтства
казался намъ такимъ же длиннымъ, какъ впослѣдствіи цѣлые
двадцать дней. Затѣмъ, ребенокъ примѣняетъ всѣ способности своего
сердца и воображенія къ разнымъ мелочамъ, но такъ, чтобъ имѣть
всегда возможность превращать ихъ въ любой желаемый предметъ.
Запертый въ маленькомъ садикѣ, онъ не мечтаетъ о другомъ мѣс-
тѣ, а создаетъ себѣ изъ него громадный садъ.
„Обладая чашечкой жолудя, онъ не отнесется къ ней съ пре-
зрѣніемъ, не броситъ ее и не пожелаетъ взамѣнъ ея золотой.
Такъ относиться можетъ къней взрослый. Ребенокъ же сохранитъ свою
чашечку жолудя, какъ сокровище, создастъ изъ нея въ своемъ
воображеніи золотую чашу, такъ что взрослый, очутившись рядомъ
съ нимъ, будетъ только удивляться и, при видѣ этихъ мнимыхъ,
но для ребенка дѣйствительныхъ сокровищъ, у него невольно явится
всегда желаніе спросить не о томъ, чего бы ребенокъ хотѣлъ вза-
мѣнъ ихъ, а о томъ, во что только онъ не способенъ ихъ превра-
тить? Для взрослаго тутъ смѣшное и непонятное несоотвѣтствіе
между словами ребенка и дѣйствительностью. Маленькій человѣкъ,
держа въ рукахъ чашечку жолудя, преважно заявляетъ вамъ, что
„это царская корона* или „лодка феи* и съ восхитительной нагло-
стью ожидаетъ, что вы повѣрите этому. Но замѣтьте, что жолудь
долженъ быть на-лицо и именно въ рукѣ ребенка: „дайте мнѣ
и я превращу его еще въ нѣчто хорошее*. Таково всегда мнѣніе
ребенка, а также, преимущественно, и грека: „дайте мнѣ его. Дайте
что-нибудь опредѣленное, и я сдѣлаю изъ него нѣчто лучшее*.
Примѣръ очень общъ, но восхитителенъ по своей ясности, и
эти крайне остроумныя замѣтки по части психологіи, служа
— 63 —
Рёскину для лучшаго уясненія его мысли, въ особенности помо-
гаютъ лектору облегчить вниманіе слушателей. Не уклоняясь отъ
своей темы, Рёскинъ далъ намъ возможность отдохнуть отъ развивае-
маго имъ тезиса, заставивъ насъ запросто присутствовать при играхъ,
безъ всякой претензіи и разговоровъ, чуждыхъ всякаго мудрствованія.
Доискиваться до самаго глубокаго значенія того пластическаго произ-
веденія, передъ которымъ вы остановились, значитъ не утомлять, а
развлекать, смѣнять работу глазъ работой мысли, чувство разсужде-
ніемъ. Утомляешься видѣть и восхищаться внѣшнимъ видомъ пред-
метовъ, ничего не зная о ихъ происхожденіи, о ихъ исторіи и
ихъ задачахъ или о ихъ символическомъ значеніи. Стоя въ тече-
ніе нѣсколькихъ часовъ на берегу моря и постоянно любуясь на
отходящіе и приплывающіе корабля, яхты, тартаны, рыбачьи и
каботажныя лодки, смутно разсматривая эти обычныя вещи и не-
вольно слѣдя за ними взоромъ, васъ не страшитъ, что аналитикъ
подойдетъ нашептывать вамъ на ухо объясненіе причины вашего
безсознательнаго восхищенія и вашей невольной симпатіи:
„Передняя часть лодки представляетъ нѣчто наивно совершенное
и законченное безъ слѣдовъ малѣйшихъ усилій. Человѣкт^сдѣлав-
шій ее и придававшій доскамъ ихъ таинственные и без-
конечно разнообразные изгибы, не сознавалъ даже, что дѣ-
лаетъ нѣчто прекрасное. Подъ его рукой она принимаетъ форму
морской раковины, какъ будто на ея нѣжный изгибъ морскіе при-
ливы и океаническія теченія наложили свою печать. Когда все
кончено, онъ оставляетъ лодку на водѣ безъ малѣйшаго оттѣнка
гордости. Это простая работа, но, благодаря ей, вода не можетъ
проникнуть; и отнынѣ каждая доска получаетъ значеніе судьбы, и
участь людей также вплетена въ скрѣпы ея лѣса, какъ смерть въ
складки ея парусовъ. Дѣйствительно, вдумываясь въ величіе совер-
шеннаго дѣла, оно кажется намъ чудомъ. Никакая другая вещь,
созданная руками человѣческими, не имѣла такихъ громадныхъ ре-
зультатовъ. Паровыя машины и телеграфы служатъ, правда, для
передвиженія и сообщенія; они за насъ переносятъ тяжести и
вѣсти съ меньшими усиліями. Это экономія труда не является, однако,
новой способностью, а только усиливаетъ уже имѣвшуюся. Но въ
лодкѣ мы видимъ даръ иного міра; безъ нея эти каймы пѣнящихся
и ревущихъ волнъ давили бы насъ хуже самыхъ ужасныхъ тюрѳм-
— 64 —
ныхъ стѣнъ» Жалкія существа, мы были бы прикованы, подобно
Андромедѣ, къ нашимъ скаламъ и осуждены безъ конца блуждать
вдоль береговъ, тратя нашу энергію безъ всякой возможности ока-
зывать ею услугу другимъ, и не сводя тоскливыхъ взоровъ съ
неукротимыхъ волнъ! Гвозди, сшивающіе доски носовой части лодки
являются связью братства всего міра. Ихъ желѣзо выполняетъ за-
дачу болѣе важную, чѣмъ громоотводы: оно служитъ проводникомъ,
благодаря которому любовь опоясываетъ весь земной шаръ..."
Далѣе, блуждая по горамъ, покрытымъ богатой и разнообраз-
ной растительностью и встрѣчая на каждомъ шагу, на каменистыхъ
утесахъ, на высокихъ плоскогорьяхъ, въ расщелинахъ известковыхъ
скалъ, въ сырыхъ ущельяхъ и по берегамъ горныхъ потоковъ вѣн-
чики цвѣтовъ, не обозначаемыхъ дощечками съ изысканными над-
писями, какъ на нашихъ выставкахъ садоводства,—вы хотите не
только ихъ видѣть но и знать хотя бы ихъ названія. Если художникъ
и находитъ нѣкоторую прелесть въ томъ, чтобъ бродить между
растеніями и цвѣтами, зная объ нихъ только одно, что они пре-
красны, какъ онъ охотно проходитъ по залѣ, полный элегантныхъ
незнакомокъ, то, тѣмъ не менѣе, обыкновенный человѣкъ, проходя,
любитъ узнавать и справляться объ именахъ и названіяхъ. Блуж-
дая среди этихъ анонимныхъ красотъ, вы сожалѣете, что рядомъ
съ вами нѣтъ ботаника, который давалъ бы названіе цвѣтамъ и
придавалъ мысль ихъ формамъ. Взоръ удовлетворенъ; онъ долго
наслаждался, и цвѣтокъ готовъ уже выпасть изъ вашихъ рукъ,
если мысль не встрѣтитъ подобающей ей пищи. Но вотъ, изъ-за отрога
скалы появляется историкъ и говоритъ вамъ:
„Изъ всѣхъ семействъ растеній самое громадное, разнообразное
и благотворное вліяніе на человѣка имѣла обширная группа дро-
заидъ (Бгозійае); вліяніе это происходило не столько отъ того,
что нѣкоторые цвѣты этого семейства блещутъ бѣлизной или яр-
костью красокъ, сколько благодаря тому, что лепестки ихъ, въ
силу особенно нѣжной и крѣпкой субстанціи, обладаютъ необычай-
ной эластичностью изгибовъ и стройностью формъ, похожихъ то на
чаши, какъ у шафрана, то на распустившіяся колокольчики, какъ
у настоящихъ лилій, то на Колокольчика, встрѣчающіеся у ве-
реска, напр., у гіацинта, то на яркія и безукоризненно совершен-
ныя звѣзды, какъ у птицемлечника. Иногда цвѣты ихъ, какъ,
65 —
напр., у шпажной травы, представляютъ странное сходство съ
змѣиной природой, характерное въ группѣ губоцвѣтныхъ (ІаЪіё),
отличаясь граціозно фантастической симметріей формъ. Поставьте
рядомъ съ ними ихъ сестеръ—нереидъ изъ семейства Кувшинни-
ковъ и вы будете имѣть представительницъ, послужившихъ источ-
никомъ самыхъ совершенныхъ формъ орнамента и самыхъ дивныхъ
миѳовъ о цвѣтахъ, которые человѣческій умъ когда либо созда-
валъ на берегахъ Ганга, Нила, Арно или Авона.
„Въ самомъ дѣлѣ, припомните, какое значеніе имѣло для че-
ловѣчества каждая изъ этихъ группъ. Благородная лилія
дала намъ лилію Благовѣщенья; златоцвѣтникъ является цвѣт-
комъ Елисейскихъ полей; ирисы представляютъ лиліи рыцарства,
а амарилисъ „полевую лилію“ Христа; тростникъ же, всегда
попираемый ногами, сталъ эмблемой смиренія. Царская ко-
рона и лиліи всевозможныхъ видовъ, перечисляемыхъ Пердитой,
относятся къ первому отдѣлу, представляющему типъ совершен-
нѣйшей чистоты въ лиліи Мадонны, и въ силу своихъ прелестнѣй-
шихъ формъ имѣвшій громадное вліяніе на декоративный рисунокъ
итальянскаго религіознаго искусства, въ то время какъ военный
орнаментъ постоянно обогащался изгибами тройныхъ лепестковъ
флорентинскаго ^§1іо и цвѣтка французской лиліи, причемъ
почти немыслимо опредѣлить, какое громадное благотворное значе-
ніе они имѣли въ средніе вѣка, отчасти служа сѵмволомъ характера
женщины, а отчасти—блеска и изысканности рыцарства, въ особен-
ности въ томъ городѣ, который быль цвѣтомъ всѣхъ городовъ".
Покинувъ поле, вы входи ге въ музей, какъ это случается въ
маленькихъ итальянскихъ мѣстечкахъ, напр., на цвѣтущемъ холмикѣ
Фіезоло или на безлюдномъ островѣ Торчелло и, послѣ только что
сжатыхъ нивъ, обогрѣтыхъ солнцемъ, вы непосредственно перехо-
дите къ старымъ и холоднымъ камнямъ, на которыхъ даже мохъ
избѣгаетъ расти. И эти камни вначалѣ говорятъ только ва-
шему взору. Вы любуетесь лѣпкой, рельефами, игрою тѣней на
этихъ обломкахъ, порою округленностью голаго мускула и благо-
родствомъ складокъ полуизодранныхъ одеждъ, и если только вы
сами не искусный художникъ, если не возбужденъ вашъ умствен-
ный интересъ, то ваше вниманіе переутомляется. Эти обломки на-
чѳрныхъ мраморныхъ подставкахъ, въ глубинѣ холодныхъ залъ бри-
— 66 —
танскихъ музеевъ или въ нишахъ нѣмецкихъ глиптотекъ кажутся
столь чуждыми жизни. Они, повидимому, такъ мало затрогивають
все, что мы знаемъ объ экономикѣ міра, такъ далеки отъ пережи-
ваемыхъ нами страстей, страданій, радостей. „Но, нѣтъ, они не да-
леки!® говоритъ учитель и, отложивъ въ сторону свои ирисы, ка-
сается пальцемъ мрачнаго и холоднаго камня или изваяннаго куска
одежды и извлекаетъ изъ нихъ ту идею, которая нѣкогда ожи-
вляла ихъ.
„Благородное одѣяніе, какъ въ скульптурѣ, такъ и въ живописи (не
говоря въ данную минуту о цвѣтѣ и ткани), помимо удовлетво-
ренія крайней нужды въ ней, выполняетъ одну изъ двухъ ве-
ликихъ задачъ, являясь выраженіемъ или движенія или тяжести.
Оно служитъ лучшимъ способомъ для выраженія движенія фи-
гуры и почти единственнымъ средствомъ, чтобъ дать взору по-
нятіе о томъ, какая сила тяжести преодолѣвается при этомъ дви-
женіи. Греки/іреувеличенными складками одеждъ, изображали легкость
матеріи и малѣйшее движеніе тѣла человѣка. Христіанскіе скуль-
пторы, мало заботясь о тѣлѣ и презирая ого, сосредоточивали все
свое вниманіе на выраженіи лица, а потому употребляли вна-
чалѣ одежду только для прикрытія тѣла; но они вскорѣ замѣтили
въ ней возможность выполнять ту задачу, которую греки или не
знали или презирали. Главный элементъ этого назначенія состоялъ
въ возможности подавить всякое движеніе въ томъ, что такъ легко
поддавалось ему. Тяжелая одежда спадала съ верху до низу, вла-
чась по землѣ и прикрывая ноги, тогда какъ у грековъ она часто
развѣвалась, начиная съ бедеръ. Тяжелыя и грубыя ткани мона-
шескихъ одеждъ, представляя рѣзкую противоположность воздуш-
нымъ тканямъ грековъ, придавали простоту формамъ и тяжело
спадали до земли. Такимъ образомъ, одежда стала постепенно от-
ражать не движенія, какъ прежде, а покой, строгій и священный.
Вѣтеръ уже не раздувалъ ее, какъ и страсти не терзали уже душу,
и движеніе фигуры содѣйствовало только мягкости складокъ ниспа-
давшихъ одѣяній, слѣдовавшихъ за ней какъ томительный дождь
за медленно надвигающимся облакомъ; одежды эти принимали бо-
лѣе легкія складки только у ликующихъ ангеловъ.
„Разсматриваемая съ этой точки зрѣнія, ткань дѣйствительно
благородна и является выраженіемъ иныхъ и болѣе возвышенныхъ
67 —
предметовъ. Раскрывая силу тяжести, она обладаетъ спеціальнымъ
вкаченіемъ, какъ буквально единственное средство, дающее полное
понятіе объ естественной силѣ земли (ниспадающая вода менѣе
пассивна и потому линіи ея менѣе опредѣлены). И также прекрасна
она въ парусахъ, служа выраженіемъ другой силы.
При этихъ словахъ поле идей расширяется—горизонты отсту-
паютъ. Чтобъ содѣйствовать нашему пониманію произведеній ис-
кусства, чтобъ лишній мигъ удержать насъ передъ скульптурнымъ
произведеніемъ, Рёскинъ раскрываетъ передъ нами теперь весь
физическій міръ, какъ только что передъ этимъ область нрав-
ственныхъ законовъ. Здѣсь, въ складкахъ одеждъ н въ томъ,
что онѣ ниспадаютъ, онъ видитъ таинственный законъ, управля-
ющій мірами, а тамъ, въ изгибѣ лепестка, видѣлъ цвѣтокъ, вѣщающій
о Божествѣ. Всѣ научныя и нравственныя знанія, накопленныя
вѣками, . естественно группируются вокругъ разсматриваемаго
имъ предмета. Для него, болѣе чѣмъ для кого-либо, рако-
вина вмѣщаетъ въ себѣ весь шумъ океана, и каждая крохот-
ная пылинка является волшебнымъ Сезамомъ, дающимъ возмо-
жность проникнуть въ храмы науки. Форма аппарата его воспрі-
ятій напоминаетъ употребляемую при фотографическихъ панора-
махъ.' Гдѣ бы онъ ни стоялъ, всюду передъ нимъ раскрывается
вся совокупность естественныхъ явленій и человѣческихъ симпатій;
каждая чашечкой, надъ которой онъ склоняется, отражаетъ весь міръ
7ого, что осѣняетъ насъ сверху. Мощная, научная и глубоко содер-
жательная поэзія порождается этими простыми сопоставленіями.
Онъ не создаетъ, не придумываетъ, не дѣлаетъ открытій или пред-
положеній; онъ соединяетъ идеи и быстро переходитъ отъ одной
точки зрѣнія къ другимъ, которыя не предполагались такъ тѣсно
связанными, сливая всѣ смутныя влеченія въ одно цѣлое. Онъ нахо-
дится въ центрѣ соединенія: заключеній науки, искусствъ, рели-
гіи и философіи, и сразу, однимъ движеніемъ, какъ бы замыкая
электрическій токъ, приводитъ въ связь всѣ эти идеи. Получается
внезапно какъ бы искра. Вы спрашиваете, что это за новая невѣ-
домая сила? Нѣтъ, это двѣ силы, остававшіяся инертными безъ
жизни и поэзіи. Новаго тутъ только сближеніе этихъ силъ, пол-
ныхъ безконечной мощи, благодаря чему и явилась жизнь взамѣнъ
инертныхъ понятій. Карлейль писалъ 19 апрѣля 1861 года:
— 68 —
„Прошлую пятницу меня уговорили пойти послушать чтеніе
Рёскина въ институтѣ улицы Альбермаль, чтеніе о листьяхъ.де-
ревьевъ съ точки зрѣнія физіологіи, живописи, нравственности
и символистики. Чтеніе это, говорятъ, потерпѣло неудачу, и
дѣйствительно вѣрно, что какъ чтеніе оно было неудачно, но
исключительно вслѣдствіе чрезмѣрнаго богатства идей, что быва-
етъ здѣсь очень рѣдко. Рёскинъ, какъ пушечныя гранаты, металъ
свои мысля о листьяхъ, мысли разнообразныя, интересныя, гені-
альныя, и я не запомню, чтобъ въ этой знаменитой залѣ самая
прекрасная лекція, такъ нравилась мнѣ, какъ эта хаотическая
рѣчь**. И дѣйствительно, немыслимо избѣжать хаоса при такомъ
методѣ, утомляющемъ, въ концѣ концовъ, вниманіе, вынужденное
сосредоточиваться на такомъ обиліи причудливыхъ богатствъ. Рё-
скинъ по своей маніи все охватывать напоминаетъ ребенка, встрѣ-
чаннаго блаженнымъ Августиномъ на берегу моря, который, вырывъ
ямку, мнилъ заключить въ нее все море. Утомляешься, переходя
отъ одного понятія къ другому; при такомъ обиліи всевозмож-
ныхъ свѣдѣній изъ всѣхъ областей знанія и изъ всѣхъ ученій,
пресыщенные умъ и память отказываются отъ дальнѣйшей рабо-
ты. Вы чувствуете, что переполнены идеями.
ГЛАВА II.
Образы.
Тогда возстаютъ образы... Рёскинъ учитъ не только понимать,
но и видѣть, и когда читатель утомленный и невнимательный пы-
тается ускользнуть отъ діалектики, Рёскинъ плѣняетъ его вооб-
раженіе. Раскрывъ умственное значеніе того, что съ перваго взгля-
да говоритъ только чувству, онъ въ чисто разсудочномъ раскры-
ваетъ сторону, затрогивающую наши чувства. Поясняя мысли, за-
ключающіяся въ образахъ художниковъ, онъ передаетъ мысли фило-
софовъ образами. Разсуждая, онъ показываетъ, доказывая—рисуетъ.
Ратуя за простоту композиціи въ историческихъ пейзажахъ, онъ
говоритъ, что „впечатлѣніе страдаетъ отъ чрезмѣрнаго множества
противорѣчивыхъ фактовъ**, что „нагромождая, мы легко можемъ
нарушить стройность**, что „художникъ, стремящійся соединить про-
— 69 —
стоту съ великолѣпіемъ, переносящій насъ изъ одиночества на
шумныя празднества и противопоставляющій веселіе меланхоліи,
неизбѣжно дойдетъ до безсмыслицы", въ силу того, „что каждый
родъ зрѣлищъ имѣетъ свой особенный смыслъ; пробужденіе же
новаго и иного чувства ослабляетъ силу первоначальнаго впечат-
лѣнія".—Не надо забывать,—говоритъ онъ,—что смѣшеніе разно-
образныхъ ощущеній приводитъ къ апатіи, какъ смѣшеніе всѣхъ
цвѣтовъ порождаетъ бѣлый цвѣтъ. Высказавъ такія интересныя,
но чисто отвлеченныя положенія, онъ не довольствуется этимъ, а
провѣряетъ ихъ на простомъ примѣрѣ,—на пейзажѣ, видѣнномъ
имъ, и вотъ, среди его аргументаціи, передъ нами рисуется пре-
красная картина, которую легко узнаетъ каждый, кто поздно вече-
ромъ проходилъ по Аппіевой дорогѣ.
„Ничто въ мірѣ, вѣроятно, не производитъ болѣе сильнаго
впечатлѣнія, чѣмъ Римская Кампанья при закатѣ солнца. Вообра-
зите себѣ на мгновеніе, что вдали отъ шума и всякаго движе-
нія живого міра, вы очутились вдругъ одни въ этой безплодной
и запущенной равнинѣ. Какъ бы легко вы ни ступали, земля раз-
сыпается подъ вашими ногами; она бѣла, ноздревата и вся
источена, словно остатки человѣческихъ костей. Длинная и
шаршавая трава слегка волнуется, колеблемая вечернимъ вѣтер-
комъ, и ея перебѣгающія тѣни лихорадочно дрожатъ надъ грудами
развалинъ, освѣщаемыхъ лучами заходящаго солнца. Холмики
этой сыпучей земли возвышаются волнообразно всюду кругомъ, какъ
будто мертвецы, покоющіеся подъ ними, шевелятся во снѣ. Разбросан-
ныя глыбы чернаго камня—слѣды величественныхъ зданій,отъ кото-
рыхъ не осталось камня на камнѣ,—навалились на этихъ мерт-
вецовъ, какъ бы для того, чтобы помѣшать имъ встать... Сѣро-
ровато-фіолетовый туманъ, полный міазмовъ, нависъ надъ всей
пустыней, застилая таинственные остатки массивныхъ развалинъ,
на которыхъ, въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ разступается туманъ, покоится
розоватый вечерній свѣтъ, словно потухающее пламя на заброшен-
ныхъ алтаряхъ. Синеватая цѣпь Албанскихъ горъ рисуется на
величественномъ фонѣ неба, зеленоватаго, яснаго и спокойнаго.
Мрачныя тучи, какъ сторожевыя башни торчатъ вдоль отроговъ
Апеннинъ. Заброшенные водопроводы арка за аркой тянутся отъ
равнины къ горамъ, словно безчисленные ряды похоронныхъ ила-
— 70 —
кальщицъ, оплакивающихъ могилу народа". „Теперь сдѣлаемъ въ
этомъ пейзажѣ нѣсколько „идеалистическихъ измѣненій въ духѣ
Клода11, говорить Рёскинъ и продолжаетъ свою бесѣду.
Но и у лектора и у слушателей есть уже картина, на которой,
отдохнувъ, они могутъ сосредоточиться. И какъ при разсмотрѣніи
ниспадающихъ складокъ греческой туники или тонкой работы го-
тическихъ оконъ мы ни на минуту не теряли изъ вида таинствен-
ныхъ законовъ природы и нравственныхъ условій жизни, такъ и за-
нимаясь чистой эстетикой, исторіей или соціологіей, нельзя забыть
живописныхъ картинъ природы. Вступая въ міръ идей, не поки-
даешь области формъ и цвѣтовъ: изучая человѣка, не забываешь
искусства, потому что Рескинъ рисуетъ намъ не только жизнь
картины,но и картину жизни.
Вотъ, напримѣръ, картина венеціанской жизни конца XV сто-
лѣтія или, вѣрнѣе, картина Венеціи, какъ ее изображали Тер-
неръ или Идемъ. Она внезапно возникаетъ передъ нами при срав-
неніи двухъ колористовъ: Джорджанѳ и Тернера. Рёскинъ хочетъ
показать намъ, какое вліяніе на глазъ и на душу художника имѣ-
ютъ первыя впечатлѣнія дѣтства, живописная среда, его окружав-
шая и, съ этой цѣлью, напоминаетъ эту среду тѣмъ, которые за-
были ее:
„Городъ мрамора, сказалъ я? Нѣтъ, вѣрнѣе городъ золота съ
мостовой, выстланной изумрудами. Дѣйствительно, каждая башня,
каждая колокольня сіяла и горѣла золотомъ, переливалась яшмой.
Внизу спокойно дышало безгрѣшное море съ своими зелеными
волнами. Величественные, глубокіе и ужасные, какъ само ихъ море,
мужи Венеціи властвовали и воевали; чисты, какъ алебастровыя
колонны, были ихъ жены и дочери; съ ногъ до головы благород-
ны'во всемъ были ихъ рыцари; мрачный бронзовый блескъ ихъ
оружія, заржавленнаго моремъ, сіялъ, какъ угроза, изъ подъ скла-
докъ ихъ плащей цвѣта крови. Безстрастный, вѣрный, терпѣливый
и неумолимый засѣдалъ ихъ сенатъ, и каждое его слово была
приговоромъ судьбы. Ихъ покойники, убаюкиваемые волнами, раз-
бивавшимися о священный песокъ ихъ острова, мирно почивали
въ почести, и надъ каждой могилой возвышался крестъ съ
надписью имени умершаго. Дивный уголокъ земли или, вѣрнѣе,
цѣлый своеобразный міръ. Онъ тянулся по поверхности моря, и
— 71 —
вечеромъ капитаны кораблей, при видѣ его съ вершинъ мачтъ,
легко принимали за неисчезающую полоску заходящаго солнца.
Еслибы они не знали всей мощи этого города, то могли бы по-
думать, что плывутъ по небесной лазури, и что передъ ними боль-
шая планета, восточный край которой расширяется среди окру-
жающаго его небеснаго эфира. Цѣлый міръ, чуждый всякихъ
презрѣнныхъ заботъ, мелочныхъ мыслей, жалкихъ и пошлыхъ
сторонъ жизни! Ни грязи, ни шума по этимъ плещущимъ улицамъ,
уровень которыхъ то возвышался, то опускался подъ блескомъ луны,
и мѣрная музыка величественныхъ волнъ смѣнялась внушитель-
ной тишиной. Плохія стѣны, низкія хижины и соломенные сараи
немыслимы были здѣсь, гдѣ красовался прочный гранитъ съ нѣж-
нымъ подборомъ самыхъ драгоцѣнныхъ камней; а всюду кругомъ,
на сколько хваталъ глазъ, тихо колебались неоскверненныя волны,
гордыя своей чистотой; тутъ не было цвѣтовъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ,
и никакой репейникъ не могъ расти на этихъ блестящихъ равни-
нахъ. Эфирная мощь Альпъ постоянно скрывалась за торчелій-
скимъ берегомъ. Синіе острова Падуанскихъ холмовъ виднѣлись
на западѣ, залитомъ золотистымъ свѣтомъ. И надъ всѣмъ этимъ,
ничѣмъ не сдерживаемый вѣтерокъ и огненныя облака мчались,
куда хотѣли, полные блеска сѣвера и благоуханій юга, а ясныя
звѣзды ночи и утра сіяли въ безпредѣльномъ небесномъ сводѣ,
отражаясь и на свободномъ морѣ. Такова была школа Джорджа-
не, таковъ былъ городъ, гдѣ жилъ Тиціанъ".
Все естественно представляется ему, въ рельефной перспек-
тивѣ, при надлежащемъ расположеніи свѣта и тѣней. Самыя
отвлеченныя задачи общественной экономіи рисуются ему въ ихъ
пластическихъ и живописныхъ формахъ. Въ его глазахъ нѣтъ
такой стороны механизма хозяйственной экономіи, которую нельзя
было бы представить себѣ въ видѣ картины, нѣтъ такого между-
народнаго вопроса, который не являлся бы въ видѣ живой сцены,
разыгрываемой актерами, созданными имъ самимъ, которую онъ
тотчасъ же рисуетъ и ставитъ на театръ своей фантазіи. Нападая
на дорого стоющую систему вооруженнаго мира, царящую среди
великихъ европейскихъ державъ, онъ рисуетъ ее намъ въ такой
живой и яркой картинѣ:
„Друзья, я не знаю смѣшная или грустная сторона беретъ
72 —
здѣсь перевѣсъ. Мнѣ кажется, что та я другая играютъ такую
роль, о которой даже трудно составить себѣ полнаго представленія.
Представьте себѣ, что я въ данную минуту получилъ бы пригла-
шеніе не отъ васъ, строящихъ биржу, а отъ джентльмена живущаго
въ подгородной дачѣ, и садъ котораго отдѣленъ отъ сосѣдняго сада
стѣною фруктовыхъ деревьевъ; и вотъ этотъ господинъ пригла-
шаетъ меня, чтобы посовѣтоваться относительно отдѣлки его го-
стиной. Я являюсь, осматриваю, нахожу, что стѣны довольно пусты,
и говорю, что желательно было бы оклеить ихъ такими-то обоями,
сдѣлать нѣсколько фресокъ на потолкѣ и повѣсить шелковыя
драпировки на окнахъ11. Да, конечно!—говоритъ хозяинъ гостиной,—
шелковыя драпировки... Это, дѣйствительно—не дурно, но я не знаю,
могу ли позволить себѣ такую роскошь"!—По слухамъ, однако,
вы получаете громадные доходы! — „ О, конечно, — отвѣчаетъ мой
другъ,—но вы не знаете, что я въ настоящее время принужденъ
тратить почти весь доходъ на стальныя западни".—На стальныя
западни! Для кого?—„Для моего сосѣда. Мы съ нимъ пріятели,
отличные пріятели, но мы принуждены разставлять западни съ обѣихъ
сторонъ; безъ нихъ же и безъ заряженныхъ ружей, мы не могли
бы оставаться въ дружескихъ отношеніяхъ. Худшее въ этомъ то,
что мы оба довольно умны, и не проходитъ дня безъ того, чтобъ
мы не изобрѣли новой ловушки, новаго ружейнаго ствола или
чего-нибудь въ этомъ родѣ. На эти западни,—каждый изъ насъ
тратитъ ежегодно около полутораста милліоновъ; расходъ боль-
шой, но я не придумаю, какъ сократить его". Въ высшей степени
комичное положеніе въ жизни двухъ частныхъ людей, но для двухъ
націй это, мнѣ кажется, болѣе чѣмъ комично. Бедламъ былъ бы,
можетъ быть, смѣшонъ, еслибы въ немъ былъ всего одинъ сума-
сшедшій, какъ и наши рождественскіе балаганы потѣшны, когда
въ нихъ одинъ клоунъ; но когда всѣ люди становятся клоунами
и окрашиваются не румянами, а кровью собственнаго сердца, то,
надѣюсь, тутъ уже не до смѣха".
Эти послѣднія слова говоритъ не литераторъ, развивающій
свою мысль; ихъ можно было бы назвать безумными, не будь они
сказаны художникомъ. Занятый всецѣло зрительными впечатлѣ-
ніями, Рёскинъ переходитъ отъ киновари прямо къ крови, потому
что между краснымъ цвѣтомъ обѣихъ нѣтъ переходныхъ оттѣн-
— 73 —
ковъ. Образы, слѣдуя одни за другими, поочередно привлекаютъ
къ себѣ и измѣняютъ его аргументацію. „Мы, художники!—могъ
бы сказать Рёскинъ, перефразируя извѣстное изрѣченіе: „Мы дол-
жны видѣть, чтобъ думать!" Что такое похвала внутренней жизни?
Что такое размышленіе о томъ, что человѣкъ недостаточно поль-
зуется опытомъ прежнихъ руководителей народовъ и мыслями ве-
ликихъ философовъ? Для большинства изъ нихъ это чистая идея;
для Рёскина же это образъ, пейзажъ, одухотворенный живыми
существами.
„Существуетъ картина Киркби Лонсдэльскаго кладбища; тутъ
виднѣются ручей, долина, холмы и утреннее облачное небо. И
вотъ появляется гурьба школьниковъ и, не интересуясь ни
этимъ пейзажемъ, ни покойниками, перешедшими отсюда въ дру-
гія долины и подъ другое небо, мальчики складываютъ въ кучу
свои книги на могилѣ, чтобы сшибать ихъ камнями. Такъ и мы
играемъ словами покойниковъ, которые могли бы быть поучительны
для насъ, и, по своей безпечности и жестокости, отбрасывамъ ихъ
далеко отъ себя, ни мало не думая о томъ, что эти листки, раз-
вѣваемые теперь вѣтромъ, были заботливо собраны не только съ
могильныхъ плитъ, но и съ печатей заколдованнаго склепа... Что
я говорю? Съ воротъ большого города, почившихъ королей. И они
пробудились бы для насъ, умѣй мы только назвать ихъ по
именамъ."
Что такое эта свѣтская жизнь, жизнь самолюбія, чванства,
шумныхъ похвалъ и смѣшного тщеславія, которой мы добиваемся,
жертвуя даже своимъ спокойствіемъ. Это опять-таки образъ,
картина, нарисованная рукою мастера, по которой проходятъ по-
разительныя тѣни въ духѣ Риберы, съ ироническимъ оттѣнкомъ
Гольбейна и ужасомъ Шёнгауера.
„Друзья, помните ли вы древній обрядъ, существовавшій у
скиѳовъ, когда умиралъ глава семьи? Его одѣвали въ лучшія
одежды, сажали на колесницу, везли къ жилищамъ его друзей, и
каждый изъ друзей бралъ его трупъ къ себѣ, сажалъ въ передній
уголъ и устраивалъ пиръ въ честь его. Представьте себѣ, что кто-
нибудь не на дѣлѣ, какъ это постояно бываетъ, а въ ясныхъ сло-
вахъ предложилъ бы вамъ тотъ же скиѳскій почетъ, пока вы
еще живы. Представьте себѣ, что вамъ предложили бы слѣдую-
— 74 —
щее: не желаете ли вы медленно умирать: кровь ваша съ каждымъ
днемъ будетъ становиться все холоднѣе, все сильнѣе раз-
лагаться; сердце биться все медленнѣе, клапаны его ржавѣть, какъ
желѣзо. Жизнь будетъ постепенно уходить, вы все болѣе будете
погружаться въ царство мертвящаго холода; но съ каждымъ днемъ
ваше тѣло будутъ украшать болѣе пышными одеждами, сажать
васъ на болѣе высокія колесницы и ярче разукрашивать вашу
грудь. Люди будутъ преклоняться передъ вами, съ изумленіемъ
глядѣть, привѣтствовать, толпиться вокругъ васъ на улицахъ,
строить вамъ роскошные дворцы и, сажая васъ на самое почетное
мѣсто, по цѣлымъ ночамъ пировать съ вами. Въ васъ еще оста-
нется жизни достаточно для того, чтобы понимать все, что они
дѣлаютъ, чувствовать тяжесть золотухъ одеждъ на своихъ плечахъ,—
и только. Согласитесь ли вы на такое предложеніе, если оно
будетъ сдѣлано вамъ ангеломъ смерти? Согласится ли самый жал-
кій изъ насъ? А между тѣмъ, въ дѣйствительности каждый въ
извѣстной степени хватается за это предложеніе, и многіе даже
вполнѣ принимаютъ его со всѣмъ его ужасомъ, со всѣми его му-
ченіями. Принимаетъ его каждый, жаждущій успѣха въ свѣтѣ,
не понимая, что такое настоящій свѣтъ; каждый, кто подъ этимъ
успѣхомъ разумѣетъ большее количество лошадей, прислуги, блес-
ка, богатства, почета, а не большую полноту духовной жизни.
Тотъ только пользуется противоположнымъ и дѣйствительнымъ
успѣхомъ въ жизни, чье сердце становится все добрѣе, кровь все
теплѣе, чей мозгъ работаетъ все быстрѣй, чей духъ, чья совѣсть
наслаждаются все большимъ внутреннимъ миромъ.
Перевернемъ нѣсколько страницъ: мрачное видѣніе разсѣевает-
ся. Отъ психологіи честолюбца мы переходимъ къ психологіи жен-
щины во вкусѣ Рёскина, женщины развитой и скромной, которой
должны быть доступны всѣ отрасли знанія, но не для того, чтобы
превратить ее въ словарь и не съ цѣлью сдѣлать ее ученой, а
для того, чтобы научить ее чувствовать и разсуждать. И этотъ
тонкій анализъ женскаго воспитанія заканчивается также картиной
полной игры свѣта и тѣни, какъ у Діаца.
„Гдѣ истинная жена—тамъ всюду домашній очагъ. Надъ ея
головой можетъ быть только звѣздное небо; свѣтящійся червякъ
въ охлажденной ночной травѣ можетъ быть единственнымъ свѣ-
— 75 —
тальникомъ, но домъ все-таки тамъ, гдѣ она, а далеко во-
кругъ разливаетъ овъ свой свѣтъ для всѣхъ, кто безъ него
былъ бы обездоленъ и безпріютенъ.
„Таково, по моему мнѣнію, истинное мѣсто и назначеніе женщи-
ны. Но, чтобы выполнить свое назначеніе, она, насколько это
ыслимо для человѣческаго существа, должна быть чужда заблуж-
деній. Поскольку она управляетъ, все должно быть правильно.
Она должна быть постоянно, неизмѣнно добра, инстинктивно и не-
погрѣшимо мудра; мудра не для саморазвитія, но для самоот-
верженности; мудра не для того, чтобы господствовать надъ му-
жемъ, но чтобы никогда не отступать, идя рядомъ съ нимъ; мудра
не узкой, наглой и черствой гордостью, но страстной добротой и
безконечно разнообразной женственностью. Въ этомъ истинная
подвижность женщинъ, и въ этомъ великомъ смыслѣ женщина
подвижна,—Іа йоппа ё шоЬіІе,—не какъ перо, летающее по волѣ
вѣтра, и не какъ тѣнь, отбрасываемая гибкой, дрожащей осиной,
а безконечно разнообразна въ своемъ чудномъ, ясномъ отраженіи,
какъ цвѣта призмы, воспринимающей лучи, падующіѳ на нее отъ
различныхъ предмѣтовъ и ясно преломляющей ихъ“.
Глазами художника Рёскинъ изслѣдуетъ даже догматы и раз-
бираетъ архивы. Для него исторія—это площадь съ перспективой
Каналето, по которой проходятъ въ разныхъ направленіяхъ налично-
сти богато одѣтыя и бѣдняки въ рубищахъ, неся знамена, кото-
рыя онъ съ удовольствіемъ описываетъ, составляя геральдики,
которыя онъ тщательно анализируетъ, чеканя монеты, которыя
онъ быстрымъ и искуснымъ движеніемъ, подобно Петро Медичи
въ Уффичи, заставляетъ отсвѣчивать и переливаться передъ ва-
шими глазами. Трилистникъ, вырѣзанный подъ ногами С. Іоанна
на флоринѣ, отчеканенномъ въ долинѣ Серчіо, говоритъ ему о
побѣдѣ флорентійцевъ и пораженіи пизанцевъ; онъ слѣдитъ за
движеніемъ народной партіи во Флоренціи по измѣненію цвѣта
одной краски на городскихъ гербахъ, какъ мы опредѣляемъ вре-
мя по тѣни, поднимающейся на стѣнѣ.
Говоря о лавахъ и о кремнистыхъ скалахъ, о пористыхъ
известнякахъ, о наслоеніяхъ Кумберланда, о движеніи швейцар-
скихъ глетчеровъ, онъ опять является художникомъ, разсматри-
— 76 —
вающимъ науку, какъ пейзажъ, линіи котораго мѣняются подъ
давленіемъ стихіи, подъ вліяніемъ постоянныхъ перемѣнъ временъ
года, и законы которыхъ выражаются въ формѣ облаковъ и въ
формѣ цвѣтовъ. Религіи представляются ему также въ видѣ перво*
битныхъ фресокъ, гдѣ для богословской добродѣтели обязатель-
ны красивые жесты, а чистота догматовъ измѣряется {чистотой
красокъ. Такимъ образомъ, съ кистью въ рукѣ, онъ обозрѣваетъ
цѣлый циклъ идей и явленій. Авторъ думаетъ образами, чего какъ
разъ не дѣлаютъ нѣкоторые великіе художники его родины, и, въ
силу этого, гораздо болѣе, чѣмъ благодаря своимъ рисункамъ и
акварелямъ, онъ заслуживаетъ названіе живописнѣйшаго изъ живо-
писцевъ Соединеннаго королевства. Это до такой степени спра-
ведливо, что даже слова, въ которыя онъ воплощаетъ свои обра-
зы, ему кажутся постоянно безцвѣтными. Онъ не удовлетворяется
общей идеей, безформенной и выцвѣтшей отъ долгаго употребле-
нія. Онъ, какъ живописецъ, старающійся выжать изъ своихъ тру-
бочекъ побольше кобальта или киновари, перебираетъ слова, чтобы
выразить ими первоначальный образъ, давшій имъ жизнь и, та-
кимъ образомъ, полнѣе удовлетворить зрѣніе.
„Страна, орошаемая рѣками По и Эчъ (Реазе сЬе Айісе е Ро*
гі§а по выраженію Данте), называется Ломбардіей. Для ея опре-
дѣленія достаточно было бы назвать одну главную рѣку, но у
Данте имѣется особенная причина присоединить къ ней также и
Эчъ. Чрезъ долину рѣки Эчъ вторгалось постоянно въ Италію могу-
щество германскихъ цезарей, и укрѣпленный мостъ, перебро-
шенный въ Веронѣ черезъ Эчъ и несомнѣнно памятный мно-
гимъ изъ насъ, былъ построенъ такъ, чтобы дать германскимъ
рыцарямъ во всякое время надежную переправу въ городъ. Городъ
этотъ былъ ихъ первой крѣпостью въ Италіи, гдѣ они получали
поддержку отъ огромнаго знатнаго родаМонтеки, Монтекуты, Мон-
тегю или Монтагъ, вельможъ, носившихъ имя, заимствованное отъ
слова „гора“ и ведшихъ постоянную борьбу съ семействомъ Ка-
пулетти, члены котораго носили красныя шляпы. Это случайное
названіе въ связи съ извѣстной вамъ дѣйствительной борьбой
остроконечныхъ горъ съ плоскими верхушками облаковъ (давшихъ
мѣстное названіе Рііеаінз горѣ Пилатъ) можетъ до нѣкоторой сте-
пени служить для васъ иллюстраціей борьбы императора Фридриха
— 77 —
II съ Иннокентіемъ IV, которая, какъ хорошими, такъ и дурными
своими сторонами, во всѣ эпохи является представительницей борь-
бы прочной, раціоналистической свѣтской власти короля съ болѣе
или менѣе призрачной, фантастической и заоблачной властью папы
и церкви".
Напрасно, въ оправданіе своей этимологической маніи, приводя-
щей его постоянно къ отступленіямъ, онъ говоритъ, что „филоло-
гическая тонкость равносильна философской точности"; во вся-
комъ случаѣ, онъ добивается не столько философской точности,
сколько яркости языка.
Но пока это все были образы, дававшіе пищу духовному зрѣ-
нію, Рёскинъ же стремится воздѣйствовать и на физическое зрѣ-
ніе читателя. Ради этого, онъ въ своихъ книгахъ даетъ множество
графическихъ образцовъ. Всюду, гдѣ онъ только можетъ замѣ-
нить литературный примѣръ пластическимъ, онъ это дѣлаетъ. Ни-
какимъ литературнымъ описаніемъ нельзя такъ хорошо охаракте-
ризовать разницу взглядовъ Гирландажіо и Клода Лорена на одинъ
и тотъ же пейзажъ, какъ сопоставленіемъ двухъ гравюръ, кото-
рыя прилагаетъ Рёскинъ въ IV томѣ своихъ „Современныхъ жи-
вописцевъ". Никакая поэзія, какъ бы ни была она содержательна,
не дастъ намъ такого понятія о разницѣ между быкомъ индѣйска-
го условнаго и холоднаго искусства, и живымъ быкомъ на гре-
ческой медали, какъ изображенія ихъ, помѣщенныя рядомъ на
226 страницѣ „Пентеликоескаго плуга". Наконецъ, скорѣе въ видѣ
шутки, чѣмъ въ видѣ нагляднаго довода, Рёскинъ даетъ намъ на
той же страницѣ прекрасное воспроизведеніе Аполлона Сиракуз-
скаго — богочеловѣка древности, и рядомъ портретъ культурнаго
дѣлового лондонца, въ шляпѣ на подобіе трубы, съ очками на
носу, съ кустящимися бакенбардами; и такое сопоставленіе даетъ
намъ разомъ болѣе живое понятіе, чѣмъ самый длинный академи-
ческій докладъ любого антрополога.
Образность замѣтна даже и въ способѣ печатанія имъ своихъ
книгъ, гдѣ постоянно чувствуется желаніе произвести сильное и
чарующее впечатлѣвіе на зрѣніе. Параграфы не длинны; разстоя-
ніе, отдѣляющее одну строку отъ другой, тщательно изучено;
курсивы и заглавныя буквы изобилуютъ, а старо-французскія и
греческія цитаты прелестно разнообразятъ монотонность англійска-
— 78 —
го текста. Помимо всего этого, если авторъ хочетъ, напримѣръ,
показать, что XIX вѣкъ не выполняетъ своей общественной обя-
занности, то не довольствуется простой перепечаткой сообщенія
Ваііу Те1е§гарЬ, объ ужасной драмѣ, случившейся среди бѣдня-
ковъ спитальфильдскаго квартала-, слова сами по себѣ достаточно
ярки, но художникъ Рёскинъ находитъ и здѣсь недостатокъ кра-
сокъ: онъ печатаетъ эти сообщенія красными буквами, ссылаясь
на то, что „сами факты будутъ рано или поздно вписаны этимъ
цвѣтомъ въ книгѣ, которую всѣмъ намъ, грамотнымъ и не грамот-
нымъ придется когда-нибудь прочесть“; въ ожиданіи же этой
грозной книги, онъ даетъ въ томѣ Сезама три ослѣпительныя
кровавыя страницы, которыя не забываются, въ особенности если
онѣ были прочтены вечеромъ, при лампѣ, и сильно утомили
зрѣніе.
Тщательность Рёскина даже въ мелочахъ проявляется здѣсь во
всей своей силѣ и очаровываетъ, когда слѣдуетъ за обобщеніями.
Этимологія даетъ возможность отдохнуть послѣ богатаго краснорѣ-
чія, а цвѣтистыя слова ласкаютъ взглядъ послѣ густого колорита
историческихъ фресокъ. Размѣры образовъ тоже постоянно мѣня-
ются. Окинувъ взглядомъ деревенскій римскій пейзажъ, мы пере-
ходимъ къ внимательному изученію какой-нибудь подробности,
личности, эпохи, травки или слога. Когда же глаза наши уста-
ютъ разбирать разную пачкотню буквъ хотя бы требника, онъ
снова переноситъ насъ на необъятныя равнины, залитыя яркимъ
солнцемъ. („Ширь" Чинтрейля послѣ „Кустарника" Рюисдаля).
Взоръ усталъ блуждать по пространству, гдѣ нѣтъ ничего точнаго
и яснаго для анализа, и вотъ онъ переводитъ его на жука, пол-
зущаго подъ вашими ногами. Слингландтъ смѣняетъ Тернера. Отъ
микроскопа мы отдыхаемъ у панорамы, отъ панорамы у микроскопа.
На каждой остановкѣ вы какъ будто мѣняете энтомолога на астро-
нома и обратно. Но кто бы ни былъ вашъ спутникъ,—энтомо-
логъ, астрономъ или поэтъ, — въ немъ всегда проявляется худож-
никъ. И какъ художникъ, онъ не выдумываетъ картинъ и не от-
дѣлываетъ ихъ по своему произволу. Рисуя пейзажъ, онъ изобра-
жаетъ не просто какой-нибудь видъ, а пейзажъ, видѣнный имъ въ
извѣстной мѣстности, въ опредѣленное время года и дня, при
опредѣленныхъ условіяхъ; какъ Клодъ Монэ, рисовавшій свои
79 —
„стога сѣна" и Ашаръ свои пейзажи, онъ не прибавляетъ ни
единой травинки, которой не видалъ самъ и передъ которой не
останавливался въ восторгѣ.
Онъ выражается точно: „Это было спустя часъ послѣ солнеч-
наго заката, среди разъединенныхъ группъ еловаго лѣса, расту-
щаго по берегу Эны, въ Юрѣ, надъ деревней ІПампаньоль".
„Это было также весной, и всѣ цвѣты распускались сомкну-
тыми кистями, какъ будто любовь вмѣшалась въ ихъ расцвѣтъ;
было достаточно мѣста для всѣхъ, но они не боялись сдавливать
свои лепестки въ самыя странныя формы, лишь бы только быть
поближе другъ къ другу. Тутъ виднѣлись звѣзды лѣсныхъ ане-
монъ, сливавшіяся ежеминутно въ туманныя пятна, группа за
группой тянулись кислицы, какъ процессія дѣвственницъ въ мѣ-
сяцъ посвященной Дѣвѣ Маріи. Темныя, отвѣсныя разсѣлины из-
вестковыхъ скалъ, сплошь покрытыя этими цвѣтами, какъ глубо-
кимъ снѣгомъ, окаймлялись но краямъ плющемъ, нѣжнымъ и чуд-
нымъ, какъ виноградъ; повременамъ на мѣстахъ, залитыхъ солн-
цемъ, какъ брызги мелькали лиловыя фіалки и колокольчики бѣ-
лой буквицы, а на наиболѣе открытыхъ полянахъ—вика, жимо-
лость, дикій перецъ, небольшіе побѣги роіу^аіа аіріпа, два, три
цвѣтка дикой земляники,—и все это тонуло въ бархатистомъ гу-
стомъ коврѣ моха, блестящемъ и желтомъ, какъ янтарь. Въ этотъ
моментъ я подходилъ къ краю оврага и до меня внезапно снизу
донесся торжественный ропотъ его водъ, сливаясь съ пѣніемъ
дроздовъ, ютившихся въ вѣтвяхъ елей. На противоположной же
сторонѣ долины, словно стѣной, защищенной рядомъ сѣрыхъ изве-
стковыхъ скалъ, виднѣлся соколъ, медленно поднимавшійся съ ихъ
вершинъ, почти касаясь до нихъ крыльями, на которыхъ отража-
лись тѣни, отбрасываемыя сверху елями; а подъ его могучей
грудью, на глубинѣ ста саженъ, извилистые потоки зеленой рѣки,
скользя, блестя и пѣнясь подъ нимъ, стремились туда же, куда
и онъ направлялъ свой полетъ14.
Все это онъ видѣлъ. Здѣсь нигдѣ не замѣтно старанія приду-
мать картину, но все перечувствовано и образно. Это не ри-
сующій литераторъ, а описывающій художникъ. Это не калли-
графъ, пытающійся тамъ и сямъ набросать какой-нибудь образъ
на часословѣ, который онъ списывалъ, это иллюстраторъ, кото-
— 80 —
рый послѣ долгой работы кистью по веленевой бумагѣ, схваты-
ваетъ перо, чтобы выразиться яснѣе, въ то время какъ на паль-
цахъ его еще отчетливо видны слѣды золота и ультрамарина,
такъ долго бывшіе у него въ рукахъ. Но онъ нуждается и въ
послѣднихъ, предпринявъ трудную задачу обрисовать воздухъ. На
помощь ему приходятъ всѣ тѣ идеи, которыя онъ сумѣлъ
разгадать, разсматривая картины природы и картины великихъ
художниковъ, и, на этотъ разъ, идеи и образы соединяются вмѣ-
стѣ; они порождаютъ другъ друга, служатъ взаимнымъ основані-
емъ и сливаются такъ полно, что не знаешь, наконецъ, акварель
ли это, страница ли изъ естественной исторіи или лирическая
поэзія.
„Воздушная бездна, окружающая землю, входитъ въ такое
тѣсное общеніе съ поверхностью земли и ея водами, что является
какъ бы причиной возникновенія и развитія жизни на ней. Прежде
всего, воздухъ согрѣваетъ и осѣняетъ ее, удерживая въ себѣ те-
плоту солнечныхъ лучей и умѣряя ихъ силу своими облаками. Онъ
и грѣетъ и, въ то же время, освѣжаетъ своими зефирами и моро-
зами, такъ что бѣлыя гирлянды полей швейцарскаго крестьянина
таютъ отъ лучеиспусканія ливійскихъ скалъ. “
„Воздухъ даетъ морю силу, образуетъ и наполняетъ собою каждую
ячейку его пѣны, придаетъ форму его волнамъ и разрисовываетъ ихъ
поверхность, содѣйствуя и блеску при движеніи ночью и покрывая
бѣловатымъ свѣтомъ при восходѣ солнца; онъ разноситъ ихъ го-
лоса по скаламъ, носитъ надъ моремъ брызги пѣны, словно стаи
птицъ, образуя ямки на пескѣ, котораго не касалась ни одна
нога. “
„Часть пѣны онъ оставляетъ себѣ и окрашиваетъ ею холмы
въ синій, ледники въ слегка розоватый цвѣтъ, а то мѣсто не-
беснаго свода, гдѣ будетъ облако, сафиромъ; онъ составляетъ
изъ нея же небесныя стада, дѣлитъ ихъ, считаетъ, ласкаетъ, но-
ситъ на своей груди, заставляетъ ихъ пускаться въ путь, стере-
жетъ ихъ покой, насыщаетъ ими не пересыхающіе источники,
и росы, временно ниспадающія на землю. “
„Онъ плететъ и ткетъ изъ ихъ руна фантастическія ткани,
разрываетъ ихъ и снова начинаетъ свощ работу; порхаетъ, вспы-
хиваетъ и шуршитъ среди золотистыхъ нитей, заставляя эту ткань
— 81
содрогаться отъ дѣйствія какого-то страннаго огня, который про-
ходитъ по ней и задерживается въ ней, какъ жизненная сила.
^Онъ проникаетъ въ подпочву, порабощаетъ ее и превращается
вмѣстѣ съ ней въ плодоносную пыль, изъ которой можетъ соста-
виться плоть; въ росѣ онъ соединяется съ сущностью алмаза и
становится зеленымъ листкомъ, выходящимъ изъ сухой земли; онъ
входитъ во всѣ живыя существа, развивающіяся на порабощенной
имъ землѣ, управляетъ приливомъ и отливомъ потока ихъ жизни,
придаетъ ихъ членамъ свою легкость, по прихоти своей опредѣ-
ляетъ время ихъ существованія, и заставляетъ на ихъ устахъ таить
тѣ слова, при помощи которыхъ одна душа познается другой;
чрезъ него слухъ улавливаетъ звуки, сердце трепещетъ, а безъ
него воцаряется полная тишина, вѣчная и ненарушимая. “
Но все-таки недоставало бы чего-нибудь, еслибъ весь Рес-
кинъ заключался въ этой нестройной грудѣ идей и образовъ и,
насытивъ нашъ разумъ и пресытивъ наше воображеніе, ограничи-
вался только этимъ или вѣчно предлагалъ бы то же ликованіе
воображенію и тотъ же пиръ уму. И другіе критики умѣли чере-
довать отвлеченныя картины съ дѣйствующими на чувства, да-
вая возможность отдыхать уму и сердцу; и другіе художники
также рисовали, думая, и думали, рисуя, наполняли поэзію скры-
тымъ смысломъ природы и украшали науку видимыми прелестями
красоты. Но наступаетъ моментъ, когда этотъ ловкій дидлетан-
тизмъ, развлекши насъ такимъ разнобразіемъ, утомляетъ своей
сухостью. Мелькаютъ краски, сыпятся остроумныя мысли, раскры-
ваются различныя точки зрѣнія той же картины, разсматривае-
мой съ различныхъ вершинъ, сообщаются факты о жизни раз-
личныхъ народовъ, но все это зрѣлище не заставляетъ, однако,
трепетать насъ. Для живыхъ существъ недостаточно однихъ на-
слажденій ума и воображенія. Они невольно ищутъ силу, соеди-
няющую и одушевляющую эти понятія и образы, плѣняющую
не только философовъ и художниковъ, но покоряющую и толпу,
силу, болѣе прочно и глубже затрогивающую человѣческую душу
и тѣснѣе соединяющую ее съ религіей красоты.
Такой силой является любовь.
— 82 —
ГЛАВА III.
Страстность.
Рёскинъ полонъ любви. Всѣ критики искусства описывали, мно-
гіе философствовали, но немногіе любили.
Слишкомъ часто мы всрѣчаемъ критиковъ, разсуждающихъ о
подлинности картины, какъ будто дѣло идетъ о духовномъ завѣ-
щаніи, и проявляющихъ въ виду дивныхъ красотъ, хладнокровіе
и безсердечность банковыхъ оцѣнщиковъ. Читатель, правда, утом-
ляется, если ему приходится постоянно смотрѣть и не понимать,
или понимать и не видѣть, но онъ не меньше устаетъ и въ томъ
случаѣ, если понимаетъ, но не любитъ. Подъ руководствомъ Рас-
кина понимаешь, видишь и любишь, относишься страстно къ из-
вѣстной эпохѣ, къ народу, таланту, къ художнику и живо сочув-
ствуешь, при видѣ тѣхъ живыхъ, кровныхъ нитей, которыя связы-
ваютъ изображенныя фигуры и предметы съ нашей жизнью, съ
ея радостями и страданіями, съ ея нравственнымъ добромъ и зломъ.
Диллетантизмъ и праздное любопытство эстетиковъ ненависты Рёс-
кину, и онъ съ негодованіемъ нападаетъ на нихъ. Главная ориги-
нальность его заключается въ страстной любви. Вы встрѣтите у
Лессинга такія же и даже болѣе послѣдовательныя разсужденія,
у Мишле подобные же и болѣе связные образы, у Стендаля та-
кую же сильную психологію, у Тепфера не меньшій юморъ; научи-
тесь столько же техники у Фромантеля, діалектики у Винкельмана,
картинности красокъ у Готье, педагогики у Рейнольда; найдете та-
кія же обобщенія у Тэна и такой же подробный перечень у
Шарля Блана, но у Рескина вы научитесь и горячо любить. Съ
начала до конца, во всѣхъ его книгахъ чувствуется дыханіе вос-
торга или гнѣва; разсужденія, встрѣчающіяся у него, служатъ ему
только для пропаганды, образы—для большей убѣдительности, и
если его разсужденія порой хаотичны, то это потому, что рука
защитника дрожала отъ волненія, когда онъ излагалъ и рисовалъ
ихъ передъ глазами судей—читателей. Отдѣльныя мѣста не сильно
превосходятъ встрѣчающихся у другихъ писателей, но все ожив-
лено страстью борца, придающей имъ своеобразную прелесть. Лю-
бовь есть тотъ кинематографъ, который придаетъ имъ жизнь.
— 83 —
Всѣ подробности у него полны почти виргильевской нѣжности,
заставляющей разгладиться морщины на челѣ ученаго и придающей
больше изящества позѣ художника. Зачѣмъ эти тридцать стра-
ницъ объ облакахъ о ихъ симметричности, о ихъ геометрическихъ
формахъ, о томъ какъ онѣ отбрасываютъ тѣни, напоминающія
хлопья и колесницы? Потому что нужно показать, что Тернеръ,
осмѣянный и презираемый всѣми, „болѣе, чѣмъ кто либо и почти
одинъ обладаетъ въ этомъ отношеніи даромъ наблюдать природу".
Къ чему цѣлыхъ шестнадцать страницъ о развѣтвленіяхъ деревь-
яхъ? Потому что нужно защитить отъ Клода Лорена неоцѣнен-
ную красоту вѣтвей, которыя на картинахъ классическаго худож-
ника даютъ такое же понятіе, какъ вѣшалка о плечахъ человѣка,
„и если кто и утверждаетъ что такое-то его произведеніе даетъ,
тѣмъ не менѣе, достаточное „понятіе" о деревѣ, то на это", го-
воритъ Рёскинъ, „можно смѣло возразить, что оно никогда не да-
вало и не дастъ понятія тому, кто дѣйствительно любитъ деревья".
Описаніе Рёскина, такимъ образомъ, не заключаетъ въ себѣ ни-
чего искусственнаго или многорѣчиваго. Это не игра словъ, а
-скорѣй мука сердца. Прочтите, напримѣръ, предисловіе къ „Ца-
рицѣ Воздуха", написанное имъ въ Веве, въ виду дыма фабрикъ
и пароходовъ.
„Въ этотъ первый майскій день 1869 года я снова пишу тамъ,
гдѣ мой трудъ начатъ былъ тридцать пять лѣтъ тому назадъ, то-
есть въ виду альпійскихъ снѣговъ. За эту половину вѣка, опре-
дѣленнаго человѣку, я былъ свидѣтелемъ странныхъ невзгодъ,
обрушившихся на тѣ картины природы, которыя ;я наиболѣе лю-
билъ и старался научить любить. Свѣтъ, нѣкогда окрашивавшій
эти блѣдныя вершины своимъ розовымъ блескомъ при восходѣ
солнца и багрянымъ—при закатѣ, въ настоящее время лодернутр
и затуманенъ; воздухъ, нѣкогда застилавшій лазурью всѣ расще-
лины золотистыхъ скалъ, оскверненъ теперь тяжелыми завитками
дыма, изрыгаемаго печами, болѣе ужасными, чѣмъ вулканы; Даже
волнообразныя очертанія ихъ ледниковъ сглаживаются и снѣга
таять, какъ бы отъ дыханія ада; воды, омывавшія нѣкогда кри-
сталлически-свѣтлымъ потокомъ ихъ подножья, загрязнены и за-
чумлены отъ одного берега до другого съ поверхности до
самаго дна. Я говорю, увы, не жалкія слова, а страшную истину.
— 84 —
Я знаю, каковы были швейцарскія озера: никакой альпійскій по-
токъ у своего источника не былъ прозрачнѣе ихъ. А сегоіня ут-
ромъ на Женевскомъ озерѣ, въ полмилѣ отъ берега, я едва могъ
разсмотрѣть мое весло на глубинѣ трехъ аршинъ".
„Свѣтъ, воздухъ, вода,—все загрязнено! А что стало съ зем-
лей? Возьмите слѣдующій примѣръ за образецъ чести, оказываемой
современнымъ швейцарцемъ своей родимой зѳмлѣ-матушкѣ. Въ
былое время у Невшательской гавани, въ концѣ аллеи, находилась
небольшая скала. Это была послѣдняя мраморная ступень Юры,
спускавшаяся къ лазурнымъ водамъ и въ маѣ покрывавшаяся
блестящими пучками розовыхъ цвѣтовъ мыльнянки. Три дня тому
назадъ я отправился туда, чтобы сорвать цвѣтокъ. Прекрасная
естественная скала и ея цвѣты оказались покрытыми пылью и
городскими осадками, но посрединѣ аллеи находилось недавш>
устроенное искусственное украшеніе изъ раковинъ, небольшой
фонтанъ, бьющій тонкой струей и на одномъ изъ камней надпись,
гласящая:
Ботаникамъ
отъ Юрскаго клуба.
„О! жрецы современной науки, возвратите мнѣ мою Атенею,
пусть она снова появится изъ вашихъ колбъ, въ которыя, если
можете, заключите и крѣпко закупорьте еще разъ Асмодея. Вы
разлагаете все на составные элементы и снова соединяете послѣд-
ніе; вы ихъ изучили въ землѣ и распознали въ звѣздахъ. На-
учите же теперь человѣка тому, что только и нужно ему знать,
научите его, что воздухъ данъ ему для жизни, дождь—для утоле-
нія жажды и для крещенія, огонь—для тепла, солнце, чтобъ все
видѣть, а земля—для питанія и вѣчнаго успокоенія".
Не удивляйтесь этому воплю отчаянія при видѣ застилающихъ
клубовъ дыма, не удивляйтесь слезамъ надъ пучкомъ цвѣтовъ
мыльнянки, которыхъ онъ не дождался весной. Эта страстность и
составляетъ художественное величіе Рёскина. Онъ описываетъ
только, потому что любитъ. Его нѣжность распространяется на
всѣ предметы, радующіе его взоры: на кристаллы, у которыхъ онъ
находитъ добродѣтели, причуды, раздоры, печали и сны; на горы,
которыя онъ называетъ мускулами и сухожиліями земнаго тѣла,
85 —
солными яростной и конвульсивной энергіи; на равнины и низкіе
холмы, олицетворяющіе покой или напряженное движеніе этого
тѣла въ тѣ моменты, когда его мускулы отдыхаютъ; на снѣга и
ледники, переселенія которыхъ онъ воспѣваетъ; на камни, жизнь
которыхъ онъ передаетъ; на „ирисы земли", на „живыя волны", на
„Ъгшпа агШѳх", и на „расколъ горъ". Нѣжность эта распространяется
на всѣ растенія и на тѣ, что живутъ, какъ лиліи, украшая землю,
и на тѣ, что покрываютъ поверхности скалъ и стволы деревьевъ,
какъ, напримѣръ, мхи и лишаи, на этихъ бѣдныхъ номадовъ
растительнаго царства, которые живутъ ли годъ или миріады лѣтъ,
всегда, однако, кончаютъ свой вѣкъ подобно арабамъ съ ихъ па-
латками и не оставляя по себѣ никакихъ воспоминаній. Его нѣж-
ность распространяется на бутонъ, на стебли, несущіе эти бу-
тоны и на листья, о которыхъ онъ говоритъ: „если вы можете
изобразить листъ, то можете изобразить цѣлый міръ", и на стволы
деревьевъ, которые онъ называетъ „вѣстниками корней" и на
•самые корни, „на сердцѣ которыхъ то же желаніе, что и у стеблей,
желаніе, побуждающее однихъ направляться какъ можно прямѣе
къ блестящему небу, а другихъ углубляться подальше въ мрачную
землю"; у Рёскина мы встрѣтимъ даже слезы и для бутоновъ,
которымъ, въ силу неумолимыхъ законовъ, суждено не распускаться,
ради красоты цѣлаго. И эта любовь, звучащая голосомъ нѣжнымъ,
какъ у Виргилія, пробѣжавъ по вершинѣ лѣса волнующагося по
прихоти вѣтра, склоняется и къ неподвижнымъ листьямъ, къ малень-
кимъ затворницамъ, касается ихъ чудной кистью Каро и сообщаетъ
имъ ту жизнь, которая отдаетъ свою любовь тому, кого любитъ.
„Мы признаемъ красоту въ деревѣ, дающемъ плодъ, и въ травѣ,
приносящей сѣмя. Но что сказать о травѣ безъ сѣмянъ, о этихъ
лишаяхъ и мхахъ? Какъ бы ни были густы и роскошны, все
же, по большей части, остаются самыми скромными изъ всѣхъ
живущихъ существъ, эти первые милосердные дары земли, прик-
рывающіе своей молчаливой нѣжной зеленью наготу монотонныхъ
«скалъ! Созданія полныя жалости, придающія несчастнымъ раз-
валинамъ благородство ихъ чудныхъ и нѣжныхъ очертаній, касаю-
щіяся тихими перстами къ старымъ колеблющимся камнямъ, научая
ихъ покою! Я не нахожу словъ, которыя дали бы ясное понятіе объ
зтихъ мхахъ, словъ достаточно нѣжныхъ, краснорѣчивыхъ и бога-
— 86 —
тыхъ. Какъ описать ихъ густую яркую зелень, ихъ звѣздочки,,
блестящія какъ рубины, ихъ разрѣзы, до того тонкіе, что кажется
будто духи скалъ ткутъ ихъ такъ-же причудливо изъ порфира,
какъ мы выливаемъ изъ стекла; серебристыя переплетенныя сѣти
ихъ янтарныхъ кружевъ лоснятся и, словно деревца, растутъ, съ
темными прожилками, съ шелковистой, разнообразной, блестящей
и прихотливой вышивкой, причемъ сами онѣ остаются вѣчно спо-
койными, сосредоточенными, и какъ бы созданными только для
самыхъ нѣжныхъ и простыхъ дѣлъ милосердія. Вы ихъ не изберете
для гирляндъ и залоговъ любви, но дикая птица воспользуется
ими для своего гнѣзда, и усталый ребенокъ, для своего изголовья.
И этотъ первый милосердный даръ земли есть вмѣстѣ съ тѣмъ
и послѣдній ея даръ. Когда намъ уже не нужны всѣ осталь-
ныя деревья и растенія, нѣжные мхи и сѣрые лишаи начи-
наютъ сторожить наши могилы. Лѣса, цвѣты, травы съ своими
дарами оказывали намъ временную услугу, но мхи выполняютъ
свою задачу вѣчно. Деревья служатъ лѣсами для строителей, зерна
наполняютъ амбары, цвѣты украшаютъ комнаты новобрачныхъ, а
мохъ прикрываетъ наши могилы*.
Эта человѣческая нота, звучащая въ послѣднихъ словахъ,
вызывая среди ликованій измѣнчивой и забывчивой природы па-
мять о человѣкѣ, страдающемъ и помнящемъ, увлекаетъ и
тѣхъ читателей, которые не достаточно прониклись красотами
растеній. Жалость и состраданіе къ живымъ существамъ почти
всегда примѣшивается у Рёскина къ его восторгу надъ красотами
природы. Цвѣты у него не скрываютъ человѣка, какъ розы Геліо-
габала, и изъ-за созданій искусствъ передъ нами выступаютъ труже-
ники-рабочіе. Въ музеѣ, разсматривая нѣжныя и граціозныя со-
зданія искусствъ, накопленныя минувшими вѣками для нашего
удовольствія, онъ думаетъ о настоящемъ вѣкѣ, и когда несправед-
ливость торжествуетъ и уровень нищеты растетъ, онъ отворачи-
вается отъ чудныхъ картинъ, и у него вырывается крикъ негодо-
ванія противъ дѣйствительности, увлекающій и тѣхъ, которые
оставались равнодушными къ его словамъ восторга.
Однажды онъ читалъ оксфордскимъ ученикамъ лекцію о двухъ
величайшихъ произведеніяхъ искусства всѣхъ вѣковъ:о Страшномъ
судѣ Микель-Анджело, находящемся въ Сикстинской капеллѣ, и о
— 87 —
Раѣ Тенторе, картинѣ устилающей блаженствующими ликами весь
фонъ большой залы Дожей, отъ самаго потолка вплоть до пола и
дверей; и вотъ, въ то время, какъ онъ заканчивалъ подробное
сравненіе обоихъ произведеній искусствъ, сожалѣя о томъ, что
этотъ Рай обреченъ погибнуть, такъ какъ зала очень плохо со-
держится, онъ вдругъ останавливается, вспоминая другихъ не-
счастныхъ... Въ это время происходила осада Парижа, ставшаго
жертвою голода и пожаровъ, и Рёскинъ задаетъ себѣ вопросъ,
можно ли требовать уваженія къ созданіямъ искусства, когда нѣтъ
даже жалости къ людямъ? Его спокойное изложеніе съ обильными
хронологическими данными и діалектическими разсужденіями, при
шумныхъ аплодисментахъ толпы, заканчивается горячимъ проте
стомъ, заставившимъ содрогнуться всю аудиторію, потому что онъ
самъ дрожалъ отъ негодованія.
„Время уже можетъ быть близко, говорилъ онъ, когда не
нужно будетъ разсматривать созданія художниковъ, чтобъ соста-
вить себѣ понятіе о страшномъ судѣ или о раѣ. Мы въ нашей гор-
дости не будемъ болѣе, я думаю, издѣваться надъ гнѣвомъ неба
и презирать его любовь. Вѣрьте мнѣ: всѣ искусства и всѣ сокро-
вища людей только до тѣхъ поръ доступны имъ, пока они лелѣ-
ютъ въ сердцѣ не гнѣвъ, а благословеніе Бога. Наша земля
загромождена теперь развалинами, наше небо омрачено смертью.
Но развѣ мы не можемъ уже теперь мудро судить себя, вмѣсто
того, чтобъ забавляться изображеніемъ будущаго суда?“
Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ, казни въ Сатори прерываютъ его
мечты и звучатъ въ его описаніяхъ. По древней пословицѣ, отъ
избытка сердца глаголятъ и его уста; при видѣ плохой картины
иллюстрированнаго журнала у эстетика-художника вырываются
необузданныя, сбивчивыя восклицанія, но такія человѣчныя, какія
вы не встрѣтите у критиковъ искусства и у собирателей художе-
ственныхъ бездѣлушекъ.
„Не попадался ли кому нибудь изъ васъ, друзья мои, 83 №
журнала бгарЬіс съ изображеніемъ концерта, происходившаго во
дворцѣ королевы? Всѣ нарядныя дамы очень кокетливо и граці-
озно исполняютъ обязанности женщинъ, состоящія будто бы въ
томъ, чтобъ по возможности мило носить красивы снаряды. Изящная пѣ-
вица съ бѣлоснѣжной шеей такъ нравственно и мелодично распѣваетъ
— 88 —
„Домъ, отрадный домъ" („Ноте, зхѵееі Ьоте"). Вотъ каковъ дол-
женъ оставаться нашъ идеалъ добродѣтельной жизни, думаетъ
журналъ! Конечно, мы можемъ быть вполнѣ спокойны съ нашими
добродѣтелями въ атласныхъ туфляхъ и кружевныхъ вуаляхъ—
вѣдь наше царство небесное уже блещетъ самыми ослѣпляющими
брилліантовыми коронами. Херувимы и серафимы въ парижскихъ
нарядахъ (голубого цвѣта, какъ небо, зеленаго, какъ оливковая
вѣтвь Ноя и сизаго, какъ разстрѣленная голубица) танцуютъ подъ
звуки оркестра Кука и Туннея, тогда какъ адъ бѣдняковъ пред-
ставленъ для контраста въ лицѣ злобы, слѣдующей по пути къ
своей жалкой вѣчной обители. Работники и петролейщицы, выйдя,
наконецъ, изъ тюрьмъ, блуждающимъ взоромъ оглядываются кру-
гомъ, слѣдуя къ мѣсту казни.
„Увы! изъ этихъ двухъ, рѣзко раздѣленныхъ, группъ людей, на
которой тяготѣетъ болѣе тяжкій грѣхъ? На той ли, которая не
учила и не руководила или же на той, которая, благодаря этому,
оставалась въ невѣжествѣ? Вина ли тутъ 'Тѣхъ, которые идутъ
теперь умирать, или тѣхъ, которые забываютъ свой долгъ, свои
священныя обязанности? Работники и петролейщицы свершили свой
путь до могилы. Но Дѣва Франціи развѣетъ свою хоругвь надъ
ихъ могилами и прикроетъ своими бѣлыми лиліями ихъ обезчещен-
ный прахъ. Да, для нихъ великій Карлъ пробудитъ своего Ро-
ланда, велитъ ему приставить къ губамъ дивный рогъ и про-
трубить воинственный кличъ — и вооруженная Орлеанская дѣва
отзовется для нихъ родной пѣснью лѣсовъ Домреми; да, для нихъ
Людовикъ, осмѣянный ими, воздѣнетъ, подобно своему Учителю, свя-
тыя руки и станетъ молить о Божьемъ мирѣ".
Разборъ художественнаго произведенія, такъ законченный, ука-
зываетъ не на черствость сердца. Изученіе полученныхъ художе-
ственныхъ впечатлѣній, забота о самоусовершенствованіи, придали
ему только больше отзывчивости къ людскимъ жалобамъ, подобно
тому, какъ уходъ за деревьями заставляетъ ихъ приносить болѣе
обильный и пышный плодъ. Этотъ разборъ природы и искусства,
какъ и разборъ души человѣческой, согрѣтъ у Рёскина тѣмъ же
лучемъ нѣжной любви, который блеститъ и тогда, когда онъ въ
Вульвичѣ читаетъ«іекцію молодымъ солдатамъ или говоритъ о лѣсныхъ
мхахъ и раѣ Тенторе.
— 89 —
„Мало быть героинями въ виду опасности", восклицаетъ онъ,
обращаясь къ женамъ англійскихъ офицеровъ; „вѣдь вы англичанки.
Горойски встрѣчать превратности судьбы ничто для васъ: развѣ
вы не любящія жены? Терпѣливо переносить страшное одиночество
и потерю любимыхъ существъ еще не все: развѣ любовь ваша не
слѣдуетъ и за гробомъ? Но быть героинями въ счастьѣ, прямо,
непоколебимо и честно смотрѣть на міръ при ослѣпляющемъ блескѣ
утренняго солнца, не забывать Бога, которому вы ввѣряетесь, въ
тотъ моментъ, когда Онъ наиболѣе щедро одаряетъ васъ, не из-
мѣнять ввѣрившимся вамъ, даже когда они, повидимому, наименѣе
нуждаются въ васъ,—вотъ что особенно трудно и требуетъ необы-
чайной энергіи. Не въ тоскѣ разлуки, не во время опасностей
битвъ, не у одра болѣзни ваша молитва должна быть наиболѣе
пламенной и ваша заботливость наиболѣе нѣжной. Молитесь, ма-
тери и сестры, за вашихъ молодыхъ солдатъ въ тѣ минуты, когда
ихъ гордость наиболѣе удовлетворена, молитесь за нихъ, когда
единственною опасностью для нихъ является упорство ихъ гордой
воли; бодрствуйте и молитесь, когда они стоятъ лицемъ къ лицу
не съ смертью, но съ искушеніемъ".
Любовь, пригрѣвъ все мелочное въ анализѣ, умѣряетъ все
слишкомъ парадоксальное въ ироніи учителя: „вѣдь юморъ часто
примѣшивается у него къ любви". Рёскинъ смущаетъ своими на-
смѣшками и возвышаетъ духъ своимъ лиризмомъ, онъ шокируетъ
и плѣняетъ. Онъ не убаюкиваетъ, какъ поэты, ритмическимъ на-
пѣвомъ, всегда нѣжнымъ и благороднымъ; онъ среди лирическаго
отступленія вдругъ пробуждаетъ васъ рѣзкимъ парадоксомъ, вы-
сказаннымъ самымъ простымъ образомъ, хотя не безъ оттѣнка ора-
торскаго тона, который онъ самъ называетъ „противнымъ".
„Единственный безусловно геройскій элементъ въ карьерѣ сол-.
дата, заключается, по моему мнѣнію", говоритъ Рёскинъ, „въ
томъ, что онъ получаетъ ничтожное вознагражденіе и притомъ
опредѣленное, тогда какъ вы, торговцы и мѣнялы, любите, чтобъ
ваши сдѣлки дорого оплачивались и чтобы ваша плата находи-
лась всегда въ зависимости отъ случайности. Я никогда не
въ состояніи былъ понять, почему странствующій рыцарь не тре-
буетъ вознагражденія за свои труды, а странствующій тор-
говецъ всегда настаиваетъ на этомъ; почему люди готовы полу-
— 90 —
чить раны и увѣчья безплатно, но никогда не соглашаются про-
давать дешево ленты, готовы совершать отдаленные крестовые
походы для возстановленія гроба Христа, но не согласны сдѣлать
самаго недалекаго путешествія для исполненія заповѣдей живого
Бога; готовы отправиться босые, куда угодно, чтобъ проповѣды-
вать свою вѣру, но требуютъ значительнаго вознагражденія за
практическое проведеніе ея въ жизни; охотно раздаютъ даромъ
Евангеліе, но не хлѣбъ и не рыбы*.
„Довольно!* говорите вы.... Но авторъ утомленъ болѣе васъ.
Его иронія не довольствуется праздной и холодной игрой. Она
порождена не равнодушіемъ и презрѣніемъ къ людямъ, а негодо-
ваніемъ ко злу и лицемѣрію, то-есть любовью. Она вытекаетъ изъ
сердца, бьющагося не тихо, а слишкомъ горячо.
Даже парадоксъ является у него проявленіемъ той же страсти
и ведетъ къ тому же милосердію. Девизомъ самой благородной
жизни, по мнѣнію Рёскина, должны служить извѣстныя слова:
„пейте и наслаждайтесь, такъ какъ завтра мы умремъ*. Парадоксъ,
скажете вы, послушайте же дальше... „но пейте и наслаждайтесь
всѣ, а не только избранные, предписывающіе остальнымъ воздер-
жаніе."—„Вы должны заниматься нарядами, много заниматься ими*
говоритъ онъ, обращаясь къ женщинамъ; „вы же не достаточно
заняты ими, не вполнѣ слѣдите за модой... по отношенію къ
бѣднымъ. Старайтесь, чтобъ онѣ были прекрасны, и вы сами
явитесь прекрасными въ томъ смыслѣ, въ какомъ и не подозрѣ*
ваете, явитесь болѣе прекрасными, чѣмъ когда-либо*. И онъ
развиваетъ свою мысль съ ироніей, до того язвительной, что опа
была бы невыносима, еслибъ, какъ острія легендарныхъ мечей,
покрывавшіяся цвѣтами, и его сарказмы не разрѣшались пѣснью
любви.
„Оставьте карнизы и колонны церквей: Богъ любитъ чтобы
вы украшали себя, а не ихъ. Берегите розы для вашихъ волосъ,
вышивки для вашихъ одеждъ. Вы сами храмы и старайтесь,
чтобъ, одѣвая вашихъ бѣдныхъ сестеръ, какъ самихъ себя, вы
были, наконецъ, украшены чистыми алмазами добрыхъ дѣлъ, какъ
это и подобаетъ набожнымъ женщинамъ. Втыкайте розы въ ихъ
волосы, украшайте драгоцѣнными камнями ихъ груди, старай-
тесь, чтобъ вашъ пурпуръ красовался на нихъ вмѣстѣ съ дру~
91
гими прелестями, чтобъ онѣ научились восхищаться звѣзднымъ
небомъ и вѣдали но однѣ тяготы земли, но и отрады ея. Чтобъ
наслѣдуемыя ими драгоцѣнные предметы напоминали имъ гордость
ихъ отцовъ и красоту ихъ матерей".
Дойдя до такой высоты милосердія, любовь не можетъ итти
дальше, не встрѣтившись съ Христомъ. Что же приведетъ его къ
Нему? Богословское разсужденіе или очеркъ жизни святого? Нѣтъ
ни то, ни другое, а нѣчто крайне заурядное, простое лирическое
отступленіе, которымъ эстетикъ заключаетъ, улыбаясь, свое чтеніе
о воспитаніи женщинъ, въ главѣ „Сады Царицъ" его книги „Сезамъ
и Лиліи". Поэзіей Евангелія, въ которой оно не отказываетъ ни-
кому, проникнута вся эстетическая страстность Рёскина. И въ ту
минуту, когда кажется, что она вся истощилась, что фигуры
фрескъ и листья деревьевъ его устами высказали все, что въ
нихъ есть человѣчнаго, вдругъ, путемъ необычайно тонкаго оборота
рѣчи онъ заставляетъ ихъ издавать звуки небесныхъ симфоній.
И пламенѣющія, и мистическія души, плѣненныя величіемъ мило-
сердія въ его разсужденіяхъ объ эстетикѣ нарядовъ, съ востор-
гомъ прислушиваются къ нему, когда объ начинаетъ говорить
объ эстетикѣ растеній, воскресающихъ весной вмѣстѣ съ Хри-
стомъ и украшенныхъ дивными цвѣтами, благодаря тонкой про-
ницательности художника и божественной заботливости воздѣлы-
вателя сада:
Въ садикъ нашъ, Модъ, поскорѣй приходи.
Темень ночи прошла; на разсвѣтѣ зари
Жимолость пышно цвѣтетъ, и весь садъ
Дивныхъ розъ напоилъ ароматъ.
„Неужели вы не сойдете къ нимъ, къ этимъ прелестнымъ жи-
вымъ созданіямъ, готовымъ съ новой силой воспрянуть въ дивномъ
блескѣ небесныхъ даровъ, со всей мощью дыханія добра, и, омыв-
шись отъ пыли, въ дивной чистотѣ распускать бутонъ за буто-
номъ пышныхъ цвѣтовъ великихъ дѣяній?
„И они попрежнему все еще обращаются къ вамъ и для васъ: жа-
воронокъ поетъ—„слушаю, слушаю", и лилія шепчетъ—„жду, жду".
„Замѣтили-ли вы, что я пропустилъ двѣ строка?—Вы мо-
жетъ быть, думаете, что я ихъ забылъ? Но нѣтъ, выслушайте ихъ
теперь:
92 —
Въ садикъ нашъ, Модъ, поскорѣй приходи.
Темень ночи прошла; на разсвѣтѣ зари
Какъ летучая мышь пролетѣла она...
Я стою у воротъ поджидая тебя.
„Кто же стоитъ у воротъ прелестнѣйшаго сада, одинъ, поджидая
-васъ? Слыхали-ли вы, не о Модѣ, а о Магдалинѣ, пришедшей въ
садъ рано, когда было еще темно, и какъ она нашла тамъ Того,
Кого приняла за садовника? Часто ли вы искали Его, искали
тщетно въ долгія ночи у вратъ стараго сада, охраняемаго пламен-
нымъ мечемъ? Но Его тамъ нѣтъ, а здѣсь, у вашего сада Онъ
всегда ждетъ васъ, чтобы васъ взять за руку и спуститься съ вами
въ долины, чтобы посмотрѣть на плоды, взглянуть, распустилась ли
виноградная лоза и зацвѣли-ли гранатовыя яблони. Тамъ вы уви-
дите съ Нимъ маленькіе отпрыски лозъ, направляемые Его рукой,
увидите гранатовыя яблоки на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ капали брызги
Его крови, и болѣе того: вы увидите сонмы ангеловъ-хранителей,
отгоняющихъ своими крыльями голодныхъ лисицъ отъ полей, за-
сѣянныхъ Имъ, и услышите, какъ они говорятъ другъ другу
-сквозь ряды виноградниковъ: „Отгонимъ этихъ лисицъ, этихъ ма-
ленькихъ лисицъ, портящихъ виноградники, такъ какъ у нашихъ
виноградниковъ нѣжныя лозы*. О вы, женщины-царицы! неужели
же среди холмовъ и счастливыхъ садовъ вашей страны лисицы
найдутъ себѣ норы, птицы небесныя гнѣзда, а въ вашихъ горо-
дахъ камни попрежнему будутъ вопіять противъ васъ и служить
единственнымъ изголовьемъ, на которое Сынъ Человѣческій можетъ
преклонить свою голову?! “
Этотъ экзальтированный тонъ продолжайся онъ дольше утомилъ
бы насъ; но онъ останавливается и быстро переходитъ къ просто-
му разговору о газетѣ...
И какъ энтузіазмъ смѣняется у него ироніей, также точно и
въ его слогѣ долгіе періоды смѣняютъ короткіе; первые увлекаютъ
читателя своей послѣдовательностью, вторые же поражаютъ его,
волнуя своеобразной подвижностью. Въ первой половинѣ его
литературной дѣятельности съ 1840 по 1860 г. у него преобла-
даетъ слогъ перваго рода подъ вліяніемъ Гукера, Георга Герберта,
Джонсона и Гиббона. Тутъ являются длинныя фразы съ звучными
періодами, содержащими до 619 словъ и до 80 знаковъ препинанія,
— 93 —
фразы, катящіяся медленно, словно длинные, не страшащіеся вдов-
цевъ валы, то вздымающіеся, то опускающіеся, пока не ударяют-
ся наконецъ о берегъ, оставляя на немъ отъ пѣны и отъ рокота
лишь только незначительную долю горькой соли. Но въ этомъ
рокотѣ слышится такая мелодичность, такой ритмъ, что, по сло-
вамъ Фредерика Гаррисона, и во всей англійской литературѣ у Рё-
скина нѣтъ соперника.“
Начиная съ 1860 года все мѣняется; слогъ его уже не ды-
шетъ страстью юноши, который, имѣя передъ собой длинную
жизнь, находитъ время бороться въ красивыхъ позахъ. Взамѣнъ
этого, мы имѣемъ передъ собой борца, желающаго нанести вѣрный
ударъ. Нѣтъ болѣе длинныхъ валовъ; волна коротка и рѣзка.
Цѣлый градъ мелкихъ фразъ, вѣрно разсчитанныхъ, осыпаютъ
читателя, отражая, тѣмъ не менѣе, въ себѣ всѣ любимые имъ
предметы неба и земли. Это настоящая битва лучей; мы шеству-
емъ уже не въ мрачномъ свѣтѣ „Семи лампъ архитектуры", но
при блескѣ яркаго аттическаго солнца „Царицы воздуха". Онъ
освободилъ свои полотна отъ блеска и воздерживается даже отъ
всѣхъ переходныхъ красокъ. Какъ художники его родины не
смѣшиваютъ различные не подходящіе цвѣта, такъ и онъ не
прибѣгаетъ къ различнымъ стилямъ: нѣтъ у него вставочныхъ
предложеній, а только ясно выраженныя идеи. И для того, чтобы
большее количество этихъ идей вмѣщалось на меньшемъ простран-
ствѣ, подобно цвѣтамъ, любовно прижимающихся другъ къ другу,
не только его фразы, но даже его слова становятся болѣе крат-
кими; конецъ предисловія „Царицы воздуха" составленъ почти
изъ односложныхъ словъ. По мѣрѣ того, какъ онъ достигаетъ
чистой области философіи, кажется, что всѣ литературныя укра-
шенія стѣсняютъ его. Подобно воздухоплавателю, который, чтобъ
подняться еще выше, жертвуетъ своими ненужными платьями, и
Рёскинъ тоже выбрасываетъ за бортъ своей лодочки, рыболовныя
сѣти, тяжелые „штурмрупоры", причуды вѣка Елизаветы, переста-
новки словъ, длинные экзегетическіе синтезы, всѣ ригригеі раппі
и сазсасіеГазЬіопз, всѣ различныя повторенія,—словомъ, всю ветошь
„Семи лампъ" и „Современныхъ живописцевъ". Его легкій, опре-
дѣленный и точный слогъ непосредственно достигаетъ цѣли.
Тутъ мы имѣемъ передъ собой настоящаго Рёскина, самые яр-
—
кіе. и самые зрѣлые плоды его духа. Образы, пероходящіе въ
идеи, идеи, распускающіяся въ образы, мечты, принимающія поле-
мическій характеръ; анализъ, завершающійся дѣлами милосердія,
антитезы, нужныя для поясненія, эрудиція, достаточная, чтобъ
не утомлять; слишкомъ много поэзіи, чтобъ довольствоваться
только земнымъ; слишкомъ много знаній, чтобъ не имѣть твердой
точки опоры; нѣсколько юмора, чтобъ не поддаться все цѣло серд-
цу и много любви, чтобъ не довольствоваться одной разсудоч-
ностью.
Таково, напр., письмо къ молодымъ дѣвушкамъ по вопросу о
томъ, какъ онѣ должны выполнять дѣла милосердія.
„Если можно, то пусть платья вамъ шьютъ хорошія мастерицы,
но только бѣдныя и живущія въ деревняхъ, а не богатыя, зани-
мающія обширныя помѣщеній въ столицахъ.
„Учитесь сами шить себѣ платья, не щадя ни времени, ни
усилій, и каждый день проводите нѣсколько часовъ за шитьемъ,
дѣлая возможно лучшія платья для бѣдныхъ, у которыхъ нѣтъ для
этого ни времени, ни вкуса. Вы должны собственнымъ примѣромъ
показывать имъ, что хорошо и красиво, и помогать имъ выби-
рать все, наиболѣе подходящее къ ихъ положенію. Если онѣ уви-
дятъ, что вы никогда не позволяете себѣ одѣваться не по сред-
ствамъ, то онѣ послѣдуютъ вашему примѣру.
„Никогда не ищите удовольствій, но будьте всегда готовы на-
ходить во всемъ удовольствіе. Если ваши руки заняты, а ваше
сердце свободно, то самая ничтожная вещь доставитъ вамъ своего
рода удовольствіе, и вы найдете долю остроумія въ каждомъ ска-
занномъ словѣ. Но если вы обратите удовольствіе въ цѣль вашей
жизни, то настанетъ день, когда самыя комическія сцены не вы-
зовутъ у васъ честнаго смѣха. Тѣ красивыя платья, которыя
ваши родные настаиваютъ, чтобы вы носили, берите и носите въ
угоду имъ, но сами старайтесь каждый день работать, чтобъ
имѣть возможность одѣть какого нибудь бѣдняка. Если же вы не
въ силахъ ихъ одѣвать, то хоть чѣмъ-нибудь, хоть какимъ-нибудь
трудомъ вашихъ рукъ, помогайте имъ. Приводите въ порядокъ
вашу постель, мойте ваши тарелки, метите вашу комнату и т. п.
„Не печальтесь и не мучайтесь религіозными вопросами, а тѣмъ
болѣе не мучьте ими другихъ. Не выставляйте бѣлыхъ крестовъ
95 —
на вашихъ черныхъ, мнимо монашескихъ одежкахъ. Никто не
имѣетъ права прогуливаться въ одеждѣ, бросающейся всѣмъ въ
глаза и указывающей на небесное служеніе, какъ будто служеніе
Богу можетъ быть вашимъ дѣломъ преимущественно передъ
другими.
„Помогайте вашимъ товаркамъ, но не говорите имъ о религіи;
служите бѣднымъ, но, маленькія обезьянки, ради Бога не читайте
имъ проповѣдей! Онѣ, по всѣмъ вѣроятіямъ, сами того не подо-
зрѣвая, гораздо лучшія христіанки, чѣмъ вы, и если нужно непре-
мѣнно, чтобъ кто-нибудь проповѣдывалъ, то пусть дѣлаютъ это
другіе. Старайтесь сходиться съ ними, какъ вы это дѣлаете съ бо-
гатыми людьми. Раздѣляйте икъ чувства, ихъ работу, и если вы
не увѣрены, что ваше общество доставляетъ имъ взаимное удо-
вольствіе, то лучше удалитесь съ ихъ пути. Что же касается до
матеріальной благотворительности, то представьте ее людямъ болѣе
взрослымъ и болѣе умнымъ, а сами довольствуйтесь честью носить
корзинки, какъ дѣлали это афинянки въ честь ихъ богини-покро-
вительницы" .
ГЛАВА IV.
Современность.
Всѣ эти слова вполнѣ принадлежатъ нашему времени. Въ нихъ
сказывается пристрастіе къ анализу космополитическая образ-
ность и человѣческая нѣжность. Никакая другая эпоха не вну-
шила бы и не поняла бы ихъ. Если мы серьезно станемъ изслѣ-
довать, каковы три наиболѣе характерныя черты нашей современ-
ной жизни, то найдемъ, что она, во-первыхъ, отличается большей
научностью, чѣмъ жизнь нашихъ отцовъ, то-есть она болѣе из-
слѣдуетъ причины получаемыхъ впечатлѣній; во-вторыхъ, болѣе
космополитична, то есть окрашена воспоминаніями, собранными изъ
самыхъ различныхъ странъ и, въ третьихъ, болѣе общественна, то
есть болѣе занята отношеніями различныхъ общественныхъ клас-
совъ къ антагонизму болѣе чутка и къ. жизненнымъ страданіямъ.
Если съ другой стороны мы постараемся вкратцѣ высказать, чѣмъ
критака Рёскина отличается отъ обычной художественной критики
96 —
то окажется, что она глубже проникаетъ въ анализъ художе-
ственныхъ произведеній, беретъ свои примѣры изъ большого ко-
личества сгранъ, изъ болыпего количества пейзажей и болѣе про-
никнута общественнымъ духомъ искусства, т. е. того значенія, какое
оно имѣетъ и должно имѣть на толпу. И въ силу этихъ трехъ
чертъ, наиболѣе характерныхъ для произведеній Рёскина, онъ и
является писателемъ не прошлаго, а настоящаго и даже будущаго.
Каждый проходящій день, какъ падающій ли стокъ, раскрываетъ
намъ все большей больше прелесть его небесъ. Благодаря тому, что
наша жизнь становится все непосѣдливѣе, тревожнѣе, отзывчивѣе
свѣдѣніями, образами и состраданіемъ чувствіемъ мы и питаемъ
все больше симпатіи къ его наукѣ, къ его соціологіи. Люди, вве-
денные въ заблужденіе его кажущейся сантиментальностью, при-
верженностью къ законности, и называющіе его отсталымъ, ничего
не понимаютъ ни въ его произведеніяхъ, ни въ нашей жизни.
Конечно, во всѣ времена были люди, аналитически разсматри-
вавшіе природу искусства; но они никогда не пользовались совре-
менными научными орудіями и знаніями или современной истори-
ческой критикой. Всегда были художники; но они не всегда могли
почерпать свои образцы изъ всевозможныхъ музеевъ Европы,
изучать на мѣстѣ переливы всѣхъ ледниковъ или погружать свои
акварельныя кисти въ воды всѣхъ озеръ. Во всѣ времена были
апостолы и дюди, страдавшіе горемъ несчастныхъ: но въ высшихъ
классахъ общества не было такого страстнаго, братскаго, порыви-
стаго сочувствія къ участи обездоленныхъ, какое замѣчается те-
перь, и не всѣ дни, прожитые человѣчествомъ, были такъ осѣя-
ны или очарованы лихорадочнымъ ожиданіемъ наступленія вели-
каго вечера. Рёскинъ правда побиваетъ свой вѣкъ, но какъ грудной
ребенокъ у Лябрюэра колотитъ груди своей кормилицы отъ из-
бытка силъ, почерпнутыхъ въ ея молокѣ, такъ даже слова Вес-
нина проникнуты духомъ того, что онъ проклинаетъ.
Мы выслушали Рёскина, какъ аналитика, и при этомъ намъ
вспомнились слова Мадзина: „Рёскинъ въ настоящее время са-
мый мощный аналитическій умъ въ Европѣ*4. Онъ распростра-
няетъ научный анализъ даже на поэзію, разсѣкаетъ слова, чтобы
разсмотрѣть ихъ механизмъ, причину ихъ образности, ихъ мело-
дичности, разлагаетъ на геометрическія фигуры переливы обла-
— 97 —
ковъ, чтобы отдать себѣ отчетъ въ ихъ перспективахъ и тѣняхъ;
пишетъ геологію горъ Тернера, ботанику деревьевъ Клода Лорена,
психологію ангеловъ деля Роббіа, трактаты о птицахъ Поладжу-
элло и Джибѳрти, паталогію скульптурной головы Санта Марія
Формозы и динамику барельефовъ Іоанна Пизанскаго; черпаетъ
во всѣхъ наукахъ, чтобы найти основы для своихъ эстетическихъ
построеній, становится горячимъ противникомъ или сторонникомъ
Сосюра, Дарвина, Тиндаля, Джемса Форбса, Альфонса Фабра и
де Гейма, создаетъ свои собственныя теоріи о способѣ движенія
змѣи и о наростаніи ледниковъ, всегда стараясь обосновать свои
системы научными наблюденіями. Мы видѣли, что книги его
наполнены примѣрами, построенными въ видѣ уравненій, опро-
верженіями и подтвержденіями, и даже діаграммами.
Въ 1845 году онъ въ Венеціи при помощи дагеротипа изучалъ
такія архитектурныя подробности, которыя до тѣхъ поръ усколь-
зали отъ общаго вниманія, а 1849 года онъ первый снимаетъ
фотографическія копіи съ Сервина. Подобно Леонарду да-Винчи,
Рёскинъ чувствуетъ во всемъ научную красоту и стремится при
всякомъ удобномъ случаѣ установить науку красоты. Слушая его,
кажется, что онъ жилъ не въ музеяхъ, а въ лабораторіяхъ, и мы
охотно рисуемъ его себѣ въ томъ видѣ, въ какомъ Эдельфельтъ
изображаетъ Пастера. Ученый сидитъ, устремивъ взоръ и мысль
на бокалъ, который онъ держитъ въ своихъ рукахъ при яркомъ
свѣтѣ кабинета клиники. Насъ поэтому не удивляетъ, что Джонъ
Леббокъ на вопросъ: „можно ли сравнить Рёскина съ Гёте?"
отвѣтилъ, что Рёскинъ безспорно больше сдѣлалъ для науки и
что, не претендуя на глубокія знанія, онъ выказалъ необыкно-
венно могущественный природный даръ наблюдательности, и что
всѣ его сочиненія заняты вопросами, порождаемыми открытіями
современной науки, и какъ бы пропитаны ея ученіемъ".
Что онъ занятъ еще больше вопросами соціальными, объ этомъ
мы уже говорили. Помимо его сочиненій, спеціально посвященныхъ
политико-экономическимъвопросамъ, каковы „ПпіоіЬіз Базѣ" „Мипега
риіѵегіз," „ТітеапбТіде," „ТЬеСгоѵт оГѴѴіИ аііѵе, Еогз Сіоѵі^ега,
А <ІоуГог ѳѵег," и во многихъ другихъ, онъ касается тѣхъ же вопро-
совъ съ той и съ другой стороны. Очень рѣдко эстетіікъ могъ
написать цѣлую главу объ искусствѣ безъ того, чтобы его спо-
— 98 —
койствіе, не было нарушено воспоминаніями о тѣхъ людяхъ, у
которыхъ имѣются вѣскія основанія не слушать рѣчей о заслу-
гахъ Микель-Анджело, такъ какъ имъ холодно и голодно. Во всѣхъ
своихъ рѣчахъ, онъ все тотъ же человѣкъ, который въ отелѣ
„Даніели* въ Венеціи писалъ слѣдующія слова, встрѣчающіяся въ
его „Еогз С1аѵі§егаа:
„Вотъ маленькая сѣренькая раковина, лежащая передо мной,
которую я поднялъ въ пыли острова св. Елены, и другая, съ яр-
кими пятнами, которую я нашелъ въ пескахъ Лидо, и мнѣ хотѣ-
лось бы спокойно срисовать и списать ихъ, слѣдуя совѣту друзей,
утверждающихъ, что это мое призваніе. Почему же я не могу за-
няться всѣмъ этимъ и быть вполнѣ счастливымъ? Да по той-же
причинѣ, по какой и многія любимыя мною вещи недоступны мнѣ,
такъ какъ зеленый потокъ, который, крутясь, мчится у моего
порога, полонъ плывущихъ труповъ, и я долженъ бросить мой
обѣдъ и приняться хоронить ихъ, не сумѣвъ спасти ихъ при
жизни, или, оставляя раковины въ шляпѣ, взять мой посохъ и
итти отыскивать такое побережье, которое не было завалено ими*.
Эти слова написаны двадцать одинъ годъ тому назадъ. Для
диллетантовъ, путешествовавшихъ въ ту зиму по Италіи, они
казались бы непонятными, но теперь мы ихъ понимаемъ или, по
крайней мѣрѣ,угадываемъ ихъ глубокій мучительный смыслъ. Мы
уже не удивляемся, видя, что туристы обращаютъ не меньше
вниманія на живыя и страдающія существа тѣхъ странъ, по кото-
рымъ они путешествуютъ, чѣмъ на встрѣчающіеся мертвые камни
памятниковъ. И когда онъ прибавляетъ,что „самое поразительное
по сей нелѣпости лицемѣріе заключается въ стараніяхъ придать
красоту тѣнямъ, въ то время какъ предметы, отбрасывающіе эти
тѣни, остаются попрежнему жалкими и обезображенными*; когда онъ
среди рѣчи объ искусствѣ говоритъ намъ о стачкахъ, о рабочей
платѣ, о коопераціяхъ, то мы невольно находимъ въ его словахъ
еще болѣе вѣрное отраженіе нашей современной жизни.
Наконецъ, въ его рѣчахъ мы находимъ даже удовлетвореніе
нашей непосидчивости и нашей всемірной любознательности. Рёс-
кинъ не ограничивается преподаваніемъ въ Оксфордѣ, но слѣ-
дуетъ за своими учениками въ ихъ путешествіяхъ по Флоренціи
и Венеціи, предохраняя ихъ отъ ложныхъ внушеній различныхъ
— 99 —
Мурреевъ, Бедекеровъ, Уарлеевъ и т. п. Оиъ слѣдуетъ за ними
ввидѣ нѣсколькихъ десятковъ брошюръ, страницъ въ двадцать,
въ мягкихъ переплетахъ удобныхъ и красивыхъ, которыя вы
кладете въ карманъ, выходя изъ гостиницы; онѣ нимало не
обремѣняютъ вашихъ рукъ, не мѣшаютъ вамъ купить букетъ цвѣ-
товъ миндальнаго дерева, или покормить голубей святого Марка,
во дворцѣ Дожей. Таковы его „Утра во Флоренціи**, „Покой св.
Марка**, „Наши отцы говорятъ намъ**, или „Аміенская Библія**.
Явившись въ капеллу или музей, вы вынимаете изъ кармана одну
изъ такихъ книжекъ, и эти маленькія шептуньи-чародѣйки въ крас-
номъ одѣяніи, полныя неожиданностей, пробиваютъ отверстія въ
старыхъ стѣнахъ и крышахъ, раскрывая передъ нами широкіе
горизонты идей, долины грёзъ и картины былыхъ временъ.
Нѣчто подобное испытываете вы, когда открываете одно изъ
-оконъ, пробитыхъ въ безконечномъ корридорѣ Ропіѳ ѴессЬіо, сое-
диняющемъ Уффичи съ дворцомъ Питти, и отъ безчисленныхъ за-
коптившихся портретовъ, изображающихъ великихъ герцоговъ, об-
ращаете свои взоры въ противоположную сторону. Вы видите тогда
Арно, катящее свои волны, Флоренцію, мраморныя горы, сады,
снѣжныя вершины, виллы Декамероновъ, монастыри картезіанцевъ;
ложи, портики,—словомъ, цѣлый міръ живой, пробужденной, весе-
лой природы, заставляющій радостно забиться ваше сердце, оза-
рящее васъ среди этой массы мертвыхъ предметовъ, и какъ бы
говорящіе путешественнику: „Полно! не унывай! Все, что ты ви-
дишь еще живетъ. Тутъ, на этихъ полотнахъ деревья пожелтѣли
и цвѣты почернѣли, но тамъ есть зеленыя рощи, благоухающіе
цвѣты, журчащія рѣки, улыбающіяся женщины, борящіеся рыцари,
ликующіе и проклинающіе народы, дыханіе вѣтра, гнущія вер-
шины кипарисовъ Санъ Миніато и заставляющія лиліи Фіезола
склонять свои головки, дыханія, такія же мощныя и тихія, какъ
и въ то время, когда они пропитывали воздухъ ароматомъ бѣлыхъ
лилій Анджелико или развѣвали на фонѣ голубого неба золотыя
лиліи знаменъ Карла VIII! “
Возвращая, такимъ образомъ, жизнь увядшимъ предметамъ ис-
кусства и отжившимъ городамъ, примѣшивая къ своей критикѣ
ту прелесть, въ которой природа никогда не отказываетъ, и ту
грусть, которая всегда неразлучна съ мыслью о прошломъ, Рёс-
— 100 —
кинъ придаетъ смыслъ нашимъ путешествіямъ. Безъ него у насъ
были: быстрые поѣзда, дающіе намъ возможность осматривать
одинъ памятникъ вслѣдъ за другимъ и тотчасъ же сравнивать
порталъ въ Аміенѣ съ бронзовыми воротами Джиберти; спальные
вагоны, благодаря которымъ, мы, отдохнувъ, со свѣжей головой,
осматриваемъ эти памятники и въ бодромъ настроеніи тщательно
опредѣляемъ значеніе каждой мелочи; гостиницы со всѣми почти
волшебными удобствами, гдѣ, подавивъ одну пуговку, мы сокращаемъ
разстояніе, подавивъ другую—вызываемъ яркій свѣтъ, подавивъ
третью—получаемъ желаемую теплоту, гдѣ слуги, предупредитель-
ные и говорящіе на различныхъ языкахъ, избавляютъ насъ даже
отъ необходимости утруждать себя приказаніями,—словомъ, гдѣ все,
какъ бы по молчаливому уговору, ничѣмъ не утомляя, даетъ воз-
можность уму сохранять всю силу наблюдательности для по-
сѣщенія музеевъ, а душѣ всю мощь и способность воскрешать
прошлое нри чтеніи историковъ. Такимъ образомъ, мы имѣли въ
своемъ распоряженіи все необходимое, чтобъ объѣзжать весь свѣтъ,
недоставало только осмысленной цѣли для этихъ путешествій и
возможности наслаждаться ими. Рёскинъ далъ намъ то и другое.
Мы бродили какъ бы ощупью, онъ указалъ намъ путь. Мы смо-
трѣли, онъ научилъ насъ видѣть. Онъ указалъ намъ на истин-
ную причину нашихъ душевныхъ тревогъ и благородную воз-
можность успокоить ихъ. Онъ пояснилъ, куда намъ направлять
нашъ путь и зачѣмъ. Онъ, въ особенности, выяснилъ это своимъ
соотечественникамъ, и такъ какъ они повѣрили ему, то стали
во сто разъ болѣе внимательными къ художественнымъ кар-
тинамъ, и ихъ лица принимаютъ то восторженное выраженіе,
которое вы тщетно стали бы искать у людей, не принадлежащихъ
къ Рёскиніанскому братству, какъ его называютъ охранители
музеевъ и' капеллъ Италіи. Лучше ли понимаютъ его соотечест-
венники красоту? Я не стану этого утверждать, но они знаютъ,
что англичанинъ понималъ ее. Больше ли они наслаждаются ею?
По крайней мѣрѣ, они знаютъ, что человѣкъ ихъ расы и ихъ
вѣры наслаждался ею, руководясь научными основаніями и нрав-
ственными мотивами, раздѣлять которые всегда почетно. Благо-
даря ему, благодаря его историческому вкусу и умѣнію воскре-
шать прошлое, вы чувствуете, какъ минувшія поколѣнія проходили
— 101 —
передъ этими шедеврами, наслаждаясь, любя и любуясь ими. И вы
тоже наслаждаетесь, любите и любуетесь, и тѣмъ въ общемъ во-
сторгѣ сливаетесь съ великой всемірной душой, которая трепещетъ
и долго еще будетъ трепетать передъ тѣми же красотами. Когда вы
находитесь на балконѣ дворца Дожей, у оконъ колокольни Богома-
тери Цвѣтовъ или съ верхушки самой послѣдней башенки Миланскаго
собора стараетесь * различить отдаленныя голубоватыя очертанія
Альпъ, то, разсматривая камень, до котораго вы касаетесь, вы за-
мѣтите, что онъ весь исписанъ и исчерченъ надписями, числами,
именами жителей всѣхъ европейскихъ уголковъ и числами всѣхъ
•благопріятныхъ и несчастныхъ лѣтъ конца настоящаго столѣтія.
Всѣ эти люди самаго скромнаго положенія, по преимуществу
нѣмцы и англичане, употребляютъ лучшую часть времени, про-
веденнаго здѣсь, на то, чтобъ выцарапать на знаменитомъ
мраморѣ свои безызвѣстныя имена, запечатлѣть какую-нибудь
частицу своего эфемернаго существованія на этихъ, какъ бы, вѣч-
ныхъ памятникахъ, безсознательно желая слиться въ это мгно-
веніе съ остальнымъ человѣчествомъ. Они живо чувствуютъ, что
становятся благороднѣе, касаясь этихъ камней, цѣли безчислен-
ныхъ паломничествъ и гордятся, думая, что, нагло царапая, они
заимствуютъ у нихъ долю ихъ величія и благодаря этому стано-
вятся сами величественнѣе. Это единственное въ ихъ жизни посѣ-
щеніе такихъ чудныхъ мѣстностей освѣщаетъ блескомъ поэзіи ихъ
жизнь. Сидя у себя дома и занимаясь шитьемъ, или въ пивной
покуривая трубку—не разъ станутъ вспоминать о немъ эти без-
вѣстные путешественники, которые, словно быстрыя рѣки, пробѣ-
гая по городу, отражаютъ на мгновеніе дворцы и соборы, горы,
лѣса со всѣми переливами цвѣтовъ, и красотами побережья, чтобъ
•слиться затѣмъ съ моремъ, съ толпой, съ повседневной сутоло-
кой — съ безпвѣтной сѣроватой жизнью, которая ничего уже ве
отражаетъ... Но еслибъ въ то мгновеніе, когда путешественни-
ки сіяютъ этимъ отраженіемъ, ихъ спросили: что вы думаете
•и что чувствуете? Они по совѣсти отвѣтили бы, что не знаютъ.
Читавшіе же Рёскина знаютъ; и то, чего они не досмотрѣли на
небѣ, они нашли въ его діаграммахъ, чего не отгадали въ кам-
няхъ, они поняли въ его противопоставленіяхъ ? что не плѣнило
ихъ въ живой и преходящей дѣйствительности, то восхитило ихъ
— 102 —
въ образахъ, которые великій поэтъ рисуетъ ,съ такою лю-
бовью.
Итакъ, Рёскинъ говоритъ не только языкомъ ученаго и со-
ціолога, но и путеводителя. Роль послѣдняго возвышается у него
до апостольскаго служенія, и гостиница, гдѣ оно совершает-
ся, становится храмомъ, не менѣе для насъ священнымъ отъ
того, что въ немъ встрѣчаются и подъемныя машины и элек-
тричество. Въ замкахъ васъ волнуетъ мысль, что тутъ нѣкогда
были короли, въ монастыряхъ, что тамъ жили святые, такъ
какъ замокъ служилъ нѣкогда представителемъ матеріальнаго мо-
гущества, а монастырь духовнаго рвенія и самоотрѳченія. И тѣ и
другіе возвышались на горахъ и въ долинахъ, какъ необходимые
свѣточи для желавшихъ познать міръ въ его величіи и любви.
Въ настоящее время короли останавливаются въ гостиницахъ, а-
святые, путешествуя, не носятъ особенной одежды и не живутъ въ
обителяхъ, отличающихся вдохновенной архитектурой, а потому
гостиница и унаслѣдовала поэзію древнихъ замковъ и монастырей.
Къ тому же часто дворцы превращаются въ гостиницы, какъ,
напр., въ Венеціи, и нерѣдко въ нихъ есть и часовни, какъ, напр.,
по берегамъ Средиземнаго моря; поэтому апостолъ можетъ свободно'
проповѣдывать въ нихъ, какъ въ вполнѣ приличествующей обста-
новкѣ, гдѣ ничто не стѣсняетъ его широкаго размаха. И Рёскинъ.
является такимъ апостоломъ космополитическихъ каравансараевъ,
архангеломъ знаменитыхъ гостиницъ. Благодаря локомотивамъ,
огненный столбъ и столбъ дыма освѣщаютъ путь его и днемъ и
ночью. Въ былое время, когда люди вели осѣдлую жизнь и сжи-
вались неразрывно съ той мѣстностью, гдѣ являлись на свѣтъ,
роль такого эстетика, въ качествѣ руководителя народовъ, была
бы совершенно непонятна. Но, въ настоящее время, бродячее чело-
вѣчество отбросило своихъ пенатовъ и, загасивъ свои домашніе очаги,
разсѣялось по побережьямъ всѣхъ морей, по подножьямъ всѣхъ
горъ, по всѣмъ вымершимъ городамъ, превращеннымъ въ хранилища,
священныхъ остатковъ древностей; разсѣялось, чтобъ лучше узнать
эту землю, слишкомъ для него тѣсную, и это прошлое, слишкомъ-
короткое. Лишенные твердой вѣры въ будущую жизнь, мы стре-
мимся продолжить наше существованіе, расширяя его предѣлы,
стремимся воскресить прожитыя тысячелѣтія, слиться съ жизнью,
— 103 —
изображаемой въ нашихъ музеяхъ, и перечувствовать хоть отчасти
все разнообразіе народовъ и странъ, посѣщаемыхъ нами,—и вотъ
почему этотъ руководитель-эстетикъ, подобно пророкамъ вѣщаетъ
намъ о вѣчности. Онъ помогаетъ намъ слиться съ жизнью прош-
лыхъ вѣковъ, съ жизнью исчезнувшихъ народовъ. Его слова вли-
ваютъ въ насъ жизнь; они—самая эта жизнь, а тѣмъ болѣе жизнь,
желаемая нами. Въ нпхъ тотъ же анализъ, что и въ нашейнаукѣ,
то же вдохновеніе, какъ и въ нашей космополитичной жизни, та
же тревога, что и въ нашей общественной. Въ нихъ ея подвиж-
ность и, касаясь всѣхъ предметовъ, слова его влекутъ насъ ко
всѣмъ берегамъ. Они не чужды противорѣчія, отражая въ себѣ
всѣ впечатлѣнія и всѣ системы. Разнообразныя, какъ жизнь, они
примѣшиваютъ иронію къ восторженности и юморъ къ любви.
И если, порою, они кажутся какъ бы таинственными, то это по-
тому, что сама жизнь, безконечно сложная и разнообразная почти
такъ же таинственна, какъ и смерть.
ЧАСТЬ III.
Художественная и общественная его мысль.
Древняя мудрость гласитъ: „Мы никогда не входимъ дважды
въ одну и ту-жѳ рѣкуи. Прочитавъ эти зеленые и темнокрасные то-
мики, въ которыхъ мы нашли столько дивныхъ страницъ могучаго
анализа и яркихъ картинъ, полныхъ глубокой страсти, намъ тоже
хочется сказать: „Мы никогда дважды не читаемъ одного и того
же Рескина*. Его противорѣчія радовали его противниковъ и огор-
чали его учениковъ. Огюстенъ Филонъ однажды высказалъ печатно,
что онъ берется составить изъ сочиненій Рёскина сборникъ са-
мыхъ замѣчательныхъ противорѣчій, а Уистлеръ, въ видѣ забавы,
составилъ цѣлый толстый томъ афоризмовъ Рёскина, которые по
своей туманности могутъ соперничать съ „Аггап^етепіеп поіг* зна-
менитаго американскаго художника. Читаешь одну страницу учи-
теля и кажется, что уловилъ его мысль, читая десять — сомѣваепіь-
ся, прочтя же двадцать, чувствуешь, что не вполнѣ постигъ его.
Всѣ тонкости, всѣ переливы и причуды его мыслей относительно
различныхъ эстетическихъ, религіозныхъ и соціальныхъ системъ
составляютъ сплошное, неоцѣнимое и неуловимое очарованіе, и если
хочешь ихъ подвести подъ тѣсную рамку логической формулы, они
разсѣиваются какъ дымъ, исчезаютъ какъ геній въ „Тысячи и
одной ночи*, и такъ и кажется, что передъ вами куча мелкихъ
различныхъ драгоцѣнностей, блестящихъ и привлекательныхъ, но
измѣнчивыхъ и неуловимыхъ, какъ пламя или какъ волна.
А между тѣмъ, потокъ, протекающій передъ нашими глазами,
дѣйствительно похожъ на тотъ, который протекалъ на томъ же
мѣстѣ и подъ тѣмъ же именемъ, когда нашъ дѣдъ, держа насъ за
руку, показывалъ намъ его въ первый разъ! Огонь, пробѣгающій
въ очагѣ и рисующій странныя фигуры на стѣнахъ обширной залы
— 105 —
стараго фамильнаго дома, общимъ своимъ видомъ напоминаетъ тотъ
огонь, который согрѣвалъ намъ дѣтскія руки и навѣвалъ на насъ
столько чудныхъ грёзъ, теперь улетучившихся! Ни одна волна не
похожа на другую, но потокъ все тотъ-же. Ни одно пламя не вос-
производитъ фотографически точно прошлогоднія арабески, но очагъ
все тотъ-же. Рёскинъ—словно этотъ потокъ, словно этотъ огонь.
Онъ никогда не повторяется, но вѣчно новъ и остается, тѣмъ не
менѣе, вѣренъ себѣ. Его мысли зарождаются изъ того же очень
возвышеннаго источника и стремятся все въ тотъ же очень отда-
ленный океанъ. Что же это за океанъ?
Поищемъ его. И если въ поискахъ за нимъ мы разрушимъ нѣ-
которые предразсудки, основанные на отдѣльныхъ изрѣченіяхъ Рё-
скина, то намъ, надѣюсь, простятъ это ввиду того, что здѣсь
мы разбираемъ не то или другое его сочиненіе, но дѣлаемъ общій
обзоръ мыслей, высказанныхъ имъ съ 1843 по 1888 годъ, мыслей
о природѣ, объ искусствѣ, о жизни. И, если окажется, что ученики,
болѣе пылкіе, чѣмъ проницательные, и противники, болѣе остро-
умные, чѣмъ безпристрастные, распространили даже въ Англіи очень
ложное понятіе о рёскиніанскомъ ученіи, то это отнюдь не можетъ
служить доказательствомъ невѣрности нашего синтеза, а подтвердитъ
только его необходимость. Очень легко найти у учителя слова,
противорѣчащія тому, что мы скажемъ, а такъ какъ эти слова
всегда имѣютъ у него абсолютную форму афоризмовъ, то можно
даже подумать, что они исключаютъ возможность противополож-
ныхъ сужденій, но такое заключеніе было бы невѣрно. Это только
водовороты рѣки, или вихри, которые могутъ на мгновеніе повер-
нуть теченіе, но нисколько не измѣняютъ его направленія.
Наконецъ, чтобъ не ввести въ заблужденіе, повторимъ, что эта
мысль не наша, а Рёскина. Если мы излагаемъ ее со всей заклю-
чающейся въ ней силой, то это доказываетъ не наше согласіе съ
ней, а только вѣрность нашей передачи. Мы сочли и не нужнымъ
и не полезнымъ замедлять и усложнять нить изложенія личными
нашими замѣчаніями, такъ какъ необходимо познакомиться съ из-
вѣстнымъ ученіемъ прежде, чѣмъ оспаривать его. Вотъ ученіе Ре-
скина, когда оно будетъ извѣстно, пусть каждый желающій опро-
вергаетъ его.
- 106 —
ГЛАВА I.
Природа.
Развѣ все эстетическое на небѣ и на землѣ охватывается науч-
ными изслѣдованіями нашихъ философскихъ и ученыхъ школъ? Раз-
вѣ люди не чаще руководятся призрачностью, чѣмъ разумностью
и, подобно дѣтямъ, не занимаются перелистываніемъ книгъ съ
картинками, забывая о дѣйствительной жизни? Конечно, мы многое
уже знаемъ объ этой жизни; химики берутъ растеніе, несутъ въ
лабораторію, подвёргаютъ его анализу и всевозможнымъ изслѣдо-
ваніямъ и могутъ сказать намъ изъ какихъ элементовъ оно со-
стоитъ, сколько въ немъ азоту и извести, какъ оно растетъ и какъ
развивается. Все это безспорно очень интересно. Политико-экономы
слѣдятъ за балансами, за рыночными цѣнами, водятъ пальцами по
кривымъ- графическихъ таблицъ, развязываютъ шнуры счетныхъ и
памятныхъ книгъ, отряхиваютъ пыль съ хартій и грамотъ, или съ
таблицъ рыночныхъ цѣнъ и сообщаютъ намъ свѣдѣнія о томъ, какъ
развивается богатство страны при помощи обмѣна, какъ стои-
мость предмета опредѣляетъ его цѣну и почему денежный кри-
зисъ разразился въ такое-то время. Это вѣрно и дѣйствительно
существуетъ, но развѣ это все? Почему, спросимъ мы у химика,
въ этотъ зимній вечеръ, одиночество не кажется такимъ тяжелымъ
и холодъ такимъ ужаснымъ, благодаря розамъ, поставленнымъ
на край камина, хотя онѣ безмолвны и не грѣютъ? Почему, спро-
симъ мы у политико - экономовъ, этотъ наростъ въ раковинѣ, со-
всѣмъ безполезный, имѣетъ, однако, гораздо большую мѣновую
цѣнность, чѣмъ мѣшокъ ржи, который можетъ прокормить чело-
вѣка въ теченіе довольно продолжительнаго времени? Почему,
спросимъ мы у физика, звуки этой минорной гаммы, наполняютъ
насъ грустью, а лучъ солнца придаетъ столько радости? Почему
пламя въ очагѣ не оживляетъ насъ, какъ лучъ солнца, блистаю-
щій въ нашихъ окнахъ? Почему, наконецъ, въ этомъ искусствен-
номъ очагѣ, газовое пламя, накаляющее пучки горнаго льна, хотя
и сильно повышаетъ температуру, но мало грѣетъ сердце?
Выйдемте же изъ этого города, гдѣ небо заслоняется дымомъ,
земля вымощена деревомъ, гдѣ пламя только газовое, а вода такая,
— 107 -
что никто не дерзнетъ ее пить, и взглянемте на настоящую при-
роду, еще неизуродованную нами? Почему сѣрое небо навѣваетъ
на насъ уныніе, а голубое придаетъ намъ столько бодрости?
Вотъ мы въ полѣ. Смотрите на эту гладкую землю, на эту
ровно подстриженную зелень и на рядомъ разстилающійся лугъ,
испещренный цвѣтами. Химическій составъ ихъ одинъ и тотъ же,
производительная сила и стоимость одинаковы. Въ глазахъ агро-
нома, политико-эконома, естествоиспытателя, и податнаго инспек-
тора, оба эти поля ничѣмъ не отличаются другъ отъ друга, а, между
тѣмъ, первое изъ нихъ своими монотонными очертаніями не оста-
навливаетъ нашего вниманія и не заставляетъ насъ замедлить ша-
ги; второе же разнообразіемъ своихъ очертаній и фантастическимъ
своимъ видомъ привлекаетъ наши взоры, разсѣеваетъ и даже оча-
ровываетъ насъ такъ, что мы на-мигъ забываемъ суровую нашу
жизнь и возвращаемся домой болѣе радостными, спокойными и
нравственно оживленными. Почему?
И почему природа раскрашена, какъ картина, а не сѣра, какъ
гравюра? Почему самой блестящей окраской одарены существа са-
мыя безполезныя, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и самыя безобидныя. Прав-
да, есть ядовитые грибы, которые какъ бы расписаны кистью Дель-
круа, и навозныя мухи, какъ бы разукрашенныя Фра-Анджелико,
но обыкновенно самыя нѣжныя птицы вмѣстѣ съ тѣмъ и самыя
красивыя. Взгляните затѣмъ на эти куски скалъ, разбившіеся
при паденіи; вотъ совсѣмъ бѣлый порошокъ, входящій въ составъ
глины и песка, но какъ только въ немъ появляется болѣе инте-
нсивная жизнь, такъ тотчасъ онъ мѣняетъ цвѣтъ; онъ кристалли-
зуется, становится изумрудомъ, рубиномъ, сапфиромъ, аметистомъ
и опаломъ. Почему такое соотношеніе между энергіей кристаллиза-
ціи и чистотой вещества съ одной стороны и красотой его съ
другой?
Взгляните на растенія: и ихъ цвѣты принимаютъ самую яркую
окраску—голубую, желтую, красную, бѣлую или соединеніе всѣхъ
цвѣтовъ, окраску, наиболѣе ласкающую наши взоры, когда жизнь
ихъ достигаетъ высшей интенсивности, и замѣтьте при этомъ, что
этотъ моментъ величайшаго блеска совпадаетъ съ тѣмъ, когда у
растеній возникаютъ отношенія, соотвѣтствующія радостямъ любви
у человѣческихъ существъ; почему это? Подымемся еще выше по
— 108 —
лѣстницѣ жизни. Вотъ что-то блестящее и извивающееся сколь-
зитъ по тропинкѣ, корчится, и тѣло его, какъ серебристый ручеекъ
извивается въ травѣ. Каждое кольцо его словно весло, и онъ имъ
гребетъ, скользя по землѣ: это волна, но безъ вѣтра, потокъ, но
безъ водопада. Почему же мы чувствуемъ такое отвращеніе къ
этому существу, хотя знаемъ, что въ иной лужѣ запущенной
стоячей воды, гораздо больше яда, чѣмъ въ самомъ ужасномъ
нильскомъ аспидѣ? Или, можетъ быть, гдѣ-то внутри насъ таится
смутное сознаніе соотношенія между змѣей и идеей зла? и почему,
напротивъ, мы испытываемъ такое удовольствіе, когда мимо насъ
промелькнутъ блестящія яркія крылья, которыя намъ ни на что
не нужны и всѣ цвѣта которыхъ, вмѣстѣ взятые, намъ менѣе по-
лезны, чѣмъ сѣрое невзрачное оперенье нѣкоторыхъ домашнихъ
птицъ; почему мы испытываемъ такой радостный трепетъ отъ плав-
наго и граціознаго движенія ногъ лошадей, хотя любой локомобиль
скорѣй доставитъ насъ къ цѣли нашего путешествія?
Но, возразятъ намъ, всѣ эти предметы не одинаково привлекаютъ
вниманіе всѣхъ живыхъ существъ и не всѣмъ доставляютъ одина-
ковую отраду; конечно, но это только новая тайна въ нихъ и въ
насъ. Развѣ это доказываетъ, что они не воздѣйствуютъ и что жи-
выя существа не воспринимаютъ отъ нихъ впечатлѣній? Нѣтъ! это
служитъ только доказательствомъ различной степени впечатлитель-
ности и той іерархической лѣстницы, по которой можно распредѣ-
лить различныя существа. Передъ однѣми и тѣми же синими гора-
ми, обрисовывающимися на горизонтѣ, словно волны, ставшія не-
подвижными, по мановенію какого-нибудь волшебнаго жезла, одинъ
человѣкъ останавливается, какъ очарованный, а другой равнодуш-
но проходитъ мимо. Развѣ не всѣ существа, обладающія глазами,
видятъ одинаково, или, можетъ быть, между видами существуютъ
и другія различія, о которыхъ не повѣствуютъ намъ біологи?
Послѣдніе очень обстоятельно описываютъ намъ безконечное
разнообразіе зрительныхъ органовъ безчисленныхъ существъ, ки-
шащихъ на земномъ шарѣ, передаютъ намъ, какъ устроены эти
орудія зрѣнія, какъ у однихъ они свободно вращаются въ своихъ
орбитахъ, какъ у другихъ они выпуклы и близоруки; располо-
жены тона концахъ рогъ, то разсѣяны по спинѣ и по плечамъ, или
размѣщены спереди головы на усикахъ, помогая имъ развѣдывать
— 109-
путь или же, наконецъ, торчатъ ввидѣ бугорковъ въ углахъ губъ.
Но какъ всѣ эти существа видятъ этими глазами? Когда вы гляди-
те на змѣю, извивающуюся въ травѣ или висящую на вѣткѣ, какъ
связка веревокъ, или прижавшую къ стеклу музея желтыя извилины
своихъ холодныхъ колецъ, задавали ли вы себѣ когда-нибудь воп-
росъ о томъ: смотритъ ли эта змѣя на васъ и что она видитъ?
Въ теченіе цѣлаго часа она устремляетъ на васъ свои оба глаза,
и каждая вертикальная щель ихъ воспринимаетъ отъ васъ тотъ
образъ, который сѣтчатая оболочка и умъ змѣи могутъ воспри-
нять отъ человѣка; но какой образъ получается у нея черезъ эти
блестящія ужасныя чечевичныя стеклышки? По поговоркѣ и „кош-
ка смотритъ на эпископа" Да, но что она видитъ, разсматривая
его? Когда кошка ласкается, она никогда не глядитъ на васъ; ея
душа, повидимому, заключается въ ея спинѣ и лапахъ, а не въ
глазахъ. Лань и лошадь болѣе воспріимчивы къ различіямъ обра-
зовъ, рисующихся передъ ними; собака еще больше, а человѣкъ
смотритъ и созерцаетъ; зрѣніе доставляетъ ему наслажденіе и стра-
даніе; онъ приходитъ въ восторгъ и умиленіе при видѣ предметовъ,
которые не могутъ имѣть для него никакой матеріальной пользы;
при видѣ, напримѣръ, переливовъ лучей, которые онъ не мо-
жетъ уловить, скалъ, которыхъ онъ не можетъ засѣять, небеснаго-
эфира, недоступнаго ему. Почему?
И почему самые великіе и самые святые люди, о которыхъ по-
вѣствуетъ намъ исторія и житія святыхъ, каждый разъ, когда имъ
предстояло совершить какое-либо серьезное дѣло или пережить тя-
желое испытаніе, любили черпать свои силы въ созерцаніи горъг
птицъ, водъ и цвѣтовъ? Почему эти радостныя и безкорыстныя
впечатлѣнія тѣмъ живѣе, глубже, чѣмъ болѣе сердце человѣка
свободно отъ мелкихъ страстей и низкой зависти? Почему ра-
дость, доставляемая уму различными картинами природы, восприни-
мается особенно сильно его душой, когда его темпераментъ вполнѣ
нормаленъ, умомъ, когда онъ покоенъ, чувствами, когда они бодры?
Почему въ такихъ случаяхъ отрадныя чувства и воспоминанія
остаются на всю жизнь? Пусть взоръ вашъ, хотя бы безсознатель-
но, покоился на грубой вѣткѣ во время необыкновеннаго разго-
вора съ дорогимъ для васъ существомъ, и хотя бы вы впослѣд-
ствіи забыли и этотъ разговоръ, и многія обстоятельства, сопровож-
По-
давшія его, тѣмъ не менѣе, вашъ глазъ въ теченіе всей жизни
будетъ съ удовольствіемъ останавливаться на такихъ же вѣткахъ,
которымъ онъ при другихъ обстоятельствахъ не придавалъ бы ни-
какого значенія. Почему это? Конечно, наша школа намъ много
объясняетъ, но не объясняетъ, какую роль въ нашей жизни игра-
ютъ форма и цвѣтъ. Мы анализируемъ многія свойства тѣлъ, но
стараемся ли мы изучить то, что въ этомъ мірѣ все соединяетъ:
силу влеченія и симпатіи? Разсужденія нашихъ физіологовъ и психо-
логовъ очень остроумны, но развѣ онѣ не были бы также хорошо
примѣнимы къ окружающимъ насъ предметамъ, еслибъ послѣдніе
не обладали ни пріятными изгибами, ни восхищающими насъ цвѣтами.
Читая философовъ, никакъ не догадываешься, что міръ, который
они описываютъ въ такихъ туманныхъ, сѣрыхъ выраженіяхъ, есть
именно нашъ міръ, съ его шелестомъ листьевъ, съ его переливами
цвѣтовъ, съ трепетомъ тѣлъ, миганіемъ вѣкъ, и пламеннымъ
блескомъ взоровъ, придающимъ особенное всему значеніе. Ученые
создаютъ систему, объясняющую міръ, но только не его очарованіе;
анализируютъ самые сокровенные тайники души, но только не ея
способность восхищаться; разбираютъ всѣ наши отношенія къ такъ
называемой, одушевленной природѣ, но только не нашу любовь къ
ней.
Всѣ эти вопросы, отвѣтятъ намъ ученые, относятся или къ
области различныхъ наукъ, которыя и даютъ на нихъ соотвѣт-
ствующіе отвѣты, или же находятся внѣ сферы ихъ, такъ какъ не
подлежатъ научному изслѣдованію, будучи впечатлѣніями, завися-
щими отъ индивидуальности каждой отдѣльной личности, и потому,
чисто мнимыми, кажущимися явленіями.
Пусть мнимыя. Неужели вы думаете, что сказавъ это вы ли-
шаете ихъ той власти, которую они имѣютъ надъ человѣкомъ и
его жизнью? Неужели вы не знаете, что отъ этихъ, называемыхъ
вами, кажущихся явленій, зависитъ большинство нашихъ лишеній,
наибольшія наши радости и печали? Неужели вы находите, что
наши современные герои не обязаны ничѣмъ мнимымъ героямъ древ-
ности и что не мнимымъ явленіямъ оазисовъ и миражей мы наибо-
лѣе обязаны за ту бодрость, которую находимъ въ себѣ для про-
долженіе нашего пути къ достиженію истины. Истинны или ложны
легенды, но онѣ, во всякомъ случаѣ, имѣли на факты нашей жизни
—111 —
не меньше вліяніе, чѣмъ и безспорные историческія данныя. Мож-
но ли доказывать религіозныя истины? а, между тѣмъ, большая
часть явленій, преобразовавшихъ нашу земную жизнь, зависѣла отъ
этихъ влеченій къ небу. Неужели выскажете, что ненужно, чтобъ
солнце сіяло, лишь только бы оно свѣтило, что не нуженъ блескъ
цвѣтовъ, а нужны только ихъ врачебныя свойства- и не вѣрнѣе ли
будетъ, если вы замѣтите, что отношеніе этихъ явленій къ чело-
вѣку, этихъ понятій къ нашему уму, вліяніе этихъ кажущихся
явленій на наши поступки и чувства, что всѣ эти неуловимыя, но
могучія нити, эти таинственныя узы, связующія наши сердца, ка-
жутся намъ слишкомъ нѣжными, слишкомъ исключительными, чтобъ
можно было, не порвавъ, распутать ихъ грубыми орудіями суще-
ствующихъ наукъ, имѣющихъ своей задачей совсѣмъ другія цѣли.
Да, чтобъ наука въ состояніи была выполнить эту задачу, нужно
чтобъ, ‘ изучая природу, она не только занялась ея химическимъ
составомъ и оя физическими свойствами, ея полезностью, богат-
ствомъ ея эволюцій и плодородіемъ, но и тѣмъ, что мы любимъ
въ жизни и презираемъ разсудочно, что сказывается во всѣхъ фак-
тахъ и изгоняется изъ всѣхъ системъ, чего мы ищемъ, и что умал-
чиваемъ, о чемъ грезимъ, и чего страшимся т. е. занялась красо-
той. Единственная психологія, которая могла бы объяснить выше-
упомянутыя явленія и тысячу другихъ, болѣе или менѣе предчув-
ствуемыхъ и угадываемыхъ, была бы признающая въ числѣ
первоначальныхъ и главныхъ свойствъ естественныхъ явленій
ихъ форму и цвѣтъ, ихъ вліяніе не только на осязаніе, но и
на самое благородное чувство, на чувство зрѣнія, вызывая не же-
ланіе присвоенія, а самый безкорыстный восторгъ. Совершенной
философіей будетъ та, которая изслѣдуетъ не только причину силъ,
но и причину формъ, опредѣлитъ не только законы творенія, но и
радости творенія, распредѣлитъ существа не по ихъ наружнымъ
признакамъ и механическимъ отправленіямъ, какъ распредѣляются
двигатели машинной галлереи, а по ихъ эстетическимъ свойствамъ,
по ихъ красотѣ, какъ размѣщаются картины и статуи въ музеяхъ.
Такая философія, или такая наука не будетъ, возразятъ намъ,
пи наукой въ полномъ значеніи этого слова, ни даже философіей;
очень можетъ быть, и мы не станемъ спорить о терминахъ. Дѣйстви-
тельно, между этими изслѣдованіями существуетъ глубокая разница,
— 112-
однѣ разсматриваютъ предметы сами по себѣ, другія по ихъ вліянію
на наши человѣческія чувства, на нашу человѣческую душу. Задача
послѣднихъ—опредѣлить естественныя вліянія предметовъ на живыя
существа. Обѣ науки имѣютъ одинаково своей задачей истину, но
одна—истину внѣшняго вида, другая—истину сущности. Первая
изучаетъ взаимное соотношеніе предметовъ, вторая только ихъ от-
ношеніе къ человѣку и отвѣчаетъ только на вопросъ, какое значе-
ніе. предметъ имѣетъ въ глазахъ человѣка, и какъ онъ вліяетъ на
его сердце.
§ 2.
Еще большее различіе существуетъ между способностями, затро-
гиваемыми тѣмъ или другимъ изслѣдованіемъ. Оставаясь чисто на-
учнымъ, т. е. экспериментальнымъ съ одной стороны, изслѣдованіе
эстетика будетъ преимущественно художественнымъ и ин^туинтив-
нымъ съ другой; чтобы постичь то вліяніе, какое имѣютъ явленія
природы на зрѣніе и сердце, нужно не столько знать, сколько видѣть,
а это есть дѣло художника, тонкость зрѣнія котораго превосходитъ
всѣ орудія ученаго. „Восьмидесятилѣтніе труды, напримѣръ, геоло-
гическаго общества, еще не достигли признаній тѣхъ истинъ отно-
сительно формъ горъ, которыя Тернеръ 80 лѣтъ тому назадъ, бу-
дучи ребенкомъ, выразилъ нѣсколькими мазками своей кисти. Зна-
ніе всѣхъ законовъ планетной системы и всѣхъ кривыхъ, описы-
ваемыхъ ядромъ, не дадутъ человѣку науки возможности нарисо-
вать водопадъ или волну, и всѣ члены хирургическаго общества
совмѣстно не сумѣютъ и теперь изобразить естественныя движенія
человѣческаго тѣла при сильномъ напряженіи, какъ это сдѣлалъ
сынъ бѣднаго красильщика (II Тіпѣогеііо) триста лѣтъ тому назадъ/
Чтобъ ясно чувствовать вліяніе этой природы не только на наше
зрѣніе, но и на наше сердце, недостаточно хорошо видѣть, нужно
еще сильно любить ее. „Очень можетъ быть, что мы не можемъ
проникнуть въ тайну ни одного цвѣтка и что намъ это не дано,
но наука въ своихъ изслѣдованіяхъ должна, во всякомъ случаѣ,
основываться на самой чуткой впечатлительности."
Какая же способность даетъ намъ возможность видѣть и изу-
чать въ людяхъ нѣчно иное, чѣмъ дивные автомобили, въ расте-
ніяхъ, не простые перегонные кубы, въ цвѣтахъ не только ихъ вра-
— 113 —
чебныя свойства? Что это за способность, повторяемъ мы, и какъ
ее зазвать? Очевидно, что это не разсудокъ, потому что чувство
красоты чисто инстинктивно и относительно разсудка въ данномъ
случаѣ можно, по меньшей мѣрѣ, сказать, что онъ совершенно безпо-
лезенъ. Если вы сомнѣваетесь, то вамъ стоитъ только прочесть
слѣдующія строки въ критикѣ искусства Тьера: „если какой-нибудь
ученый скажетъ вамъ, что такіе-то цвѣта не подходятъ другъ къ
другу, то вы замѣтьте это и по возможности часто сопоставляйте
ихъ“. Эта способность не есть ли то, что мы называемъ чувстви-
тельностью? Да, скорѣе всего, потому что ничего нѣтъ въ насъ
могущественнѣе и благороднѣе ея. „Люди во всѣ времена станови-
лись тѣмъ пошлѣе, чѣмъ больше они лишались такта, или той
чувствительности, которой у растеній преимущественно обладаетъ
мимоза, а у живыхъ существъ цѣломудренная женщина. Эта тон-
кость, эта полнота чувствительности выше разсудка, ибо она ру-
ководитъ имъ и освѣщаетъ его рѣшеніе; разсудокъ опредѣляетъ
только, что вѣрно и что нѣтъ, человѣческое же чувство познаетъ
добро.®
Но достаточно ли одной чувствительности? Всѣ существа, даже
растенія, болѣе или менѣе обладаютъ ею, но значитъ ли это, что
имъ знакомо чувство красоты? Даже ощущенія человѣка такъ раз-
личны, что отличаются не только степенью, но и качествомъ.
Ощущать прелесть лучей, отражающихся въ водномъ простран-
ствѣ отдаленнаго озера, то-жѳ ли самое, что чувствовать запахъ
ростбифа? Послѣднее гораздо полезнѣе, но только первое даетъ
намъ возможность опредѣлить отношеніе природы къ нашей душѣ.
Мало того; именно эти, такъ называемыя, безполезныя ощущенія и
являются самыми могущественными, самыми желательными и наибо-
лѣе неуловимо возобновляющимися. „Пріятность, доставляемая
вкусовыми и осязательными ощущеніями, — и всѣ чувственныя
удовольствія, даны намъ въ качествѣ слугъ жизни, и, какъ орудія
предохраненія, они побуждаютъ насъ искать вещи, нужныя для
нашего существованія, но какъ только эти вещи найдены, и фи-
зіологическое отправленіе выполнено, удовольствію долженъ насту-
пить конецъ, и продолжить мы его можемъ только искусственно
и подъ страхомъ неизбѣжной кары.® Крайне необходимо ѣсть, чтобъ
жить, но очень опасно жить, чтобъ ѣсть®. Наслажденія, доставляе-
— 114 —
мня намъ зрѣніемъ, даны намъ какъ дары и не соотвѣтствуютъ
никакой неизбѣжной потребности нашего существованія. Зрѣніе мо-
жетъ способствовать и, дѣйствительно, способствуетъ намъ разобрать-
ся въ томъ, что полезно и что вредно, но не получая при этомъ
ни малѣйшаго зрительнаго удовольствія. Мы можемъ научиться
различать плоды и сѣмена цвѣтовъ, не испытывая никакой отрады.
Но часто зрительныя удовольствія не выполняютъ никакой спе-
ціальной необходимой функціи, потому нѣтъ границъ ихъ продол-
жительности; наслажденіе въ нихъ самихъ, и они могутъ вѣчно пов-
торяться, причемъ повтореніе не только не уничтожаетъ ихъ пре-
лести, но, напротивъ, увеличиваетъ ее. Итакъ, вотъ тѣ достаточно
уважительныя основанія, въ силу которыхъ мы вправѣ считать ихъ
выше остальныхъ: во-первыхъ — они вѣчны и неистощимы, во-вто-
рыхъ они служатъ не орудіемъ жизни, но однимъ изъ предметовъ
жизни. Все же, что является предметомъ или цѣлью жизни, что
можетъ быть желаемо до безконечности и само по себѣ—неизбѣжно
заключаетъ въ себѣ нѣчто божественное..."
Значитъ способность, воспринимающая красоту, не есть животная
чувствительность. Тутъ примѣшивается нѣчто иное, спасающее ее
отъ животныхъ качествъ и уничтожающее все, что въ нихъ есть
эфемернаго. Она тѣсно сливается съ чѣмъ-то такимъ, чтб мрачной,
чувственной грубости придаетъ свѣтлый міръ духовности. Чтобъ
убѣдиться въ этомъ, припомните, что вы испытывали передъ кар-
тиной природы, наиболѣе любимой вами, въ тѣ времена года и въ
тѣ часы, которые полны были для васъ наибольшаго откровенія.
Припомните, что вы испытали, увидавъ въ окно вагона такой кло-
чекъ земли, который невольно заставилъ васъ подумать: „я непре-
мѣнно вернусь сюда и проведу здѣсь весь остатокъ моей жизни*,
и куда однако-жъ вы никогда не вернулись... Во-первыхъ это
было чувственное удовольствіе, но къ нему примѣшивались
радость, любовь къ этому предмету, родъ благоговѣнія къ
неизвѣстной причинѣ, породившей его, благодарность къ кра-
сотѣ, проявившаяся въ немъ только для насъ, потому-что изъ
всѣхъ существъ мы одни имѣемъ очи, видящія ее—если только мы
не допустимъ, что на Богородицу и на цвѣты, какъ это изобра-
жено на одной изъ древнихъ картинъ, съ земли любуются рыцари и
жертвователи, а съ небесъ Величественный Старецъ съ сонмомъ
— 115 —
окружающихъ Его ангеловъ... „Итакъ, ни одна идея не можетъ ни
малѣйшимъ образомъ считаться за идею красоты, если она не до-
стигла величія этихъ ощущеній, подобно тому какъ мы не можемъ
сказать, что имѣемъ понятіе о какомъ-нибудь письмѣ, если только
знаемъ его красивый почеркъ, но не знакомы ни съ его содержа-
ніемъ, ни съ той цѣлью, съ которой оно написано. А такъ какъ
эти ощущенія красоты никакъ не могутъ проистекать изъ дѣятель-
ности разсудка, то ясно, что они не чувственны в не разсудочны,
но зависитъ отъ состоянія сердца чистаго, прямого и раскрытаго
для воспріятія ихъ во всей силѣ и истинности". Только сердце даетъ
намъ возможность испытывать высокія, отрадныя ощущенія при
видѣ великихъ картинъ природы. Способность, служащая для этого,
проистекаетъ изъ свойствъ нашей души и, стало-быть, есть чувство.
Это и есть эстетическое чувство. Оно-то и Заставляетъ насъ
трепетать въ тѣ лучшія минуты нашей жизни, благодаря ко-
торымъ только и стоитъ жить; оно-то и устанавливаетъ между
предметами и существами ту таинственную связь, которую пока
тщетно стараются изучить. Не станемъ никогда смѣшивать ее ни
съ какой другой способностью, ни съ болѣе возвышенной, ни съ
болѣе низменной. Будемъ твердо отстаивать ея самобытность. Про-
тивъ насъ возстанутъ и чистые сенсуалисты и люди, признающіе только
мозгъ съ его отправленіями. Намъ придется бороться и противъ
тѣхъ, которые считаютъ это чувство за физіологическій инстинктъ
и противъ тѣхъ, которые видятъ въ немъ только дѣятельность
ума. Эстетическое чувство не есть отдаленный и туманный резуль-
татъ чувственнаго инстинкта — оно само есть инстинктъ. Этотъ
инстинктъ отличается отъ всѣхъ остальныхъ и не подлежитъ из-
слѣдованію физіологіи: „никто еще не наслаждался розой въ силу
того, что она похожа на женщину, но часто любуются на женщину,
похожую на розу". Эта любовь не есть самоотверженность, при
которой мы все отдаемъ, а наслажденіе, при которомъ мы, напри-
мѣръ, любуясь растеніями, волнами и лучами — все получаемъ и
ничего не отдаемъ. Эстетическое чувство не есть также продуктъ
разсудка. Лишь только мы начинаемъ разсуждать—живое впечат-
лѣніе исчезаетъ: „напр., красота, получаемая отъ растенія, поро-
ждается нашей безкорыстной симпатіей къ его счастію, а отнюдь
не тѣми качествами въ немъ, которыя могутъ быть намъ полезны.
—116 —
Какъ только мы начинаемъ разсматривать любой предметъ не
самъ по себѣ, а съ точки зрѣнія какой-нибудь посторонней цѣли
или полезности, тотчасъ же чувство красоты отчасти стушевывается.
Если, напр., намъ говорятъ, что растеніе поглощаетъ угольную
кислоту и выдѣляетъ кислородъ, мы ужъ смотримъ на него равно-
душно, какъ на какой-нибудь газометръ. Оно становится въ нѣ-
которомъ родѣ машиной, и мы уже не испытываемъ такогр счастья.
Разсуждая, мы, конечно, поймемъ, что и растеніе не живетъ
только для себя, что его жизнь есть слѣдствіе того добра, которое
оно приноситъ и которое получаетъ, но это не играетъ никакой
роли въ нашемъ наслажденіи физической красотой его формъ. Это
формы, необходимыя для его здоровья—симметрія его листвы, глад-
кая поверхность его стеблей—разсматриваются нами, какъ признаки
счастья и совершенства самого растенія безъ всякой пользы для
насъ, кромѣ того удовольствія, которое намъ доставляетъ ихъ
видъ. Въ нагорной проповѣди мы встрѣчаемъ образецъ того, какъ
простой и мощный духъ воспринимаетъ картины природы: тутъ
нѣтъ ни разсѣченія мускуловъ, ни перечисленія элементовъ, а ясный
и широкій взглядъ на видимыя явленія и прекраснѣйшая метафора для
выраженія ихъ: „Очи его, какъ утреннія денницы. Въ выѣ его сила, и
печаль обращается въ радость при видѣ ее". И въ такъ часто пов-
торяемомъ призывѣ, которому никогда не слѣдуютъ: „взгляните на
лиліи полевыя", нѣтъ перечисленія, ни количества лепестковъ, ни
пищи нужной ей для существованія, а простое выраженіе крайне
глубокой симпатіи. Таково эстетическое чувство.
Эта способность, которая сильнѣе разсудка и чувственнаго же-
ланія помогаетъ намъ воспринимать призывъ всей низшей природы
къ сердцу человѣка: — призывъ скалы, волны, полевой травки,—
какъ часть необходимой жизни ихъ души. Мы нашли, наконецъ,
орудіе и предметъ изучаемаго нами вопроса, равно какъ и то, въ
чемъ заключается его награда. Только энтузіазмъ можетъ понять
энтузіазмъ. И только восторгъ можетъ указать явленіе, достойное
его. Не будемъ опасаться обвиненія въ мечтательности и предо-
ставимъ практикамъ издѣваться, сколько угодно. Когда они своимъ
хладнокровіемъ и невозмутимымъ равнодушіемъ начинаютъ разби-
рать впечатлѣнія красоты, то намъ они напоминаютъ людей,
принимающихся охлаждать предметы, надъ которыми будто бы
— 117 —
хотятъ изучать дѣйствіе теплоты. Духъ критики не только не уясня-
етъ и не изощряетъ способность эстетика, но, напротивъ, иска-
жаетъ, также точно какъ опытъ только притупляетъ, а наука
губить ее.
„Еслибы мы были въ состояніи припомнить всѣ счастливыя и
необъяснимыя чувства нашего беззаботнаго дѣтства, то достигли
бы болѣе быстрыхъ и точныхъ результатовъ, чѣмъ полученные до
сихъ поръ философіей и искаженной практикой искусствъ. „Только
«охранившіе свѣжесть впечатлѣній дѣтства могутъ постичь весь
блескъ красотъ цвѣтовъ. Міръ красоты подобно аквамарину въ
балладѣ Россетти: „Только чистые сердцемъ могутъ узрѣть его“
и, дѣйствительно, если вы не уподобитесь дѣтямъ, то не внидите
въ міръ эстетики небесъ.
Не станемъ же отрицать, а тѣмъ болѣе презирать эту способ-
ность, только потому что она приближаетъ насъ къ простымъ ду-
шамъ и ничего не имѣетъ общаго съ холодной разсудочностью. Не
станемъ пренебрегать этимъ лучшимъ изъ всѣхъ даровъ, принесен-
ныхъ добрыми феями, склонявшимися надъ колыбелью человѣче-
ства. Эта эстетическая способность свойственна преимущественно
человѣку. Нельзя отрицать, чтобъ животное не различало полез-
ности предметовъ, но только человѣкъ трепещетъ и восхищается
при видѣ красоты. То, что въ нашей природѣ общаго съ быкомъ
или свиньей, не воспринимаетъ и не создаетъ прекраснаго, только
человѣческое въ насъ можетъ создать и передать красоту и именно,
по мѣрѣ величія въ насъ человѣческихъ свойствъ. Животное без-
спорно видитъ и даже разсуждаетъ, но только человѣкъ созерца-
етъ. Корова Поттера смотритъ на себя, человѣкъ же восхищается.
Благодаря этой человѣческой и въ высшей степени человѣческой
способности, мы можемъ любить скалы не за ихъ полезность,
а за красивыя ихъ очертанія на фонѣ голубого неба, и если есть
существенная разница между человѣкомъ и существами, подобными
ему, то она именно заключается въ этой способности. Вотъ нѣжное,
чудное растеніе съ безконечнымъ разнообразіемъ очертаній и
дивно подобранными красками, и вотъ животное существо, прибли-
зившись къ нему, схватило и съѣло его—что это за животное?
Не знаю—этотъ поступокъ чисто инстинктивный. Но вотъ другое
вырвало и зарыло его. Что это за животное? Опять-таки не знаю,
— 118 —
потому что очень многіе зарываютъ свою добычу или пищу. Правда,
это уже поступокъ разсудочный и почти разумный. Но вотъ третье
животное, остановившись передъ этимъ растеніемъ, долго любова-
лось имъ. О! я знаю. Это никто иной какъ человѣкъ, потому что въ
данномъ случаѣ руководило имъ эстетическое чувство.
И такъ какъ эстетическое чувство свойственно человѣку,
то ничто человѣческое не должно быть чуждо ему. Вооружив-
шись этимъ орудіемъ, философія станетъ въ каждомъ дѣйствіи и въ
каждой идеи, ей подчиненной, разсматривать ту роль, которую
играютъ природа и красота. Въ душѣ человѣка она найдетъ отпе-
чатокъ дивныхъ картинъ природы, воспринятыхъ его взорами. Въ
сердцѣ—различныя настроенія, порожденныя блестящимъ или мрач-
нымъ видомъ минераловъ. Если она интересуется конечными при-
чинами, то въ виду насупившихся скалъ, она не скажетъ, подобно
извѣстному мыслителю: „а къ чему могутъ онѣ служить? да убѣ-
жищемъ для животныхъно станетъ изучать „не созданы-ли онѣ,
чтобъ служить школами и храмами для всего человѣческаго рода,
не являются-ли онѣ драгоцѣнными иллюстраціями лѣтописи для
ученаго, добрыми и простыми уроками для работниковъ, тихими
убѣжищами для мыслителей.и Она задаетъ себѣ вопросъ о томъ, въ
какой связи исторія земныхъ возвышенностей находится съ исто-
ріей самыхъ возвышенныхъ мыслей, и какую роль видъ горъ игралъ
въ томъ, что греки и итальянцы являлись умственными руководи-
телями остальныхъ народовъ Европы? Она отмѣтитъ, напр., тотъ
фактъ, что въ обѣихъ этихъ странахъ „нѣтъ ни одного уголка, съ
котораго не видно было бы горъ, придающихъ характерную черту
всѣмъ пейзажамъ. Очертаніе горъ Спарты, Коринѳа, Аѳинъ, Рима,
Флоренціи, Пизы и Вероны поразительной красоты, и хотя въ умѣ
грековъ и можно замѣтить нѣкоторое презрѣніе и даже отвраще-
ніе къ суровости горъ, тѣмъ не менѣе, тотъ фактъ, что святилище
Аполлона помѣщено было у дельфійскихъ утесовъ, а его тронъ на
Парнасѣ—служитъ лучшимъ доказательствомъ, что они приписывали
свои умственныя вдохновенія вліянію горъ."
Можетъ быть въ этомъ созерцаніи родныхъ картинъ природы
заключается источникъ многихъ великихъ идей, руководящихъ мі-
ромъ и основа, такъ называемаго, патріотизма. Пейзажъ есть излюб-
ленный ликъ матери—отчизны, которую иначе пришлось бы пред-
— 119 —
ставлйть себѣ въ видѣ мертвой отвлеченности или чѣмъ-то вродѣ
тяжелой, каменной женщины, воздвигнутой на площади Согласія.
Дѣйствительно, когда думаешь о родинѣ, то вспоминается, яе
какая-нибудь толпа лысыхъ и мрачныхъ людей, жестикулирую-
щихъ при газовомъ освѣщеніи парламента или пишущихъ за рѣ-
шетками канцелярскихъ бюро, а нѣчто совсѣмъ иное: кружевныя
очертанія горъ, живописныя рѣчки, пробѣгающія по долинамъ,
синева полукруглыхъ заливовъ, картины долинъ, пересѣкаемыхъ то
полями, то рощами; деревушки, раскинутыя по дорогамъ, дымъ, по-
дымающійся изъ городскихъ трубъ и разстилающійся въ синевѣ ве-
черняго неба. И чѣмъ прекраснѣе будетъ эта картина, тѣмъ больше
будешь любить ту родину, которая является ея первообразомъ.
Шотландецъ, напр., обожаетъ свою родину, потому что характерное
отличіе Шотландіи отъ всѣхъ другихъ странъ сѣверной Европы
состоитъ въ рѣзкой опредѣленности ея очертаній. Ряды холмовъ
вдоль французскихъ рѣкъ вполнѣ похожи одинъ на другой. Одинъ
изгибъ оврага Чернаго лѣса является повтореніемъ такого же изгиба
съ противоположной стороны. Но на всемъ пространствѣ Твида,
Тевіо, Гала, Теи, Форта и Клейда нѣтъ ни одной частички оврага
или уголка долины, которыхъ ея обитатели не могли бы отличить
отъ всякаго другого. И нѣтъ другой страны, гдѣ бы корни воспо-
минаній были бы такъ крѣпко связаны съ красотою природы, а не
съ гордостью людей; поэтому невольно задаешься вопросомъ — не
должна-ли эта красота служить главной задачей патріота, такъ
какъ она преимущественно и воспитала его? Что толку въ заботахъ
объ увѣковѣченіи идеи родины, если мы не стараемся увѣковѣчить
ея дорогой образъ? Не щедро разсѣивая статуи, а глубоко чтя
неотесанные камни родины, мы соберемъ обильную жатву людей.
И нація только тогда достойна той земли и тѣхъ картинъ природы,
которыя она унаслѣдовала, когда всѣми свопми поступками и всѣми
искусствами старается для грядущихъ поколѣній придать имъ
больше красоты.
§ 3.
Если, изучивъ вліяніе природы и красоты на душу человѣческую,
мы захотимъ возвыситься до вопроса объ основныхъ началахъ этой
природы и этой красоты, то и здѣсь необходимо содѣйствіе эстети-
ческаго изслѣдованія. И никакіе великіе вопросы, касающіеся души
— 120 —
человѣческой не могутъ быть разрѣшены безъ этой науки, безъ
этого высшаго инстинкта.
Безполезно давать намъ о мірѣ, о его законахъ, о его про-
исхожденіи и о будущемъ какую-бы то ни было теорію, даже
вполнѣ удовлетворяющую нашъ разсудокъ, если она противна на-
шему эстетическому чувству, если наша природа горячо проте-
стуетъ противъ нея. Если, напр., намъ говорятъ о прогрессѣ пу-
темъ эволюціи, то нужно, чтобъ проповѣдники этой теоріи, ставъ
передъ Тезеѳмъ Парфенона объяснили намъ, почему этотъ славный
остатокъ является безсмертнымъ свидѣтельствомъ того человѣче-
ства, которое Тэнъ нѣкогда назвалъ „болѣе удачнымъ, чѣмъ со-
временное". Мы нопросимъ ихъ взглянутъ на греко-этрусскую ко-
лесницу Деметра въ Британскомъ музеѣ, съ ея колесами, сдѣлан-
ными изъ дикихъ розъ и сказать намъ, чтб, кромѣ аромата недо-
стаетъ этимъ розамъ, чтобъ походить на тѣ, что растутъ на волѣ,
по холмамъ Брайтвуда. Конечно, для ученаго это пустяки: развѣ
у него есть время разсматривать глаза статуй и склонять свои
взоры къ розамъ? Но у тѣхъ, у кого на это есть время, фактъ
этотъ кажется поразительнымъ. „Для художника, главное во всемъ
форма и цвѣтъ, и ученый безсиленъ измѣнить это. Оиъ является
и объявляетъ намъ, напр., что столько-то единицъ движенія или
теплоты, столько-то единицъ калорифической или какой-бы-то ни
было другой энергіи, заключаются въ кипящемъ самоварѣ и
столько-то въ орлѣ. Отлично, это очень точно и интересно. Ну-
жно столько-то теплоты, чтобъ заставить самоваръ закипѣть или
орла подняться на воздухъ, и столько, чтобъ заставить послѣд-
няго наброситься на зайца или на куропатку; но мы, художники,
признавая эти данныя науки относительно сходства самовара съ
птицей, интересуемся, главнымъ образомъ, различіемъ ихъ формъ.
Намъ нужно, прежде всего, замѣтить, что у самовара есть кранъ,
а у орла клювъ, что у одного есть крышка на верху, а у дру-
гого крылья съ боковъ".
Разсматривая же крылья различныхъ семействъ птицъ, мы
видимъ множество различныхъ формъ красоты, а разсматри-
вая окраску этихъ крыльевъ, испытываемъ столько радости
или меланхоліи, что страшно ничтожными кажутся намъ всѣ
эти объясненія ученыхъ, все разъясняющія, кромѣ красоты, и
— 121 —
упраздняющія то очарованіе, которое только одно намъ и
дорого. Дарвинъ былъ великій умъ, и кы обязаны ему очень
многимъ за справедливыя мысли, высказанныя имъ относительно
того, что онъ видѣлъ; но все ли онъ видѣлъ? „Мыможемъ дать
вполнѣ удовлетворительное представленіе объ обычномъ заключе-
ніи, дѣлаемомъ изъ его системы, если представимъ себѣ головную
щетку, привязанную къ мельничному колесу ручкой впередъ; и
вотъ эта щетка, двигаясь всегда въ одномъ направленіи, постепен-
но растягивается какъ шея, и слыша постоянно свистъ локо-
мотива, послѣ извѣстнаго ряда эволюціи, влюбляется въ свистокъ;
они поженятся, снесутъ яйцо и изъ него выйдетъ соловей!"—Это
нѣсколько грубо преувеличенное объясненіе причинъ красоты не
сильно отличается, однако, отъ тѣхъ, которыя очень важно даютъ
намъ обыкновенно ученые. “Подобно теоретикамъ постепеннаго
развитія, я и предполагаю, что куропатки становятся сѣрыми от-
того, что постоянно видятъ пашню, бѣлыя чайки—отъ постояннаго
вида бѣлой пѣны волнъ, а галки старыхъ колоколенъ становятся
черными вѣроятно ютъ того, что предъ ихъ глазами вѣчно мель-
каютъ монахи". Но послѣ этихъ гипотезъ, да будетъ намъ позволено
замѣтить, что темныя перья обыкновенно встрѣчаются у хищныхъ
птицъ—любителей насилія; а блестящія, служатъ какъ-бы наря-
домъ самыхъ безобидныхъ. „Нѣтъ радужныхъ орловъ, пурпурныхъ
и золотистыхъ чаекъ, но есть масса ярко-окрашенныхъ птицъ—
попугаевъ, фазановъ, колибри, которыя какъ бы преднамѣренно
созданы для отрады человѣка. Пусть улыбаются при словѣ „пред-
намѣренно", это, тѣмъ не менѣе, вполнѣ вѣрно."
Итакъ, сообщая вамъ какое-нибудь объясненіе, относительнн про-
исхожденія птицы или другого живого существа, не забывайте ихъ
эстетическихъ сторонъ, „твердо держитесь формы и защищайте бе,
какъ нѣчто отличное отъ простого проявленія силъ. Отличайте руку
горшечника, формующаго глину, отъ его ноги, ударяющей только
по подножкѣ, приводя въ движеніе колесо. Поразительно, какъ
простая форма поможетъ намъ опредѣлить философа. Эстетиче-
скій инстинктъ дѣйствуетъ при помощи синтеза, современная же
философія великая охотница до подраздѣленій. Она почти исклю-
чительно занята развитіемъ правила, что все прекрасное находится
въ словаряхъ я что нужно только заниматься перестановкой словъ.
— 122 —
Но, помимо силы, образующей и поддерживающей, у насъ есть еще
другая, которую мы, художники, называемъ страстью,—я не знаю,
какъ зовутъ ее философы,—заставляющая щеки блѣднѣть и крас-
нѣть, и которая, стало быть, должна быть чѣмъ-нибудь сама по
себѣ; можетъ быть она п есть наиболѣе истинно поэтическая или
всеобразующая сила, создающая міръ и себя однимъ взоромъ или
вздохомъ, а отсутствіе страсти и есть самая настоящая смерть,
разрушающая все, даже камни. „Что такова сила художника—въ
этомъ мы едва ли ошибаемся. Я могу положительно увѣрить васъ,
что въ моей скромной области подражательнаго искусства, всѣ
механическія и газообразныя формы міра, всѣ законы вселенной не
помогутъ мнѣ воспринять цвѣта, изобразить линіи безъ той стран-
ной силы, которую древніе называли душой. „Власть случая очень
велика, но она не относится къ области искусства, и если мы мо-
жемъ вообразить себѣ—что, впрочемъ, очень мудрено—часы безъ
часовщика, то нѣтъ никакой возможности любоваться картиной
художника, отрицая послѣдняго. Ученые очень легко справляются
съ этой задачей: они просто не видятъ картйны. Чѣмъ больше
они разсуждаютъ объ эстетической сторонѣ природы, тѣмъ яснѣе
становится изъ ихъ разсужденія, что они не замѣтили ее. Когда
они стараются объяснить красоту пользой, то „невольно, при видѣ
ихъ необыкновенной гордости, такъ и хочется сравнить ихъ съ
древесными червями, попавшими въ рамку картины какого-нибудь
великаго художника. Они великіе знатоки относительно вкуса де-
рева, но, дойдя до окраски, они находятъ ее крайне противной
и объявляютъ, что даже это соединеніе, котораго они не искали
и не желали, является, однако, нормальнымъ результатомъ дѣйствія
молекулярныхъ силъ".—Но вопросъ о твореніи совсѣмъ не такъ
простъ, чтобъ можно было объяснить его разнообразіемъ видовъ,
и не все еще сказано за эти шесть тысячъ лѣтъ людьми даже
мыслящими; это вполнѣ ясно тѣмъ, которые съ любовью смотрятъ
на картину, находя счастье жизни въ ея нѣжныхъ, тонкихъ, гар-
моничныхъ и мощныхъ оттѣнкахъ, любятъ ее со всей юношеской
страстью, стремятся, хотя неудовлетворительно, но вѣрно пере-
дать ее, страдаютъ при малѣйшей невѣрности и плачутъ отъ ра-
дости, когда имъ удается возстановить ее во всей первоначальной
чистотѣ.
— 123 —
„Эстетическое отношеніе видовъ не зависитъ отъ ихъ проис-
хожденія, и оно-то и интересуетъ насъ. Для насъ цвѣтокъ
есть конечная цѣль сѣмени, а не сѣмя конечная цѣль цвѣтка.
Задачи сѣмени въ томъ, чтобъ породить цвѣтокъ, а не задача
цвѣтка породить сѣмя. Цвѣтокъ есть созданіе духа. Только въ
его совершенствѣ и заключаются элементы дальнѣйшаго прогресса.
Относительно цвѣтка, мы должны прежде всего замѣтить, что онъ
представляетъ собой ту часть, которая развивается въ наиболѣе
интенсивный моментъ жизни растенія, и что этотъ внутренній во-
сторгъ проявляется одними или нѣсколькими первоначальными
цвѣтами. Каковъ будетъ характеръ цвѣтка, зависитъ вполнѣ
отъ той части растенія, на который проявится восторгъ духа.
Иногда это бываетъ на внѣшнемъ влагалищѣ, и внѣшнее влагалище
становится бѣлымъ и чистымъ, полнымъ силы и граціи. Иногда въ
листкахъ, непосредственно находящихся подъ цвѣткомъ, и онѣ дѣ-
лаются красными или пурпурными, иногда въ стеблѣ цвѣтка и онъ
блещетъ синимъ цвѣтомъ; порой на внѣшней поверхности ча-
шечки, а чаще всего на внутренней. Но, во всѣхъ случаяхъ, наи-
большая интенсивность жизни проявляется въ формахъ, доставля-
ющихъ наслажденіе человѣческому глазу и свидѣтельствующихъ о
томъ, что онѣ продуктъ того же духа, что и нашъ...
„Замѣтьте при этомъ разъ навсегда, что намъ рѣшительно нѣтъ
дѣла до того, путемъ какого рода стеченій обстоятельствъ, случай-
ныхъ и необходимыхъ, постепенно развивались особенности и спо-
собности растеній. Эти стеченія обстоятельствъ представляютъ сами
по себѣ фактъ необъясненный, и мы, въ концѣ концовъ, неизбѣжно
приходимъ къ созидающей причинѣ, руководящей этими обстоятель-
ствами и ихъ стеченіями. Если вы спросите у обыкновеннаго бота-
ника о причинѣ формы извѣстнаго листка, то онъ вамь скажетъ,
что это—развившаяся клѣточка, и что ея конечная форма зависитъ
отъ направленія сосудистыхъ волоконъ. Но что-жъ руководитъ на-
правленіемъ этихъ волоконъ?—Ихъ потребность въ извѣстныхъ пи-
тательныхъ веществахъ. — Но что породило въ нихъ эту потреб-
ность? Что побуждаетъ ихъ искать пищу такимъ именно способомъ,
искать тремя или пятью волокнами, я притомъ имѣющими форму
или зигзаговъ или удлиненныхъ фигуръ съ наклоненными волоси-
ками, имѣющими очень рѣзкія, колебательныя движенія? На воѣ
— 124 —
эти вопросы нѣтъ отвѣта, но итогъ таковъ: на поверхности суши
и морей — подъ вліяніемъ дѣйствія воздуха и солнечнаго свѣта—
образовался цѣлый рйдъ измѣняющихся формъ облаковъ, растеній
и животныхъ; всѣ эти формы по самой природѣ своей находятся
въ извѣстномъ соотношеніи съ человѣческимъ разумомъ; онъ
воспринимаетъ ихъ безобразія и красоты, ихъ дурныя и хорошія
стороны; онѣ запечатлѣваются въ немъ, какъ цѣлая серія мифовъ
или словъ творческой силы, которыя служатъ людямъ—смотря по
свойствамъ энергіи ихъ расы—для объясненія ихъ религій. Эта
образующая сила всѣми націями смѣшивалась съ дыханіемъ воз-
духа, при помощи котораго она творитъ, и потому признавалась,
отчасти, какъ созидающая мудрость, восходящая отъ верховнаго
Божества, проникающаго я вдохновляющаго всѣ разумы, дѣйству-
ющіе въ гармоніи съ ней. Каковы бы ни были результаты, полу-
ченные въ наши дни методомъ, признающимъ эту эманацію только
какъ движеніе или колебаніе, тѣмъ не менѣе, каждое творческое
искусство и каждое высшее состояніе человѣческаго счастья и по-
рядка зиждились на признаніи ея тайны (что несомнѣнно) и ея
личнаго начала (что вѣроятно)..."
Дойдя до этого, пророкъ красоты останавливается. О«гь выска-
залъ достаточно для любящихъ природу и слишкомъ много для
тѣхъ, кто ее не любитъ. Во всякомъ случаѣ, нельзя упрекнуть
его ни въ предвзятости мнѣній, ни въ догматизмѣ. Онъ утверж-
даетъ только то, что видѣли его глаза, повторяетъ только слы-
шанное его ушами. Вѣрованія, убаюкивающія его дѣтство, давно
умчались подъ вліяніемъ жала сомнѣнія. Онъ воздалъ самую явную
дань уваженія свободной мысли. Онъ, къ ужасу старыхъ универси-
тетовъ, съ кафедры Оксфорда преслѣдовалъ своимъ негодованіемъ
произволъ приверженцевъ догматики и „наглость мнимой вѣры." Онъ
раскрывалъ гордыню этой церкви, „воображающей, что милліарды
жителей, втеченіе четырехъ тысячъ лѣтъ, были преданы заблужде-
нію и погибели, — нѣкоторые даже на-вѣки — для того, чтобъ въ
полнотѣ временъ божественная истина могла быть проповѣдуема
намъ". Онъ издѣвался надъ мистиками, которые, „удаляясь отъ вся-
каго служенія людямъ, проводятъ лучшую часть жизни въ томъ,
чтобъ желать недостижимаго, оплакивать неизбѣжное и обсуждать
непонятное". Но онъ дѣлалъ это не для того, чтобъ ради матеріализма
— 125 —
отказаться отъ свободнаго разбора эстетики и преклониться
предъ „гордыней науки". Онъ у дверей лабораторіи не оставилъ жгу-
чаго скептицизма, съ которымъ осмѣлился проникнуть даже въ
соборы. Онъ не допускалъ, чтобъ разумъ, какъ и вѣра, могъ бы не
отвѣтить на тѣ вопросы, съ которыми онъ обращался къ нему. Въ
полномъ расцвѣтѣ силы и славы, въ моментъ наибольшаго развитія
Мысли, еще задолго до заката дней онъ вернулся къ природѣ и на-
шелъ ее попрежнему необъясненною, если не по отношенію къ ея
силамъ, то по отношеніямъ къ ея красотѣ. Эта красота, которую
онъ всегда признавалъ великой вдохновительницей человѣческихъ
мыслей и человѣческихъ дѣлъ, высшей радостью и вѣчнымъ зако-
номъ, должна же быть, наконецъ, объяснена ему. Если же ученые
не могутъ объяснить ее, то пусть, по крайней мѣрѣ, признаютъ,
что наша самая интенсивная жизнь, жизнь созерцательная, окру-
жена тайной. Врата, ведущія въ чертогъ невѣдомаго, которыя наука
претендуетъ, что замкнула, онъ открываетъ безъ шума, но твердо,
и показываетъ, что тамъ нѣтъ ни одной всеобъемлющей науки, а су-
ществуетъ рядъ различныхъ наукъ, и что одна изъ нихъ такъ мало
подвинулась впередъ, что ее едва знаютъ и признаютъ, хотя она
должна существовать, такъ какъ предметъ ея играетъ такую зна-
чительную роль въ явленіяхъ, вліявшихъ на наше развитіе и воз-
дѣйствующихъ на наши поступки. Онъ считаетъ за несомнѣнное,
что вопросъ, поставленный имъ, остается непоколебимымъ, и что
между небомъ и землей больше эстетики, чѣмъ того допускаютъ
наши философскія школы.
Итакъ, онъ возвращается къ Богу своей юности, потому что
эта истина даетъ наилучшее объясненіе красотѣ, тогда какъ фи-
лософія объясняетъ только уродства. Легенда за легендой, онъ
отдается, наконецъ, тѣмъ изъ нихъ, которые ничего не изсу-
шаютъ, не затемняютъ и наиболѣе согласуются съ его эсте-
тическимъ чувствомъ. Христосъ становится для него верхов-
нымъ и добрымъ художникомъ, стараясь своими Божественными
руками украсить обитель людей. Эго садовникъ, встрѣченный
Магдалиной и тщательно заботящійся о вновь зарождающихся
цвѣтахъ. Это невѣдомый художникъ, разрисовывающій чашечки
горчанки тѣми красками, которыя оживляютъ ее. Это великій ткачъ,
благодаря Которому одѣянія лилій полевыхъ болѣе роскошны, чѣмъ
— 126 —
всѣ сокровища Соломона. Это виноградарь, творящій чудеса въ
Канѣ, и Который и теперь, въ каждой висящей кисти винограда
превращаетъ воды неба и земли въ вино. Христосъ—это все, что
воскресаетъ весной, что блещетъ въ горахъ, что несетъ живитель-
ную влагу, спускаясь съ высокихъ вершинъ. Онъ природа, Онъ
красота, Онъ любовь. Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ,
что поклонникъ красоты становится Его ученикомъ и, что, дойдя
до заката своихъ дней, Рёскинъ въ сентябрѣ 1888 года, состав-
ляя свое духовное завѣщаніе, соединяетъ въ пучекъ свѣта все для
него ясное, подобно тому, какъ солнце, прежде чѣмъ исчезнуть,
соединяетъ всѣ лучи, изливаемые имъ въ теченіе дня.
„И теперь*, говоритъ онъ, „когда я въ виду безоблачной тишины
снѣговъ Шамуни, пишу послѣднее слово книги, вдохновленной ихъ
красотой и продиктованной ихъ величіемъ, то чувствую, что сердце
мое бьется болѣе радостно, болѣе спокойно, чѣмъ когда-либо, и я
могу, не колеблясь, утверждать мою глубочайшую увѣренность и
вѣру въ то, что знаніе прекраснаго есть истинный путь и первая
ступень къ познанію добрыхъ дѣлъ и отношеній, и что законы,
жизнь и отрада красоты въ матеріальномъ Божьемъ мірѣ состав-
ляютъ такія же вѣчныя и священныя части Его творенія, какъ
добродѣтель въ духовномъ мірѣ и восторженное поклоненіе въ мірѣ
ангеловъ.
ГЛАВА II.
Искусство.
§ Г
Если такова природа, то чѣмъ же должно быть искусство? Не-
сомнѣнно чѣмъ то очень великимъ и, въ то же время, очень скром-
нымъ; великимъ по отношенію къ намъ, скромнымъ—по отношенію
къ природѣ. Если жизнь, радости и законы красоты такія же
священныя части творенія въ матеріальномъ Божьемъ мірѣ, какъ
добродѣтель въ мірѣ духовномъ, то художникъ, изслѣдуя эти за-
коны, вызывая эти радости и содѣйствуя продленію этой жизни,
выполняетъ одну изъ величайшихъ задачъ человѣчества. Это по-
— 127 —
средникъ между природой и нами. Онъ разгадываетъ и воспѣваетъ
ее, онъ увѣковѣчиваетъ память о ней. Мы въ жизни стремимся къ
различнымъ цѣлямъ: одни бѣгутъ въ канцеляріи, другіе на кри-
кетъ, третьи на свой административный постъ. Миссія же худож-
ника—остановить насъ и сказать: взгляните на этотъ кремень, на
эти прожилки, и на этотъ лепестокъ травы; взгяните на этотъ
мускулъ, на это небо... Развѣ такая миссія безполезна?
Кто изъ всей массы людей въ этой болтливой толпѣ могъ
уловить хоть одну изъ формъ и извилинъ той цѣпи громадныхъ,
бѣлыхъ облаковъ, которыя заволакивали горизонтъ вчера въ пол-
день? Одинъ говоритъ, что было пасмурно, другой, — что было
вѣтрено, третій — жарко; но кто изъ нихъ подмѣтилъ узкій лучъ,
появившійся на югѣ, ударившій въ вершины этихъ горъ, разсы-
павшись пылью голубого дождя?... Уловилъ его художникъ и
удержалъ насъ передъ нимъ, пли, по крайней мѣрѣ, сохранилъ
его намъ. Да, человѣкъ этотъ дѣлаетъ чудеса. Онъ повелѣваетъ
не исчезать радугѣ, не высыхать росѣ. Онъ воплощаетъ вещи, не
имѣющія мѣры, и увѣковѣчиваетъ мимолетное. Онъ слѣдитъ за
природой, какъ часовой. Онъ пробуждаетъ наше удивленіе, рас-
путываетъ самые неуловимые законы, доставляетъ намъ наиболѣе
живыя радости и стремится отгадать художественныя тайны, сбли-
жающія насъ съ вебомъ и землей. Онъ же, кромѣ того, указываетъ
намъ, какъ его современники и соотечественники понимали эти вещи
и передаетъ намъ объ этомъ самыя достовѣрныя свидѣтельства.
Великія націи вписываютъ свои автобіографіи въ трёхъ книгахъ:
въ книгѣ дѣлъ, въ книгѣ словъ и въ книгѣ искусства. Ни одна
изъ этихъ книгъ не можетъ быть понята безъ двухъ остальныхъ.
Но изъ всѣхъ трехъ только послѣдняя заслуживаетъ полнаго до-
вѣрія. Дѣла великой націи могутъ быть хороши, благодаря удачѣ;
слова ея могутъ имѣть великое значеніе, благодаря генію немно-
гихъ сыновъ ея, но ея искусство велико только вслѣдствіе общей
даровитости и общихъ симпатичныхъ сторонъ націи. Итакъ, вся-
кое искусство крайне поучительно для насъ.
Но, въ тоже время и по той же причинѣ, великое для насъ ис-
кусство играетъ очень скромную роль по отношенію къ природѣ.
Оно все преисполнено восторга и благоговѣнія къ ней. Если мате-
ріальный міръ является организованнымъ по художественному плану.
— 128 —
если облака разрисовываются какъ бы масляными красками каж-
дый вечеръ, чтобы восхищать наши взоры, обращенные кверху, а
вѣнчики цвѣтка освѣжаются каждое утро, какъ бы акварелью,
чтобы радовать насъ, когда наши взоры обращены къ низу, то,
очевидно, что красоту надо искать именно въ природѣ. Въ ней
только мы найдемъ высшій типъ и вѣчный образецъ ея, а не въ
мечтахъ воображенія и не въ идеалахъ, внушенныхъ традиціей.
Красота въ эфемерномъ листкѣ, оторванномъ вѣтромъ, въ ка-
мешкѣ, катящимся еъ горы, въ слабомъ розовомъ кустикѣ, скло-
няющимся надъ прудомъ. Глаза художника въ каждой этой вещи
умѣютъ найти слѣды высшаго творчества, отмѣтившаго ихъ пе-
чатью красоты.
Пусть разсѣянный или озабоченный посѣтитель не замѣчаетъ
у порога картинной галлереи увядшаго листка, разрисованнаго
солнцемъ и, войдя въ нее, любуется изображеніемъ того же листка,
воспроизведеннаго неизмѣримо болѣе слабой кистью венеціанца;
пусть, поразмысливъ объ этомъ, онъ удивляется и негодуетъ, что
искусство заставило его любоваться изображеніемъ того, на что
онъ не обратилъ вниманія въ природѣ; пусть, наконецъ, этотъ че-
ловѣкъ будетъ Паскаль, и его размышленія подадутъ поводъ къ
самымъ страннымъ разсужденіямъ о природѣ и искусствѣ! Это
доказываетъ только, что даровитый логикъ можетъ быть жалкимъ
художникомъ. Художникъ не прошелъ бы равнодушно мимо листка,
освѣщеннаго лучами солнца; онъ увидалъ, разглядѣлъ и полю-
билъ бы его за темнокрасный цвѣтъ, за его увяданіе, за оттѣнки и
пятна; и еслибы при немъ былъ ящикъ съ красками, онъ можетъ
быть срисовалъ бы его и, увлеченный этой бездѣлкой, презирае-
мой Паскалемъ, позабылъ бы войти въ галлерею, которой послѣд-
ній по обязанности восхищался. Истинный художникъ всегда пред-
почтетъ трепещущія отраженія въ большомъ каналѣ не подвижнымъ
отблескамъ на картинахъ Каналетто, и фигуры нищихъ, грѣющих-
ся на солнцѣ въ Севильи, смуглымъ изображеніямъ ихъ на полотнѣ
Мурильо. „Всякое здоровое искусство есть выраженіе истиннаго
наслажденія, полученнаго изъ міра дѣйствительности, который лучше
искусства... Вы, можетъ быть, склонны думать, что гнѣздо, на-
рисованное Вильямомъ Гентомъ, прекраснѣе настоящаго птичьяго
гнѣзда. Правда, за первое мы платимъ крупныя суммы денегъ и
— 129 —
едва обращаемъ вниманіе на второе, но, по моему мнѣнію, пусть
лучше погибнуть всѣ картины, лишь бы только птицы не пере-
ставали вить гнѣздъ..." Да, листокъ и гнѣздо, вѣтка и камень,
жемчугъ и ручей, —все въ природѣ носитъ на себѣ печать красоты.
Безполезно даже искать ее въ исключительныхъ, рѣдкихъ и
преходящихъ явленіяхъ. Безполезно подстерегать необычайный за-
катъ солнца или карабкаться по высотамъ за какимъ-нибудь рѣд-
кимъ цвѣткомъ.
„Печать красоты, любовь къ которой вложена въ насъ Богомъ,
лежитъ на всемъ ежедневно окружающемъ насъ, на всемъ, что
наиболѣе знакомо людямъ. Да, достаточно холма, русла тихой
рѣки, тумана, даже луча солнца—этихъ самыхъ простыхъ, самыхъ
заурядныхъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и самыхъ дорогихъ предметовъ,
которые вы можете видѣть каждый лѣтній вечеръ на простран-
ствѣ тысячей верстъ, среди низкихъ холмовъ вашихъ родныхъ
мѣстъ. Ни Амазонка, ни Индъ, ни Анды, ни Кавказъ не могутъ
дать вамъ больше этого".
> Идеалисты ошибались, когда искали далеко и высоко ту таин-
ственную разгадку, которая, какъ судьба на ладони, начертана на
каждомъ листочкѣ здѣсь, во всемъ окружающемъ насъ. Классики
искали ее въ невозможномъ, романтики въ исключительномъ, между
тѣмъ, какъ она—въ самомъ простомъ, и можно смѣло сказать,
„что особенно хорошо то, чего много въ природѣ".
Мы говоримъ о произведеніяхъ природы, а не о произведеніяхъ
человѣка, о самыхъ обыкновенныхъ вещахъ, созданныхъ ею, а не
о рѣдкостяхъ, выращиваемыхъ садовникомъ. Мы говоримъ о са-
мыхъ обыкновенныхъ очертаніяхъ горы, а не о изысканныхъ со-
оруженіяхъ каменщиковъ; о скалахъ, а не объ украшеніяхъ изъ
раковинъ и камешковъ; объ озерахъ, а не о бассейнахъ; объ об-
лакахъ, а не о дымѣ; о мхѣ, а не о коврахъ. Конечно, остатки
природы, а слѣдовательно и красоты, могутъ сохраниться и въ
шпалерномъ растеніи и въ подстриженномъ деревѣ, и въ нивѣ,
насыщенной суперфосфатами, и въ каналѣ, построенномъ съ цѣлью
ирригаціи. Но это только остатки и жалкіе намеки на вели-
чіе природы. Мы можемъ, конечно, и ихъ любить, какъ любимъ
поблекшія и даже обезображенныя черты дорогого лица, но мы не
можемъ уже въ нихъ видѣть прототипа и критерія красоты. По-
-130-
слѣдніе мы найдемъ въ одной только дѣвственной природѣ, по-
тому что только она является ничѣмъ не обезображенной и не
оскверненной,
И этимъ небеса въ особенности отличаются отъ всѣхъ земныхъ
пейзажей: облака, недоступныя воздѣйствію человѣка, расположены
всегда по законамъ красоты, чего нельзя навѣрное сказать отно-
сительно какого-бы то ни было пейзажа. Скалы, отъ которыхъ
зависитъ, главнымъ образомъ, величіе горнаго вида, обыкновенно
взрываются для устройства путей сообщенія или эксплоатируются
въ качествѣ каменоломенъ; если же найдется лужокъ, который
природа преднамѣренно оставила па окраинѣ своихъ темныхъ лѣ-
совъ, снабдивъ его самыми сочными растеніями, то фермеръ непре-
мѣнно застроитъ и вспашетъ его. Облака же, которыя мы властны
заслонять только дымомъ и отравлять ядомъ, не могутъ быть
эксплоатированы ни какъ каменоломни, ни служить основаніемъ
для построекъ, и потому то они такъ дивно красивы".
Да, передъ ними, передъ этими свободными, дѣвственными об-
лаками, или среди недоступныхъ долинъ, гдѣ вода, растенія, свѣтъ
и тѣни, гдѣ всѣ жизненные соки предоставлены самимъ себѣ, ху-
дожникъ только и испытываетъ самое жгучее наслажденіе въ
жизни. „Чистую любовь къ природѣ всегда вызываетъ во мнѣ
прпрода дикая, т. е. мѣста совершенно естественныя и, преимуще-
ственно, оживленныя рѣками или моремъ. Тутъ чувствуется сила,
и свободная, ничѣмъ не нарушаемая, власть природы..." Все, при-
ближающееся къ ней, стремится къ красотѣ, все, удаляющееся
отъ нея, сконяется къ безобразіюі
Изъ этого понятія о красотѣ естественно вытекаетъ существен-
ный вопросъ въ искусствѣ: вопросъ объ отношеніи художника къ
природѣ. Всѣ техническія тонкости живописца, возящагося съ
своимъ матеріаломъ, и скульптора, роящагося въ своей глинѣ,
всѣ философскія толкованія эстетиковъ сводятся къ вопросу: въ
г) Наше изложеніе мысіей Рёскина, какъ по этому, такъ и по другимъ
вопросамъ, основано не на единичныхъ положеніяхъ, не на мимоходомъ вы-
раженныхъ мнѣніяхъ, а на всемъ его ученіи. Такимъ образомъ, изложенный
вдѣсь тезисъ, выступаетъ во всѣхъ его трудахъ за различные періоды его
жизни: въ Мосіѳгп Раіпіегз, (1843 — 1860 г.), въ Зеѵеп Ьатрз (1849),
въ Еіетепіз оГ Ыгажпд (1857), въ Ап оГ Еп^Іапб (1883), и въ Ргаеіегііа
(1885—1889).
— 131 —
какое отношеніе стать къ природѣ? И отъ ихъ отвѣтовъ происхо-
дятъ всѣ различія школы, съ ихъ подраздѣленіями, сектами и мас-
терскими. Если освободить этотъ вопросъ отъ пустословія и затем-
няющихъ его двусмысленностей, то онъ предстанетъ передъ свидѣ-
телями чудесъ природы въ той же формѣ, въ какой на судѣ пе-
редъ свидѣтелями людскихъ преступленій: сказать-ли истину? ска-
зать-ли всю истину? спрашиваетъ себя пейзажистъ передъ карти-
ной природы, скульпторъ передъ статуей, и портретистъ, разсма-
тривая со всѣхъ сторонъ свою модель. Нарисовать ли мнѣ этотъ
дубъ такъ, какъ онъ мнѣ представляется въ цѣломъ, ничего въ
немъ не измѣняя, не искажая его вида, но только группируя
листву и откидывая нѣкоторыя вѣтви, не придающія, по моему
мнѣнію, ничего его красотѣ—словомъ, сказать-ли истину? Нари-
совать-ли его во всѣхъ подробностяхъ, выдѣляя съ одинаковой
точностью и то побочное, что мнѣ не нравится, — словомъ, ска-
зать-ли всю истину? Не прибэвить-ли къ модели, которую пред-
ставляетъ этотъ дубъ, тѣ красоты другихъ дубовъ, которыя у
меня сохранялись—словомъ, сказать-ли только истину? Смотря по
своему рѣшенію, художникъ будетъ или эклектикъ, или реалистъ,
или идеалистъ. Онъ сдѣлается послѣдователемъ одной изъ трехъ
великихъ теорій, на которыя дѣлится искусство: теоріи выбора,
теоріи точнаго подражанія и теоріи идеализаціи.
Но мы опредѣлили красоту какъ „печать Бога на его творе-
ніяхъ “ и утверждали, что природа есть воплощеніе красоты, не
для того, конечно, чтобы присоединиться къ теоріи выбора, а тѣмъ
менѣе къ теоріи идеализаціи. Выбирать! Кто отважится на это?
„Пусть молодые художники не увлекаются теоріей выбора. Это
увлеченіе по меньшей мѣрѣ дерзко и, обыкновенно низко, и пошло.
Оно мѣшаетъ прогрессу, ослабляетъ силы, потворствуя слабостямъ
и пристрастію.Человѣкъ, не жаждущій рисовать все, что ему попадае-
тся, не нарисуетъ ничего хорошаго. Хорошій живописецъ останав-
ливается отъ недовѣрія къ своимъ силамъ, а не отъ пренебреженія
къ чему бы то ни было; онъ останавливается, потому что пресыщенъ,
а иѳ потому, что природа предлагаетъ ему дурную пищу. Я ви-
дѣлъ человѣка съ очень развитымъ вкусомъ, который наблюдалъ
въ теченіе четверти часа маленькія канавки, продѣланныя дождемъ
въ кучѣ золы... Совершенное искусство познаетъ и отражаетъ
— 132 —
совокупность природы; несовершенное съ пренебреженіемъ отбрасы-
ваетъ или выбираетъ..."
Слѣдовательно, на основаніи теоріи, породившей прерафаэлизмъ,
„художники должны приступать къ природѣ съ чистымъ сердцемъ,
ничего не отбрасывая, ничѣмъ не пренебрегая и ничего не выбирая".
И ничего не идеализируя, конечно? Выбирать дерзко, но
идеализировать преступно. Это парадоксальная претензія ограни-
ченнаго ума, который по неспособности проникнуться красотой,
разлитой въ природѣ, силится создать ее своимъ жалкимъ вообра-
женіемъ. Воображенію нечего создавать: его роль, если хотите,
состоитъ въ томъ, „чтобы проникаться истиной, ассоціировать
истину и возстановлять истину", отнюдь не подмѣнивая ее и не
прибавляя къ ней ничего. И практическое примѣненіе теоріи иде-
ализаціи вполнѣ ложно: оно воспроизводить вещи не такими,
каковы онѣ есть. Къ чему лгать, когда дѣйствительность такъ
прекрасна? Какой обобщенный образъ, созданный изъ чертъ
собранныхъ, заимствованныхъ у различныхъ красавицъ, какая статуя
дѣвочки можетъ сравняться съ живыми дѣтьми, загорѣвшими отъ
солнца и растрепанными вѣтромъ? „Ни одна греческая богиня не
была никогда и наполовину такъ красива, какъ молодая чисто-
кровная англичанка! “ Старинные великіе мастера въ своихъ, яко
бы вымышленныхъ, произведеніяхъ „рая" и „Воскресенія" давали
простые портреты своихъ патроновъ, своихъ лакеевъ, своихъ лю-
бовницъ и кредиторовъ; „и это было не заблужденіе, а источникъ
ихъ истиннаго величія и превосходства, потому что они были
слишкомъ талантливы и слишкомъ скромны, чтобы не видѣть въ
каждомъ знакомомъ имъ лицѣ нѣчто недоступпое имъ по величію,
чего никакое воображеніе ни замѣнить, ни создать не можетъ."
Да и зачѣмъ намъ рисовать тѣ воображаемые образы, кото-
рыхъ мы никогда не видали, образы изъ міра грезъ, въ которомъ
мы никогда не были? Всѣ великіе мастера, бравшіеся за это,
всегда оказывались не на высотѣ своего положенія. „Все истинно
великое въ христіанскомъ искусствѣ строго ограничивается чело-
вѣчностью, и даже восторгъ искупленныхъ душъ, входящихъ во
врата рая, былъ подмѣченъ Анджелико въ земномъ восторгѣ чистыхъ
сердцемъ флорентинокъ". Никогда твореніе не познавало того, что
выше сотвореннаго, да и познаніе этого было бы не полезно, а
— 133 —
самое желаніе познать—непристойно. Какое безуміе не замѣчать
красоты въ ласточкѣ и воображать, что можешь придать ее сера-
фиму! „Если вы не склонны наслаждаться прелестью крыльевъ
птицъ, которыя вы можете видѣть и осязать, то какъ можете вы
пытаться рисовать какія-то воображаемыя крылья ангеловъ, кото-
рыя вы не можете видѣть. Познайте прежде всего эту жизнь, не
отрицая той, и проникнитесь увѣренностью, что вы должны имѣть
дѣло съ средой, въ которой живете теперь. Въ особенности же
не покушайтесь подъ видомъ идеализма или мистицизма поучать
природу и улучшать творенія Бога!“
Остается примкнуть къ реализму; и мы бы, дѣйсвительно, сдѣ-
лали это, если бы реализмъ, какъ его понимаютъ современныя
школы, былъ подражаніемъ природѣ и обожаніемъ ея. Но реали-
стическая школа не только не восхищается природой и не изслѣ-
дуетъ ее, но изъ всѣхъ, когда либо существовавшихъ, наиболѣе
рѣшительно осуждаетъ и нагло позоритъ ее. Не только она не
стремится воспроизвести все, что есть въ этомъ мірѣ есте-
ственнаго и первобытнаго, но задается какъ бы цѣлью пока-
зать, что въ немъ есть искусственнаго и подложнаго. Необхо-
димо разоблачить софизмъ этой школы, которая, опираясь на
вѣрный принципъ, утверждающій, что природа далеко превосхо-
дитъ человѣческое воображеніе, по странному заблужденію дѣла-
етъ нелѣпый выводъ, что все созданное людьми: заводы, тротуары,
локомотивы, фіакры, бициклы, трактиры и желѣзно-дорожные от-
косы—составляютъ природу и, какъ таковые, заслуживаютъ востор-
женнаго къ нимъ отношенія. Этимъ дикимъ поклонникамъ реализма,
подъ вліяніемъ игры воображенія фабрикующимъ искусственный
безобразный предметъ, а потомъ утверждающимъ, что этотъ
предметъ красивъ, потому именно, что онъ реаленъ, этимъ по-
клонникамъ, говорю я, не достаетъ ни разумныхъ аргументовъ—
такъ какъ нельзя же, такимъ образомъ, противопоставлять реаль-
ное искусственному,—ни любви къ дѣйствительности, которую они
извращаютъ прежде, чѣмъ воспроизводить.
Они сдѣлаютъ высокую шляпу, печную трубу, рефлекторъ и
тотчасъ же изображаютъ ихъ на полотнѣ, или льютъ изъ бронзы
и говорятъ намъ: это прекрасно, потому что натурально. Они
входятъ въ таверну, составляютъ инвентарь ея разноцвѣтныхъ
— 134 —
склянокъ, пропитываются ея табачной атмосферой, изучаютъ ея
тусклыя, запачканныя зеркала, потомъ рисуютъ конторщицу среди
этой жалкой обстановки ложной цивилизаціи и говорятъ намъ: это
прекрасно, потому что взято съ натуры! Они разыскиваютъ въ
больницѣ субъекта, потерявшаго чувствительность, помѣщаютъ на
него реофоры, вызываютъ искусственно улыбки у страдающаго и
выраженіе гнѣва у человѣка спокойнаго, изучаютъ такимъ путемъ
мускульное движеніе, и, затѣмъ, заявляютъ намъ, что нашли, нако-
нецъ, „природу и живое", между тѣмъ какъ должны были бы ска-
зать, что съ большимъ трудомъ нашли искусственное и мертвое!
Еще лучше: они идутъ искать природу въ театръ, освѣщенный
не солнцемъ, а газомъ, обрисовывающимъ не голыя тѣла, а трико
субъектовъ, ходящихъ не по землѣ, а по полу, дышащихъ не подъ
облаками, а подъ разрисованными потолками, шагающихъ не бо-
сикомъ и свободно, а перебирая ногами, изуродованными танцами,
и къ тому же не безыскусственными танцами, свободно заимство-
ванными у предковъ на гумнахъ, подъ звуки дудокъ, а какими
нибудь реагісаіо. Вотъ она природа, говорятъ они, уловленная
изъ дѣйствительной жизни, и вотъ вамъ красота! Но если это
природа, то гдѣ же искусственность? Если это земля, то что же та-
кое та почва, на которой растутъ хлѣба и цвѣты? Если тутъ небо,
то что же то пространство, откуда ниспадаетъ плодотворный дождь
и живительный лучъ солнца?—Чтобы скорѣе увидѣть ихъ, откро-
емъ окно; нѣтъ, выйдемъ изъ театра, куда реалисты ходятъ ис-
кать натурщиковъ, минуемъ города, гдѣ они ищутъ моделей для
пейзажей и вернемся на свѣжій воздухъ, „гдѣ дѣвушки танцуютъ
не при газовомъ освѣщеніи, а при дневномъ свѣтѣ, и не изъ-за денегъ,
по нуждѣ, а изъ любви и въ удовольствіе. Вотъ гдѣ природа, а
также и красота.
Само собой разумѣется, если мы хотимъ, чтобы пластичная
красота фигуръ и живописность пейзажей оставались такими,
какими создала ихъ природа, мы не можемъ находить, что
типы, избираемые обыкновенно реалистами, изображаютъ природу
и приближаются къ красотѣ. Вотъ крупный избиратель или
мелкій чиновникъ сидитъ на террасѣ какого нибудь кафе и
цѣдитъ вино или полыновку. Онъ сгибается подъ тяжестью на-
слѣдственныхъ болѣзней, изуродованъ принадлежностями совре-
— 135 —
леннаго туалета, истрепанъ страстями и пороками нашего вре-
мени; его мускулы атрофированы отъ долгаго бездѣйствія, кожа
безцвѣтна и блѣдна подъ ненужными одеждами, руки дрожатъ
отъ пьянства.. Ну человѣкъ-ли это природы? Не самое ли это
искусственное созданіе въ мірѣ? Можно ли назвать естествен-
ной женщину морфинистку, или страдающую хлорозомъ—-малокро-
віемъ? Развѣ природа создала руки современныхъ рабочихъ, развѣ
она снабдила мозолями кожевниковъ и серозными опухолями паль-
цы рѣзчиковъ по металлу? Развѣ естественъ цвѣтъ лица при
свѣтѣ эдисоновскихъ лампъ? Если да, то что же называется
неестественнымъ,искусственнымъ освѣщеніемъ?Конечно солнечное!...
И почему же, въ такомъ случаѣ, реалисты находятъ освѣщенія
романтиковъ и Геберта искусственными, профильтрованными въ
погребахъ, между тѣмъ, какъ сами они, въ своихъ картинахъ
допускаютъ театральное и фабричное освѣщеніе. Вѣдь при желаніи
можно достигнуть всевозможныхъ искусственныхъ эфектовъ Геберта и
Геннера, пользуясь удачными комбинаціями игры газа и электриче-
ства. И когда въ своихъ излюбленныхъ госпитальныхъ сценахъ, они
показываютъ намъ, каковы мускулы и эпидерма подъ вліяніемъ элек-
тричества, когда переносятъ на полотно напудренныя лица клоуновъ,
говоря намъ, что это реально, то дѣйствуютъ-ли, какъ подобаетъ
приверженцамъ реализма и уважаютъ-ли хоть немного ту природу,
подъ знамя которой они становятся? Нѣтъ. Человѣкъ природы, чело-
вѣкъ реальный высоко прекрасенъ; его тѣло, гибкое и здоровое, вышло
изъ рукъ Могучаго Мастера, мѣшавшаго человѣческую глину, не
обезображеннымъ истинными и ложными потребностями цивилизаціи.
Этотъ первобытный человѣкъ строенъ, какъ свободный тростникъ
и не имѣетъ ничего общаго съ человѣкомъ временъ пара, изуро-
дованнымъ ложнымъ воспитаніемъ. Это Аполлонъ сиракузскій, а не
лондонскій избиратель. Это человѣкъ, созданный природой, а не
зеі&пабе-шап.
Итакъ, красота не въ идеалѣ и ре въ извращенной природѣ,
которую копируютъ реалисты, но въ природѣ естественной; и если
въ настоящее время мы не легко находимъ эту природу, если окружаю-
щіе насъ люди всѣ омрачены „видимымъ и непрестаннымъ дѣйствіемъ
непобѣжденнаго грѣха**, то обратимся за ней не къ мечтѣ, а къ
дѣйствительности, къ дѣйствительности прошлой, къ воспоминадію
— 136 —
о счастливыхъ временахъ, когда человѣкъ сильный, чистый, ра-
достный и довѣрчивый жилъ среди роскошной природы, которую
онъ не имѣлъ еще времени ни уничтожить, пи осквернить. Пла-
тонъ, можетъ быть, не особенно ошибался. Нынѣшній идеалъ есть,
можетъ быть, простое воспоминаніе о прошлой дѣйствительности...
Сохранимъ набожно воспоминанія объ этой чудной природѣ,
которой теперь нѣтъ, но которая, тѣмъ не менѣе, существо-
вала... Отнесемся съ уваженіемъ къ оставшимся памятникамъ ея.
„Красивый предметъ можетъ существовать только минутно въ дѣй-
ствительности, но свидѣтельство о немъ остается навсегда. Къ
его славѣ и мудрости націи должны съ полнымъ довѣріемъ взывать
іп заеспіа заесиіогиіп, потому что красота его остается закономъ
навсегда".
На вопросъ: что будетъ дѣлать искусство, и что оно должно
изображать? Мы отвѣтимъ: только природу, какова она есть и
человѣка, какимъ онъ былъ. Найти путь къ естественной природѣ
не трудно: онъ ведетъ къ долинамъ, еще не тронутымъ промыш-
ленностью, и къ морямъ, которыхъ она не можетъ загрязнить.
Для скульптора и живописца фигуръ можетъ быть довольно трудно
возстановить человѣка не испорченнаго и не изуродованнаго тру-
домъ, но во, всякомъ случаѣ, нужно упорно стремиться къ этой
естественности, а не къ чему-нибудь другому. Не слѣдуетъ допускать
ни обобщеній, ни прибавленій, ни прикрасъ, но можно снять съ лица
человѣка слѣды униженія и вырожденія, наложенные на него ис-
кусственностью нашего времени. Не надо ничего выдумывать не
соотвѣтствующаго дѣйствительности, но іможно стереть излиш
нія наслоенія, наложенныя цивилизаціею и нѳсчастіяии. Въ этомъ
не будетъ уничтоженія естественности, а будетъ, напротивъ, воз-
становленіе природной дѣйствительности и уничтоженіе всѣхъ ис-
каженій.
„Замѣтьте, кромѣ того, что эта работа не должна быть
работой воображенія. Потерпѣвъ крушеніе, мы должны сохранить
хоть тѣ незначительныя частицы добра, которыя могутъ искупить
насъ, и какъ бы ни были залѣплены пескомъ, спасти, однако, об-
ломки съ стараго корабля, а не заимствовать ихъ съ того пустын-
наго острова гордости, гдѣ сѣли на мель сперва демоны, а за
ними и мы!.. Итакъ, мы должны принять прежде всего за правило,
— 137 —
что наше пластическое искусство, наша живопись и скульптура
должны какъ можно больше приближаться къ природѣ
§ 2.
Но какъ смотрѣть на природу? Простыми глазами или при
помощи рентгеновскихъ лучей? Какъ осязать ее? Рукою или скаль-
пелемъ? Какъ наблюдать природу? Созерцательно, годами, какъ
наблюдаютъ ее пустынники Аоона и Альпъ, или хронофотографи-
чески, въ секунду, какъ изучаютъ ее ученики Майбриджа или
Морея, которые появляются, фотографируютъ и исчезаютъ со слѣ-
дующимъ же поѣздомъ. Нужно установить различіе между этими
двумя вещами, потому что слова такъ гибки въ эстетикѣ, и сло-
варь ея такъ не опредѣленъ, что, говоря о вѣрности и близости къ
природѣ, вы рискуете быть приняты за фотографа, анатома или за
геолога. Ни одинъ изъ этихъ людей не видалъ и приблизительно при-
роды эстетически, точно такъ же какъ пожарный, помѣщающійся
за кулисами, не имѣетъ никакого понятія объ исполненіи оперы.
Опъ видитъ прямо передъ собой то, что нужно было бы разсматри-
вать съ боку и, оглушенный одною частью, не можетъ охватить
цѣлаго. Увидитъ онъ что-нибудь только, когда театръ загорится,
и тогда онъ будетъ нуженъ намъ и полезнѣе насъ: онъ будетъ
знать причину пожара—изнанку вещей. И точно такую же роль
играетъ ученый по отношенію къ природѣ и къ глубокимъ тре-
волненіямъ той человѣческой машины, которая является вмѣсти-
лищемъ нашей души, къ той сушѣ и къ тѣмъ водамъ, которыя
насъ носятъ; но если ограничиться имъ, то никакое искусство не
будетъ возможно, и представленіе кончится... Пока же оно про-
должается, нужно для наблюденія природы вооружиться не зна-
ніемъ, а ясновидѣніемъ; нужны глаза здороваго и влюбленнаго въ
нее человѣка, всецѣло стремящагося къ созерцанію ея.
Тернеръ въ первый періодъ своей жизни, въ хорошемъ настроеніи
духа, иногда показывалъ другимъ свою работу. Однажды онъ рисо-
валъ Плимутскій портъ и нѣкоторые корабли, бывшіе на разстояніи
одной или двухъ миль, и не ясно различаемые. Когда онъ показалъ
этотъ рисунокъ моряку, то тотъ съ удивленіемъ и понятнымъ не-
годованіемъ замѣтилъ, что у его линейныхъ кораблей нѣтъ пушеч-
ныхъ портовъ. „Конечно, нѣтъ, сказалъ Тернеръ. „Взойдите на
— 138 —
гору Эджекембъ, взгляните на корабли при заходѣ солнца, и вы
увидите, что этихъ портовъ нельзя разглядѣть". — „Но вѣдь вы
знаете, сказалъ негодующій офицеръ, что они есть!"—„Да я это
знаю, отвѣчалъ Тернеръ, „но я долженъ рисовать то, что вижу, а
не то, что знаю".
То, что видишь, а не то, что знаешь, то, что прочувствовалъ,
а не то, что понялъ, — такова эстетическая истина, противопо-
ложная научной истинѣ, и такова истина, которую искусство
должно познать и какъ можно точнѣе передать. Ученые, желаю-
щіе показать художникамъ вещи такими, какими онѣ есть,
уважаютъ-ли планъ природы? Нѣтъ, они нарушаютъ его, по-
тому что онъ часто заключается въ томъ, чтобы показать намъ
предметы какъ разъ не такими, какіе они есть. Воспроизводить
моллюсковъ, которые она прячетъ въ глубинѣ темныхъ водъ, кости,
скрываемыя подъ непроницаемыми покровами, движенія, незамѣт-
ныя вслѣдствіе ихъ быстроты—словомъ, показывать намъ скрытое—
не значитъ слѣдовать за природой и быть вѣрнымъ ей Въ этомъ
заключается, напротивъ, измѣна ей. Но всякая измѣна карается,
и природа не дастся съ своей красотой художнику, вопрошающему
ее безъ уваженія и обнажающему ее безъ любви. Она отдается
только любящему ее. Она отдавалась грекамъ, и они видѣли, какъ
она жила, дѣйствовала, краснѣла, блѣднѣла, дрожала передъ ними
въ своей пластической чистотѣ. Греки смотрѣли на нее днемъ,
на свободномъ воздухѣ, подъ голубымъ небомъ Аттики—она любитъ,
чтобы на нее такъ смотрѣли—и овладѣли ея красотой. Изученіе
безъ прикрасъ—есть наука жизни...
Ученые эпохи Возрожденія смотрѣли на нее нескромными гла-
зами слѣдователей. Они обнажали мускулы, они анатомировали
человѣческое тѣло. Они ночью рылись во внутренностяхъ при
свѣтѣ факела. Это наука склепа... Что же изъ этого получилось?
Фигуры съ толстыми неподвижными мускулами, какъ на картинахъ
Мантенья, или на гравюрахъ Дюрера, связки веревокъ подъ ви-
домъ сухожилій, и клубки, изображающіе мускулы. Взгляните въ
Луврѣ на „Миѳологію пороковъ" Мантенья, на эту возмутительную
анатомію, сказывающуюся во всѣхъ женскихъ п дѣтскихъ фигу-
рахъ. Взгляните въ Миланѣ, въ музеѣ Брера, на изображеніе
Христа въ уменьшенномъ видѣ. Это анатомическій препаратъ трупа,
— 139 —
пошлый, страшный, съ подошвами ногъ, обращенныхъ къ зрителю-.
Прекрасная характеристика безумія Палладжуэло, Кастаньо, Ман-
тенья, Винчи, Микель-Анджело,—великихъ художниковъ, обезобра-
зившихъ всѣ свои произведенія этой проклятой наукой. Эпоха
Возрожденія грѣшила не чрезмѣрнымъ весельемъ я безпечностью,
какъ полагали мистики, а приверженностью къ мнимой наукѣ.
Она грѣшила не излишествомъ жизни и любви, но излишествомъ
самолюбія, сухости и боязни. При любви нѣтъ ни научнаго изслѣ-
дованія, ни педантическаго хвастовства открытіями. Любя, не обна-
жаютъ тѣло. Эльза освѣдомлялась только объ имени Лоэнгрина, а
не о количествѣ его мускуловъ и не о формѣ его остистыхъ отрост-
ковъ. Но и этотъ вопросъ былъ слишкомъ нескроменъ: Лоэвгринъ
исчезъ... Въ этомъ вѣчная кара духа изслѣдованія, выступающаго
вмѣсто любви; она грозитъ всѣмъ нашимъ изыскателямъ: нашимъ ана-
томамъ, нашимъ радіографамъ, вашимъ химикамъ, вашимъ электро-
физіологамъ, нашимъ хронофотографамъ и математикамъ. Ученый
думаетъ руководить движеніемъ, и останавливаетъ его; онъ думаетъ
умѣрить свѣтъ, и изгоняетъ его; онъ желаетъ уловить жизнь му-
скула, и убиваетъ его.
Что убиваетъ буква науки,—то воскрешаетъ духъ искусства. А
духъ искусства есть просто любовь, наивное и страстное восхище-
ніе, удовлетворяющееся всѣмъ, что видятъ глаза, не старающееся
ни изслѣдовать, ни прикрашивать. Говоря, что „великое искусство
есть обожаніе", Рёскинъ подразумѣваетъ, что художникъ не только-
долженъ любовно относиться къ природѣ, но и приступать къ ней
съ уваженіемъ; онъ долженъ уважать не только ея формы и цвѣ-
та, но и планъ ея въ цѣломъ, и цѣль ея. Онъ не признаетъ права
художника вмѣшиваться в^ ея устройство и приспособлять ее
иначе, чѣмъ она сама устроилась и приспособилась. Онъ осторожно
говоритъ о композиціи, что она опасна, но благородна. Онъ съ
ужасомъ отвергаетъ обобщеніе и остерегается всякаго синтеза.
Если онъ допускаетъ въ картинѣ какую-нибудь главную линію,
пучокъ особенно яркаго цвѣта или выдающуюся фигуру, то тот-
часъ же прибавляетъ, что,методъ этотъ „обнаруживается, главнымъ
образомъ, въ дурныхъ картинахъ". Говоря о гармоніи, онъ какъ
будто читаетъ трактатъ объ ядахъ. Допуская группировку фигуръ,
онъ дѣлаетъ это на основаніи законовъ, внимательно изученныхъ
— 140 —
на группахъ растеній. Если онъ терпитъ подчиненіе одного
другому, то только потому, что замѣтилъ, что въ сложномъ листѣ,
т. е. дѣлящемся на другіе листочки, подражающіе ему и повто-
ряющіе его, эти листочки бываютъ не симметричны, а всегда
меньше въ какой-нибудь части, такъ что одинъ изъ элементовъ
красоты въ деревѣ, состоитъ въ признаніи собственнаго сми-
ренія и зависимости.—Въ скульптурѣ законы пейзажной жи-
вописи точно также господствуютъ и диктуютъ ему законы
глиптики. Онъ хочетъ, прежде всего, чтобы изваянная масса
представляла издали простой чистый профиль и незамѣтно
вылѣпленную поверхность, „чудесный переливъ41 плоскостей,
мягко сливающихся одна съ другой, какими представляются
въ природѣ холмы, видимые на разстояніи, при боковомъ
солнечномъ освѣщеніи, или какими бываютъ волнистые листья
и вылѣпленные плоды, безъ всякаго плоскаго пространства,
безъ тѣхъ черныхъ дыръ и глубокихъ выемокъ, которыя такъ
нравятся Бернинамъ и другимъ ремесленникамъ-декадентамъ.
При лѣпкѣ статуй нужно придерживаться не линій, а тѣлъ, и не
плоскихъ поверхностей, созданныхъ человѣкомъ, а округленныхъ,
созданныхъ волею Бога.
Эта же Аріаднина нить должна руководить нами и въ архи-
тектурѣ, потому что зодчество, послѣ пейзажа, есть искусство,
наиболѣе способное напоминать природу. Рёскинъ любилъ архи-
тектуру больше скульптуры, больше портретной живописи, больше
всего, что напоминаетъ только людей. А такъ какъ изъ всѣхъ
архитектуръ готическая полнѣе и вѣрнѣе воспроизводитъ пере-
вивы вѣтвей, потоковъ, листьевъ и цвѣтовъ, то онъ отдавалъ
громадное предпочтеніе стилю готич^кому передъ романскимъ,
византійскимъ, арабскимъ и передъ стилемъ эпохи Возрожденія.
Во всѣхъ своихъ сужденіяхъ о темныхъ, безжизненныхъ со-
борахъ, онъ остается пейзажистомъ, влюбленнымъ въ скалы и зе-
лень, въ рѣки и солнце. Въ часовнѣ для крещенія, онъ думаетъ
о каменистомъ руслѣ рѣкъ, а передъ куполомъ—объ округленной
поверхности гранитныхъ массъ. Горы учатъ его постройкѣ церк-
вей. Онъ хочетъ, чтобы въ базиликѣ камни клались такъ же,
какъ они лежать въ мѣстахъ ихъ нахожденія,—въ каменоломняхъ,—
а не стоймя. Ему нужны глыбы мрамора, расположенныя почти
— 141 —
горизонтально, потому что таковъ ихъ видъ въ природѣ. Онъ косо
смотритъ на прямую линію, потому что природа сама по себѣ
рѣдко допускаетъ ее и охотно осудилъ бы пизанскій, флорентійскій,
луккскій и пистойскій соборы за ихъ правильно геометрическія
формы украшенія, еслибы во время не вспомнилъ, что встрѣчалъ
ихъ у кристалловъ. Но такъ какъ кристаллы очень рѣдки въ природѣ,
то онъ не хочетъ, чтобы формы ихъ часто встрѣчались и на орна-
ментахъ. Итакъ, онъ негодуетъ противъ архитектора, округляющаго
по всѣмъ правиламъ науки изгибы своихъ трилистниковъ. Изучая
романскую и византійскую архитектуры, онъ съ нетерпѣніемъ ожи-
даетъ момента, когда сводъ принимаетъ форму листа, какъ у стрѣль-
чатаго свода. Онъ съ душевной тревогой смотритъ на дладкія .обна-
женныя колонны, какъ Тангейзеръ на палку, ожидая, что оааГіастъ
ростки... По мѣрѣ того, какъ греческій аконтовый листъ смягчается,
развертывается и свертывается, словно во рву подъ росой, ігомѣрѣ
того какъ появляются стебли, извиваются и зацвѣтаютъ на капи-
теляхъ, онъ умиляется, узнаетъ свои воспоминанія о природѣ и
восклицаетъ: Вотъ она! Вотъ она'—Въ византійской архитектурѣ
онъ привѣтствуетъ „тонкость подраздѣленій, которой природа на-
учаетъ насъ въ листьяхъ петрушки, а въ готической восторгается
дубовымъ листомъ и терновникомъ". Онъ хвалитъ архитекторовъ
дворца Дожей за широту листвы, гармонирующей съ обшир-
ной поверхностью его могучихъ стѣнъ, подобно тому, какъ и при-
рода радуется живой свѣжести широколистнаго щавеля или кув-
шинчика... Онъ требуетъ, наконецъ, самыхъ обильныхъ раститель-
ныхъ орнаментовъ тамъ, куда помѣстила бы ихъ и сама природа.
„Такимъ образомъ, растительный орнаментъ коринѳскаго канителя
прекрасенъ, потому что распускается подъ верхней абакой *) точно
такъ же, какъ распустился бы и въ природѣ, да къ тому же ка-
жется, будто онъ дѣйствительно появляется отъ корня, только
скрытаго отъ нашихъ глазъ..."
Такъ какъ въ природѣ нѣтъ ничего ни безцвѣтнаго, ни одно-
цвѣтнаго, то для этого пейзажиста-архитектора необходимо, чтобы
зданія были окрашены сверху до низу; не потому, чтобы онъ
хотѣлъ красными и голубыми линіями подчеркнуть смычки камѳн-
') Верхняя часть капители у столпа.
— 142 —
выть глыбъ или бороздки на колонкахъ, какъ шнуры на платьяхъ
размѣщаются по линіямъ реберъ человѣческаго тѣла, напротивъ,
онъ хочетъ» чтобы разнообразные и живые цвѣта скрещивались и
сливались поперемѣнно, чтобы они переливались по всей поверхно-
сти зданія, какъ и въ природѣ, слегка прикрывая, но не скрывая
внутреннюю связь большого организованнаго каменнаго корпуса.
Въ былое время такъ разрисовывали даже простые дома. Въ
Венеціи „семейные гербы раскрашивались въ подобающіе цвѣта, но
•фонъ, я думаю, былъ вообще чисто голубой. Такой голубой фонъ
остался еще на гербахъ въ „саза Ргіи1і“ивъ одномъ или двухъ не-
реставрированныхъ дворцахъ; онъ же употреблялся, чтобъ придать
яркость скульптурнымъ произведеніямъ религіознаго содержанія.
Наконецъ, всѣ рѣзныя работы: карнизы, средники у оконъ, абаки
были или цѣликомъ, или щедро покрыты золотомъ".
Природа этого хочетъ! Нѣтъ, болѣе того: она предлагаетъ
намъ необходимые матеріалы для украшенія нашихъ городовъ.
„Мраморъ приготовленъ ею для архитектора, какъ бумага изго-
товлена фабрикантомъ для акварелиста. Краски смѣшаны на немъ
совершенно такъ же, какъ на приготовленной палитрѣ. Онѣ все-
возможныхъ достоинствъ и оттѣнковъ, исключая плохихъ. И всѣ
ихъ жилки, прослойки, ихъ огненныя блестки, какъ и отдѣльныя
отрывочныя линіи, передаютъ различныя, всегда точныя легенды о
политическомъ правленіи того горнаго царства, къ которому при-
надлежитъ этотъ мраморъ, о его мощи и силѣ, о его конвульсіяхъ
и покоѣ отъ начала міра."
Воспользуемся же этимъ матеріаломъ и покроемъ имъ наши
жилища! Поступая такъ, люди достигли высшаго совершенства въ
архитектурѣ. Явились готическіе соборы, разрисованные порталы,
позолоченные тимпаны, напоминавшіе заходъ солнца. Венеціанская
архитектура, гдѣ все было естественно и покрыто роскошною жи-
вописью, какъ осенними листьями, достигла апогея. Возрожденіе
съ своими сѣрыми дворцами и геометрическими тимпанами, съ
своей холодной, точной, высокопарной наукой, было эпохой напо-
минающей „безцвѣтную, холодную зиму". Какъ только архитекторъ
забылъ разнообразную и разноцвѣтную природу, онъ забылъ
и красоту. Разложеніе и упадокъ, начиная съ XV столѣтія,
явились не въ силу натурализма и точнаго подражанія, а потому
— 143 —
что подражали некрасивому, а слѣдовательно и неестественному.
Пока натурализмъ забавлялся лѣпкой животныхъ и цвѣтовъ, онъ
оставался благороденъ. Но лишь только онъ къ этому присоединилъ
вещи искусственныя, какъ напримѣръ, воинскіе доспѣхи, музыкаль-
ные инструменты, картуша, валики безъ всякаго значенія, выпук-
лые щиты и другія подобныя измѣненія, лишь только пейзажисты
уступили мѣсто археологамъ, какъ тотчасъ же сталъ ощущаться
холодъ раскрытаго склепа, смертельный уколъ циркуля; почув-
ствовалось, что формализмъ классическаго и педантическаго духа
разливается по жиламъ и леденитъ ихъ. Ленты, не имѣющія ни
корней, ни головокъ, замѣнили живую траву, безсмысленныя полосы
соединили разсѣянные цвѣты, пышныя складки матерій, вздутыя
воображаемыми бурями, замаскировали человѣческія формы. „Ка-
залось, будто душа человѣческая, оторвавшись отъ здороваго
корня и готовая развратиться, лишалась способности уловить нить
жизни во всемъ, что ее окружаетъ и отличить колебаніе могучвхъвѣт-
вей, полныхъ мускульной силы и кровообращенія, отъ слабаго
вгибанія порванной струны. Въ этотъ день совершилось осужденіе
натурализма, а вмѣстѣ съ тѣмъ и свѣтской архитектуры".
Итакъ, во всѣхъ формахъ искусства: въ живописи, скульптурѣ,
архитектурѣ, прослѣдимъ путь, любовно начертанный намъ при-
родой и изслѣдуемъ до мельчайшихъ техническихъ подробностей
всѣ ея указанія.
Прежде всего, она учитъ спокойствію: спокойствію въ краскахъ
и, въ особенности, спокойствію въ движеніяхъ. Ея преобразованія
не быстры, размаха не рѣзки. Дерево медленно простираетъ свои
вѣтви къ солнцу; солнце незамѣтно скрывается за горой; гора цѣ-
лыя столѣтія стоить почти неподвижно. Естественныя явленія при-
роды рѣдко производятъ тѣ внезапныя перемѣны, которыя въ
фееріяхъ вызываютъ восторгъ дѣтей; взрослаго же человѣка больше
удивляетъ медленно совершающіеся чудеса проростанія сѣмени или
образованія острововъ, появляющихся со дна морей, благодаря мно-
говѣковой работѣ миріадъ безконечно малыхъ существъ. Не слѣ-
дуетъ допускать въ искусствѣ изображенія шумныхъ событій, буй-
ныхъ сценъ, бѣгающихъ, танцующихъ, падающихъ, борящихся и
кусающихся фигуръ; не надо изображать картинъ войнъ, адскихъ
мукъ, вакханалій, болѣзненныхъ страданій мучениковъ и совъ,
— 144 —
прибитыхъ къ дверямъ. Надо отмѣнить изображеніе мертвой
природы во имя жизни природы и во имя ея спокойствія. Колѣно-
преклоненіе наивныхъ пастуховъ у ясель, бьющій фонтанъ, дви-
женіе смычка по струнамъ, процессія рыцарей, входящихъ въ
церковь, медленное шествіе посольства вдоль канала; паденіе розъ,
которыя ангелъ бросаетъ одна за другой на младенца Іисуса,
забавляющагося ими... вотъ движенія, которыя можно воспро-
изводить, такъ какъ они не шокируютъ нашего инстинкта непре-
рывности дѣйствія. Пастухи Лоренцо ди Креди могутъ долго со-
хранять одно и то же привѣтливое выраженіе; монахи Монта Сальвы
п вельможи Карпаччіо могутъ вѣчно проходить передъ нашими
глазами, не утомляя зрѣнія; фигура Дюрера можетъ неопредѣлен-
ное время опираться на руку, какъ и ангелъ Ботичели бросать
свои цвѣты.
При передачѣ этихъ незамѣтныхъ жестовъ и задумчиваго без-
дѣйствія, надо избѣгать каждаго движенія, осужденнаго при самомъ
замыслѣ. Не надо ни искривленныхъ членовъ, ни измятыхъ одеждъ
у фигуръ, сохраняющихъ покой, какъ это допускаетъ Берненъ или
Густавъ Доре. „Великій и серьезный живописецъ не позволяетъ
себѣ черезчуръ сильныхъ изгибовъ; онъ долго работаетъ надъ
тѣми линіями, гдѣ существующая кривизна можетъ быть замѣчена
только послѣ долгаго наблюденія". Съ кистью въ рукѣ онъ дѣ-
лаетъ то же самое. Наравнѣ съ мягкостью линій, природа учитъ
насъ и мягкости свѣта и тѣней. Она поступаетъ не такъ какъ
Сальваторъ Роза, Рембрандъ и Рибера. Она не допускаетъ боль-
шихъ пространствъ, ни освѣщенныхъ, ни въ тѣни, ни лучей изъ
отдушинъ, ни игры свѣта потайного фонаря, ни пистолетныхъ вы-
стрѣловъ въ погребахъ; она гнушается контрастовъ и терпитъ ихъ
только въ очень скрытомъ видѣ, „въ видѣ неожиданностей, а не
столкновеній..." Необходимо также, чтобы въ произведеніяхъ искус-
ства интересъ нашъ былъ возбужденъ вѣрностью оттѣнковъ, а не
контрастами ихъ, силою членовъ, а не усиліями ихъ, красотой
формъ, а не ихъ уродствами. Надо, чтобы сцена, разыгрываемая
на картинахъ, плѣняла не странностью положеній, а естественностью
характеровъ. Пусть ничего не происходитъ съ этими фигурами,
лишь бы формы ихъ такъ дышали чистотой и жизненностью, что
люди увлекались бы, смотря на нихъ. Пусть ноги ихъ никуда не
— 145 —
«дутъ, если ихъ пріятно видѣть неподвижными, и руки ничего не
работаютъ, если онѣ крѣпко держатъ въ своихъ праздныхъ паль-
цахъ судьбы другихъ. Вотъ признаки высшаго искусства. Пусть
фигуры на вашихъ картинахъ будутъ такъ прекрасны, что всякому
невольно захочется любить ихъ,.— тогда всякое дѣйствіе, жестъ,
событіе и движеніе станетъ безполезнымъ. „Достаточно, сказалъ
Лабрюеръ, „быть вмѣстѣ съ любимыми людьми, мечтаемъ ли мы,
говоримъ ли съ ними или не говоримъ, думаемъ ли о нихъ или о
постороннихъ вещахъ—это безразлично, лишь только быть около
пихъ.“
Наблюдаемая съ любовью природа, должна и воспроизводиться
съ большою тщательностью. Насъ интересуютъ мельчайшія под-
робности любимыхъ людей, мимолетныя движенія ихъ физіономіи,
едва замѣтныя особенности ихъ чертъ: тѣнь отъ рѣсницы на щекѣ,
форма ногтя, болѣе глубокія борозды, проложенныя на лбу неви-
димымъ пахаремъ. Итакъ, для воспроизведенія природы нужна
„проницательность орлинаго глаза, чуткость пальцевъ скрипача,
терпѣніе и любовь Грязельды. Современный же рѣзчикъ дерзко
штрихуетъ свою доску пересѣкающимися линіями, произвольно пе-
репутанными въ мѣстахъ, гдѣ должны быть тѣни, нисколько не
стараясь изобразить простой цвѣтокъ или кучу земли. Онъ рисуетъ
крупными несвязными штрихами анонимный пейзажъ, какимъ онъ
видѣнъ изъ оконъ поѣзда, дѣлающаго 60 миль въ часъ. Напротивъ,
чѣмъ съ большею тщательностью онъ опредѣляетъ точный видъ
мха у его любимаго ствола и точный видъ сорной травы у камня,
выражая въ каждомъ изъ нихъ все, что есть опредѣленнаго и ха-
рактернаго въ ихъ листьяхъ, цвѣткѣ, сѣмени, цвѣтѣ, внутреннемъ
строеніи, тѣмъ идеальнѣе будетъ его произведеніе. Всякое смѣше-
ніе видовъ, все, что передаетъ свойства предмета, всякое искус-
ственное и произвольное сочетаніе—пошлы, посколько удаляются
отъ идеала".
И эти линіи, абсолютно правильныя и точныя должны быть по-
лучены въ самомъ началѣ и проведены не кончикомъ пера или ка-
рандаша, а концомъ кисти, какъ это дѣлалъ Аппелесъ и какъ на-
чертаны всѣ цвѣтныя линіи на греческихъ вазахъ. Привыкнувъ
рисовать кистью, художникъ гораздо легче справится съ живописью,
потому что прикосновеніемъ кисти можетъ немедленно возстановить
— 146 —
невѣрность предыдущихъ линій. Живописецъ, не владѣющій въ
совершенствѣ кистью, не вполнѣ умѣетъ рисовать. „Вы съ трудомъ
найдете наброски рисунковъ у великихъ мастеровъ: Тиціана, Ве-
ласкеза и Веронеза, потому что мы, люди современные, рисуя,
учимся или пытались научиться писать красками, тогда какъ древ-
ніе учились рисовать, писавши красками или гравируя, что гораздо
труднѣе. Имъ съ дѣтства давали въ руки кисть, и они принуждены
были рисовать ею и могли поэтому владѣть перомъ или каран-
дашомъ съ такой же легкостью, какъ кистью, и съ такой же увѣ-
ренностью, какъ рѣзцомъ. “
Рѣшать—значитъ выбирать. Если въ безпорядочномъ кустарникѣ
извиваются и пересѣкаются милліоны линій и жилокъ, образуя пу-
стыя пространства между листочками, если углы трилистниковъ и
типовъ переплетаются, сѣменоножки скручиваются, то въ силу
того, что вся природа прекрасна, необходимо ли воспроизводить
всѣ эти подробности? Нѣтъ. У природы есть свои характерныя
черты, и искусство должно ихъ выразить. Въ ней, какъ и въ арміи,
триста солдатъ, сознающихъ свою силу, могутъ быть могущественнѣе
трехъ тысячъ, менѣе увѣренныхъ въ своей цѣли. „Подъ словами
рисовать или изображать разумѣется какъ разъ воспроизведеніе тѣхъ
качествъ, которыя Тэнъ называетъ самыми существенными состояніями
предмета.* Но Тэнъ, какъ и всѣ философы, накопитъ, что художникъ
долженъ и можетъ выполнять эту роль указателя, руководясь своими
собственными фантазіями, своими исключительными наклонностями
и своимъ личнымъ темпераментомъ. Онъ признаетъ, что художникъ
при этомъ становится выше своего образца и, по мѣткому выра-
женію Шербюлье, распутываетъ природу. „Рёскинъ даже и въ этомъ
не признаетъ превосходства искусства надъ природой. Художникъ
не долженъ выбирать по своему произволу тѣ или другія линіи въ
природѣ: онѣ приписываются ему самими свойствами его зрѣнія.
Разсматривая кустарникъ, видишь не все; нельзя всего видѣть...
Слѣдовательно, истинный художникъ есть тотъ, кто не только
храбро заявляетъ о томъ, что онъ видитъ, но и честно признается
въ томъ, чего не видитъ. Вы не можете нарисовать всѣхъ воло-
сковъ въ бровяхъ, не потому, что слить ихъ въ одну линію пре-
красно, а потому что ихъ нельзя разсмотрѣть. Живописецъ вывѣ-
сокъ и анатомъ можетъ счесть, сколько въ нихъ волосковъ, но
— 147 —
сколько ихъ видно, сочтутъ или знаютъ только великіе мастера:
Карпаччіо, Тенторѳ, Рейнольдъ и Веласкезъ. „Развѣ хиромантикъ
разсматриваетъ всѣ линіи, скрещивающіяся на протянутой вами
ему ладони? Нѣтъ, есть нѣкоторыя роковыя линіи, по которымъ
онъ и читаетъ вашу судьбу."
Только схватывая эти главныя линіи, если мы не въ состояніи
уловить ихъ всѣ, можно придать сходство и выраженіе портрету,
грацію и жизненную правду изображенію любой естественной формы.
Я называю это жизненной правдой, потому что эти главныя линіи
бываютъ всегда рѣшительницами прошлой исторіи предмета и его
дѣятельности въ настоящемъ. Онѣ показываютъ, напримѣръ, какъ
образовалась гора, и вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ она истощается, съ
которой стороны небеса разражаются надъ ней самыми страшными
бурями. Въ деревѣ эти линіи показываютъ участь, испытанную
имъ съ дѣтства: какъ на пути его встрѣчались враждебныя де-
ревья, отталкивавшія его всторону и пытавшіяся задушить и
уморить его съ голоду, какъ, и гдѣ дружественныя деревья благо-
склонно охраняли его и оборонялись съ нимъ, наклоняясь и вы-
прямляясь вмѣстѣ, какія изъ его вѣтвей находятся теперь въ луч-
шемъ положеніи и даютъ наибольшее количество плодовъ... Въ
волнѣ и облакѣ эти главныя линіи показываютъ измѣнчивость
потока и вѣтра, перемѣны, которыя вода или паръ ежеминутно
производятъ въ ихъ формѣ, при встрѣчѣ берега, противной волны,
или луча свѣта, разбивающагося въ нихъ. Припомните, что глав-
ная, отличительная черта великихъ людей, выдѣляющая цхъ изъ
общаго уровня, заключается въ ихъ знаніи направленій вещей, какъ
въ жизни, такъ и въ искусствѣ. Смотря на форму, пробуйте каж-
дый разъ подмѣчать линіи, которыя имѣли вліяніе на ея прошлое
и будутъ имѣть вліяніе въ ея будущемъ. Это и есть роковыя ли-
ніи. Старайтесь же схватить ихъ, хотя бы въ ущербъ* другимъ.
§ 3.
Наконецъ, природа научаетъ насъ и культу цвѣтовъ.
Я говорю о краскахъ, а не о свѣто-тѣняхъ, а эти вещи со-
вершенно различныя:
„Вотъ арабская ваза, услаждающая взоръ только линіями: въ
ней не имѣется ввиду эффекта свѣта и красокъ. Вотъ лунный
— 148 —
свѣтъ Тернера, гдѣ совсѣмъ нѣть ни линій, ни красокъ. Тутъ-
глазъ любуется только игрой свѣта и тѣней, и эффектами освѣ-
щенія. Вотъ, наконецъ, первобытная флорѳнтинская картина, въ
которой ни линіи, ни эффектъ освѣщенія не имѣютъ значенія, и
вся прелесть заключается въ живости и разнообразіи красокъ.
„Собираясь рисовать, вы должны задать себѣ вопросъ: чтобы,
главнымъ образомъ, будете имѣть ввиду: колоритъ, освѣщеніе
или линіи? Добиться въ равной степени всего, вы не будете имѣть
возможности.
„И хотя въ каждой гипотезѣ, многое изъ тѣхъ двухъ качествъ,
которыя вы подчинили третьему, можетъ быть совмѣстимо, тѣмъ
не менѣе, ваше рѣшеніе поставитъ васъ въ ряды одной изъ трехъ
великихъ школъ, господствующихъ въ искусствѣ. Въ другихъ
областяхъ происходитъ то же самое: „одинъ человѣкъ говоритъ:
„У меня на первомъ планѣ будутъ барыши, а потомъ уже, по воз-
можности, и честность.“ Другой говоритъ: „У меня на первомъ
планѣ будетъ честность, а потомъ, по возможности, и барыши11.
Хотя человѣкъ, говорящій о барышахъ, можетъ быть вдебавокъ и
честенъ, а человѣкъ, добивающійся честности, можетъ разбога-
тѣть,—однако, не принадлежатъ ли они къ двумъ совершенно раз-
личнымъ школамъ"?
„Также и въ искусствѣ, вы имѣете совершенно отдѣльныя обла-
сти, хотя и соприкасающіяся своими границами: область живопис-
цевъ, свѣтотѣнистовъ и колористовъ, или иначе приверженцевъ^
школы Рафаэля, Рембрандта и Фра-Анжѳлико: законы Рима, за-
коны Амстердама и законы Фіезола,
Природа учитъ насъ законамъ Фіезола. Во всѣхъ трехъ шко-
лахъ встрѣчались великіе мастера, подобно тому, какъ въ моментъ
церковныхъ распрей были святые во всѣхъ партіяхъ. Но истые
живописцы разсматриваютъ предметы вдали отъ солнца, при
блескѣ котораго линіи отсвѣчиваютъ, дрожатъ и сливаются. Свѣ-
тотѣнисты рисовали ихъ въ таинственномъ полусвѣтѣ мастерскихъ^
стѣны которыхъ были иногда окрашены въ черный цвѣтъ, чтобы
сосредоточить всю силу свѣта въ одномъ фокусѣ, который освѣ-
щаетъ все тѣло, словно заревомъ пожара, и заставляетъ воинскіе
доспѣхи или кончики стрѣлъ горѣть, какъ восковыя свѣчи. Тотъ
же, кто смотритъ на вещи при полномъ дневномъ освѣщеніи, на
— 149 —
•открытомъ воздухѣ, видитъ ихъ просто и ясно, какъ показываетъ
ихъ намъ сама природа, и онѣ представляются ему не ввидѣ
бѣлыхъ и черныхъ шахматныхъ квадратовъ, а какъ скопленіе
цвѣтныхъ точекъ. „Надо, слѣдовательно, разсматривать природу
только какъ мазаику различныхъ цвѣтовъ", которой и слѣдуетъ
попросту подражать, не обращая вниманія на ложные законы о
свѣто-тѣняхъ и тѣняхъ. Надо слѣдовать за Анджелико и Перуд-
жіо, которые чужды тѣнямъ, грусти и злу, а не за Караваджи
и Эспаньоле (Ёзрадпоіеі), не за этими мрачными рабами живописи.
Никакой предметъ не имѣетъ, собственно говоря, совсѣмъ тем-
ныхъ или совсѣмъ свѣтлыхъ мѣстъ, а только болѣе сильныя, бо-
лѣе густыя, болѣе глубокія окраски. Прочь же все сѣрое, черное,
коричневое, вся эта смола французскихъ пейзажистовъ, излюбленная
нами съ половины настоящаго вѣка и благодаря которой мы смот-
римъ на природу какъ бы черезъ черное стекло. Для того, чтобы
сдѣлать темнѣе какой - нибудь цвѣтъ слѣдуетъ не прибавлять къ
нему темной краски, а только усиливать его собственный оттѣнокъ.
Не говорите намъ также ничего о болѣе блѣдныхъ окраскахъ подъ
предлогомъ „воздушной перспективы!* Не существуетъ особенной
окраски для выраженія разстоянія. Невѣрно, что дальній предметъ
долженъ быть слабѣе окрашенъ, чѣмъ ближній.
„Яркожѳлтая окраска апельсина есть, правда, указаніе на его
близость къ намъ, потому что, если вы удалите этотъ апельсинъ на да-
лекое разстояніе, онъ уже не будетъ казаться такимъ блестящимъ; но
яркооранжевый цвѣтъ на небѣ есть признакъ отдаленности, по-
тому что вы не можете видѣть оранжеваго облака вблизи. Зеле-
ный цвѣтъ швейцарскаго озера блѣденъ въ свѣтлыхъ прибрежныхъ
волнахъ, и густъ, какъ изумрудъ, въ семи миляхъ отъ берега
Нелѣпо ждать какой бы то ни было помощи отъ законовъ воз-
душной перспективы. Нужно наблюдать свойства природы и вос-
производить ихъ какъ можно вѣрнѣе и полнѣе, и не измѣнять
цвѣта, когда они намъ кажутся не на своемъ мѣстѣ. Зачѣмъ
предполагать, что природа хочетъ, чтобы вы всегда точно знали, на
какомъ разстояніи находится одинъ предметъ отъ другого? Ко-
нечно, она требуетъ, чтобы вы всегда любовались ея колоритомъ,
«о совсѣмъ не желаетъ, чтобы вы всегда измѣряли ея простран-
ство; и что бы вы дѣлали, еслибы каждый разъ при изображеніи
— 150 —
заходящаго солнца вапъ приходилось „воздушной перспективой“ вы-
ражать разстояніе въ 95,000.000 миль"?
Не воображайте, однако, что Рёскинъ, влюбленный въ коло-
ритъ, не наслаждается его тонкостями и гармоніей. Зная любовь
своихъ соотечественниковъ къ рѣзкимъ оттѣнкамъ, онъ сурово ре-
комендуетъ имъ не увлекаться ихъ пристрастіемъ. „Если бы
краски были въ двадцать разъ дороже, говоритъ онъ, у насъ
было бы гораздо больше хорошихъ живописцевъ. Если бы я былъ
канцлеромъ казначейства, то обложилъ бы налогомъ въ двадцать
шиллинговъ каждый кусокъ краски, и эта мѣра вызвала бы го-
раздо большій прогрессъ въ искусствѣ, чѣмъ учрежденіе множе-
ства рисовальныхъ школъ". Обратите вниманіе на природу! „Она
не расточаетъ красокъ. По ея манерѣ рисовать, вы можете поду-
мать, что онѣ стоятъ ей страшно дорого. Совсѣмъ нѣтъ! Она
дѣлаетъ только одинъ штрихъ, какъ разъ тамъ, гдѣ лепестокъ
ярко блещетъ; но снизу, въ колокольчикѣ, все темно, и на лепе-
сткѣ все мягко, даже въ самомъ яркомъ цвѣткѣ. Иногда природа
проявляетъ страшную, невыносимую скаредность; такъ, горечавкѣ,
она съ крайней бережливостью отпускаетъ ультрамаринъ, кото-
рымъ щедро награждаетъ колокольчикъ". И намъ слѣдуетъ, какъ
природа, быть до влюбленности скупымъ на краски.
„Расточающій ультрамаринъ и киноварь даже и наполовину не
любитъ такъ красивыхъ красокъ, какъ хорошій колористъ. Онъ
позволяетъ себѣ излишество и, въ силу закона природы, столь же
неизмѣннаго, какъ законъ тяготѣнія, онъ не получаетъ такого
удовольствія отъ красокъ, какое получилъ бы, употребивъ ихъ въ
меньшемъ количествѣ. Глазъ до того утомленъ и пресыщенъ, что
голубой и розовый цвѣта уже не живо отражаются въ немъ. На-
прасно онъ пробуетъ рисовать ихъ ярче: все синее дѣлается
сѣрымъ и тѣмъ сильнѣе, чѣмъ больше онъ прибавляетъ этой
краски; весь его пурпуръ становится коричневымъ, все болѣе и
болѣе похожимъ на осеннюю поблеклость, по мѣрѣ того, какъ онъ
сгущаетъ краску. Великій живописецъ крайне умѣренъ. Онъ всей
душой любитъ живыя краски, но долго не пользуется ими, допус-
кая лишь умѣренно темные, скромно - сѣрые и другіе цвѣта, не
имѣющіе совсѣмъ яркой красоты, но становящіеся чудными подъ
его рукой, и только потомъ, когда извлечетъ изъ нихъ всю ихъ
— 151 —
жизненность и всю ихъ мощь, онъ, какъ вѣнецъ труда, какъ за-
ключительную музыкальную ноту, дозволяетъ себѣ пурпуръ и ла-
зурь, — и вотъ все полотно освѣщается мгновенно яркимъ пламе-
немъ"!
Надо подражать плану природы не только въ окраскѣ, но и
въ отдѣлкѣ, „потому что въ картинѣ должна существовать гармо-
нія во всемъ, даже въ манерѣ рисовать кистью. Если вы одну
часть картины будете рисовать быстро и размашисто, а другую
медленно и тщательно, то каждая часть въ отдѣльности можетъ
быть прекрасна, но между ними не будетъ единства. Точно также,
если вы будете рисовать одну часть въ жаркій день, а другую въ
холодный, при сѣренькомъ освѣщеніи, то хотя на обѣихъ частяхъ
и будетъ солнечное освѣщеніе, съ тѣнями, правильно падающими,
соотвѣтственно дню, но единства не будетъ, и онѣ обоюдно уничто-
жатъ другъ друга". Эта ясность, эта чистота эффекта должна
сказываться во всѣхъ подробностяхъ отдѣлки. Нельзя допускать
ни подправокъ, ни пачканья, ни грязныхъ контуровъ, ни дорожекъ,
оставленныхъ кистью, ни вставокъ, ни размазыванія красокъ по
палитрѣ.
Краски должны быть сухи, и палитра чиста, чтобы ясно видѣть
чистую краску и не прибѣгать къ смѣсямъ. Тернеръ, правда, по-
ступалъ какъ разъ наоборотъ, о чемъ краснорѣчиво свидѣчель-
ствуетъ его палитра, хранящаяся въ Народной Галлереѣ; но Рёс-
кинъ не одобряетъ его въ этомъ отношеніи. Онъ осуждаетъ так-
же всякія вспомогательныя средства—лакъ, горную смолу и даже
воду. Такъ, въ акварели онъ запрещаетъ сильное разжиженіе п
мокрую изнанку. О губкѣ онъ отзывается, какъ о чудовищѣ: мо-
крое пятно—его кошмаръ. Онъ порицаетъ пунктированную бумагу,
потому что она задерживаетъ воду. Это акварелистъ, страдающій
водобоязнью... Но какъ же сдѣлать блѣднѣе краску? спросятъ его. —
Прибавьте бѣлой, поучаетъ онъ.—Боязнь пачканья приводить его
къ допущенію водяныхъ красокъ на клею, потому что онъ не изъ
тѣхъ, которые съ восхищеніемъ говорятъ: это сдѣлано изъ ничего*
Онъ любитъ то, что дѣлается изъ чего-нибудь. Относительно же
прозрачности, онъ говоритъ: „Я убѣжденъ, что въ искусствѣ са-
мыя великія вещи должны быть нарисованы матовыми красками.
Привычка пользоваться лакомъ и блестящими красками ради про-
— 152 —
зрачности, ведетъ къ тому, что живописецъ забываетъ, что про-
свѣчиваніе лучше всего достигается смягченіемъ однѣхъ красокъ
сравнительно съ другими. Употребленіе горной смолы, желтаго
лака, и пристрастіе къ темнымъ деревьямъ, явившееся вслѣдъ за
успѣхомъ голландской школы, вызвали упадокъ, который можно
было бы избѣжать, если бы живописцы пользовались матовыми
красками. Лишь только у живописца является желаніе коснуться
какой-нибудь части своей картины гуммилакомъ, онъ уже дѣлаетъ
ложный шагъ.. Да, конечно, влажные глаза дѣвушки прекрасны,
но какъ бы ни гордилась молодая красавица, воображая, что глаза
ея блестятъ (хотя матовые глаза можетъ быть и самые красивые),
она, тѣмъ не менѣе, огорчилась бы, если бы щеки ея также бле-
стѣли; и кто бы изъ насъ пожелалъ полировать розу“? Нужно,
значитъ, дѣлать фрески? Да, а еще лучше мозаики.
„Если вы будете рисовать, напримѣръ, стволъ березы, то на
немъ будутъ, вѣроятно, сильно освѣщенныя бѣлыя мѣста, затѣмъ
вокругъ нихъ блѣдно-сѣро-розовыя съ освѣщенной стороны, а съ
неосвѣщенной болѣе темныя—сѣрыя, даже зеленоватыя, испещрен-
ныя отраженными цвѣтами: по всему же стволу — множество чер-
ныхъ лентъ бересты и пятенъ мха. Нарисуйте сначала сѣро-ро-
зовыя мѣста, оставивъ бѣлыми, какъ сильно освѣщенныя, такъ и
пятна мха, и не трогая неосвѣщенной стороны. Потомъ наложите
сѣрую краску на сторону, находящуюся въ тѣни, наполнивъ ею
пространство до сѣро-розоваго освѣщеннаго мѣста, оставивъ бѣ-
лую бумагу только для пятенъ темнаго и чернаго мха; наконецъ,
приготовьте краски мха для каждаго пятна и наложите ихъ на
бѣлыя мѣста*.
Въ живописи масляными красками эта система пятенъ заста-
вляетъ художника накладывать краски листьевъ деревьевъ на го-
лый фонъ неба или вырисовывать кусочки неба въ промежуткахъ
уже нарисованныхъ листьевъ, не допуская наложенія красокъ на
краски. Въ этомъ заключаются осужденіе Коро и почти всѣхъ
великихъ современныхъ пейзажистовъ*).
*) Слѣдуетъ ли мнѣ повторить еще разъ, что, излагая теорію Рёскина,
наиболѣе шокирующую французскія понятія о цвѣтѣ и отдѣлкѣ, я отнюдь
не думаю излагать то, что считаю безспорной истиной, но передаю только
мнѣніе Рёскина; и, если мнѣ кажется, что его мнѣнія всегда достойны внима-
нія, то изъ этого не слѣдуетъ, что они всегда должны быть приняты.
— 153 -
Рёскинъ не признаетъ смѣси на палитрѣ такъ же, какъ и на по-
лотнѣ. Можно еще смѣшать двѣ краски, если ужъ это необходимо,
но не больше! „Вы покрыли полотно красной краской и хотите еще
наложить на нее пурпуровую: не разводите въ такомъ случаѣ пурпура
на палитрѣ, а возьмите немного синей краски и наложите ее слегка
на красную, такъ, чтобы послѣдняя просвѣчивала, и у васъ полу-
чится пурпуровый цвѣтъ. Еще лучше: наложите яркія краски мел-
кими точками въ промежуткахъ между другими и примѣняйте прин-
ципъ отдѣльности красокъ до послѣдней степени, предпочитая ато-
мы красокъ въ противоположность покрытія ими большихъ про-
странствъ. И, наконецъ, если у васъ есть время, то лучше сри-
совывайте съ натуры цвѣты, пунктированные различными красками,
наперстянку, напримѣръ, или черевичники, и производите смѣшан-
ные оттѣнки изъ соединенія штриховъ различныхъ яркихъ красокъ,
входящихъ въ составъ этихъ смѣшанныхъ оттѣнковъ".
Не пувктирная-ли это живопись, которую пророчатъ намъ съ
1856 года? Да, она; и если понятно, почему нѣкоторые, очень
умные люди нападаютъ на Рёскина, то уже совершенно непонятно,
почему они обвиняютъ его въ отсталости. Если они хотятъ этимъ
сказать, что онъ защищаетъ нѣкоторые вѣчные принципы, кото«
рые были истинны до насъ и останутся таковыми и послѣ, то это
справедливо. Но если его упрекаютъ въ томъ, что онъ не при-
зналъ, не понялъ, не предвидѣлъ новыя школы, то они этимъ толь-
ко доказываютъ, что прежде, чѣмъ говорить о немъ, они забыли
его прочесть. Человѣкъ, писавшій въ 1843 году, что слѣдуетъ
обратиться къ природѣ, ничѣмъ не пренебрегая и ничего не вы-
бирая, и возвѣстившій, такимъ образомъ, истинные принципы реа-
лизма; человѣкъ, установившій въ 1846 году правило, гласящее,
что крайніе оттѣнки п чистота красокъ могутъ существовать толь-
ко при пунктирѣ, а въ 1853 году говорившій, что пейзажъ нужно
рисовать съ натуры и до послѣдняго штриха на воздухѣ, и воз-
вѣщавшій, такимъ образомъ, импрессіонизмъ, такой человѣкъ, го-
ворю я, останется не только предтечей, но и главнымъ предтечей
въ ряду различныхъ критиковъ искусства, склонныхъ больше „ле-
тѣть на помощь побѣдителямъ", чѣмъ до битвы рѣшительно ста-
новиться на ту или другую сторону и отстаивая, опредѣлять
тѣмъ исходъ борьбы.
— 154 —
Но въ этой системѣ кропотливаго рисунка, добросовѣстныхъ-
твердыхъ линій, матовыхъ отдѣльныхъ красокъ, тщательно нало-
женныхъ на полотно точекъ, какую роль играютъ широта отдѣлки,
жирная влажность кисти, художественный размахъ руки и свобода
рисунка? Они не играютъ никакой роли, и не должны имѣть ни-
какой. Свобода преступна, а виртуозность смѣшна. Виртуозъ—фа-
рисей, восхищающійся собою, а не красотой. Входя въ храмъ,
онъ не преклоняетъ колѣна передъ высшей красотой, не ударяетъ
себя въ грудь и не говоритъ: Я безобразенъ.—Нѣтъ. Онъ чванит-
ся и радуется, онъ доволенъ тѣмъ малымъ, что заимствовалъ у
святого образца п хвалится своимъ ничтожествомъ. Это эквили-
бристъ, который фиглярничаетъ съ своей охрой, ультрамариномъ
и киноварью, вмѣсто того, чтобы принести ихъ въ дань несравнен-
ной природѣ и безграничному небу. Онъ говоритъ: взгляните на
мою ловкость, на мою гибкость, на мою кисть. Но онъ не гово-
ритъ: „Взгляните, какъ природа прекрасна и какъ превосходитъ всю
нашу жалкую человѣческую искусственность! Взгляните, какъ од-
нимъ взмахомъ ея кисти пламенѣетъ отблескъ солнца на этомъ
кристаллѣ! Посмотрите, какъ сотни взмаховъ кисти не въ силахъ
передать безконечную гибкость этой кривой, лучезарное спокой-
ствіе этого свѣта, сотканнаго изъ снѣга, серебра, лазури и ночи!“
Виртуозъ останавливается на своихъ треляхъ и выдержанныхъ
звукахъ. Для чего? чтобы прославить глубокіе голоса природы?
Нѣтъ, чтобы прославляли его собственную маленькую гортань.
Онъ занимается искусствомъ для искусства... Истинный худож-
никъ пользуется своими орудіями не ради того, чтобы самому
блистать, но чтобы заставить любоваться блескомъ природы; онъ
высказывается не ради своего успѣха, но движимый обожаніемъ,
хочетъ, чтобы восклицали: Какъ она прекрасна, а не какъ онъ
искусенъ! Онъ занимается искусствомъ не для искусства, а ради
природы и ея красоты...
Въ такомъ случаѣ, какое дѣло ему до совершенства отдѣлки,
до ловкости и успѣха? Нужно, чтобы видны были только усилія.
Жалкія усилія... Что за нужды, если они геройскія? Тягостныя
усилія... Что за бѣда, если они страстны? Настоящіе влюбленные
всегда неловки! Паденія, заблужденія, новыя попытки, агонія пе-
редъ высшимъ образцомъ, — все нипочемъ, лишь бы только это
— 155 —
содѣйствовало уясненію того, насколько образецъ стоитъ выше воз-
можнаго для насъ подражанія. Слава великой картины въ ея безславіи,
а прелесть ея въ томъ, что она выражаетъ радость великаго серд-
ца, съ восторгомъ сознающаго, что есть нѣчто лучше его живопи-
си. „Пока вы этого не видите, попытка можетъ быть только по-
средственна, и вы, значитъ, никогда достаточно не любовались про-
изведеніемъ великаго мастера, если не начали съ презрѣнія къ
нему*.
„Требованіе совершенства служитъ всегда признакомъ незнанія
того, къ чему искусство приходитъ въ концѣ концовъ, потому что
всѣ великіе люди, во-первыхъ перестаютъ работать только достиг-
нувъ той точки, послѣ которой начинается паденіе; во-вторыхъ
потому, что несовершенство присуще всему, что мы знаемъ о
жизни. Оно есть признакъ жизни въ смертномъ тѣлѣ, т. е. при-
знакъ прогресса и измѣненія. Ничто живущее не совершенно въ
строгомъ смыслѣ этого слова,—одна часть разрушается, другая за-
рождается. Цвѣтокъ наперстянки,—треть котораго еще въ буто-
нахъ, треть уже завяла и треть въ полномъ цвѣту — вотъ сим-
волъ жизни этого міра. И во всемъ живущемъ есть нѣкоторыя
неправильности, нѣкоторые недостатки, которые являются не
только признаками жизни, но и источниками красоты. Черты че-
ловѣческаго лица не вполнѣ одинаковы съ обѣихъ сторонъ, ни
одинъ листъ не совершененъ въ своихъ доляхъ, ни одна вѣтка
не представляетъ полной симметріи. Все подвержено неправильно-
стямъ, все склонно измѣняться, и порицать несовершенство—зна-
читъ не придавать значенія выраженію, останавливать усилія, па-
рализовать жизненность. Всѣ вещи положительно лучше, прекрас-
нѣе и милѣе намъ, благодаря тому несовершенству, которымъ
одарило ихъ Божество для того, чтобы закономъ человѣческой
жизни было усиліе, а закономъ человѣческаго суда—милосердіе.*
§ 4.
Несмотря на всю преувеличенность и парадоксальность этихъ
мыслей, мы не назовемъ ихъ идеями сухого моралиста, потому что
въ нихъ несомнѣнно сказыватся чувство художника, и тотъ, кто не ис-
пыталъ этихъ чувствъ, никогда не былъ художникомъ, каковы бы ни
были его вывѣски и ярлыки! Забывать свое искусство для природы»
— 156 —
забывать самого себя для искусства—въ этомъ заключается неиз-
бѣжное условіе приближенія къ тайнамъ красоты и, съ практи-
ческой точки зрѣнія, первое условіе успѣха. Говоря, что „искус-
ство есть благоговѣніе“, смиренное и преданное, забвеніе себя
и жертва собой, учитель законовъ Фіезола высказалъ не
только нравственный и сентиментальный афоризмъ, но далъ и
точное правило, примѣнять которое можно ежедневно къ
самымъ тонкимъ эстетическимъ задачамъ нашего времени. Этотъ
энтузіастъ, этотъ пророкъ ясно понялъ смыслъ современныхъ со-
физмовъ, понялъ, что разсужденіями критиковъ и пристрастными
теоріями художниковъ, прикрывается тщеславіе, это глубокое зло,
которымъ заражены многія изъ- нашихъ искусствъ. Онъ увидалъ
и возвѣстилъ, что вмѣстѣ съ матеріальными и техническими до-
стоинствами, безъ которыхъ невозможно искусство,—такъ какъ ри-
сованье первая задача художника,— для созданія цѣльныхъ вели-
кихъ произведеній необходимы и нѣкоторыя нравственныя каче-
ства. Онъ понялъ, что недостаточно знанія и ловкости руки, а
нужна еще чуткая совѣсть и сердечная простота. Еслибы доста-
точно было одной ловкости, то почему же наше время, такое
плодовитое по части ловкихъ людей, не можетъ, однако, произвести
ни одного памятника, подобнаго греческимъ храмамъ и готическимъ
соборамъ? Если отъ художника требуется только талантъ, то по-
чему же при такой массѣ талантовъ и при накопленномъ опытѣ
столькихъ школъ, мы не можемъ ни создать, ни увѣковѣчить ни-
какого стиля, ничего гармонически цѣльнаго въ архитектурѣ, не
можемъ соперничать съ менѣе просвѣщенными и менѣе искусными
эпохами даже относительно вкуса и изящества орудій, мебели и
всего насъ окружающаго? Навѣрное чего-нибудь намъ не доста-
етъ! Не нравственныхъ ли качествъ и не прежде ли всего смире-
нія, пораждаемаго благоговѣніемъ, того смиренія, которое не ищетъ
быстрыхъ и блестящихъ успѣховъ, но мирится съ медленными,
молчаливыми изысканіями, не стремится исключительно къ интелек-
туальнымъ аристократическимъ искусствамъ, но не отступаетъ
ни передъ какимъ необходимымъ трудомъ, допуская союзъ всѣхъ
художниковъ, основанный на общемъ уваженіи того участія, ко-
торое каждый изъ нихъ принимаетъ въ общемъ трудѣ?
И въ настоящее время встрѣчаются еще красивыя картины,
— 157 —
хорошенькія статуи удачныя части зданій, но нѣтъ цѣлыхъ, чуд-
ныхъ архитектурныхъ произведеній, и, хотя нѣтъ недостатка ни
въ техникѣ, ни въ талантахъ, но бѣда въ томъ, что теперь ху-
дожникъ, чтобы добиться быстраго успѣха и, главнымъ образомъ,
состоянія, поступаетъ какъ ремесленникъ: онъ спеціализируется.
Онъ направляетъ всѣ свои усилія на достиженіе большей виртуоз-
ности и имѣетъ въ виду наиболѣе выгодный трудъ. Онъ не рѣ-
шается посвятить себя всѣмъ искусствамъ, изъ боязни не имѣть
успѣха ни въ одномъ.
„Членъ института занятъ только разрисовкой кусковъ полотна,
показываемыхъ въ рамкахъ, и полированіемъ кусковъ мрамора,
выставляемыхъ въ нишахъ, въ то время, какъ отъ зодчаго вы
требуете выдѣлкп цвѣтныхъ узоровъ по камню и кирпичу, а отъ
фарфороваго заводчика—умѣлыхъ рисовальщиковъ по фарфору и
ничего большеЭто раздѣленіе труда, повидимому, творитъ чу-
деса въ промышленности, гдѣ требуются быстрота производства и
большіе барыши, но оно разомъ убиваетъ всѣ искусства. Оно ихъ
разъединяетъ у самаго источника, и величайшія усилія не въ си-
лахъ будутъ соединить ихъ. При этомъ можно получать отрывки,
но не нѣчто цѣлое; коллекціи, но не организмъ. Чтобы произве-
сти нѣчто цѣльное, нужна общая жизнь, а общая жизнь дается
однимъ отцемъ или вдохновителемъ.
„Таковъ законъ, породившій великія, законченныя произведенія,
которыми мы. восхищаемся въ Италіи. Около 1300 года изъ пяти
самыхъ великихъ художниковъ—Чимабуэ, Іоанна Пизскаго, Арноль-
фо, Андрея Пизскаго и Джіотто четверо были одновременно архи-
текторами, скульпторами и живописцами. Это была дѣйствительно
эпоха великпхъ, цѣльныхъ произведеній. Позднѣе живопись погло-
тила и сгубила все. Изъ этого вы должны вывести то заключеніе,
что всѣ три искусства должны практиковаться вмѣстѣ, и что ни-
кто не можетъ быть хорошимъ скульпторомъ, не будучи хорошимъ
архитекторомъ, т. е. человѣкомъ, настолько знакомымъ съ зако-
нами архитектуры, чтобы, при случаѣ, самому умѣть построить луч-
ше простого зодчаго". И какъ всѣ эти работы могутъ быть сдѣ-
ланы одной рукой, такъ всѣ прелести должны быть соединены въ
одномъ произведеніи. Эта способность людей соединять въ себѣ
три искусства бѣгло выражена въ слѣдующихъ словахъ поэмы
„Роза въ Саду любви":
— 158 —
(^иаші зиіз аѵаиі ип рои аіё
ЕІ ѵу ип ѵег^іег §гаші е 1ё
Віеп сіоз <іе Ьоп тиг Ьаііііё
Роигігаіі йеѣогз еі епіаііііё
Ои таіпіез гісЬез езгіріигез....
Въ Флоренціи, на колокольнѣ церкви Заіпѣе-Магіечіез-ЕІеигз
-(Богоматери Цвѣтовъ), вы имѣете образецъ этого соединенія искус-
ствъ. Тамъ есть два ряда шестиугольниковъ, покрытыхъ барелье-
фами. Одни изъ нихъ неизвѣстно чьи, другіе принадлежатъ Анд-
рею Пизскому и Лукѣ делля-Роббіа, два же работы Джіотто, и изъ
нихъ одинъ изображаетъ живопись въ формѣ живописца въ его
Ъойе§а. Въ этомъ барельефѣ вы имѣете одинъ изъ основныхъ
камней башни, наиболѣе совершенной въ Европѣ по своей архи-
тектурѣ. И этотъ камень былъ вылѣпленъ рукою самого архите-
ктора, а этотъ архитекторъ — скульпторъ, Джіотто, былъ, кромѣ
того, величайшимъ живописцемъ своего времени и другомъ вели-
чайшаго поэта...
Въ настоящее же время художникъ не только не желаетъ до-
водить до конца великую совокупность трехъ работъ, но не охотно
кончаетъ и свою спеціальную. „Современная система лѣпить ста-
туи изъ глины, лить въ формы при помощи машины или наем-
ныхъ рукъ, слегка лишь подправляя, — если только скульпторъ удо-
стоиваетъ вообще дотронуться до нихъ—дѣлаетъ хорошую ра-
боту изъ мрамора физически невозможной. Первымъ результатомъ
этого является то, что скульпторъ свой замыселъ воплощаетъ въ
глинѣ, а не въ мраморѣ и отвыкаетъ отъ пріемовъ, необ-
ходимыхъ при обращеніи съ ломкимъ веществомъ. Во-вторыхъ, и онъ
самъ, и публика перестаютъ признавать значеніе рѣзца, какъ вы-
разителя личнаго чувства и мощи художника и ищутъ въ произ-
веденіяхъ только механической отдѣлки".
Въ гравюрѣ подобное раздѣленіе труда1 приводитъ и къ соот-
вѣтствующей посредственности въ работѣ. Взгляните на какую
нибудь гравюру, и вы увидите двѣ надписи: въ углу, налѣво,
„рисовалъ такой то“; въ углу направо, „гравировалъ такой то“-
А между тѣмъ только тѣ гравюры, которыя исполнены самими
художниками, могутъ имѣть дѣйствительную цѣнность. Правда,
Гольбейнъ и Дюреръ имѣли подъ руками рабочихъ для рѣзьбы
— 159 —
по дереву, но не для рѣзьбы по металлу, потому что наиболѣе
совершенныя линіи могутъ быть выполнены только рукою мастера
я при томъ въ самый моментъ творчества. Линія можетъ достиг-
нуть полнаго совершенства лишь подъ непосредственнымъ воздѣй-
ствіемъ живого воображенія и разума, такъ какъ для выполненія
гравюры нужно, чтобъ весь пылъ темперамента видимо руководилъ
чертами, подобно вѣтру, когда онъ волнами разрисовываетъ
облака.
Какъ? Неужели великій художникъ долженъ унизиться до того,
чтобы самому разрисовывать краской стѣны, тесать мраморъ и
гравировать свои рисунки? Конечно, потому что художественныя
стѣнныя украшенія, художественныя гравюры и художественныя
статуи можно получить только такою цѣной. Всѣ пластическія
искусства—по преимуществу атлетическія. Это то именно и отли-
чаетъ, и ставитъ ихъ выше другихъ искусствъ. Въ литературѣ
какъ и въ музыкѣ, нужны умъ и сердце, но не требуется мощ-
ной организаціи тѣла; физически слабый человѣкъ можетъ писать,
а калѣка пѣть. Но для трудныхъ обязанностей Микель-Анджело
и Тинторэ нужно имѣть не только сильную душу, но и могучее
тѣло. Тутъ человѣкъ отдается весь. Голова, сердце и руки дѣй-
ствуютъ заодно. Основы искусствъ положены, прежде всего, зем-
ледѣліемъ и мореплаваніемъ, въ ихъ побѣдѣ надъ сушей и мо-
ремъ; затѣмъ творческая сила человѣка проявляется въ работѣ
горшечника, въ работѣ очень скромной, но, въ то же время, силь-
но содѣйствовавшей развитію человѣческаго тѣла и души; и въ
работѣ плотника этой первой работѣ, которой занимался Осно-
ватель вашей религіи".
И работа эта возвеличиваетъ человѣка. Ничто такъ не полезно
для развитія нравственныхъ качествъ—прямоты, терпѣнія и про-
стоты,—какъ привычка бороться съ матеріаломъ, трудно поддаю-
щимся нашимъ усиліямъ. Въ цвѣтущія времена искусства худож-
ники или ихъ учителя были ремесленниками. Франсіа (Егапсіа)
былъ серебряныхъ дѣлъ мастеромъ,—какъ и Гирлаидажіо—и въ
то же время учителемъ Микель-Анджело.
Верочіо занимался тѣмъ же ремесломъ и былъ учителемъ Лео-
нардо; также и Джибѳрти, сдѣлавшій изъ бронзы двери, о кото-
рыхъ Микель-Анджело сказалъ, что онѣ могли бы служить дверями
— 160 —
въ рай. Такая работа сильно содѣйствуетъ развитію молодыхъ
художниковъ. Во-первыхъ, имѣя дѣло съ крѣпкимъ матеріаломъ,
они пріобрѣтаютъ твердость руки, а во-вторыхъ, эта работа тре-
буетъ осторожности и настойчивости.
У ребенка, котораго учатъ рисовать углемъ на бумагѣ, тотчасъ
же является поползновеніе пачкать бумагу и обратить работу въ
игру, чего невозможно, имѣя дѣло съ золотомъ. Наконецъ, это
пріучаетъ къ деликатнымъ и точнымъ штрихамъ, необходимымъ
для тонкихъ работъ. „Вообще, всѣ работы, требующія извѣстной
энергіи и нѣкоторой физической сноровки, не менѣе полезны.
Каждый художникъ долженъ быть рабочимъ".
Но въ то же время и каждый рабочій долженъ быть худож-
никомъ. Недостаточно, чтобы мыслитель работалъ, надо также,
чтобы и рабочій мыслилъ. Что за бѣда, если отвлекаемый
своими мыслями, онъ порой забудетъ машинальную правильность
работы и будетъ стремиться скорѣе создать нѣчто оригинальное
и живое, чѣмъ слѣпо слѣдовать данному шаблону.
„Я приведу для примѣра производство стекла. Нашъ нынѣшній
стаканъ чрезвычайно свѣтелъ по своему составу, вѣренъ по формѣ
своему шаблону и очень тщательно отшлифованъ. Это составляетъ
напіу гордость, а, между тѣмъ, должно бы вызывать въ насъ только
стыдъ. Прежній венеціанскій стаканъ не былъ чистъ, по отличался
хорошей формой и искусной рѣзьбой. Разница между англійскимъ
и венеціанскимъ рабочимъ состоитъ въ томъ, что первый думаетъ
только объ вѣрности формы, о точности выпуклостей и объ отшли-
фовкѣ краевъ и становится совершенной машиной въ дѣлѣ кра-
соты выпуклостей и оригинальности краевъ, между тѣмъ какъ
прежній венеціанецъ не заботился объ отшлифовкѣ краевъ, но
для каждаго стакана выдумывалъ новый рисунокъ и, воспроизводя
его, никогда не отливалъ ни ручекъ, ни краевъ, не вложивъ въ
производство ихъ чего-нибудь новаго. Итакъ, хотя нѣкоторые вѳне-
ціанскіе стаканы были уродливы, неуклюжи, когда выдѣлывалась
рабочими неловкими и безъ фантазіи, но за то другіе были такъ
красивы по формѣ и такъ разнообразны, что никакая цѣна имъ
не казалась высокой. Вѣдь разомъ нельзя достигнуть закончен-
ности и разнообразія формъ. Если рабочій озабоченъ краями, онъ
но можетъ думать о рисункѣ, и, наоборотъ, если онъ думаетъ о
—161 —
рисункѣ, то не обратитъ вниманія на края. Выбирайте же между
красивой формой и превосходной отдѣлкой и рѣшайте при этомъ,
хотите ли вы сдѣлать изъ рабочаго человѣка или машину.
„Извините! перебиваетъ меня читатель, „если рабочій хорошо
умѣетъ рисовать, то я не оставлю его у горна. Пусть онъ ухо-
дитъ и, сдѣлавшись джентльменомъ, разрисовываетъ въ мастерской
свой стаканъ, надувать и отшлифовывать который мы заставимъ
обыкновенныхъ рабочихъ и, такимъ образомъ, получимъ разомъ и
рисунокъ, и отдѣлку.
„Всѣ подобныя возраженія основаны на двухъ ложныхъ предполо-
женіяхъ: во первыхъ, думаютъ, что мысли одного могутъ быть вы-
полнены руками другого, и, во-вторыхъ, что ручная работа, ру-
ководимая разумомъ, выходитъ хуже".
А, между тѣмъ, разумъ всегда долженъ руководить ею. Ремес-
ленникъ долженъ стремиться не къ тому, чтобы механически ис-
полнятъ дѣло художника, но къ тому, чтобы свое ремесло выпол-
нять артистически. Великое декоративное искусство, народное
искусство всецѣло этому обязано своимъ существованіемъ. И если
въ наше время нельзя уже найти среди столяровъ, каменщиковъ,
ювелировъ и кузнецовъ чудныхъ работниковъ эпохи великаго стиля,
то не потому, что они утратили чувство своего истиннаго призва-
нія, а потому что они находятся не тамъ, гдѣ имъ слѣдуетъ
быть, и желаніе подняться по общественной лѣстницѣ гонитъ ихъ
изъ скромныхъ мастерскихъ, гдѣ они творили бы чудеса, въ отели
Кенсингтона и авеню де-Вильѳ съ ихъ плюшемъ и разнымъ хламомъ.
Безчисленныя школы живописи и скульптуры увеличили во сто
разъ количество профессіональныхъ художниковъ. Теперь уже на
пастбищахъ всей Европы не встрѣтишь ни одного Джіотто, па-
сущаго овецъ или козъ; и почти невѣроятно, чтобы при деше-
визнѣ бумаги, новые Мильтоны покоились неизвѣстными на дере-
венскихъ кладбищахъ. Да, всѣ эти школы, которыми мы такъ
гордимся, порождая тщеславіе, не создали генія. Онѣ безъ воякой
пользы для живописи и скульптуры заставили покинуть свои
мастерскія многихъ хорошихъ ремесленниковъ, которые вполнѣ
толково разрисовывали бы цоколи зданій и лѣпили бы капители
колоннъ. Столяръ, обладающій вѣрностью руки, который могъ
бы задумать и выполнить цѣлый прекрасный буфетъ, сдѣлался
— 162 —
архитекторомъ и руководитъ постройками странныхъ павиль-
оновъ выставки. Гипсовщикъ съ вѣрнымъ глазомъ, который
покрывалъ бы потолки и своды прекрасными по тону и гармоничными
скульптурными украшеніями, сдѣлался живописцемъ и безплодно
надрывается надъ историческими картинами. Такъ какъ вся ре-
месленная демократія пожелала получить художественное образо-
ваніе, то между рабочими совсѣмъ не осталось артистовъ, а
только люди, дѣйствующіе механически, какъ машины, и отъ этого
страдаетъ все: великое искусство приходитъ въ упадокъ, домаш-
няя утварь не улучшается, и тщеславный человѣкъ постится или
голодаетъ среди своихъ аллегорій или непроданныхъ Венеръ,
среди своихъ дивановъ и мраморовъ, между тѣмъ какъ онъ былъ
бы заваленъ заказами и богать въ своей столярной мастерской.
И здѣсь также искусство страдаетъ не отъ недостатка умствен-
наго развитія, самолюбія или идеала, а отъ отсутствія глубокаго
чувства, порождаемаго безкорыстнымъ созерцаніемъ природы,—отъ
недостатка смиренія.
Итакъ, девизъ артиста очень простъ и заключается цѣликомъ
въ томъ изрѣченіи, которое мы привели въ началѣ нашихъ изслѣ-
дованій. „Всякое великое искусство есть благоговѣніе".
Искать истинную природу, не искусственно созданную нами,
а естественную, созданную Творцомъ, наблюдать ее глазами, дан-
ными намъ, чтобы видѣть, а не при помощи инструментовъ, сфа-
брикованныхъ для разсматриванія ея; воспринимать ее сердцемъ,
даннымъ намъ, чтобы чувствовать, а не усовершенствованнымъ
умомъ, способнымъ только понимать, наблюдать ее не въ мастер-
скихъ, а на лонѣ, при естественномъ освѣщеніи, а не при нашихъ
искусственныхъ свѣтотѣняхъ; слѣдовать ея плану спокойной мощи,
а не нашихъ безплодныхъ колебаній, гармоніи, а не нашей без-
порядочности; любить природу ради ея самой, а не насъ и, если
нужно, посвятить себя самому скромному ручному труду, лишь бы
только бы воспроизводить ее и вызывать къ ней еще большее удив-
леніе,—въ этомъ заключается все искусство. Дальше нѣтъ ника-
кихъ правилъ, никакихъ рецептовъ, полная свобода, и съ Богомъ
за дѣло!
„Подойдите къ фасаду какого-нибудь древняго собора, гдѣ
фантастическое суевѣріе древнихъ скульпторовъ такъ часто вызы-
— 163 —
вало у васъ улыбку и вглядитесь лишній разъ въ этихъ безобраз-
ныхъ чертенятъ, въ этихъ уродливыхъ чудовищъ, въ эти хмурыя
и суровыя статуи безъ правильныхъ формъ, но не насмѣхайтесь
надъ ними, потому что въ нихъ сказывается жизнь и свобода
каждаго рабочаго, тесавшаго камень, его свобода мысли и то по-
ложеніе на ступеняхъ общественной лѣстницы, какого не можетъ
обезпечить ему никакой законъ, никакая хартія, никакая филан-
тропія. Европа должна бы поставить себѣ цѣлью вернуть своимъ
дѣтямъ это положеніе! “
Искусство живетъ благоговѣніемъ къ природѣ и умираетъ отъ
раболѣпія передъ людьми. „Единственный мой догматъ, говоритъ
Рёскинъ въ 8аіпІ-Магк’з Везі, „это ужасъ передъ всякой доктри-
ной, замѣняющей свободное изслѣдованіе, передъ всякой систе-
мой, замѣняющей пользу. Поэтому, ни одинъ изъ моихъ учениковъ
не будетъ рёскиніанцемъ. Онъ будетъ слѣдовать не моему напра-
вленію, а влеченію своей собственной души и внушенію своего
Творца". Притомъ „изученіе искусствъ разнится отъ изученія наукъ
въ томъ отношеніи, что успѣшность его основана не на фактахъ,
которые могутъ быть сообщены, а на врожденномъ дарованіи, не-
обходимомъ для ихъ созданія. Искусство не можетъ быть ни
усовершенствовано усиліями мысли, ни объяснено самымъ точнымъ
краснорѣчіемъ. Самъ художникъ, если онъ дѣйствительно великъ,
говоритъ мало или совсѣмъ не говоритъ о своемъ искусствѣ.
Пока онъ колеблется, онъ еще можетъ говорить, но лишь только
человѣкъ дѣйствительно овладѣлъ своимъ дѣломъ, онъ становится
нѣмъ. Всѣ слова, всѣ теоріи 'дѣлаются для него безполезными.
Развѣ птица создаетъ теоріи постройки гнѣзда? „Развѣ художники
имѣли, навязываемые имъ критикой, тайные или метафизическіе
умыслы въ тотъ моментъ, когда находили рѣшающую линію жеста,
счастливое сочетаніе тоновъ, неожиданное расположеніе цѣлаго?
Нѣтъ, тысячу разъ нѣтъ! „Они дѣлали это съ безпритязатель-
ностью и съ простотой ребенка, потому только, что такъ чув-
ствовали/такъ любили". И только благодаря этому и „сказывается
у нихъ та дивная жизнь, то разнообразіе, та тонкость пониманія
всего, ими созданнаго, благодаря которымъ мы и въ настоящее время
имѣемъ возможность разсуждать объ ихъ прелестныхъ произведе-
ніяхъ, какъ о живыхъ земныхъ деревьяхъ, не сознающихъ своей
красоты"...
— 164 —
Такова мысль учителя, котораго столько разъ обвиняли въ
желаніи руководить живописью вь качествѣ моралиста и перекла-
дывать на стихи Библіи правила рисовальнаго искусства! И вотъ,
послѣ самыхъ тщательныхъ изслѣдованій тайнъ композиціи, про-
зондировавъ ихъ глубже Пуссеновъ, Рейнольдовъ, Жераровъ де-
Лересъ, Лессинговъ, Стендалей, Тепферовъ, Винкельмановъ, Лео-
нардовъ да-Винчи и другихъ; послѣ многихъ какъ ошибокъ,
конечно, такъ и проницательныхъ обобщеній, великій эстетикъ съ
грустью признается: „Я теперь установилъ для васъ всѣ законы
композиціи, какіе только могъ, но есть еще много другихъ, ко-
торыхъ я, при настоящемъ состояніи моихъ знаній, не могу опре-
дѣлить, есть и такіе, которые я не надѣюсь когда-либо опредѣ-
лить, хотя они изъ числа самыхъ важныхъ и связанныхъ съ са-
мыми глубокими свойствами искусства. Лучшая часть всякаго ве-
ликаго произведенія всегда необъяснима**.
Хорошо то, что хорошо и изящно, неумышленно и наивно,
что появляется, какъ зелень изъ земли, или падаетъ какъ роса
съ неба.
Можно улыбкой отвѣтить на это признаніе, хотя скорѣе слѣ-
довало бы восхищаться имъ, припомнивъ, какъ слабъ нашъ разумъ
передъ могуществомъ инстинкта. Но, замѣтятъ, въ такомъ случаѣ
къ чему было наваливать себѣ подъ ноги столько книгъ, если
взоръ нашъ все же упирается въ стѣну, окружающую невѣдомую
область красоты. Мы же думаемъ, что этотъ трудъ былъ
необходимъ для уясненія и опредѣленія того, что именно
въ искусствѣ составляетъ невѣдомую область, въ которой самона-
дѣянные географы рискуютъ своими дурно составленными картами
заманить и сбить съ пути легковѣрныхъ путешественниковъ, и
что предчувствіе непознаваемаго едва ли не больше возвышаетъ
человѣка, чѣмъ его мнимое знаніе того, чего знать нельзя. Если
же намъ возразятъ, что въ этомъ заключается несостоятельность
эстетики и осужденіе философа, трактовавшаго о ней, то мы от-
вѣтимъ, что его признаніе служитъ лишь очевиднымъ свидѣтель-
ствомъ того, что этотъ философъ былъ истиннымъ художникомъ,
и что художникъ въ немъ былъ выше философа, потому что въ
своемъ вдохновенномъ созерцаніи, онъ замѣчалъ и то, чего научныя
дедукціи не въ силахъ объяснить.
— 165 —
ГЛАВА III.
Жизнь.
§ 1.
Таково искусство, такова жизнь. Итакъ, искусство должно вос-
производить только мощныя тѣла и прекрасные, ничѣмъ не обе-
зображенные пейзажи. Но если и люди и природа утратили свою кра-
соту?.. Къ тому же воспроизводить ихъ могутъ только художники
простые, скромные и преданные искусству... Но если художники
уже утратили простоту, скромность и преданность?.. Гдѣ об-
разцы для подобныхъ произведеній и, главное, гдѣ для нихъ
работники?.. Гдѣ тѣла, воплощающія красоту, и гдѣ души, посвя-
щающія себя ей? Гдѣ великія общія идеи, гдѣ торжественныя
явленія народной жизни, порождающія произведенія, выливающіяся
изъ потребностей народной души, какъ соборы въ былое время?
Гдѣ, въ особенности, узы художественной солидарности, которыя
могутъ заставить толпу художниковъ и рабочихъ забыть неравен-
ство ихъ положеній и соединиться для взаимной помощи въ дѣлѣ
осуществленія этого общаго труда? Изъ этого ряда вопросовъ
видно, какимъ образомъ эстетическая мысль Рёскина становится
мыслью нравственной и общественной, и почему съ средины его
карьеры, съ 1860 года, онъ не видитъ возможности воскресить
искусства, не измѣнивъ жизнь.
„Какъ бы хорошо мы ни думали о современной жизни, какого
'бы высокаго мнѣнія мы ни были о ея завоеваніяхъ и прогрессѣ,
во всякомъ случаѣ есть такая область, на которой слѣды про-
гресса незамѣтны, и гдѣ нашъ вѣкъ ничего не прибавилъ къ общече-
ловѣческому наслѣдію. Это—область Красоты. Съ каждымъ днемъ
живописность нашихъ жилищъ, нашихъ одеждъ, нашихъ празд-
нествъ, нашихъ полей, красота нашей утвари и даже нашего
оружія исчезаетъ изъ жизни и встрѣчается только на сценѣ теат-
ровъ или сохраняется въ музеяхъ. Желѣзныя дороги быстрѣе,
чѣмъ когда либо доставляютъ насъ въ самыя поразительныя по
красотѣ мѣстности земного шара, но раньше, чѣмъ онѣ доставятъ
намъ возможность полюбоваться этими мѣстностями, онѣ изуродуютъ
— 166 —
ихъ своими насыпями и туннелями. Онѣ въ нѣсколько часовъ пе-
реносятъ насъ въ глубь нашихъ старыхъ провинцій, доставляя
намъ какъ бы возможность наблюдать патріархальные нравы и
старинные костюмы, но раньше насъ онѣ уже успѣли доставить
туда журналы, изгнавшіе эти обычаи, и ввести французскія моды, за-
мѣнившія національные костюмы. Отели, щедро разсѣянные по жи-
вописнымъ мѣстностямъ, дикой красотой которыхъ мы раньше
восхищались, предоставляютъ намъ, правда, возможность удобно
жить среди скалъ и лѣсовъ, но для того, чтобы ихъ построить приш-
лось взорвать эти скалы, а для ихъ содержанія расчистить лѣса.
Каждая новая желѣзнодорожная линія, проходящая, какъ морщина,
по лицу родины, лишаетъ ее доли красоты. Наши старые живопи-
сные города измѣняются, наши рѣки загораживаются плотинами
и загрязняются. Тѣ изъ насъ, которые живутъ зрѣніемъ, которые
получаютъ высшія наслажденія отъ созерцанія линій и красокъ,
съ каждымъ днемъ все больше и больше лишаются зрѣлищъ,
восхищавшихъ ихъ отцовъ, и принуждены покидать родину,
чтобъ вдали отъ нея отыскивать тѣ исключительные города, кото-
рыхъ наши великіе инженеры еще не превратили въ бульвары, и
то населеніе, которое не облеклось еще въ форменные сюртуки...
Ну мыслима ли красота въ искусствѣ^ когда ея нѣтъ уже въ
жизни
Можетъ быть и нѣтъ, скажутъ ученые политико - экономы,
но зато есть богатство. Прежде чѣмъ философствовать, надо
жить. Что за бѣда, если нѣкоторые утонченные диллетанты и без-
полезные мечтатели жалѣютъ объ утратѣ странныхъ эстети-
ческихъ наслажденій, которыхъ, мы съ своей стороны, никогда не
жаждали и не ощущали, зато благосостояніе массы возросло, и
народъ вполнѣ доволенъ промышленнымъ и экономическимъ строемъ,
созданнымъ наукой!
Народъ... ну, разсмотримъ вопросъ съ этой стороны, и мы уви-
димъ, какъ эта масса, грозная или недовольная, идетъ на штурмъ
современнаго общества, требуя, больше чѣмъ когда либо, возврата
прежнихъ благъ. Съ каждымъ днемъ уровень преступленій возвы-
шается, словно разливающійся потокъ крови; на столбцахъ газетъ
мы встрѣчаемъ все большее количество извѣстій о самоубійствахъ,
извѣстій, которыя должны бы печататься красными буквами, причемъ,-
— 167 —
чего не бывало раньше,—встрѣчаются даже самоубійства дѣтей...
Ежедневно на какомъ-нибудь пунктѣ этого цивилизованнаго зем-
ного шара вспыхиваютъ возмущенія рабочихъ, разбивающихъ эти
дивныя, но хрупкія машины, придуманныя наукой для ихъ счастья.
„Наши города представляютъ изъ себя пустыни, съ ткацкими
станками взамѣнъ дворцовъ, а у народа, между тѣмъ, нѣтъ одежды;
мы закоптили нашимъ дымомъ листья англійскихъ лѣсовъ, а на-
родъ умираетъ отъ холода; наши порты кишатъ торговыми кораб-
лями, а народъ мретъ съ голоду..."
Мы уничтожили живописные памятники среднихъ вѣковъ, до
городскихъ стѣнъ включительно, восхищавшіе издали взоры пу-
тешественниковъ, но дали ли мы народу что-нибудь взамѣнъ этого?
Превратили ли мы эти камни въ хлѣбъ? Деревья нашихъ лѣсовъ
вырублены для постройки заводовъ, и вмѣсто пѣнія птицъ теперь
раздаются свистъ и грохотъ паровыхъ машинъ. Но повеселѣли ли,
но крайней мѣрѣ, рабочіе, стали ли они больше пѣть? Увы! нѣтъ.
Прежняя бѣдная Франція пѣла: въ ней пѣли и за столомъ и за
работой. Теперь Франція разбогатѣла и, какъ разбогатѣвшій баш-
мачникъ въ извѣстной баснѣ, перестала пѣть. Обѣщанія манче-
стерской школы обманули міръ или, по крайней мѣрѣ, онъ счита-
етъ себя обманутымъ, что вполнѣ равносильно, такъ какъ нѣтъ
ничего субъективнѣе чувства счастья. Возможно, что соціалисти-
ческія системы готовятъ ему еще болѣе глубокія и горькія разо-
чарованія, потому что возбуждаютъ больше надеждъ, но что за
бѣда! Ученые и экономисты, люди прогресса, отнимая у толпы ея
традиціи, измѣняя ея нравы, лишая ее вѣры и красоты, обѣщали
дать ей счастье. Но дали ли его?
Вопль подрастающихъ поколѣній служитъ лучшимъ отвѣтомъ
на это. Въ моментъ достиженія того, что ученые и экономисты
сулили толпѣ, вдругъ всѣ спохватились, замѣтивъ, что счастье не
изъ тѣхъ вещей, которыя можно перечислить, взвѣсить и измѣрить;
что это божественный даръ, и что развѣявъ по вѣтру всѣ священ-
ныя химеры, давно развѣяли и его... Этимъ нанесенъ жестокій и
несомнѣнный ударъ; и если еще можно, на основаніи статисти-
ческихъ данныхъ, доказать рабочему или крестьянину, что онъ бо-
гаче крестьянина добраго стараго времени, то какъ убѣдить его,
что онъ счастливъ, если онъ чувствуетъ противное?
- 168 —
Итакъ, тщетно пытаться противопоставлять жалобамъ художни-
ковъ на погромы современнаго прогресса, мнимыя похвалы реме-
сленниковъ за эти мнимыя благодѣянія? И сверху и снизу раз-
дается одинъ и тотъ же упрекъ.—Что вы сдѣлали съ красотой?
говорятъ какъ одни, такъ и другіе. Что вы сдѣлали съ счастьемъ?
Въ чемъ этотъ прогрессъ возвысилъ наши идеалы? спрашиваютъ
первые и вторые.—Чѣмъ онъ скрасилъ намъ дѣйствительность? О!
конечно, какъ въ 1889, такъ и въ 1900 году будутъ выставлены
чудеса, вышедшія изъ лабораторій и заводовъ, убившихъ красоту,
чудеса, возбуждающія вожделѣнія бѣдняковъ, проходящихъ мимо
нихъ; но въ чемъ же будетъ дано имъ почувствовать улучшеніе
ихъ судьбы? Говорятъ, что на облакахъ будутъ гигантскими штри-
хами нарисованы сцены изъ французской революціи. Облака отъ
этого только подурнѣютъ, но похорошѣютъ ли толпы народа,
которыя будутъ проходить подъ ними? Хвалятся тѣмъ, что про-
грессъ удесятерилъ быстроту везущихъ насъ паровиковъ, но наше
горе, тѣмъ быстрѣе, слѣдуетъ за нами. Въ былое время говорили, что,
Горе отъ любви въ путь не идетъ;
Горе отъ любви на ладьѣ не плыветъ.
Но какія же горести не слѣдуютъ теперь всюду и всегда за
человѣкомъ? И чѣмъ удобнѣе путешествіе, чѣмъ меньше оно от-
влекаетъ, тѣмъ больше душа сосредоточивается на своихъ внутрен-
нихъ мученіяхъ. Да, всѣ деревни земного шара будутъ соединены
тонкою и сплошною сѣтью телефонныхъ проволокъ, но будутъ ли
радостнѣе получаемыя вѣсти? Да, наши дороги будутъ изборождены,
наконецъ, тѣми экипажами безъ лошадей, вокругъ которыхъ на
улицахъ собираются еще толпы любопытныхъ, но какъ сдѣлать,
чтобы они представляли красивое зрѣлище для людей, глазѣющихъ
на нихъ, и создали красивые пейзажи для сидящихъ внутри ихъ?
Какъ бы скоро они ни двигались, но придутъ ли они когда-нибудь
къ другой цѣли, кромѣ той, къ которой всѣ мы приходимъ—всад-
ники и пѣшеходы, монахи и хромые, изображенные въ Сатро
8апіо (іе Різе,—и стоитъ ли спѣшить къ тому, что, увы, такъ
неизбѣжно и заурядно?
Такъ какъ одновременно исчезаютъ и красоты внѣшняго міра,
и счастье людей, и одинъ и тотъ же вихрь уноситъ и пѣсни птицъ,
и пѣсни людей, то не должны ли мы приписать тѣмъ же причи-
— 169 —
намъ исчезновеніе общественнаго спокойствія и мирныхъ художе-
ственныхъ наслажденій? Поэтому, нѣтъ ничего невѣроятнаго въ
мечтѣ Рёскина о томъ, что, возвративъ міру красоту природы,
тѣлесную и духовную красоту человѣка, мы, тѣмъ самымъ, возвра-
тимъ ому и счастье.
§ 2.
Язвой, разъѣдающей и уничтожающей любимыя нами красоты
міра является промышленность, спекуляція, словомъ,—богатство.
Страна богатая—это страна безобразная. Рёскинъ разсказы-
ваетъ намъ о маленькомъ уголкѣ земли у истока Ванделя,
красивѣе котораго не было на югѣ Англіи...„Мнѣ казалось, говоритъ,
онъ, что нигдѣ болѣе свѣтлыя и божественныя воды не журчали
такъ свободно, нигдѣ цвѣты такъ ярко не блестѣли, нигдѣ жи-
лища не смягчали такъ сердце прохожаго своей тихой радостью,
полускрытой и, въ тоже время, полуулыбающейся*. Двадцать лѣтъ
спустя, онъ вернулся къ этому истоку. Все измѣнилось... „Какъ
разъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ чистый журчащій и ясный потокъ, словно
снопъ лучей вливается въ Карльгальстонскій прудъ, прорывъ себѣ
блестящій каналъ сквозь сѣть травы, легкой, какъ развѣвающіяся
перья, окрестные крестьяне безсовѣстно выбрасываютъ домашнія
и уличныя нечистоты, массу пыли и грязи, обрѣзки ржаваго же-
лѣза, гнилыя тряпки. Не обладая достаточной энергіей и благо-
разуміемъ, чтобъ убрать или закопать эти отбросы, они выливаютъ
ихъ въ потокъ, уносящій этотъ разлагающійся и плывущій ядъ
далеко, въ тѣ края, куда его воды, по волѣ Божьей, должны были
бы нести радость и веселье. Достаточно было бы дневной работы
шести человѣкъ, чтобъ очистить эти пруды, прибрать мусоръ съ берега
и обогатить освѣжающимъ бальзамомъ каждое дуновеніе вѣтерка,
проносящагося надъ нимъ; тогда каждый плескъ волны былъ бы
чистъ и здоровъ, и можно было бы подумать, что это потокъ,
до котораго касаются только крылья ангеловъ, и который вытекаетъ
прямо изъ воротъ Виѳезды... Но этого однодневнаго труда нѣтъ,
и не будетъ, какъ и сердечнаго веселья обитателей побережій всѣхъ
источниковъ Англіи*.
Вслѣдъ за этимъ онъ прошелся по главной улицѣ сосѣдней
деревни, задавая себѣ вопросъ: не бѣдность ли является причиной
— 170 —
этой печальной небрежности? Но нѣтъ... Онъ встрѣтилъ всюду
признаки роскоши: прекрасные фасады зданій, роскошныя 'кофей-
ни, новыя лавки... но не встрѣтилъ, правда, зюровыхъ и счастли-
выхъ лицъ, взамѣнъ чего ему на каждомъ шагу бросалась въ гла-
за претензія на внѣшнее великолѣпіе и масса красивыхъ, но без-
полезныхъ желѣзныхъ рѣшетокъ. „Въ силу чего произведена была
одна работа, вмѣсто другой? Почему жизненныя силы англійскаго
рабочаго пошли на загрязненіе, а не ва улучшеніе земли, па про-
изводство совершенно ненужныхъ металлическихъ вещей въ мѣст-
ности, гдѣ нѣтъ ни здороваго воздуха, ни свѣжей воды? Тутъ
только одна положительная и безспорная причина: капиталистъ
могъ получить много прибыли отъ одной работы и никакой при-
были отъ другой".
Еслибы капиталисты снизошли до отвѣта,.то они сказали бы,
что современный капиталистическій строй, какъ бы ни безславили
его мечтатели, является все же лучшимъ изъ всѣхъ придуманныхъ
до сихъ поръ. Они признаютъ, что, развивая промышленный про-
грессъ по принципу манчестерской школы, они, дѣйствительно, мо-
жетъ быть, и не увеличили поэзіи въ мірѣ — что и не было ихъ
цѣлью—но за то несомнѣнно увеличили богатство. Они сказали бы,
что возставать и проповѣдывать крестовые походы противъ капи-
тализма за то, что онъ даетъ возможность устраивать множество
фабрикъ и заводовъ, разрабатывать копи, строить сѣти желѣзныхъ
дорогъ, значитъ, въ сущности, выражать ему величающую похвалу
съ экономической точки зрѣнія, и что стремиться уничтожить его—
равносильно стремленію уничтожить всѣ богатства и пролетаріевъ,
и капиталистовъ, богатства націй и частныхъ лицъ. И, дѣйстви-
тельно, при такомъ понятіи о богатствѣ, капиталисты правы, но имъ
никогда но приходила въ голову мысль, что можно оспаривать
справедливость этого понятія. Они ни на минуту не допускали
возможности, чтобъ въ вѣкъ, когда все вызываетъ сомнѣніе, люди
могли бы усомниться въ томъ: необходимо ли такое богатство, в
и насколько оно предпочтительнѣе многого другого? Безспорно,
что для пріобрѣтенія денегъ современная экономическая система
наилучшая. Колоссальныя богатства, вырастающія въ настоящее
время, служатъ самымъ нагляднымъ тому доказательствомъ. Возмож-
но даже, что система эта, несмотря на всѣ ея недостатки, достав-
- 171 —
ляетъ наибольшую денежную выгоду массѣ, и что въ странахъ
наивысшаго накопленія богатствъ повышается уровень благосостоя-
нія людей средняго достатка. Но, еслибы все это и было безспорно,
все-таки стоило подумать о томъ, представляетъ ли пріобрѣтеніе
денегъ дѣйствительную выгоду при всевозможныхъ условіяхъ, даже
въ ущербъ жизни, и всякое ли истинное богатство заключается
въ золотѣ и можетъ быть на него куплено? Вглядываясь въ нашъ
дѣловой міръ, съ гнетущей его спекулятивной горячкой—на купца
въ его конторѣ и на фабриканта въ заводѣ—едва ли кто рѣшится
дать утвердительный отвѣтъ. Забота, усталость, суета, борьба, кош-
мары, давящіе днемъ и ночью,—ничто не удерживаетъ ихъ отъ
стремленія къ достиженію ихъ цѣли, т. е. богатства. Что они будутъ
дѣлать съ своими деньгами, объ этомъ они не думаютъ или думаютъ
мелькомъ; они страстно желаютъ имѣть ихъ, не потому, что они
люди продажные, а только потому, что они люди дѣловые, т. е.
такіе, какими ихъ создалъ экономическій идеалъ нашихъ отцовъ.
Добываніе денегъ, возможно большаго количества денегъ, и само
по себѣ и какъ конечная цѣль, представляется имъ чѣмъ-то столь же
великолѣпнымъ и необходимымъ, какъ и выигрышъ партіи въ кри-
кетъ. Они не могутъ читать—имъ некогда: нужно накоплять день-
ги; они не могутъ пойти полюбоваться весеннимъ воскрешеніемъ
природы, появленіемъ первыхъ цвѣтовъ въ любимой имъ живо-
писной мѣстности: имъ нужно копить и наживать деньги... Позднѣе,
много позднѣе, когда они будутъ совсѣмъ стары и совсѣмъ бога-
ты, когда они успѣютъ разорить десятокъ конкуррентовъ и пода-
вить десятки стачекъ, они на эти деньги пріобрѣтутъ все чудесное
въ природѣ, все прекрасное въ искусствѣ, все великое, доставля-
ющее наслажденіе въ области мысли — если будутъ еще способны
наслаждаться этими благами. Но достигнуть этого имъ не удастся, такъ
какъ для того, чтобъ имѣть возможность вполнѣ насладиться здо-
ровьемъ, они окончательно разстраиваютъ его, чтобъ пользоваться
всѣми радостями духовными—они губятъ свою душу, и то, что мил-
ліонеры потѣшно называютъ „пріобрѣтеніемъ средствъ къ жизни
является дѣйствительно пріобрѣтеніемъ—и притомъ цѣною упорныхъ
усилій и громадной настойчивости,—но пріобрѣтеніемъ не жизни,
а преждевременной старости и смерти. Эта жизнь, это здоровье, эти
эстетическія наслажденія, которыми они жертвовали въ погонѣ за
— 172 —
богатствами, развѣ не представляютъ тоже богатство? И если день-
ги и необходимы, то развѣ для пользованія ими не менѣе необхо-
димо имѣть живыя руки, и чтобъ наслаждаться жизнью — самую
эту жизнь?" Въ Миланскомъ соборѣ уже триста лѣтъ покоится на-
бальзамированное тѣло Св. Карла Бароне. Онъ держитъ въ рукѣ
золотой посохъ, а на груди его лежитъ изумрудный крестъ. Предпо-
лагая, что этотъ посохъ и этотъ крестъ представляютъ предметы
полезные, т. е. составляютъ богатство въ томъ смыслѣ, какъ его
понимаетъ Стюартъ Милль, невольно спрашивается, можно ли счи-
тать, что это тѣло владѣетъ ими? А если нѣтъ, и мы принуждены
заключить, что мертвое тѣло, вообще, не можетъ владѣть богат-
ствами, то какая степень жизни необходима для этого? „Достаточно ли
чтобъ не наступила еще физическая смерть, и чтобъ тѣло не по-
коилось въ Мавзолеѣ съ мраморной собакой въ ногахъ, какъ у
вельможей и дамъ пятнадцатаго столѣтія? Способенъ ли человѣкъ
вполнѣ пользоваться богатствами, когда онъ ещедышетъ, но уже,
вполнѣ разбитый заботами о деньгахъ и удовольствіями, доставляемы-
ми ими, можетъ только покоиться въ мягкомъ креслѣ, имѣя въ
ногахъ живую спящую собаку? Едва ли... Чтобъ наслаждаться бо-
гатствомъ, нужно бодро стоять на ногахъ, нужно, чтобъ и собака
радостно лаяла въ кустарникѣ, при видѣ пролетающихъ птицъ
или на лугахъ, при звукѣ журчащаго ручья.
Серьезно вдумываясь, мы найдемъ, что здоровье есть самое
существенное богатство, но деньги и доставляемыя ими удоволь-
ствія содѣйствуютъ ли здоровью? Для здоровья нужна чистая вода.
Фабрики доставляютъ деньги, но онѣ отравляютъ всю окрестную
воду, и даже владѣлецъ не имѣетъ возможности пить хорошую.
Есть ли это богатство? Деньги даютъ возможность, сложивъ по-
койно руки, не упражнять тѣло никакой мускульной работой. Въ
этомъ состоитъ величіе современнаго прогресса. Хорошо. Но чрезъ
нѣсколько лѣтъ, тѣло, изнуренное чрезмѣрнымъ нервнымъ напря-
женіемъ, заболѣваетъ, и врачи, во имя гигіены, предписываютъ
физическій трудъ, отъ котораго во имя прогресса люди были тор-
жественно освобождены. Эта бѣдность, и эта чахлость есть ли бо-
гатство? Далѣе, что дѣлать съ здоровьемъ, если нѣть уже лѣсовъ,
гдѣ можно было бы наслаждаться пѣніемъ и порханіемъ птицъ;
нѣтъ луговъ, гдѣ можно было бы восхищаться цвѣтами? Деньги
— 173 —
уничтожаютъ естественную красоту и сохраняютъ ее лишь кой-гдѣ,
въ очень немногихъ привилегированныхъ паркахъ. И что дѣлать
съ этой красотой, если человѣкъ лишенъ энтузіазма, дающаго воз-
можность понять и почувствовать всю ея прелесть; богатый же че-
ловѣкъ обладаетъ ли этимъ энтузіазмомъ? Нѣтъ. Великое заблуж-
деніе нашего времени состоитъ въ томъ, что люди предполагаютъ,
будто человѣкъ, увлеченный накопленіемъ денегъ и отправляющійся
впромѳжутокъ между двумя сдѣлками слушать оперу — слышитъ
что-нибудь. Онъ ничего не слышитъ. Предполагать это, значитъ
допускать, что собиратель коллекціи воспринимаетъ красоты
художественныхъ произведеній, когда ему только стоитъ протя-
нуть руку, чтобъ получить ихъ. Онъ просто ихъ не замѣ-
чаетъ. Капиталистъ слышитъ только звонъ золота на международ-
ныхъ рынкахъ—или жалобы семей, разоренныхъ удачной для него
сдѣлкой. Собиратель же коллекціи въ картинахъ видитъ только тѣ
банковые билеты, которые онѣ ему стоили, и глаза его упорно
ищутъ въ уголкѣ полотна ту подпись, которая, какъ на чекѣ, при-
даетъ ей цѣнность. Чтобъ дѣйствительно обладать произведеніями
искусства и тѣми радостями, которыя онѣ доставляютъ, нужны
не деньги, а пониманіе. Нужно имѣть не туго набитый кошелекъ,
а сильно отзывчивую душу. Наслажденія, доставляемыя ими, состав-
ляютъ истинное богатство, но пріобрѣтаются онѣ не золотомъ, а
любовью. Наконецъ, развѣ путемъ накопленія золота мы пріобрѣ-
таемъ самыхъ вѣрныхъ друзей, самыя несомнѣнныя симпатіи, наибо-
лѣе сердечныя пожатія рукъ, наиболѣе искреннія привязанности,
дающія покой душѣ и увѣренность въ жизни, окрашивающія ее
въ самые радужные цвѣта? Конечно нѣтъ. Чѣмъ больше друзей
льнетъ къ богачу, тѣмъ болѣе онъ сомнѣвается въ дружбѣ. Чѣмъ
больше раздается вокругъ него похвалъ, тѣмъ сомнительнѣе ста-
новится ихъ искренность, а руки, протянутыя къ нему со всѣхъ
сторонъ, напоминаютъ протянутыя,' но холодныя мраморныя руки
статуй, готовыя принять, но не способныя ни поддержать, ни дать.
Спокойствіе, увѣренность, все, чѣмъ красна наша жизнь, не представ-
ляютъ ли послѣ насущнаго хлѣба самыя главныя- богатства? „Поли-
тико-экономы, правда, смутно догадываются, что помимо золота,
находимаго въ Австраліи, есть еще и другія богатства, причисляютъ
къ нему всѣ полезныя вещи и даже провозглашаютъ, что время—день-
— 174 —
ги. Но умъ, здоровье и знаніе тоже деньги. И все раше здоровье, и
умъ и знаніе могутъ быть обмѣнены на золото, но на золото обрат-
но вы не пріобрѣтете ни ума, ни здоровья
Все это справедливо по отношенію къ частному богатству и
еще болѣе вѣрно по отношенію къ національному. Развѣ можно
опредѣлить цифрами и измѣрить кредитомъ дѣйствительное богат-
ство страны? Существовали, и до сихъ поръ существуютъ страны,
называемыя бѣдными. Но развѣ жители ихъ менѣе наслаждаются
жизнью, здоровьемъ и энергіей? Развѣ не эти маленькія страны
увлекаютъ иногда народы на путь справедливости и свободы, когда
болѣе богатыя колеблятся подобно солдату Горація, у котораго
было слишкомъ много золота въ поясѣ? „Чтобъ быть великой на-
ціей, нужны не обширныя территоріи, а люди, и не столько коли-
чество ихъ, сколько ихъ единодушіе. Чистое безуміе заботиться
объ увеличеніи не жизни, а территоріи/Высокая цифра доходовъ
не есть вѣрный признакъ силы націи. Для примѣра возьмемъ хо-
тя бы Францію. Одна изъ причинъ, почему въ ней такъ велика
цифра богатства, приходящагося на долю каждаго жителя, заклю-
чается въ маломъ количествѣ дѣтей. И вотъ, политико-экономы
торжественно указываютъ на высокую среднюю цифру дохода, при-
ходящагося на каждаго жителя. Но развѣ такое богатство состав-
ляетъ силу націи? Ежегодно нашъ, все возрастающій бюджетъ по-
крывается, но это отчасти происходитъ благодаря тому, что до-
ходы съ крѣпкихъ напитковъ ежегодно возрастаютъ и иногда даже
превышаютъ предположенія самыхъ оптимистическихъ составителей
бюджета. Это доказываетъ только, что изъ году въ годъ все боль-
шее количество людей губятъ виномъ свое здоровье и даже свой
разсудокъ, но политико-экономы торжествуютъ. Безспорно однако,
что эти разстроенныя здоровья, затуманенные разсудка если и
содѣйствуютъ богатству бюджетовъ, то отнюдь не составляютъ на-
ціональнаго богатства.
Вышеуказанныхъ примѣровъ вполнѣ, мнѣ кажется, достаточно.
Безконечное пріобрѣтеніе денегъ, ради денегъ, накопленіе капитала
„радикапитала,безотносительно тойцѣли, ради которой совершается
это накопленіе, и для единичной личности, и для цѣлаго народа,
не равносильно накопленію предметовъ полезныхъ, необходимыхъ
и благодѣтельныхъ.** Прекраснымъ и самымъ простымъ прѳдстави-
— 175 —
телемъ капитала можетъ служить плугъ, но еслибъ этотъ плугъ
производилъ только плуги, подобно полипамъ,—аигит ех ірзо пазсі-
іиг, — то онъ пересталъ бы быть капиталомъ, а потому каждаго
капиталиста и каждую націю нужно спрашивать не о томъ, сколь-
ко у нихъ плуговъ, а гдѣ проведенныя ими борозды, не о томъ,
съ какой быстротой удваивается ихъ капиталъ, а что онъ произво-
дитъ, какіе продукты, полезные для жизни и для защиты ея? „Если
онъ производитъ только фальсифицированный алкоголь, пригородные
кварталы, болѣе чумные, чѣмъ лачуги; создаетъ только промышлен-
ность, производящую предметы роскоши, губящую легкія и глаза
рабочихъ, вредную литературу, безобразное пессимистическое искус-
ство, развращающее души интеллигентныхъ людей, то такой ка-
питалъ вреденъ, и послѣдствія его имѣютъ роковое значеніе." Произ-
водство состоитъ въ томъ, чтобъ имѣть не предметы тщательно
сдѣланные, а предметы полезные іля жизни. И вопросъ не въ томъ,
сколько рабочихъ рукъ заняты производствомъ, а насколько оно
содѣйствуетъ жизни.
„Нѣтъ другого богатства, кромѣ жизни—жизни, полной мощной
любви, радости, восторга. Люди впадаютъ въ глубокое заблужде-
ніе,—какъ бы въ дѣтство,—когда думаютъ, что вещи, ни къ чему
не нужныя, въ родѣ наростовъ въ раковинахъ, или кусковъ* голу-
быхъ и красныхъ камней, имѣютъ какую-нибудь цѣнность, и тра-
тятъ для пріобрѣтенія ихъ значительное количество труда, кото-
рый могъ бы быть употребленъ для расширенія или украшенія
жизни; они впадаютъ въ дѣтство, когда воображаютъ, что такіе
драгоцѣнные и благотворные предметы, какъ воздухъ, свѣтъ и чисто-
та не имѣютъ никакой цѣнности; или, наконецъ, считаютъ, что усло-
вія ихъ собственнаго существованія, необходимыя для пользованія
каждой вещью, каковы миръ, довѣріе и любовь должны быть
обмѣнены'на золото, желѣзо и жемчугъ. Въ самомъ дѣлѣ, слѣ-
довало бы всѣмъ проникнуться той истиной, что настоящія
драгоцѣнныя жилы, не золотоносныя, а кровеносныя и нахо-
дятся не въ горахъ, а въ нашей плоти, что конечная цѣль всякаго
капитала и богатства заключается въ производствѣ возможно боль-
шей) количества человѣческихъ существъ, съ мощнымъ дыханіемъ, съ
бодрымъ видомъ и съ радостнымъ сердцемъ; что самое выгодное произ-
водство есть созданіе честныхъ и добрыхъ душъ. Истинная поли-
— 176 —
тическая экономія или, вѣрнѣе, человѣческая экономія, не призна-
вая, что накопленіе денегъ въ странѣ составляетъ все ея богатство,
должна учить, что обязанность націи заключается въ производствѣ
лишь вещей, ведущихъ къ жизни, и въ презрѣніи и уничтоженіи
тѣхъ, которыя губятъ ее."
Богатство, въ томъ смыслѣ какъ его понимаютъ финансисты и
политико-экономы, является, такимъ образомъ, врагомъ не только
красотъ природы, но и общественнаго счастія. Эта вещь безуслов-
но вредная, а потому и незаконная. „Какъ", спросите вы, „нѣтъ
законнаго богатства?" „Крупныхъ законныхъ богатствъ нѣтъ",
отвѣчаетъ Рёскинъ.
„Въ чемъ заключается справедливая основа богатства? Въ томъ,
что человѣкъ работающій долженъ получать полную стоимость
своего труда и, если не хочетъ расходовать полученную плату
сегодня, можетъ вполнѣ свободно отложить ее, сберечь и израсхо-
довать, когда пожелаетъ. Такимъ образомъ, человѣкъ трудолюби-
вый, работая каждый день и откладывая, пріобрѣтетъ къ концу
жизни извѣстную накопленную сумму, на которую имѣетъ безу-
словное право. Въ общественной жизни необходимо, чтобы общест-
венное сознаніе ясно выяснило и усвоило себѣ ту истину, что
рабочій имѣетъ право на всю стоимость его труда. Въ этомъ
вопросѣ мы вполнѣ сходимся съ политико * экономами и допус-
каемъ неравенство [состояній. Во только крупныя богатства на-
живаются не такимъ путемъ: никто не пріобрѣталъ ихъ исклю-
чительно своимъ трудомъ и экономіей. Всегда тутъ примѣшивалась
эксплуатація другихъ, и несправедливая основа богатства состоитъ
именно въ власти капиталистовъ, т. е. людей, обладающихъ золо-
томъ, надъ людьми добывающими его. „Это не значитъ, что неза-
конно быть хозяиномъ предпріятія, не значитъ, что въ обществѣ
должны быть только рабочіе и не должно быть руководителя ра-
ботъ, но несправедливы тѣ политико-экономы, которые утверждаютъ,
что руководитель или хозяинъ можетъ присваивать себѣ весь до-
ходъ, доставляемый трудомъ, и я прошу васъ замѣтить, что
существуетъ громадная разница между ролью руководителѳйтруда
и человѣкомъ, присваивающимъ себѣ всю его выгоду. Изъ того,
что вы полководецъ арміи, совсѣмъ не слѣдуетъ, что вы должны
или можете присвоить себѣ всѣ богатства завоеванной страны,
— 177 —
или даже самую эту страну. Плата, получаемая хозяиномъ за свой
умственный трудъ, за свое нравственное руководство, вполнѣ за-
конна, но не законны чрезмѣрные доходы, получаемые хозяиномъ
или капиталистомъ только за свой капиталъ, и церковь всегда
осуждала ихъ, какъ гнусную наживу. Не богатства, а слишкомъ
большія богатства осуждали святые, говоря: хатх тоѵ$ лЛеоѵехтад.
Но что такое „слишкомъ большое богатство?" Это совсѣмъ не
научное опредѣленіе! воскликнетъ политико-экономъ. Какъ можетъ
справедливое до извѣстной степени, до извѣстной цифры, стать
вдругъ несправедливымъ за предѣлами этой цифры, и кто можетъ
установить эти предѣлы? Въ силу какого чуда, законное въ ру-
кахъ работника, сберегавшаго въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ свою
плату, становится вдругъ незаконнымъ въ рукахъ его внука,
когда состояніе послѣдняго, преувеличенное получаемыми доходами,
достигаетъ нѣсколькихъ милліоновъ? Финансовая операція остается
законной, сколько нулей вы бы ни прибавляли къ цифрѣ ея капи-
тала. Да, математически это можетъ быть совершенно вѣрно, но
это еще не значитъ, что должно быть справедливой съ точки зрѣнія
человѣческой и общественной. Въ человѣческія уравненія, въ
противоположность алгебраическимъ, входятъ извѣстные нрав-
ственные элементы, которые измѣняютъ всѣ расчеты. Какъ извѣст-
ныя истины, доведенныя до крайности, становятся абсурдомъ, а
справедливость превращается въ крайнюю несправедливость: зшп-
тиш уиз, зитта ііуигіа, такъ точно каииталъ, законно пріобрѣтен-
ный, въ теоріи можетъ имѣть только законное примѣненіе, въ дѣй-
ствительности же онъ подавляетъ и губитъ всѣ мелкія промышлен-
ныя предпріятія, возникающія рядомъ съ нимъ. „Деньги играютъ
въ настоящее время такую же роль, какую нѣкогда играли про-
ходы въ горахъ на большихъ дорогахъ. Бароны законно сража-
лись за пріобрѣтеніе ихъ, и они доставались, конечно, самому
сильному и самому ловкому. Тогда онъ укрѣплялъ ихъ и заставлялъ
всѣхъ проходящихъ вносить извѣстную плату Въ настоящее время
капиталъ играетъ именно такую же роль, какъ и тѣ утесы.
Люди борятся законно для пріобрѣтенія денегъ, но, пріобрѣтя
ихъ, милліонеръ можетъ заставить каждаго проходящаго платить
дань его милліону и пристроиваетъ новыя башни къ своему денеж-
ному замку. Можно смѣло сказать, что проходящіе бѣдняки по
— 178 —
большимъ дорогамъ страдаютъ въ настоящее время столько же
отъ денежныхъ бароновъ, сколько прежде отъ воинственныхъ ры-
царей,*
Если намъ возразятъ, что въ этомъ нѣтъ ничего несправедли-
ваго, что это лишь неизбѣжное слѣдствіе борьбы за жизнь, то мы
отвѣтимъ, что величайшая несправедливость нашего вѣка и за-
ключается въ этой ужасной, братоубійственной свалкѣ, которую
ученые любезно окрестили названіемъ „борьбы за существованіе*.
Мы, не колеблясь, называемъ жестокой, подлой, языческой эту без-
пощадную борьбу, вь которой люди болѣе умные, настойчивые и
проницательные разоряютъ всѣхъ болѣе слабыхъ. „Въ самомъ дѣлѣ,
развѣ не удивительно, что въ то время, какъ мы стыдимая пользо-
ваться нашимъ физическимъ превосходствомъ, чтобъ столкнуть съ
выгоднаго мѣста болѣе слабаго товарища, мы, не колеблясь, поль-
зуемся нашей умственной силой, чтобъ лишить его всевозможныхъ
благъ? Вы возмутились бы при видѣ здоровяка, силой усаживающаго-
ся за столъ, за которымъ собираются кормить голодныхъ дѣтей, и от-
бирающаго у послѣднихъ хлѣбъ, протягивая здоровенныя руки
надъ ихъ головами. Но вы ни мало не возмущаетесь при видѣ того,
какъ то же самое дѣлаетъ человѣкъ, обладающій сильной смыш-
ленностью я быстротой соображенія и имѣющій, вмѣсто здоровен-
ныхъ рукъ, нѣчто болѣе могущественное, а именно здоровую
голову. Вы находите вполнѣ справедливымъ, что онъ пользуется
здравымъ смысломъ для того, чтобъ отбирать хлѣбъ у всѣхъ
остальныхъ людей, желающихъ заняться той же промышленностью,
какъ и онъ.* Но эта конкуренція, возразятъ политико-экономы
или, если хотите, эта борьба—есть душа промышленности! безъ
нея нѣтъ соревнованія, нѣтъ прогресса, нѣтъ сдѣлокъ и пред-
пріятій, безъ нея рабочіе останутся безъ занятія! Если она порой
и губитъ неосторожныхъ и неловкихъ, то это очень печально, но,
вмѣстѣ съ тѣмъ, и неизбѣжно, ибо таковъ законъ прогресса. Если
предприниматель, какъ того желаетъ Рёскинъ, отдастъ весь свой
доходъ рабочимъ—но имѣя при томъ никакихъ средствъ заставить
ихъ участвовать въ его убыткахъ,—то это будетъ, конечно, очень
похвально. Если онъ, кромѣ того, воздержится отъ всякой конкуг
ренціи, могущей разорить его менѣе богатыхъ и ловкихъ соперни-
ковъ, то это будетъ, конечно, очень назидательно. Только въ ре-
— 179 —
зультатѣ всѣхъ этихъ похвальныхъ вещей будетъ, по всѣмъ
вѣроятіямъ, медленное разореніе такого предпринимателя, и могутъ
встрѣтиться такія обстоятельства, такой кризисъ, когда ему, слѣ-
дуя предписаніямъ Рёскина, придется умереть съ голоду.
„Да“, отвѣчаетъ спокойно Рёскинъ, „онъ и умретъ съ голоду",
и этотъ отвѣтъ ни мало не долженъ васъ удивлять. Развѣ это
единственный случай, когда человѣкъ при общественномъ бѣдствіи
жертвуетъ своей жизнью для своихъ ближнихъ? Задавали ли вы
себѣ когда-нибудь вопросъ, почему и въ обществѣ и въ народѣ
профессія торговца такъ мало пользуется почетомъ, сравнительно
съ профессіей солдата? „Теоретически разсуждая, повидимому, со-
всѣмъ не понятно, почему человѣкъ мирный, разсудительный, зани-
мающійся куплей и продажей, пользуется меньшимъ уваженіемъ, чѣмъ
человѣкъ воинственный, часто очень не разсудительный, и занятіе
котораго состоитъ въ томъ, чтобъ убивать. Тѣмъ не менѣе, по
единодушному всемірному признанію отдается всегда предпочтете
солдату, вопреки всевозможнымъ теоретическимъ разсужденіямъ.
„И это вполнѣ справедливо."
„Въ сущности говоря, ремесло солдата состоитъ не въ томъ,
чтобъ убивать, а чтобъ подставлять свою грудь, и міръ чтитъ его
за это. Убійство есть ремесло палача, и міръ никогда не уважалъ
палачей. Въ солдатахъ чтутъ ихъ дѣйствительную или мнимую
самоотверженность, тогда какъ предполагается, что купецъ дѣй-
ствуетъ всегда эгоистично. Занятіе его можетъ быть очень полезно
для общества, но всѣмъ извѣстно, что купецъ имѣетъ ввиду не
общественную пользу, а свою личную выгоду. Такъ что изъ пяти
умственныхъ профессій, наиболѣе необходимыхъ для жизни націй,
онъ занимается той, при которой нѣтъ ни малѣйшей опасности.
„Солдатъ—долженъ скорѣе умереть, чѣмъ покинуть свой постъ.
„Докторъ—долженъ скорѣе умереть, чѣмъ покинуть свой постъ
во время эпидеміи.
„Пасторъ — долженъ предпочесть смерть проповѣди ложнаго
ученія.
„Судья—предпочесть смерть несправедливому приговору.
„А купецъ? Въ какомъ случаѣ и ради чего предпочитаетъ онъ
смерть? Это главный вопросъ какъ для него, такъ и для всѣхъ
— 180 —
насъ, потому что, дѣйствительно, человѣкъ, не знающій, ради чего
онъ готовъ умереть, не знаетъ, какъ и для чего онъ живетъ."
И вотъ для купца, роль котораго получаетъ все большее зна-
ченіе въ современномъ обществѣ, для патрона, для предпринима-
теля, являющагося истиннымъ руководителемъ своихъ рабочихъ,
есть случаи, когда онъ можетъ проявить свою преданность общему
дѣлу; есть обстоятельства, при которыхъ онъ могъ бы проявить
такую же самоотверженность, какъ и солдаты и заслужить такое
же уваженіе, еслибы онъ понималъ и выполнялъ общественную
свою обязанность, какъ воины понимаютъ свой долгъ. И когда
общественная обязанность вынуждаетъ его жертвовать своимъ бо-
гатствомъ, а не разорять конкуррентовъ и не уменьшать плату
рабочихъ, онъ долженъ выполнить ее. Итакъ, съ какой бы
стороны мы ни разсматривали богатство, съ точки ли зрѣнія
эстетики природы, которую спекуляція грязнитъ и уродуетъ,
или съ точки зрѣнія счастія мелкихъ людей, которыхъ она
давитъ и разоряетъ, богатство, повторяемъ, есть всегда зло. Такъ
называемая богатая страна не пользуется ни счастьемъ, ни
красотой, и культъ мамона не примиримъ ни съ общественной спра-
ведливостью, ни съ религіей красоты.
§ 3.
Извѣстенъ разсказъ о знаменитомъ эстетикѣ, встрѣтившемъ
какъ-то на Лондонскомъ мосту жалкаго нищаго въ очень не художе-
ственномъ нарядѣ. Па этомъ нищемъ была рваная визитка и гро-
маднѣйшій цилиндръ. Эстетикъ, возмущенный такимъ не соотвѣт-
ствіемъ между костюмомъ нищаго и его профессіей, повелъ его
къ самому искусному портному и заставилъ за очень дорогую
цѣну сшить ему такую одежду, какую носятъ нищіе на кар-
тинахъ великихъ художниковъ въ національной галлеріи. Послѣ
этого онъ отвелъ нищаго обратно на мостъ, но объ томъ, чтобъ
онъ догадался накормить его—исторія умалчиваетъ. Этотъ эстетикъ
не былъ рёскиніанецъ.
Далѣе, разсказываютъ, что по тому же мосту проходилъ пропо-
вѣдникъ и, увидавъ этого нищаго, страшно возмутился тѣмъ, что
люди позаботились о его наружности, а не о его душѣ. Онъ под-
хватилъ его подъ руку, повелъ въ молельню и, прочитавъ ему
— 181 —
наставленіе о томъ, какъ пріобрѣтается вѣчная жизнь, отпустилъ
обратно на мостъ. Но о томъ, чтобъ онъ напоилъ его — исторія
умалчиваетъ. Этотъ проповѣдникъ также не былъ рёскиніанцемъ.
Рёскинъ повелъ бы нищаго не въ музей и не въ молельню, а въ
харчевню, въ §гі!1 гоот, и прежде чѣмъ позаботиться о его одеждѣ
и о его душѣ, онъ позаботился бы о его желудкѣ.
Если избытокъ индустріализма и богатства убиваетъ красоту
природы, то нищета въ городахъ убиваетъ красоту тѣла, а безъ
пластической красоты никакое искусство немыслимо и нечего
даже мечтать о немъ. „Картина Тернера невозможна, если нѣтъ
такой же прекрасной страны, или портретъ Тиціана безъ соот-
вѣтствующихъ натурщиковъ. Искусство должно начать съ того,
чтобъ сдѣлать народъ прекраснымъ, Конечно,' искусство сущест-
вовало и въ странахъ, гдѣ не всѣ были красивы, гдѣ губы у
людей порой были толсты, а кожа загорѣлая, потому что солнце
палило ихъ, — но немыслимо искусство въ странѣ, гдѣ щеки
впалыя отъ непосильной жалкой работы или отъ смертельнаго
гнета, гдѣ губы юноши не ярки отъ избытка крови, а блѣдны отъ
голода и обезображены злобой.
Итакъ, по отношенію къ тѣлу, нужно громко проповѣдывать культъ
красоты. Съ молодости тѣло каждаго бѣднаго ребенка должно
быть развито возможно совершенно, независимо отъ того, что его
ожидаетъ впослѣдствіи. Пусть въ возрастѣ, когда придется до-
бывать себѣ хлѣбъ, тяжелая работа обезобразитъ, состаритъ и
изможжитъ тѣ прекрасные и гибкіе мускулы, какіе мы видимъ у атле-
товъ ' Ватикана, намазывающихъ свое тѣло передъ тѣмъ, какъ
вступить въ борьбу. Но до тѣхъ поръ нужно, чтобъ это живое
существо, которое вы убьете впослѣдствіи, достигло возможно
полнаго развитія своего тѣла, насладилось жизнью и всей прелестью
юности. Для этого необходимы школы среди полей, необходимы
физическія упражненія и танцы, изучаемыя какъ нѣчто обязатель-
ное. Къ чему Намъ итти въ музеи работать и сидѣть по цѣлымъ
часамъ, блѣднѣя предъ старыми мраморными статуями безъ головъ
а рукъ. Наши груди и наши плечи должны быть таковы, чтобъ
ими можно было любоваться, какъ мраморными статуями Эльгепа.
„Не слушайтесь ни вашихъ аскетовъ, ни вашихъ проповѣдниковъ
Служа Богу, вы должны прежде всего служить людямъ. Первая
— 182 —
обязанность женщинъ состоитъ въ томъ, чтобъ быть прекрасными
и для достиженія этого не нужно ничѣмъ пренебрегать. Богъ со-
здалъ мужчину и женщину вполнѣ благородными и прекрасными
въ глазахъ другъ друга."
Главное же препятствіе для достиженія красоты—есть нищета,
и если въ насъ молчитъ чувство гуманности, то пусть хоть эстети-
ческое побуждаетъ насъ бороться и побѣждать эту язву. Но ка-
кими средствами? Всевозможными: благотворительностью по отно-
шенію къ незаслуженному несчастію, принужденіемъ порочныхъ,
милосердіемъ и силой, золотомъ и желѣзомъ. Золото нужно сыпать
полными пригоршнями, какъ поэтъ усыпалъ лиліями древную могилу,
какъ весна усыпаетъ розами газоны Ботицелли. То, что мы от-
даемъ теперь, ничтожно: все нужно отдать. Политико-экономы
вполнѣ довольны паліативной благотворительностью, общественной
и частной; они съ гордостью указываютъ на больницы, убѣжища,
дѣтскіе пріюты, но что все это значитъ? Еслибы это дѣйстви-
тельно имѣло какое-нибудь значеніе, то развѣ мы видѣли бы
столько изможженыхъ фигуръ въ нашихъ городахъ, столько изу-
родованныхъ людей, столько изнуренныхъ лицъ въ нашихъ тюрь-
махъ? Какъ можетъ общество говорить о благотворительности,
когда въ немъ царитъ столько несправедливости, или объ изящ-
ныхъ искусствахъ, когда жизнь большинства такъ ужасна? До тѣхъ
поръ, пока люди страдаютъ отъ холода и голода,—никакое искус-
ство немыслимо; говорить же о томъ, что роскошь одежды и об-
становки преступна, не только возможно, но и должно! Пусть
лучше гибнутъ мраморныя изваянія Фидія и блекнутъ краски
на фигурахъ женщинъ Леонардо-да Винчи, чѣмъ допускать зрѣ-
лище изнуренныхъ лицъ живыхъ женщинъ и наполненныхъ слезами
глазъ дѣтей, которыя могли бы радостно жить, еслибы нищета не
покрывала ихъ щекъ мертвенной блѣдностью. Все золото, кото-
рое мы тратимъ на искусство, въ то время, какъ нужда царитъ
въ жизни, есть пропадшее золото для живой эстетики. Стыдно
находить удовольствіе въ роскоши туалетовъ немногихъ женщинъ,
когда большинству не во что одѣться, и холодъ, болѣзни, нев-
згоды, и муки жизни лишаютъ ихъ человѣческой красоты.
На это политико-экономы также иронически улыбаются, какъ
ученые люди на портретахъ Гольбейна. Если вы нападаете наро-
— 183 —
скошь во имя человѣколюбія, то они' во имя науки считаютъ нуж-
нымъ защищать ее. Одна изъ ихъ наиболѣе излюбленныхъ,—хотя
и довольно рискованныхъ теорій, — гласитъ, что безразлично, на
что богатый тратитъ свое золото, лишь-бы только онъ его тратилъ,
и что даже, чѣмъ больше онъ расходуетъ денегъ на мимолетные,
непрочные предметы роскоши, тѣмъ-болѣе важную ^услугу оказы-
ваетъ онъ обществу. Въ одномъ изъ нью-іоркскихъ думскихъ
отчетовъ мы читаемъ слѣдующее: „Крайне ошибочно пред-
полагать, что роскошная жизнь, изысканно богатыя одежды, бле-
стявхіе дома и экипажи служатъ причиной несчастья народа. По-
вторяемъ, что мысль зта очень несправедлива. Каждая безумная
затѣя въ сотни тысячъ и милліоны долларовъ которую позволя-
ютъ себѣ люди содѣйствуетъ жизни и благосостоянію десятка или
сотни людей, у которыхъ очень мало или даже нѣтъ ничего, кромѣ
ихъ рабочихъ рукъ, ихъ ума и вкуса. Если человѣкъ, обладающій
милліономъ долларовъ израсходуетъ въ десять лѣтъ свой капи-
талъ и доходъ я окажется нищймъ къ концу этого времени, бла-
годаря своимъ безумнымъ тратамъ, то сотни людей окажутся болѣе
богатыми. Онъ разорится, но нація станетъ богаче, потому что
сто умовъ и людей, съ десятью тысячами долларовъ каждый, бо-
лѣе производительны, чѣмъ одинъ, обладающій милліонами**.
„Да, господа, возражаетъ Рёскинъ, но что произошло за
время перехода его капитала? Чтобъ истратить это богатство по-
надобилось извѣстное число лѣтъ, предположимъ десять, и за это
время, работа на милліонъ долларовъ произведена людьми, полу-
чавшими извѣстную плату. Но гдѣ продуктъ этого труда? Онъ
вполнѣ истребленъ, потому что человѣкъ сталъ нищимъ... Если
школьникъ выходитъ съ пятью шиллингами въ карманѣ и возвра-
щается домой безъ гроша, потративъ все на сладкіе пирожки, то
онъ лишился своего, капитала и дохода, а обогатились булочникъ
или пирожница. Хорошо, но предположите, что школьникъ вмѣсто
этого купилъ книгу и ножикъ; правда, онъ также лишился своего
капитала и доходовъ, книгопродавецъ и ножевщикъ обогатились,
но школьникъ тоже обогатился и можетъ на другой день этимъ
можемъ и книгой оказать своимъ товарищамъ услугу, вмѣсто того,
чтобъ слечь въ постель и платить доктору за визиты**.
Такимъ образомъ, при изученіи причинъ нищеты и средствъ,
— 184 —
могущихъ насъ избавить отъ нея, вопросъ о томъ, на что расхо-
дуются богатсва, является далеко не излишнимъ. Вопросъ не
только въ томъ, тратятъ ли богатые свои деньги и доставляютъ
ли они этимъ работу, но и на что ойи ихъ тратятъ, и къ чему
служитъ этотъ трудъ. Здравый смыслъ, если не наука, и человѣ-
ческая экономія, вопреки ученію политической экономіи ясно го-
ворятъ, что тратить эти деньги на предметы роскоши, которые не
прокормятъ никого, а будутъ быстро уничтожены безъ всякой
пользы для здоровья, не то же самое, что употреблять ихъ на
устройство дорогъ, гаваней, каналовъ, на ассенизацію, словомъ на
предметы, которые увеличиваютъ не только благосостояніе» рабо-
тавшихъ, но и общее достояніе всего человѣчества. А что зна-
читъ „доставлять существованіе рабочимъ?" Есть только одинъ
способъ доставить существованіе кому бы то ни было, а именно:
производя или помогая производить вещи, полезныя для жизни,
предметы, служащіе пищей, одеждой, защищающіе отъ жары или
холода, содѣйствующіе излѣченію и оздоровленію.
Вопреки остроумнымъ выдумкамъ политико-экономовъ, остается,
тѣмъ не менѣе, безспорно, что, употребивъ трудъ ста человѣкъ на
то, чтобъ разрушить нездоровыя жилища городовъ и замѣнить ихъ
болѣе здоровыми, или очистить скопище навоза въ деревняхъ, мы
сдѣлаемъ больше для жизни, чѣмъ превративъ эту сотню людей
въ лакеевъ, заставляя ихъ задать въ переднихъ, пока мы ведемъ
свою безполезную болтовню, или безъ всякаго толка торчать, сло-
живъ руки, на козлахъ рядомъ съ кучерами.
„Представимъ себѣ", говоритъ Рёскинъ, „что вы—молодая жен-
щина и заставляете извѣстное количество швей сдѣлать вамъ нѣ-
сколько простыхъ и полезныхъ одеждъ, напр. семь, изъ которыхъ
одну вы сами проносите половину зимы, а шесть остальныхъ от-
дадите бѣднымъ дѣвушкамъ, у которыхъ ихъ нѣтъ. Тратя такъ
ваши деньги, вы поступите по-человѣчески, но если вы принудите
то же количество швей потратить равное же число часовъ на то,
чтобъ сдѣлать четыре или пять прекрасныхъ оборокъ для вашего
бальнаго платья, оборокъ, которыя не пригрѣютъ никого и при-
годятся вамъ только на одинъ балъ, то вы употребите ваши день-
ги эгоистично. Вы заставили въ обоихъ случаяхъ то же количество
людей работать столько же времени, но въ первомъ случаѣ по-
— 185 —
могли имъ работать на общую пользу; во второмъ же вы лично
потребили весь ихъ трудъ. Я не говорю, что вы не должны ни-
когда думать о себѣ и не быть какъ можно прекраснѣе. Только
не смѣшивайте кокетство съ филантропіей и не самообольщайтесь,
думая, что всѣ наряды, которые вы можете носить, представляютъ
собою хлѣбъ, великодушно вложенный вами въ ротъ бѣдняковъ,
т. е. людей ниже васъ по положенію."
Не станемъ также смѣшивать тщеславіе съ любовью къ ис-
кусству, и не будемъ защищать роскошь подъ тѣмъ предлогомъ,
что она, будто-бы, содѣйствуетъ развитію вкуса къ прекрасному.
Не роскоши частныхъ лицъ, а поощренію общества обязаны мы
за большинство великихъ произведеній среднихъ вѣковъ, и теперь,
для истиннаго поощренія искусству, намъ нужно не богатство нѣ-
сколькихъ единичныхъ личностей, а совмѣстное содѣйствіе людей
средняго достатка. „Вмѣсто капиталиста, который за свой портретъ
во весь ростъ платилъ бы три тысячи, для искусства было бы
неизмѣримо выгоднѣе, чтобъ рабочіе могли собрать ту же сум-
му между собой и передать ее талантливому художнику, который,
по примѣру Рафаэля или Леонардо, нарисовалъ бы имъ инте-
ресную историческую или религіозную картину, которой всѣ могли
бы постоянно наслаждаться. “
Итакъ, золото имѣетъ не малое значеніе въ борьбѣ съ нище-
той, и общество отвѣтственно за многія; окружающія насъ физи-
ческія безобразія, избавить и даже предохранить отъ которыхъ
оно имѣетъ полную возможность. Къ тому же это и главная его
обязанность, говоритъ Рёскинъ, такъ какъ предохранительныя
средства всегда самыя выгодныя и лучшія. Право вмѣшательства
общества въ поведеніе преступника начинается съ того момента,
когда онъ только что вступаетъ на ложный путь, а не только,
когда онъ уже представилъ намъ явныя доказательства своей без-
надежной испорченности. Но современная филантропія, употребляя
неимовѣрныя усилія на воскрешеніе мертвецовъ и на преобразо-
ваніе праха, имѣетъ печальное обыкновеніе оставаться вначалѣ
безучастной, зрительницей предоставляя заболѣвшимъ стать неизлѣ-
чимыми, а безумнымъ погибать. Общественное мнѣніе за послѣднее
время сильно возстаетъ противъ смертной казни, и я надѣюсь, что
это служитъ признакомъ сознанія той истины, чтонаказаніе есть са-
— 186 —
мое послѣднее и самое худшее орудіе въ рукахъ законодателя
для предупрежденія преступленія. Самыя вѣрныя средства принуж-
денія—это трудъ и награда, а не наказаніе. Оказывайте содѣйст-
віе добрымъ усиліямъ, уважайте добродѣтельныхъ людей, заста-
вляйте лѣнивыхъ работать, и никто не останется безучастнымъ къ
жизни, и вамъ никого не придется осуждать на преждевременную
смерть.
Съ этой цѣлью государство, прежде всего, должно ввести для
дѣтей всеобщій умственный и ручной трудъ, обязательный и даро-
вой. „Идите по дорогамъ и мелкимъ тропинкамъ и. зовите ихъй.
Но этотъ трудъ не долженъ быть чрезмѣрнымъ. Для того, чтобъ
люди, достигнувъ зрѣлаго возраста, были способны удовлетворять
своимъ нуждамъ, необходимо, чтобъ въ молодости ихъ силы были
правильно развиты, и государство всегда должно за этимъ слѣ-
дить и не позволять, чтобъ здоровье дѣтей было надорвано преж-
девременнымъ непосильнымъ трудомъ, или ихъ способности даромъ
гибли отъ недостатка образованія. Позднѣе оно не должно допу-
скать, чтобъ здоровье людей страдало отъ недостатка умственной
работы или ихъ умъ отъ переутомленія. Мы часто слышимъ раз-
сужденія о „правѣ на трудъ", но рѣдко „объ обязанности рабо-
тать", а между тѣмъ „каждый праздный и лѣнивый принуждаетъ
кого-нибудь другого добывать трудомъ вдвое и втрое большее
количество пищи и одежды, чѣмъ это ему необходимо. Поэтому
лѣнивый, по справедливости, долженъ быть принуждаемъ зарабаты-
вать все необходимое для его существованія".
Но противъ такого принужденія снова возстаютъ политико-
экономы и либералы. Подобно тому, какъ они отстаивали безумныя
траты богачей, защищая пользу роскоши, также точно и теперь,
во имя свободы, они возстаютъ противъ принужденія праздныхъ и
лѣнивыхъ. Нищета происходитъ’ отъ двухъ причинъ: отъ злопо-
лучія и порока. Они не хотятъ, чтобъ помогали злополучнымъ въ
ущербъ роскоши и принуждали порочныхъ въ ущербъ личной сво-
боды.
Но что такое свобода? Это слово раздражаетъ Рёскина, воз-
мущаетъ его, какъ ложь, какъ лицемѣріе или нелѣпость кретина...
О какой свободѣ здѣсь идетъ рѣчь? О какой зависимости? По от-
ношенію къ кому и къ чему? Къ вѣчнымъ законамъ природы и
— 187 —
къ людямъ, достойнымъ уваженія? Но, въ такомъ случаѣ, свобода
есть привилегія существъ самыхъ ничтожныхъ, слабыхъ и негод-
ныхъ. „Цѣпная собака животное полезное и сильное, а муха—сво-
бодное. Все въ природѣ повинуется, все слѣдуетъ, напр., закону
всемірнаго тяготѣнія, только съ той разницей, что мощная скала
покорно подчиняется ему, а жалкое перо долго уклоняется, летая
по воздуху, прежде чѣмъ упасть на землю... Когда Джіотто про-
водилъ свой кругъ, говоря: „вы можете судить о моемъ искусствѣ,
потому какъ я умѣю безупречно провести правильный кругъ", то
неужели вы думаете, что онъ при этомъ предоставлялъ своей ру-
кѣ полную свободу? Либералы утверждаютъ, что свобода хороша,
какъ бы ни употребляли ее люди. Но это такая непостижимая,
безпредѣльная глупость, которую трудно даже допустить. Неужели
вы предоставите вашему ребенку свободу войти въ комнату, гдѣ
столъ установленъ прекрасными винами, ягодами и фруктами,
частью очень здоровыми, а частью отравленными? Неужели вы
скажете ему: „выбирай любые, дитя мое! Какъ хорошо пользо-
ваться свободой выбора. Это поможетъ развитію твоего характера
и твоей индивидуальности. Если ты выберешь кубокъ съ ядомъ
или отравленную землянику, то умрешь раньше вечера, но съ
достоинствомъ свободнаго ребенка! “•
Да, существуетъ святая свобода, которой каждый человѣкъ
долженъ дорожить—эта свобода или независимость отъ злыхъ сво-
ихъ инстинктовъ и отъ вредныхъ предразсудковъ. Прежде чѣмъ
перестать быть рабомъ другихъ, нужно перестать быть рабомъ
самого себя. Къ чему разбивать чисто внѣшнія цѣпи, если мы
остаемся связанны путами, которые порочные инстинкты нала-
гаютъ на все, что мы пытаемся дѣлать. „Къ чему намъ прост-
ранство, если у насъ нѣтъ ногъ для ходьбы? Мы громко возстаемъ
противъ деспотизма, но способны ли мы быть свободными? Да,
кисть Тенторе, Луини, Коррѳджіо, Рейнольда, Веласкеза, сво-
бодны какъ воздухъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и безупречны, потому
что унаслѣдованная дисциплина пятисотлѣтнихъ усилій позволяетъ
ей быть свободной и творить чудеса искусства. Повинуйтесь, и вы
будете, въ свою очередь, свободны, но въ маломъ, какъ и въ вели-
комъ, только справедливое служеніе даетъ истинную свободу.
Это справедливое служеніе только и можетъ побѣдить нищету въ
— 188 —•
жизни и безобразіе въ искусствѣ. Упорный трудъ бѣдняковъ и
рѣшимость богатыхъ отказаться отъ роскоши, вотъ что въ силахъ
возстановить здоровье, мощь и грацію изуродованнаго тѣла совре-
меннаго человѣчества, возстановить его красоту. Итакъ, культъ
красоты является самымъ вѣрнымъ средствомъ для разрѣшенія,
такъ называемаго, соціальнаго вопроса.
§ <•
Но къ чему послужитъ эта первоначальная грація человѣчес-
каго тѣла, если мы не подготовлены находить отраду въ своемъ
счастьѣ? Къ чему красота вещей, если люди неспособны ее чув-
ствовать? Къ чему дивные существа и предметы, если нѣтъ душъ,
умѣющихъ любоваться ими. А современныя души, способны ли
онѣ восхищаться? Конечно, нѣкоторыя, наиболѣе одаренныя, зна-
ютъ, что такое восторгъ, но большинство бродитъ среди раз-
сѣянныхъ красотъ природы и искусства, какъ сторожа музеевъ
или полицейскіе среди Ванъ-Дейковъ и Гоббѳма. Ничто въ на-
шемъ воспитаніи, въ нашихъ нравахъ и общественныхъ занятіяхъ
не направлено въ эту сторону. Для высшихъ наслажденій ху-
дожественной жизнью у насъ нѣтъ ни достаточно рвенія, ни не-
обходимой свободы. „Вся сила воспитанія была до сихъ поръ на-
правлена на то, чтобы всѣми возможными способами заглушить
любовь къ природѣ. Единственное знаніе, которое считалось су-
щественно-необходимымъ, было знаніе словъ, а затѣмъ отвлечен-
ныхъ наукъ, тогда какъ любовь, проявляемая дѣтьми къ простой
естественной исторіи, усиленно подавлялась (если вносила безпо-
койство въ домъ) или строго ограничивалась временемъ игръ,
такъ что, въ концѣ концовъ, любовь къ природѣ стала удѣломъ
бродягъ и лѣнтяевъ. Въ такомъ же полномъ пренебреженіи на-
ходится у насъ и искусство рисованія, имѣющее для человѣчества
такое же существенное значеніе, какъ и письмо—и даже большее,
такъ какъ трудно нарисовать что-нибудь, безполезное для себя' и
для другихъ, писать же часто „можно то, что представляетъ без-
полезную трату времени и для автора и для читателей".
У дѣтей слѣдовало бы, прежде всего, развивать ихъ способность
восхищаться. „Сдѣланное ботаниками открытіе нѣкотораго дивнаго
соотношенія между крапивой и фигой очень интересно, но молодой
— 189 —
скотникъ хорошо сдѣлаетъ, если сперва ознакомится съ дѣй-
ствіемъ крапивы, какъ примѣси къ сѣну, и съ ея вкусомъ въ супѣ.
Мало того, его жизнь будетъ значительно отраднѣе, если ему
удастся хотя разъ весной взглянуть на прекрасное кольцо бѣлаго
цвѣтка крапивы и, при помощи учителя, воспроизвести карандашемъ
всѣ изгибы его лепестковъ и ихъ расположеніе на стеблѣ. Слѣдо-
вало бы сказать ученикамъ первоначальныхъ школъ: возьмите
такое-то растеніе и нарисуйте его, смотря на цвѣтокъ прямо.
Хорошо! Нарисуйте его съ боку. Теперь изобразите всѣ пятна,
какія имѣются на немъ. Нарисуйте реполова и его грудь, и тѣ
пятнышки, которыми она украшена. Вмѣсто этого ученикамъ сооб-
щаютъ свѣдѣнія о строеніи желудка птицъ. Ихъ [не заставляютъ
восхищаться нѣжными очертаніями облаковъ и мховъ, а разсказы-
ваютъ о дѣйствіи воздуха въ котлахъ и о прядильныхъ волокнахъ,
заключающихся въ различныхъ тканяхъ. Занимается обученіемъ
дѣтей, а не ихъ воспитаніемъ. Воспитывать ребенка не значитъ
сообщать ему новыя свѣдѣнія, „а дѣлать изъ него новаго, луч-
шаго человѣка, и начало воспитанія заключается въ развитіи
восторга, уваженія, энтузіазма. Но чѣмъ восторгаться? Пусть ре-
бенокъ восторгается камешками, растеніями, если у васъ нѣтъ
другихъ боговъ, которыми вы могли бы научить его восхищаться,
но только бы онъ не проникся всеизсушающимъ анализомъ и не
сталъ убивать для разсѣченія труповъ. Что за бѣда, если онъ
узнаетъ немного меньше? Мы живемъ не для того, чтобы учиться,
и не для того, чтобы ѣсть, а для того, чтобъ любить. Посколько
наука возбуждаетъ и усиливаетъ въ насъ любовь—она полезна,
но является роковой, какъ только противорѣчитъ ей. Какъ, на-
ука можетъ быть дурной вещью?—Нѣть, она хороша, какъ хо-
рошъ свѣтъ, но однако иногда, бабочка, гибнетъ, отыскивая свѣтъ,
а человѣкъ—въ поискахъ за наукой. Люди и бабочки, будемте
желать, чтобъ свѣтъ не столько освѣщалъ предметы, сколько
украшалъ ихъ!
„Восторгъ составляетъ главную отраду и главную мощь нашей
жизни. Все, что я говорилъ вамъ до сихъ поръ, вы можете просто
принять, какъ тему для разсужденія. Но эту послѣднюю истину
я знаю, и вы должны ей вѣрить. Имѣйте уваженіе, восторгъ,
питайте благоговѣніе, уваженіе ко всему блестящему въ вашей
— 190 —
собственной юности, ко всему, честно пережитому другими людьми
различныхъ возрастовъ, ко всему прекрасному у живыхъ, великому
у умершихъ и дивному у безсмертныхъ силъ.“ Въ этомъ тайна
счастія. Для рёскиніанца эстетическое наслажденіе выше всѣхъ
остальныхъ и можетъ вполнѣ замѣнить ихъ. Если онъ богатъ, то
постарается доставить толпѣ предметы, достойные восторга. Онъ
употребитъ свои средства не на личныя минутныя удовольствія,
но воздвигнетъ памятникъ для всѣхъ, людей и для всѣхъ вѣ>
ковъ. Если ему удастся встрѣтить художника въ родѣ Микель-
Анджело, онъ не станетъ, какъ Петръ Медичисъ, заказывать ему
статуй изъ снѣга. Напротивъ, онъ постарается, чтобъ никакой
умъ вокругъ него не блисталъ, какъ бѣлый иней, а былъ бы
твердъ и чистъ, какъ стекло разукрашенной витрины, помѣщен-
ной между каменными колонками и желѣзными брусьями, чтобъ
солнце свободно проникало черезъ него и свѣтило одному поколѣ-
нію за другимъ.—Если онъ бѣденъ, то будетъ радоваться всему прек-
расному и у другихъ, а также въ церквахъ и музеяхъ, превосхо-
дящихъ богатствомъ искусствъ всѣ частныя коллекціи. Если у
него есть средства путешествовать, онъ поѣдетъ наслаждать-
ся художественными произведеніями великихъ сѣятелей ис-
кусства, будетъ часто путешествовать и отмѣчать бѣлымъ кре-
стомъ тѣ дни своей жизни, когда красота раскроется передъ нимъ
съ новой стороны, или художникъ въ тишинѣ музеевъ сообщитъ
ему радостную тайну... Если, за недостаткомъ средствъ, онъ оста-
новится въ дорогѣ, то припомнитъ, сколько разъ возобновляли
свои путешествія бѣдные художники временъ Пуссена, отправляясь
въ Римъ; какъ они останавливались въ Ліонѣ или Авиніонѣ и ра-
сплачивались за каждую остановку картиной, тщетно протягивая
свои руки къ вѣчному городу... И какъ, наконецъ, послѣ продол-
жительнаго и мучительнаго ожиданія, они входили въ него, лучше
подготовленные чувствовать всю его вѣчность и наслаждаться
всѣми его красотами. Чтобы наслаждаться художественной жизнью,
не нужно осматривать всѣ прекрасныя страны: достаточно вни-
мательно относиться ко всему прекрасному въ нашей родной стра-
нѣ. При встрѣчахъ съ красивой женщиной, онъ будетъ любоваться
ея красотой; если она некрасива—ея улыбкой; если она не улы-
бается—ея серьезностью и благородствомъ. Если на клавикордахъ
— 191 —
останется всего одна нота, рёскиніанецъ будетъ наслаждаться ею.
Если въ странѣ, гдѣ онъ живетъ, протекаетъ только одна рѣка,
онъ будетъ любить эту рѣку; если его окно такъ мало, что въ
него видна только одна звѣзда, онъ будетъ любоваться ею и,
улавливая красоту во всемъ, составитъ свое счастье изъ крошекъ,
падающихъ съ жизненнаго пира, за которымъ другіе, пресыщен-
ные умѣютъ только пить чашу скуки.
Такъ какъ можно любоваться только тѣмъ, что не ниже насъ,
то онъ будетъ охотно желать, чтобы многія вещи и люди были
выше его. Чрезъ это онъ превратитъ въ счастье все, что для дру-
гихъ служитъ мрачной причиной огорченія и скуки. Идя пѣшкомъ,
онъ будетъ находить удовольствіе въ прекрасныхъ экипажахъ,
представляющихъ для него интересное зрѣлище. Въ городѣ онъ
будетъ жить не во дворцѣ, а въ скромномъ домѣ, чтобъ со сто-
роны лучше насладиться красотой прекрасной архитектуры
дворца. Съ конца стола лучше видны всѣ туалеты и цвѣты; на-
ходясь въ безъимянной толпѣ, лучше улавливаешь весь эффектъ
кортежа. Онъ будетъ повиноваться своему царю, если у него есть
царь, старшинамъ рода, если есть старшины, законамъ своей стра-
ны, если въ его странѣ есть законы, но онъ сумѣетъ освобо-
диться отъ своихъ страстей и, освободившись отъ нихъ, онъ, не-
смотря на свою покорность, познаетъ всю глубокую прелесть
свободы. Онъ не будетъ сомнѣваться ни въ величіи, ни въ чест-
ности, ни въ талантахъ, а только во всемъ дурномъ и станетъ
недовѣрчиво относиться только къ мнимой прелести скептицизма.
Не знатнаго происхожденія, онъ будетъ радоваться тому, что есть
аристократія, а еще больше тому, что онъ не принадлежитъ къ
ней, такъ какъ со стороны ее лучше можно разсмотрѣть. Возму-
щаться онъ будетъ только противъ безобразія. Великихъ міра сего
онъ будетъ упрекать только въ томъ, что они недостаточно ве-
лики, слишкомъ плохо одѣты, являясь въ собранія все въ
одинаково .безобразныхъ одеждахъ, берегутъ лишь для себя
свои прекрасныя коллекціи и не дорожатъ своими древними дубо-
выми или оливковыми вѣтвями. Богатыхъ онъ упрекнетъ только
въ томъ, что они разрушаютъ старыя зданія и, взамѣнъ ихъ,
воздвигаютъ новыя, совершенно ничтожныя: но онъ будетъ ува-
жать все достойное какъ въ старомъ, такъ и въ новомъ. Смѣ-
— 192 —
яться онъ будетъ только надъ насмѣшкой, презирать только пре-
зрѣніе и ненавидѣть только ненависть.
Восхищаясь безъ всякой задней мысли, безъ думы о себѣ—
онъ будетъ счастливъ. Посмотрите, много-ли встрѣтится въ исторіи
людей, счастливѣе великихъ пейзажистовъ: часто больные, какъ
Шантрель, бѣдные, какъ Корро, мизантропы, какъ Тернеръ, го-
товые лишиться зрѣнія, какъ Тройонъ, они, благодаря ихъ умѣ-
нію восхищаться, вѣдали, однако, то счастье жизни, о которомъ
свидѣтельствуютъ ихъ письма и разсказы. Несчастье происходитъ
или отъ зависти,—но кто восхищается, тотъ не завидуетъ,—или
отъ горькихъ сожалѣній, но, восхищаясь, забываешь всякую горечь;
или отъ чувства мести, но, восхищаясь—прощаешь; или, нако-
нецъ, отъ сомнѣній, но, восхищаясь—вѣришь.
Не только личныя, но и общественныя несчастія сотканы изъ
такихъ недуговъ и могутъ быть исцѣлены только этимъ противо-
ядіемъ. Чувство восторга, являясь послѣдней, крайней необходимо-
стью для художественной жизни, служатъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, и
средствомъ для исцѣленія отъ общественнаго зла. Оно есть прямая
противоположность глупаго желанія вызвать удивленіе, этого ребя-
ческаго самолюбія, убивающаго всякій энтузіазмъ и презирающаго
всякую любовь. Люди въ настоящее время такъ усиленно доби-
ваются денегъ только потому, что доставляемое послѣдними удо-
влетвореніе самолюбія стало предметомъ общихъ стремленій. Если
мы больше дорожимъ золотомъ, чѣмъ жизнью, то, очевидно, для
того, чтобы превращать его не въ предметы, полезные для жизни,
а въ роскошныя бездѣлушки, тѣшущія иашѳ тщеславіе; для того,
чтобы имѣть возможность не грубо и прямо говорить: давайте
ѣсть и пить, а тайно съ завистью думать: будемте блистать и
служить предметомъ удивленія, а, въ особенности, пусть никто не
блистаетъ такъ и не вызываетъ такого удивленія, какъ мы. Самое
вѣрное понятіе о нашемъ современномъ обществѣ даетъ картина
Рошгросса; надѣюсь,что ее еще не забыли,такъ какъ она появлялась на
одной изъ нашихъ послѣднихъ выставокъ. На высотахъ промыш-
леннаго и богатаго города, безобразнаго и зачумленнаго, подъ не-
бомъ, прокопченнымъ испареніями нездороваго и безполезнаго труда,
отчаянное желаніе богатствъ, почестей, славы, сгоняетъ возстав-
шую толпу: она спѣшитъ отовсюду, образуетъ какую-то пирамиду
— 193 —
изъ живыхъ людей, давящихъ, падающихъ и снова возстающихъ,
но все выше подымающихся, стремясь цѣною мира, красоты н
жизни къ золотой фортунѣ, которая мчится надъ нимя, оставляя
за собой лишь пустыя, тщетно протянутыя руки.
Чтобы составить себѣ другое, лучшее понятіе о жизни, взгля-
немте теперь на извѣстную картину Бернъ-Джонса „Золотыя
звѣзды “.Въ узкой, но длинной рамкѣ видна позолоченная лѣстница
безъ перилъ, ведущая съ нижняго, неизвѣстнаго этажа, скрытаго
отъ зрителей, къ верхнему, котораго тоже не видно. Молодыя дѣ-
вушки въ легкихъ туникахъ, складки которыхъ образуютъ какъ-
бы колонны, и съ цвѣтами ввидѣ вѣнковъ, спускаются по лѣст-
ницѣ, держа въ рукахъ віолы, цимбалы, тамбурины и тѣ длинныя
трубы, которыя у Фра - Анджелико блестятъ въ рукахъ ангеловъ,
какъ лучи на фонѣ голубого неба. Ноги этихъ дѣвушекъ опу-
скаются на позолоченныя ступени, а пальцы голыхъ рукъ на
серебряныя струны лютней или на отверстія флейтъ. Ступеньки
блестятъ и отражаютъ ноги, а струны звучатъ и отражаютъ души
этихъ, медленно спускающихся музыкантшъ. Цвѣты и листья раз-
бросаны по землѣ, какъ въ церквахъ въ день вербнаго воскресе-
нія. Нѣкоторыя головки оборачиваются назадъ, какъ бы съ со-
жалѣніемъ, взоры встрѣчаются со взорами, обмѣниваясь какъ бы
тайной; нѣкоторыя идутъ, склонивъ голову, какъ-бы задумавшись;
у другихъ, наконецъ, уста улыбаются, какъ .бы для поцѣлуя.
Взоры нѣкоторыхъ устремлены за предѣлы рамки картины, за
предѣлы залы, дома и даже, можетъ быть, самой жизни. Онѣ
болтаютъ между собой, играютъ; музыкантши онѣ слабыя; одежды
на нихъ простыя, и жилище ихъ тѣсное, но грація видна во всѣхъ ихъ
легкихъ жестахъ, и спокойствіе царитъ даже на самыхъ задумчи-
выхъ лицахъ. А на верху полотна голуби на минутку присѣли
на карнизахъ, чтобы заставить небо позавидовать этому красивому
уголку земли или отнести тщеславнымъ людямъ, носимымъ по
подводнымъ скаламъ пышнаго свѣта, оливковую вѣтвь, сорванную
здѣсь. Да, здѣсь всѣ тщеславныя желанія утихаютъ, всѣ крики
отчаянія замираютъ, и, вмѣсто того, чтобы, цѣпляясь, лѣзть къ
химерѣ, эти дѣвушки просто и радостно спускаются со ступеней
позолоченной общественной лѣстницы, покидая чертоги богатствъ.
Когда наступитъ время, и воцарится жизнь рёскиніанца, все че-
— 194 —
ловѣчество, вмѣсто того, чтобы лѣзть въ богатству, станетъ спу-
скаться по этой „золотой лѣстницѣ". Все соорганизуется для цар-
ства мира и красоты. Желѣзно-дорожные рельсы будутъ запаханы
въ поляхъ, развалины вокзаловъ разбросаны, какъ и остатки древ-
нихъ римскихъ лагерей, а послѣдній локомотивъ будетъ показы-
ваться въ музеѣ рядомъ съ каретой Людовика XIV. Фабричныя
трубы не будутъ болѣе коптить небо. Что производится теперь
при помощи пара, будетъ дѣлаться руками человѣческими, и, та-
кимъ образомъ, не будетъ болѣе рѣчи ни о работѣ безъ работни-
ковъ, ни о работникахъ безъ работы. На поляхъ не будетъ боль-
ше слышно стука и скрипа жатвенныхъ машинъ, поглощающихъ
заработокъ земледѣльческихъ рабочихъ, а, взамѣнъ того, будутъ
всюду красоваться мощныя руки крестьянъ и крестьянокъ. Люди
не будутъ такъ непослѣдовательны, чтобы изобрѣтать каждый
день машины, замѣняющія рабочія руки, жалуясь принтомъ на
громадную массу незанятыхъ рабочихъ. Не будутъ плавить желѣзо
и лить все въ одинаковыя формы, но будутъ ковать его, Нѣкото-
рыя вещи будутъ производиться дольше, но зато лучше. Масло
не будутъ покупать у людей, которыхъ никогда не видѣли въ
глаза и которые шлютъ его за триста и четыреста верстъ. По-
купатель будетъ знать своего продавца, и они будутъ пожимать
другъ другу руки. Упразднивъ посредниковъ—этихъ тісііетап’овъ—
обѣ стороны окажутся въ выигрышѣ. По дорогамъ будутъ встрѣ-
чаться путешественники не столь торопливые, но болѣе вниматель-
ные. Они будутъ разносить по разнымъ отдаленнымъ угламъ но-
вости, изукрашенныя ихъ воображеніемъ, но которыя, благодаря
этому, не будутъ болѣе ложныя, чѣмъ сообщаемыя газетами...
При видѣ пѣшехода, за четверть версты можно будетъ узнать его
общественное положеніе, потому что люди каждой касты и каж-
даго ремесла будутъ носить особенную одежду, которую они
вправѣ будутъ улучшать, но не измѣнять. У стекольщика будетъ
своя форма, у зеленщиковъ своя. Нельзя уже будетъ принять
сенатора за парикмахера, а перваго министра за послѣдняго
канцелярскаго служителя. Каждый долженъ будетъ держать свою
одежду въ такой же чистотѣ, какъ рейнскія молочницы свои
передники, и только въ праздничные дни будутъ выниматься
изъ шкаповъ блестящія наслѣдственныя одежды. Женщины ста-
— 195 —
нутъ носить въ видѣ украшеній простые необдѣланные камни,
крестьяне одѣваться въ красивыя, свѣтлыя, но простыя оде-
жды. Люди, посвящающіе себя уходу за больными и помощи
бѣднымъ, будутъ разодѣты въ пурпуръ и золото, а солдаты, какъ
и палачи, носить черное. Благодаря этому, дѣти, любящія краси-
выя одежды, вмѣсто того, чтобы играть въ солдаты, будутъ играть
въ филантропы. Люди благородные будутъ имѣть инаки, указы-
вающіе на ихъ касту,—драгоцѣнные камни, но неотшлифованные,
потому что шлифовка не придаетъ никакой красоты, а только стѣ-
сняетъ бѣдныхъ минералоговъ въ ихъ изысканіяхъ и стоитъ очень
дорого. Можно было бы превратить въ вѣрныя убѣжища всѣ га-
вани Англіи, еслибы на это употреблены были тѣ деньги, которыя
потрачены на отшлифовку брилліантовъ.
Благородные обладатели владѣній не будутъ лишены ихъ, но
сами постараются лишить себя ихъ. Они будутъ постояино жить въ
своихъ имѣніяхъ, обучая крестьянъ новымъ танцамъ, музыкѣ,
исторіи ихъ родной страны и ихъ старыхъ колоколенъ. Мы болѣе
не увидимъ помѣщиковъ, живущихъ въ Гайдъ-Паркѣ и тратя-
щихъ на скачки золото, въ потѣ лица добываемое крестьянами;
но они будутъ жить въ собственномъ паркѣ, тратя золото на поля,
засѣваемыя рожью и цвѣтами. Сами они будутъ удерживать для
себя изъ этого золота только справедливое вознагражденіе за
управленіе трудомъ рабочихъ, если они на это способны, все же
остальное они станутъ возвращать тѣмъ, отъ кого получили его.
Но какъ и кому? спросятъ насъ. Землѣ, ввидѣ удобренія для
улучшенія ея, и рабочимъ, ввидѣ предметовъ искусствъ, чтобы
облагородить ихъ нравы. Они передадутъ, напр., въ деревенскія
школы нѣсколько драгоцѣнныхъ минераловъ, книгъ и прекрасныхъ
древнихъ вазъ, которыя многому могли бы насъ научить, про-
лежавъ такъ долго въ могилахъ... Эти школы всѣ сверху донизу
будутъ украшены художественными произведеніями и образцами
самыхъ полезныхъ вещей, потому что взоръ любитъ блуждать по
стѣнамъ залъ, какъ птица по клѣткѣ безъ нашеста.
Наглядное обученіе будетъ процвѣтать не только въ школахъ,
но и всюду, потому что одежда, дѣйствительно, дѣлаетъ монаха, и
развивать вкусъ, значитъ образовывать характеръ. Все что люди
будутъ видѣть, будетъ говорить ихъ взорамъ, а затѣмъ и сердцу.
— 196 —
Путешественникъ, входя въ незнакомый ему городъ, увидитъ
прежде всего не колоссальныя рекламы продавцовъ шоколада и
велосипедовъ, но одно изъ тѣхъ нарѣченій, которыя нѣкогда встрѣ-
чали усталаго и грустнаго прохожаго на сѣверныхъ вратахъ
Сіэна.
Сог ша^із ііЬі 8ѳпа рапбіі.
Когда вы прислонитесь къ стойкѣ лавки, гдѣ іюэтъ-Румапиль
или Вилліамъ Моррисъ будетъ продавать книги или подсвѣчники,
вамъ достаточно будетъ взглянуть на эти прилавки, чтобы вспом-
нить нѣчто достойное вниманія изъ исторіи мраморныхъ камено-
ломенъ Греціи, Африки, Италіи или Испаніи, такъ какъ всѣ дома
подборомъ своихъ камней будутъ такъ же явно говорить, какъ
широко раскрытыя книги. Монеты тоже будутъ производить пріят-
ное впечатлѣніе на зрѣніе рѣзьбой, на осязаніе—отдѣлкой, на
сердце—неподдѣльностью. Будутъ золотые дукаты и полуду-
каты, серебряные флорины и сантимы. На маленькихъ монеткахъ
будутъ пробиты дырочки, на золотыхъ дукатахъ съ одной стороны
изображена фигура архангела Михаила, а съ другой вѣтка аль-
пійской розы. Надъ вѣткой будутъ помѣщены слова: „віізріепсіог";
надъ изображеніемъ архангела: „Тіаі ѵоіипіаз іиа“, а кругомъ мо-
неты слово »<1отіпі“, и монеты будутъ не только чистой пробы,
но совершенно чистаго металла, чтобы научить націю безупреч-
ности. Государство будетъ внушать понятіе о красотѣ всѣми за-
висящими отъ него средствами: при помощи храмовъ, колоколенъ,
стѣнъ, обычаевъ, оружій и, въ особенности, при помощи публич-
ныхъ празднествъ, которыя будутъ особенно роскошны, но ро-
скошны для всѣхъ и всюду, и, наконецъ, при помощи народныхъ
увеселеній. Однимъ изъ такихъ празднествъ будутъ помолвки. Въ
каждой деревнѣ онѣ будутъ происходить два раза въ годъ—въ
началѣ мая и въ концѣ жнитва, въ тотъ моментъ, когда небо все
обѣщаетъ, и въ тотъ, когда оно уже все даровало. Въ присут-
ствіи собравшагося народа власти объявятъ разрѣшеніе на бракъ
не всѣмъ желающимъ, но только тѣмъ изъ нихъ, которые достиг-
нутъ мощнаго физическаго и нравственнаго развитія. Такимъ об-
разомъ, это разрѣшеніе будетъ служить народнымъ свидѣтельствомъ
того, что первая часть жизни честно прожита. Такія молодыя
дѣвушки получатъ названіе „розьеръ“, а юноши—бакалавровъ
197 —
или жениховъ, и въ честь ихъ будутъ устраиваться радостныя про-
цессіи съ музыкой и пѣніемъ. Ничто здѣсь но бываетъ вне-
запно и случайно Юноша, полюбивъ молодую дѣвушку, выскажетъ
ей это просто, отнюдь не воображая, что его предложеніе тотчасъ же
будетъ принято, хотя и она не будетъ такъ жестока, чтобы сразу
оттолкнуть ого. Если онъ ей мало правится, то они разстанутся
на семь лѣтъ, въ теченіе которыхъ онъ, исполняя обѣтъ, будетъ
питаться крессомъ и одѣваться въ грубый холстъ или тому по-
добное. Если она его немного любитъ, то оставитъ при себѣ,
довольствуясь тѣмъ, что будетъ возлагать на него довольно труд-
ные подвиги въ родѣ того, что заставитъ его добывать для нея
голову великана или шкуру льва съ цѣлью испытать мощь его
души. Ухаживанье, т. е. испытаніе будетъ продолжаться, по мень-
шей мѣрѣ, три года. Все это будетъ происходить явно, и достой-
ная дѣвушка будетъ имѣть, по меньшей мѣрѣ, шесть претенден-
товъ или кавалеровъ, подчиняющихся ея волѣ. Когда она выберетъ
себѣ спутника жизни, то дождется національнаго торжества сва-
дебъ, которыя будутъ происходить всѣ въ одинъ и тотъ же день,
подобно тому, какъ это было въ Венеціи въ десятомъ столѣтіи.
Этотъ день, такимъ образомъ, будетъ пышнымъ празднествомъ для
всѣхъ: для однихъ настоящимъ, для другихъ былымъ, и никто не
будетъ удивляться, если каждая новобрачная будетъ ѵезійа, рег
апііео изо, (1і Ъіапсо. ѳ соп сЬіоте зрагзе яіи рег 1ѳ зраііѳ, соп-
іѳзіѳ сопйіо (Гого.Въ другіе дни деревенскіе жители будутъ давать
представленія сценъ изъ „ле-Нена и де Милле", а въ этотъ изъ
„Ланкре и Ватто". Полное равенство будетъ царить между
всѣми новобрачными, подобно тому, какъ ихъ освѣщаетъ и грѣ-
етъ одинъ и тотъ же лучъ солнца. Ови вступятъ въ жизнь не
разными путями, обусловливаемыми различіемъ ихъ общественнаго
положенія. По выходѣ изъ церкви мы не увидимъ, какъ теперь,
что одни садятся въ кареты, усыпанныя цвѣтами, а другіе пѣш-
комъ взбираются на грубыя лѣстницы мансардъ. Нѣтъ, каждому
бѣдному жениху п каждой розьерѣ государство въ продолженіе
семи лѣтъ будетъ выдавать опредѣленную годовую сумму. У каж-
даго богатаго жениха и розьеры въ теченіе семи лѣтъ будутъ
удерживать ихъ доходы за исключеніе суммы, равной той, тоторая
выдается бѣднымъ; такимъ образомъ, и богатые, и бѣдные начнутъ
— 198 —
свою брачную жизнь въ совершенно равныхъ экономическихъ ус-
ловіяхъ, причемъ одни будутъ имѣть возможность устроить себѣ
приличное хозяйство для безбѣднаго существованія въ будущемъ,
а другіе—привыкнуть къ скромной жизни я къ тому, чтобы добы-
вать все, не крайне необходимое, путемъ какого иибудь ремесла,
и находить удовольствіе въ работѣ.
„Но все это невозможно!" воскликнетъ читатель. Рёскинъ и
и не говоритъ, что это возмсжно, а только, что это неизбѣжно.
Онъ никогда не говоритъ о вещахъ, какъ о картинѣ, для которой
недостаетъ полотна и красокъ и осуществиться которая можетъ
только на островѣ Баратарія... Чтобы двигать міръ, онъ разсчи-
тываетъ не на разсудокъ, а на любовь, и страстно призываетъ
царство женщины. Она-то и является йеаех тасЬіпа той радостной
фееріи человѣчества, которой онъ замѣняетъ нашу настоящую
жизнь. Отчаяваясь въ безобразномъ и развращенномъ мужчинѣ,
онъ обращается къ женщинѣ и, находя, что первая обязанность
ея есть красота, наивно хочетъ, чтобы она была смѣла тамъ, гдѣ
мужчина оказывается робокъ, проста, гдѣ онъ тщеславенъ, и
самоотверженна тамъ, гдѣ онъ эгоистиченъ. Онъ рисуетъ намъ не
ученую и противную женщину эпохи Возрожденія, а простую жен-
щину, какую мы видимъ у древнихъ фламандскихъ и тосканскихъ
художниковъ первой эпохи; женщину простую и полную прямоты,
сидяшую на величественномъ стулѣ съ высокой спинкой, управ-
ляя всемъ домомъ. Стушевываясь, какъ фигура на коврахъ,
она является могущественной, какъ фея, пылающей и молчали-
вой, какъ факелъ. Она знаетъ все, но не чванится своимъ
знаніемъ. Она говоритъ на различныхъ языкахъ, но только
для того, чтобы привѣтствовать странниковъ или чужестранцевъ
на родномъ ихъ нарѣчіи. Она умѣетъ также шить, приготовлять
обѣдъ, подводить счета, ухаживать за больными. Она мало забо-
тится о своемъ туалетѣ, но много о туалетахъ тѣхъ бѣдняковъ,
которыхъ она встрѣчаетъ у дверей ночлежныхъ домовъ, больницъ
и безплатныхъ лѣчебницъ. Если она одѣвается въ роскошныя
одежды, то, какъ провожатыя св. Урсулы на картинѣ Карпачіо, въ
виду публичной церемоніи или традиціоннаго торжества, и тогда
ея красота является выраженіемъ покорности какой-нибудь вели-
кой идеѣ и зрѣлищемъ для народа, не имѣющаго другихъ. Она
— 199 —
не вмѣшивается въ споры и распри, но прилаживаетъ на мужѣ
его военные доспѣхи. Она является верховнымъ судьей и глав-
нымъ стимуломъ всѣхъ человѣческихъ дѣлъ, награждая достой-
ныхъ. Въ домѣ мужа она какъ-будто слуга, но въ сердцѣ его она
является всемогущей царицей. Среди всеобщихъ рукоплесканій, онъ
ожидаетъ отъ нея награду и при всѣхъ невзгодахъ жизни нахо-
дитъ въ ней миръ и покой. Она не красуется передъ зеркаломъ,
какъ Лаура Діати Тиціана, но правильныя и чистыя черты ея
лица отражаются въ золотѣ кубковъ и въ темной синевѣ сталь-
ной брони. При всѣхъ невзгодахъ жизни она весела и отнюдь не
напоминаетъ тѣхъ набожныхъ плачущихъ матерей у подножія кре-
стовъ, которыя рисуются на картинахъ. Если у нея есть горе,
слезы, то она стряхиваетъ ихъ, какъ розовый лепестокъ капли
дождя—и является еще болѣе прекрасной. Она дѣлаетъ добро, но
никогда не читаетъ нравоученій. Руки ея не сложены, а всегда
за работой; какъ царица не покидаетъ своего королевства, такъ и
она свой домъ. Она, дѣятельная на зарѣ, усталая вечеромъ, охра-
няетъ и украшаетъ его. Работая, любя, украшая, она проводитъ
свою жизнь, и когда молодость ея умчится, на лицѣ ея ясно
отражаются черты спокойствія, порождаемыя воспоминаніями о
честно прожитыхъ годахъ. Тогда она является свѣточемъ, освѣ-
щающимъ все вокругъ себя и путь ея мужа и сыновей. Въ ея
глазахъ свѣтится тихій блескъ и пламя, а въ душѣ царятъ энту-
зіазмъ и жалость. Она не будетъ безполезно печалиться о томъ,
въ чемъ отказываетъ намъ судьба, не ожидая отъ жизни больше
того, что она можетъ ей дать, а отъ смерти, чего никто не мо-
жетъ обѣщать. Ничто грустное не будетъ омрачать ея прекраснаго
чела, и ничто не наложитъ на него печати унынія — ничто, развѣ
только изрѣдка, проходя по этой рёскиніанской Аркадіи, окаймлен-
ной синими горами, у нея, при видѣ пріютившейся подъ маслиной
гробницы, гласящей объ этой общей для всѣхъ участи, мелькнетъ
грустная мысль, которую пастушка Пуссена отлично выразила го-
воря: „Еі іп Агсайіа ѳдо... я тоже въ Аркадіи"...
А что тамъ, за гробомъ? По не будемъ разсуждать объ этомъ
вопросѣ, а займемся лучше тѣмъ, что намъ нужно сдѣлать- въ
этой жизни. Отрицать ту,было бы малодушіемъ... что можемъ мы
отрицать? Но разсуждать и спорить объ ней было бы величайшимъ
— 200 —
тщеславіемъ... что можемъ мы утверждать? Удовольствуемся же
тѣмъ, чтобы восхищаться и любить все, что мы видимъ. Не бу-
демъ ожидать никакихъ необыкновенныхъ наградъ* не будемъ
жертвовать временемъ для пріобрѣтенія вѣчности, и міромъ—для
достиженія небесъ... Не будемъ ожидать никакой награды съ не-
бесъ, кромѣ ихъ величія, а отъ земли, кромѣ ея покоя. Ограни-
чимся, если нужно, тѣмъ же понятіемъ о героизмѣ, какое имѣли
и древніе молодые греки: они отдавали жизнь за поцѣлуй и не
пріобрѣтали его... Не будемъ, однако, прерывать мечтателей, когда
они говорятъ намъ о чудной странѣ, гдѣ морской тихій вѣтеръ
пробѣгаетъ по благословеннымъ островамъ, гдѣ цвѣты вѣчно ра-
достно, цвѣтутъ. Прислушаемся такъ же къ пророкамъ, какъ къ
напѣву птицъ, содѣйствующему красотѣ. Не будемъ искать въ
небесахъ никакихъ престоловъ, кромѣ скалъ и чудныхъ облаковъ.
Въ цвѣтахъ этихъ скалъ и въ причудливыхъ очертаніяхъ этихъ
облаковъ, страстно любимыхъ, признаемъ тайну Силы, Помощи и
Мира, не какъ что-то безличное. Не будемъ ожидать другой на-
грады за жизнь, кромѣ самой жизни, за наше восторженное отно-
шеніемъ невѣдомому Творцу—кромѣ этого восторга,азанашу любовь
къ Его творенію ничего, кромѣ этой любви.
„Это жизнь, не сонъ, и этотъ міръ не больница для прокажен-
ныхъ, а дворецъ Отца и, если весь миръ, вся мощь, вся радость,
возможные для васъ, должны быть извѣданы вами на землѣ, и
всѣ плоды побѣды собраны здѣсь или нигдѣ, то неужели вы за-
хотѣли бы сначала до конца вашихъ дней сжигать себя въ пламени
тщеславія? Неужели вы не можете пользоваться покоемъ и здѣсь
на землѣ? Неужели трава создана только для того, чтобъ служить
саваномъ, а не мѣстомъ для покоя?
„Язычники въ самыя грустныя минуты думали иначе. Они зна-
ли, что жизнь ость борьба, но ожидали отъ жизни и вѣнца за
побѣду; правда, не особенно роскошнаго вѣнца, всего изъ нѣ-
сколькихъ лавровыхъ вѣтокъ, освѣжающихъ усталый лобъ въ
теченіе нѣсколькихъ годовъ мира. „Онъ могъ бы быть изъ золота,
но Юпитеръ былъ бѣденъ, и это все, что онъ былъ въ состояніи
дать". Въ поискахъ за лучшимъ они узнали, что ни въ войнѣ,
ни въ тиранія нѣтъ счастья, и что оно только въ мирѣ сладо-
стномъ, плодотворномъ и свободномъ.
— 201 —
„Вѣнецъ изъ вѣтвей дикаго лавра! замѣтьте, изъ вѣтвей дерева,
растущаго беззаботно, украшая скалы, не пучками яркихъ цвѣ-
товъ или зеленыхъ вѣтвей, а нѣжнымъ пушкомъ и маленькимъ пло 
домъ, который вы, какъ и убаярышника, легко смѣшаете съ сѣ-
роватой листвой и колючимъ стволомъ; діадема же, сдѣланная изъ
него, отличается довольно грубыми вырѣзками! Но раковъ бы онъ
ни былъ, вы можете пріобрѣсти его при жизни, какъ эмблему
скромныхъ почестей и сладостнаго покоя. Чистота сердца, нѣжность,
ничѣмъ не смущаемое довѣріе, взаимна^ любовь, зрѣлище мира
другихъ, состраданіе къ горю ближняго, голубое небо надъ вами,
тихія волны, яркіе цвѣты, бездна всевозможныхъ тайнъ и зрѣлище
безчисленныхъ живыхъ существъ —все это безъ всякихъ мукъ я
волненій, а какъ обильный источникъ радостей можетъ быть ва-
шимъ божественнымъ достояніемъ въ этой жизни даже вмѣстѣ съ
надеждой на будущую..."
Такова метафизика пейзажиста.—„солнце—это Богъ", говорилъ
Тернеръ, умирая, и Корро на смертномъ одрѣ восклицалъ: „смо-
трите, смотрите на эти пейзажи!" Они такъ восхищались приро-
дой, такъ переполнены были благодарностью къ ея красотѣ, что
въ предсмертныя минуты просили только о томъ, чтобы она оста-
валась ихъ наградой и за гробомъ. Картины рѣкъ на склонахъ
холмовъ, видъ горъ, заливовъ, полей доставляли имъ такое вели-
кое счастье, что они, покидая землю, желали встрѣтить тоже и на
небѣ или, вѣрнѣе, эта земля была уже для нихъ небомъ.
Такимъ образомъ, страстная любовь къ природѣ служитъ для
Рёскина началомъ и концомъ всего. Ею дышетъ каждая черта его
физіономіи, каждое его слово, каждая его мысль. Она была огнемъ,
всеочищающимъ, согрѣвающимъ и освѣщающимъ. Она предохра-
нила его отъ мелочной ненависти и исцѣлила отъ мукъ любви.
Ока заставила его пройти всѣ ступени анализа, чтобы лучше
познать любимый предметъ; она довела его до вершинъ синтеза,
чтобы онъ еще сильнѣе полюбилъ то, что узналъ. Она заставила
его отдаться наукѣ, такъ какъ наука дальше проникаетъ въ из-
вѣстныя области природы, но и спасла его отъ тщеславія науки,
раскрывъ предъ нимъ область эстетическихъ отношеній, которую
наука не видитъ и не предполагаетъ въ силу того, что она наука,
а не искусство. Любовь изощрила его художественное зрѣніе и
— 202 —
продиктовала ему свои опредѣленія. Наконецъ, она оттолкнула
его отъ торжествующаго человѣка, думающаго исправлять при-
роду, и заставила полюбить человѣка страдающаго, вызывая глу-
бокое сочувствіе ко всѣмъ, чья жизнь полна горя среди радо-
стей природы и кто лишенъ возможности наслаждаться ими, буду-
чи замуравленъ въ искусственныхъ городахъ девятнадцатаго сто-
лѣтія...
Если Рёскинъ не достигъ полной истины, то это не должно
устрашать ни его, ни насъ. Можетъ быть въ глубокой окружаю-
щей насъ ночи, блуждающіе огоньки сбиваютъ съ истиннаго пути
ученыхъ и маговъ, а звѣзда, которая могла бы руководить ими,
свѣтитъ только нѣсколькимъ неученымъ пастухамъ. И когда рѣчь
идетъ о тѣхъ неутомимыхъ правдоискателяхъ, къ которымъ при-
надлежитъ и Рёскинъ, то важно не то, что свѣтило имъ на небѣ,
а что было у нихъ на сердцѣ. Если они жаждали истины,
искали ее безъ всякой задней мысли, безъ всякой эгоистиче-
ской цѣли, безъ малѣйшей гордости, то приведетъ ли ихъ звѣзда
къ оазису вѣры или къ пустынѣ сомнѣній, во всякомъ случаѣ и
и то и другое будетъ для нихъ Вифлеемомъ. И старцу, провоз-
глашавшему въ теченіе цѣлыхъ шестидесяти лѣтъ своей жизни?
„слава красотѣ въ небѣ**, найдутся нѣсколько ангеловъ отъ свя-
той ночи, которые въ отвѣтъ скажутъ: „и на землѣ миръ, че-
ловѣку благоволѣнія".