[5]

2018

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

В малом жанре

Из классики ХХ века
Статьи, эссе

Письма из-за рубежа
Истина вверх ногами
БиблиофИЛ

Авторы номера

3 Нелл Зинк Разыскиваются... Роман. Перевод с
английского Елены Калявиной
181 Яромир Тыплт Стихи. Перевод с чешского и
вступление Елены Литинской
188 Лусия Эчебарриа Цветы для Салли. Перевод с
испанского Анны Земляной
196 Анна Аугустыняк Официантка из Майами.
Перевод с польского Владимира Окуня
201 Фуминори Накамура Огонь. Перевод с
японского Татьяны Делюсиной
219 Томас Гунциг Великий князь. Перевод с
французского Нины Хотинской
229 Нгуен Тху Чан Поселение американских
прислужниц. Перевод с вьетнамского Игоря Бритова
242 Юргис Кунчинас Стихи из книги “Путь через
лес”. Перевод с литовского Никиты Аграновского
248 Владимир Колязин Брехт — сталинист или
антисталинист? Моральный суд над Брехтом в
Доме Брехта
259 Татьяна Венедиктова Кто боится Гарольда
Блума?
266 Мария Орлова Баден-Баден
275 Анджей Кориэлл Афоризмы из
сборника”Точнейшие из неточностей”. Перевод с
польского Владимира Окуня
277 Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой
280 Информация к размышлению. Non-fiction
c Алексеем Михеевым
283

© “Иностранная литература”, 2018

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Т. Я. Казавчинская

Международный
совет:

Ван Мэн
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Общественный
редакционный совет:

Л. Г. Беспалова
А. Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
М. Л. Салганик
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Нелл Зинк
[ 3 ]
ИЛ 5/2018

Разыскиваются...
Роман
Перевод с английского Елены Калявиной

Но там, где люди в толпы сжаты,
Лев честолюбия — в цепях,
Над ним с бичом закон-вожатый;
Иное — между гор, в степях.
Где дикость, мрачность и громадность
В нем только разжигают жадность.

Эдгар Алан По Тамерлан1

1

К

ОЛЛЕДЖ Стиллуотер вклинился между водопадами
южнее Петерсберга. Одна половина кампуса возвышалась над другой, и та вода, что сверху, отделялась
от той, что внизу, выступающей каменистой грядой. Нижние
воды были неподвижны, а те, что выше, падали. Песчаная
почва впитывала их, не давая времени сформировать поток.
Поэтому поместье и назвали “Стиллуотер” — “Тихие воды”.

© by Nell Zink, 2015
© Елена Калявина. Перевод, 2018
1. Перевод В. Брюсова. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 4 ]
ИЛ 5/2018

Оно озирало озеро, такое неподвижное, как будто его лопатами вырыли и вручную облепили глиной по берегам. Однако озеро находилось в тех местах с незапамятных времен. Не
видать было ни стоков, ни пристани, поскольку сваи могли
бы разрушить глинистый берег. Никто не купался в озере изза пиявок, которыми кишел прибрежный ил, и рыбаки на берегу не сидели, потому что девушки удить рыбу не любят.
Раньше поместье было плантацией. А после войны между
Севером и Югом его превратили в школу для девочек, потом — в педагогический колледж, а в тридцатые годы двадцатого века — в колледж для девушек. В шестидесятых он стал
Меккой для лесбиянок, студентки в шортах бегали в камыши:
там они курили тайком, рискуя быть изгнанными из колледжа или свалиться в озеро, и давили пальцами маленьких черных пиявок.
Дорога, ведущая от главного шоссе, ветвилась и изгибалась, как молния. Чтобы попасть в Стиллуотерский колледж,
надо было точно знать, где именно он находится. Чужаки заезжали в городок Стиллуотер, парковали машины и бродили
вокруг, полагая, что невозможно же не найти колледж в таком маленьком городишке. Но жители Стиллуотера считали,
что если вы не знаете, где колледж, то и делать вам там нечего. Негостеприимный городишко и к тому же такой маленький, что и вывесок на местных лавочках и прочих заведениях почти не имелось. Даже вздумай вы просто подстричься и
особенно — выпить, вам следовало знать, где это все искать.
Самой солидной вывеской в окрестности было разноцветное
название придорожной закусочной “Банни-бургер”. Табличка Стиллуотерского колледжа была приколочена к забору
сразу за последним поворотом, где вам наконец-то открывались его надворные постройки.
Главное здание фасадом выходило на озеро. Учебные корпуса и общежития толпились позади него во внутреннем дворе. Все девушки жили в кампусе.
Причиной, побуждавшей чужаков пуститься на поиски
Стиллуотера, был известный поэт. Он преподавал в колледже в должности профессора английского языка и литературы и пользовался таким авторитетом, что другие известные
поэты постоянно наведывались в стиллуотерский “ближний
свет”, чтобы почитать лекции в его классах. Томми — смекалистый владелец местной закусочной прозвал их “международной педрильней” и всегда спрашивал, не желают ли господа вафель к кофе.
Пегги Вайянкур родилась в 1948 году неподалеку от ПортРояля, что на север от Ричмонда, единственное чадо богатых

1. Джон Уилкс Бут (1838—1865) — американский актер, убийца президента
Линкольна.

[ 5 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

родителей, которые, однако, жили скромно и добродетельно, целиком посвятив себя общине. Отец Пегги служил епископальным священником и капелланом в школе для девочек. А мать трудилась на посту священниковой жены —
работа круглосуточная и требующая полной отдачи сил. То
были “допсихотерапевтические” времена, так что, если девочка вдруг теряла аппетит или женщина испытывала муки
раскаяния после очередного “диагностического выскабливания”, они шли прямиком к миссис Вайянкур, и та в итоге чувствовала свою значимость. Преподобный же Вайянкур испытывал это чувство постоянно, ибо происходил из семейства,
укрывавшего Джона Уилкса Бута1.
У Вайянкуров был прелестный кирпичный особняк в кампусе. Во избежание “конфликта интересов” Пегги ходила в
местную среднюю школу для белых. В свое время ее мать
окончила престижный Брин-Мар и сокрушалась, что не отдала Пегги в школу получше. “А не подумать ли тебе про колледж с чуточку более интеллектуальным образованием? —
спрашивала она Пегги. — Как насчет Уэлсли?” Но Пегги хотела в Стиллуотер.
И вот почему: учительница физкультуры мисс Миллер
как-то раз что-то такое сказала о гимнастическом купальнике
Пегги, и Пегги осознала, что создана быть мужчиной. Купальники эти были синие и мешковатые, но по мере взросления мешковатость уменьшалась, купальник врезался Пегги в
промежность, навевая мысли о чем-то: о чем — она и сама не
знала. Стоя напротив Пегги, мисс Миллер одернула ее купальник, натянув его на бедра. Она обняла Пегги за талию и
сказала что-то вроде того, что купальник никогда не был ей
впору и вряд ли будет.
Пегги чувствовала родство с мисс Миллер с третьего класса, с того самого дня, когда шлепнулась и выбила зуб. Мисс
Миллер отволокла ее в туалет — выполоскать окровавленный
рот, и зуб уплыл в сток раковины.
— Пропали мои пять центов от зубной феи, — сказала Пегги.
Мисс Миллер порылась в кармане и выудила оттуда четвертак. Никогда в жизни никто из взрослых не давал Пегги
таких деньжищ. Та сцена навсегда запечатлелась в детском
сознании. Все карманные деньги Пегги составляли девять
центов — пятицентовик и пять монеток по одному, но один
цент ей вменялось класть на блюдо для пожертвований.

[ 6 ]
ИЛ 5/2018

Осознание того, что девчоночье детство было ошибкой, не
перевернуло ее жизнь в мгновение ока. Пегги все так же каталась верхом, играла в теннис, ходила в скаутские походы, удила краппи1 и стреляла в черепах из пневматического ружья.
Лет в четырнадцать все усложнилось. Она сообщила своей
лучшей подруге Дебби, что после школы собирается в армию.
Они с Дебби подружились в скаутском лагере для девочек.
Дебби была из Ричмонда — большого, многоликого города.
“Ты — лесби, отвали от меня!” — сказала Дебби и, подхватив
свое одеяло, убралась в противоположный конец комнаты.
Жизнь Пегги изменилась. А ведь это Дебби научила ее целоваться взасос и танцевать твист, чтобы вместе всех уделывать
на балах дебютанток2. И вот на тебе. Предательство! Дебби
больше никогда с ней не разговаривала. Пегги поплакалась матери. “Лесби... — повторила мать задумчиво, — понимаешь, дорогая, у всех бывают влюбленности”. Мать Пегги принадлежала к тому поколению, которое считало, что первая любовь
всякой девочки — это девчонка постарше, с мальчишескими
ухватками. Она дала Пегги почитать “Кресс Делаханти”3. Чтение действия не возымело. “Ты не пойдешь, ни в коем случае
не пойдешь в армию. Слышишь меня? Ты поступишь в колледж. Выбрось это из головы. Когда-нибудь ты сама над собой
посмеешься”. Мать подозревала, что у Пегги уже есть “девушка”, и заказала буклеты о раннем приеме в Рэдклифф4. Она не
верила в совместное обучение, но бедственное положение дочери требовало отчаянных мер.
А у Пегги никакой девушки не было. Однажды она приняла приглашение мисс Миллер на барбекю в муниципальном
парке. Там были только взрослые женщины. Она узнала одну — техника из начальной школы. Именно из-за нее Пегги
поначалу думала, что “техник” — профессия исключительно
женская. Женщины играли в софтбол и нешуточно увлеклись, лупя по мячу изо всех сил. Пегги оставила компанию,
чтобы поиграть в “подковки” с детьми баптистов и уехала домой на их автобусе.

1. Краппи — вид небольших пресноводных лучеперых рыб, распространенных в Северной Америке.
2. Традиция “дебютов” (балов дебютанток) берет свое начало в Англии
XVIII в.: девушка, достигшая брачного возраста, представлялась обществу.
В Америке традиция сохранилась до наших дней.
3. Подростковый роман американской писательницы Джессамин Уэст
(1902—1984).
4. В те годы гуманитарный колледж (некогда женский), организационно
связанный с Гарвардским университетом.

В первую же неделю своего пребывания на первом курсе Пегги коротко постриглась и стала курить сигариллы. Купила в
военном магазине кое-какую одежду. Она не ставила под сомнение детское уравнение, что “любить девушек” равняется
“быть мужчиной”, а в штанах цвета хаки с черными разводами и черной водолазке казалась себе грубой, сильной и суро1. “Наш городок” — пьеса американского прозаика и драматурга Торнтона
Уайлдера (1897—1975).

[ 7 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Она стала присматриваться к школьным “лесби” и “гомикам”. Это были толстые девочки и красивые мальчики, носившие шейные платочки, и все они любили театр. Пегги тоже попробовалась на роль в “Нашем городке”1 и не получила
ее. Позже клуб любителей драмы пришел в их аптеку за молочным коктейлем, и режиссер — учащийся выпускного класса — разъяснил Пегги кое-что насчет лесбиянок. Он хихикал
и все время тряс головой. Все остальные веселились так
громко, что Пегги почувствовала себя ни при чем, невзирая
на тему. Режиссер понизил голос почти до шепота:
— Ты и твоя подружка мисс Миллер — обе активные лесби.
Вам надо в гейский бар в Вашингтоне. Или в Стиллуотерский
колледж.
— Мисс Миллер мне не подружка.
Затем слово опять взяла мать Пегги, и мисс Миллер вместе с техником и прочими были сожжены и развеяны по ветру. Пегги уверяла, что мисс Миллер никогда ничего предосудительного себе не позволяла. Пегги сама решила стать
мужчиной, стать лесбиянкой. Мать сказала: “Ты выбрала для
себя очень трудную жизнь”. Потом они пошли покупать выкройки, потому что дебют Пегги был на носу и, лесбиянка ты
или не лесбиянка, но обязана надеть платье до середины икры с открытыми плечами, сшитое из вареного хлопка в цветочек, с тюлевыми нижними юбками. Шорты из обрезанных
джинсов хороши для охоты на черепах в лесу, но даже Пегги
хотелось быть хорошенькой ради котильона. И в итоге она
оказалась настолько хорошенькой, что просто завелась сама
от себя. Стоя во весь рост перед зеркалом женской гардеробной отеля “Джефферсон” в одной комбинашке и шелковых
чулках, она чувствовала почти непреодолимое желание немедленно ублажить себя. Она решила, что прекраснее девушки в жизни не видала. “Я прекрасна, о, как я прекрасна!”, пела она, вальсируя с платьем в обнимку, будто оно было ее
партнершей. Девочка-Пиноккио, чье желание сбылось. Ктото, достойный любви. Вскоре она окончила школу и уехала в
Стиллуотер.

[ 8 ]
ИЛ 5/2018

вой. На самом же деле Пегги была очаровательна. Короткие
волосы венчиком мягких кудряшек обрамляли лицо. Она думала, что узкие бедра и плоская грудь делают ее похожей на
мальчика, но в 1965 году это был самый шик.
К тому же, как ни хотела она быть мужчиной, все в ней
восставало против волосатости, пузатости, отрыжки и прочей вульгарности. Ее стройный папа носил пластроны и делал маникюр. Лицо у него было нежное, а манжеты — с вышитыми монограммами. Пегги считала черные узкие ботинки с
белыми носками а-ля Джин Келли1 воплощением пролетарской мужественности.
Кампус оказался законченной вселенной. Не было никакой надобности оттуда выезжать. Тут тебе и визиты друзейподруг из других школ, и вечеринки-танцульки, и спортивные соревнования между колледжами, и столовая, и
продуктовый магазин, и даже питьевой фонтанчик с содовой... Короче, самодостаточный, как военная база. Но без военной подготовки. Ни приборки, ни нарядов по кухне. Размышляй себе о творчестве, скажем, Эдны Сент-Винсент
Миллей2 — вот и вся твоя работа. А сядешь в лужу — никто тебе слова худого не скажет. Пригласят в кабинет, хересу предложат и спросят, что не так?
“Просто не верится, — думала Пегги, — что родители платят, чтобы я занималась этим четыре года”. Если твоя специальность — французский, можно провести третий курс в Сорбонне. Но старшекурсницы возвращались оттуда какими-то
потерянными. Новые компашки сколачивались без них, а
французские друзья никогда их не навещали. Поэтому Пегги
взялась за испанский. Она решила специализироваться на
литературном творчестве и писать пьесы для своих друзейактеров.
Пегги привлекала второкурсница из Винчестера, державшая собственную лошадь в конюшне где-то в горах. Эта девушка щеголяла в галифе из оленьей кожи и высоких ботинках и каждый день завтракала мороженым, которое повар
специально для нее держал в морозилке. Поскольку драгоценной лошадке требовался ежевечерний выезд, ее хозяйке
было позволено иметь автомобиль. Студенткам старших курсов машина разрешалась, но только если они входили в список отличниц и не получали взысканий. А из-за того, что сре1. Джин Келли (1912—1996) — американский актер, кинорежиссер, сценарист, продюсер, хореограф и певец.
2. Эдна Сент-Винсент Миллей (1892—1950) — поэтесса и драматург, первая
женщина, получившая Пулитцеровскую премию за стихи, одна из самых
знаменитых поэтов США XX в.

Известного поэта, обретавшегося в колледже, звали Ли Флеминг. Это был молодой человек из местных, доставивший
своему семейству немало хлопот в период взросления. После
закрытой школы его услали в колледж подальше — в НьюЙорк. Прослышав о тамошних похождениях сына, родители
выдвинули юному Флемингу ультиматум: либо он немедленно прекращает валять в грязи семейное имя, либо остается
без гроша.
До той поры Ли и в голову не приходило, что он получал
материальную выгоду просто будучи Флемингом. И потому
не осознавал, что у него вообще нет собственных денег.
Его родители были богаты. А у него имелись только виды
на наследство и содержание, но не деньги. Отец предложил
ему переехать подальше от людских глаз. Странности, даже
гомосексуальность — не такая уж большая беда там, куда посторонним вход воспрещен. Отец Ли был пессимистом. Он

[ 9 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ди старшекурсниц взыскания почитались знаком отличия,
второкурсница Эмили на тот момент оказалась единственной студенткой-автомобилисткой. Ее основной специальностью была история искусств, а в будущем она планировала
войти в экспортно-импортный бизнес своего отца.
Пегги пожирала ее глазами и улыбалась, пока наконец не
была приглашена на пассажирское сидение “крайслера”, припаркованного позади бывшей маслобойни. Эмили без конца
говорила о своей лошади. И вскоре Пегги, сложив руки на коленях и пытаясь сосредоточиться и одновременно выглядеть
соблазнительной, почувствовала, что душа ее взбунтовалась.
Она подумала о том, что никогда в жизни не слышала — даже
краем уха — ничего столь же скучного, разве что в церкви.
Пегги попыталась перевести разговор и заикнулась о лекциях, которые они вместе посещали. Упомянула о городе, в котором выросла, о фильме, который недавно посмотрела, и
спросила, видела ли его Эмили. И, наконец, сказала:
— Я вообще-то сюда пришла не за тем, чтобы говорить о
лошадях и скачках.
Это было ошибкой. Эмили посмотрела на ветровое стекло и сказала:
— Значит ты дура, потому что я тебе нравлюсь, а мне хочется говорить о лошадях.
Пегги покинула машину и отправилась в перелесок. Она
слышала, как хлопнула дверь автомобиля и видела, как Эмили завернула за угол маслобойни. Буки уже тронула желтизна,
а виргинский вьюнок алел, что твоя пожарная машина. Пегги утешилась созерцанием пейзажа, решив, что именно так
поступили бы натуры более чувствительные.

[ 10 ]
ИЛ 5/2018

представлял себе, как мускулистые мужланы вытворяют всякие мерзости с его Ли, и не хотел, чтобы прохожие слышали
крики и стоны, а посему отдал сыну дом на берегу озера Стиллуотер — напротив колледжа.
Изначально это был деревянный каркасный викторианский
дом, за бесценок доставшийся деду Ли Флеминга во времена депрессии. Его разобрали и на том же месте возвели кирпичное
здание фасадом к озеру. Предполагалось, что это будет летний
дом. Но находился он далеко от города, в труднодоступном месте, кишащем оводами, и вместо навеса для лодок там были бамбуковые дебри. Так что никто никогда в этом доме не жил. Он
только попусту занимал кусок флеминговской земли. Впрочем,
когда пришло время вырубать деревья и продавать их на нужды
войны, мистер Флеминг не смог заставить себя это сделать. Домик так чудесно смотрелся среди больших кленов и тюльпанных деревьев. Тропа к воде вела через упомянутые заросли бамбука, толстого, как жестяные банки из-под сока.
Ли был отнюдь не тем, за кого его принимали родные. В
любви он оказался истовым романтиком, и кто-то вечно ранил его чувства. Но все-таки он был белая кость. Он вечно все
делал не так, как все. Мог надеть черную поплиновую рубашку, серые широкие брюки и ботинки с дырочками на мыске и
ничем с виду не отличаться от любого прихожанина епископальной церкви, а затем запросто предстать перед совершенно незнакомыми людьми и, глядя им прямо в глаза, говорить
о поэзии. Так что и месяца не прошло, а вся округа уже звала
его “педиком”. Но он был Флеминг, белая кость. Он был неприкосновенным. Лидер местного ку-клукс-клана вкалывал
на лесопилке его отца. Проповедник-пятидесятник жил в
трейлерном парке, которым владел его отец. Досточтимый
Мастер масонской ложи Принс-Холла водил один из принадлежавших его отцу мусоровозов. Административный центр
округа находился на пересечении дорог, именуемом Флеминг-Кортхаус, а бензозаправка называлась “Флемингс Американ”. Никто открыто не выражал недовольства тем, что
Ли живет в доме в лесу над озером, где нет рыбалки.
Ли серьезно относился к поэзии. Он полагал, что все самые важные произведения шестидесятых годов пишутся в
Америке. Он действительно в это верил и мог объяснить почему. Джон Эшбери, Ховард Немеров и его любимый Роберт
Пенн Уоррен. Ну и битники, конечно. Он встречался с ними
в Нью-Йорке, и все они питали слабость к красивому южанину, владевшему целыми округами.
Поначалу Ли не имел отношения к колледжу. А потом
один из его друзей-поэтов заметил, что женский колледж у
черта на куличках — это нечто очень в духе Феллини, и Ли

Первокурсницы не допускались на творческие семинары Ли
Флеминга. Следовало сначала посетить другие его курсы.
Пегги считала это ограничение глупостью.
— Как по-вашему я могу понять поэзию, если сама никогда
не писала стихов? — спросила она Ли на третьей неделе первого семестра, придя в его уютный кабинет в мансарде главного здания.
— А как вы собираетесь попасть на мой поэтический семинар, если никогда не писали стихов?
— А разве не вы должны научить нас?
— Вы уже пропустили два занятия.
— Могу я почитать конспект?

1. Грегори Корсо (1930—2001) — американский поэт и художник, представитель битников.

[ 11 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

осенило. Он попросил отделение английской литературы оплатить визит Грегори Корсо1.
Поэты приехали из самого Ричмонда, чтобы его послушать. Но девушки восприняли стихи холодно и отстраненно,
даже “Супружество”. Корсо вернулся в Нью-Йорк и рассказал, что Ли живет во временной капсуле, где еще теплится
южная женственность, после чего двое издателей и один романист тут же перевели своих дочек в Стиллуотер.
Короче говоря, колледж выручил Ли, а Ли выручил колледж, и Ли пригласили читать курс поэзии. Сначала он даже
не просил платить ему жалованье, попросил только финансировать журнал, который он назвал “Стиллуотер ревью”.
Три года спустя тираж “Стиллуотер ревью” вырос до нескольких тысяч экземпляров, и десяток студенток постоянно
занимались вычиткой материалов, а Ли вел три курса в семестр: английскую поэзию осенью, американскую весной, а
также семинары по литературной критике и творчеству.
И в дождь, и в зной он добирался на работу в каноэ. Когда
он поднимал лодку на берег напротив дома, она затыкала прореху в бамбуковых зарослях, служа чем-то вроде садовой калитки. Студенток в этот дом никогда не приглашали. А там много
чего случалось. Джон Эшбери подстрелил спящего белохвостого олененка с трех ярдов. Ховард Немеров под мескалином
плеснул мятного экстракта в соус для спагетти. Чтобы услышать одну из таких историй, надо было знать кого-то откуда-то
еще, знакомого с кем-то, бывавшем среди приглашенных, — например двоюродную сестру Сары Лоуренс, у которой был молодой человек, чей брат был геем. С таким же успехом озеро
Стиллуотер могло называться Берлинской стеной.

[ 12 ]
ИЛ 5/2018

— Конспектов на семинарах не бывает. Вы должны что-то
сочинить.
— Так я могу записаться?
— Назовите мне имя одного из ваших самых любимых поэтов.
— Энн Секстон.
Ли откинулся на спинку кресла.
— Энн Секстон? Почему?
— Может, она не очень благозвучна, но ей есть что сказать. Я читала и Хопкинса, и Дилана Томаса и считаю, что
эти чуваки вполне себе звучат, но разве им есть что сказать?
— Может быть, они говорят о том, чего вы не понимаете?
— Ну так научите, как их понять.
— Это все равно что сказать: “Научите меня жить”.
— Так возьмите меня на свой семинар.
— Нет. Вы считаете, что стихи должны быть о вас и вы не
умеете читать. Если вы не умеете читать Мильтона, то вы не
умеете читать и Дилана Томаса. Пройдите мой курс английской поэзии.
— И читать Мильтона? Нет уж, спасибочки.
— Значит, вам никогда не бывать моей студенткой.
— Ну так перейду на французский.
— Что за ребячество.
— А спросить, чего хотите вы, — тоже ребячество?
— Я хочу, чтобы вы пришли на мой курс, — начал Ли и запнулся, сообразив, что сказал сейчас что-то не совсем обычное и чуточку неловкое.
Пегги стояла и пристально смотрела на него, он ответил
ей таким же пристальным взглядом.
Она предложила ему сигариллу. Она уселась на краешек
стола, чтобы дать ему прикурить, изящно наклонилась и сложила ладони лодочкой вокруг спички — улыбающаяся семнадцатилетняя девочка в кудряшках, похожих на пружинки, и
он осознал, что у него стояк.
— Забудьте обо всем этом, — говорила Пегги, — я могу писать пьесы и без вашей помощи. Мне даже помощь Энн Секстон не нужна. Имела я их всех — и ее, и Мильтона, и лошадь,
на которой они скакали.
— По мне, это слова прирожденного писателя, — сказал
он. — Буду польщен, если вы посетите мой курс английской
поэзии.
— Я серьезно. Не хочу я на ваш семинар, даже если я никогда больше вас не увижу.
Он огляделся, словно призывая в свидетели все, что их окружало, — Стиллуотерский кампус, все восемь его акров, — и
расхохотался.

[ 13 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Пегги не пришла на его курс. Неделей позже она приняла его
приглашение встать на коленки на носу его каноэ, пока он отталкивал лодочку веслом от болотистого, кишащего пиявками берега. Он сразу сказал: “Это не свидание”, — а потом придвинулся к ней, прижал ее бедра к своим, скользнув ладонями
по ягодицам, и поцеловал ее, потому что, если быть честным
перед самим собой (что случилось с ним гораздо позже), он
не знал, что еще можно делать в каноэ. Каноэ качалось из
стороны в сторону, а Пегги была тиха и торжественна. Он и
представить не мог, как это восхитительно. Она была девушка-мальчик, похожая на тех женственных мальчиков, которые так ему нравились, но она побудила его спросить себя,
любит ли он мальчиков на самом деле или ему просто попадались не те девушки? Он подумал о ее гениталиях и решил, что
ничего в них такого особенного. А тело у нее было женское,
женское, женское. Все, чего он касался, вздрагивало и пряталось от него, ускользало. Он потрогал ее между ног, и там все
исчезло. Бездна.
Пегги чувствовала себя на вершине блаженства, будто сам
Бог держал ее на ладони. Не потому, что Ли был известным поэтом и самым уважаемым преподавателем в колледже, а потому, что он был мужчиной, физически сильным мужчиной. Во
всех фантазиях, где Пегги воображала себя мужчиной, она услаждала жаждущую любовницу. Но теперь другой человек добровольно посвятил себя исполнению ее желаний. Это было совершенно неожиданно, совершенно. Это не вязалось с ее
представлениями о трудовой этике. Ей захотелось что-то сказать, она открыла глаза, и поэт в черном макинтоше заглянул в
эти глаза, дождь лил на них сверху, и со всех сторон они были
окружены водой. Это было куда более сексуально и романтично, чем все самые смелые ее фантазии.
Оба заблуждались, но по разным причинам. Пегги не сомневалась, что умрет девственницей, и никогда не задумывалась о том, как предохраняться. А теперь все шло к тому, что
девственницей ей оставалось быть минут десять — не больше.
— Я — девственница, — сказала она.
— Тогда надо поберечься.
— Нет, не надо, — сказала она. — Это важно. Ты должен пообещать мне.
— Я обещаю тебе все, что пожелаешь, — он поцеловал
ее, — все на свете.
А он заблуждался, что мог бы сказать нечто подобное кому угодно — мужчине, женщине, евнуху, гермафродиту, овце,
дереву. Он посмотрел ей в глаза и решил, что она ничего не
замечает.
Он причалил к берегу и отнес ее в дом.

[ 14 ]
ИЛ 5/2018

Пегги была молода и неутомима по части секса. Она обладала
мощным либидо, возбуждаясь мгновенно, плюс желание ее
было выстраданным — ведь целых пять лет она смотрела на девушек, мысленно их трахая. Ли тоже не подводил. У него было
всего три курса, а у нее — охота прогуливать занятия, так что
они немало времени проводили вместе, обживая и уголок для
бесед в гостиной, и кровать, подвешенную на чугунных цепях
к потолку, и шкуру бенгальского тигра на полу. Иногда они разговаривали, а порой он просто сидел и печатал, пока она изучала книжные полки, читая Жене и Гюисманса, но в основном
размышляя о том, о чем теперь думала постоянно, — о сексе с
Ли. Пегги переживала новые ощущения — эмоционально и
физически, новую боль и страсть, и не могла написать о них
ни строчки — какой смысл? В пьесу не вставишь, а заметки ктото мог найти и прочесть. Но она все тщательно хранила в памяти и воспроизводила неоднократно — только мысленно.
В бытность свою лесбиянкой Пегги научилась хранить тайны. Она лесом добиралась до его дома, несмотря на то что путь
занимал два часа. Или поджидала его машину на дороге. В безлунные ночи в Стиллуотере темень стояла — хоть глаз выколи.
Когда у него не получалось увидеться с ней, Пегги сидела на
скамейке у озера и неотрывно смотрела на бамбуковые заросли на его берегу.
Ли обещал ей всё, но не додумался включить в это “всё” обещание, что ее не вышибут из колледжа за связь с преподавателем. То, что Ли спит со студенткой, грозило скандалом, и
это следовало прекратить. Ли был in loco parentis1, но без него невозможно было обойтись. Поэтому решили, что Пегги
нашла свое призвание. В колледжах с совместным обучением
студентки частенько бросают учебу, чтобы выйти замуж. Для
того они и поступали туда — чтобы получить ученую степень
“миссис”. Предполагалось, что Стиллуотер — другое дело, но
в каждом стаде попадается паршивая овца. Ее попросили не
возвращаться после рождественских каникул.
Разговор с матерью был очень тяжелым. Пегги-то думала,
что принесла добрые вести. Она не лесбиянка! Она встречается с известным поэтом! И бросает этот третьесортный колледж! Ее жизнь снова вошла в колею. Так ведь?
Мама покачала головой, глаза у нее были красные.
— Я знала, ты пожалеешь, что решила быть лесбиянкой.
Но ты делаешь неверный выбор, доченька. Я хотела, чтобы
1. Вместо родителей (лат.); в данном случае, злоупотребил доверием,
поскольку колледж (и каждый из преподавателей) принимает на себя обязанности родителей в отношении студенток.

Ли так и знал. С рождественских каникул Пегги вернулась
опухшей, пополневшей. Он вспомнил, что с самого сентября
трахал ее чуть ли не каждый день. Спросил:
— Злючка, тебя никто не сглазил?
Она не выдержала и стала умолять его о “мексиканском”
аборте.
— Зачем тебе это? — сказал он. — Я дам ребенку свое имя.
Она уставилась на него с таким ужасом, словно увидела гигантского паука, а потом прижала кулаки к животу и замычала, как корова.
— Тебя тошнит? Ничего страшного, это нормально.
Он вообще не предполагал, что когда-нибудь женится, но
чувствовал себя на высоте. Будущее отцовство стало для него
приятным сюрпризом. Чисто по-мужски Ли заключил, что
оно не сулит ему новых неприятных обязанностей. На него
ляжет ответственность за то, чтобы обучить ребенка, когда
тот подрастет, навыкам правильной разговорной речи.
От родителей Пегги требовалось оплатить свадьбу. Пегги
зашла так далеко, что попросила их. Мать обозвала ее подстилкой Ли и предрекла, что ребенок родится уродцем, потому что Флеминги от веку женятся на своих кузинах. Отец дал
Пегги пятьсот долларов и вздохнул.
Ли посоветовался со своим старым другом Кэри. Они росли по соседству. Кэри был старше, богаче и взбалмошнее, он
увлекался флористикой, а еще имел обыкновение вляпывать-

[ 15 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ты получила образование. Теперь тебе семнадцать, и я ничего не могу поделать.
Отец сказал:
— Знаешь, ты сэкономила мне кучу денег. Ты теперь — проблема Ли Флеминга, и я желаю ему удачи.
— Каким это образом я — проблема Ли? Я собираюсь перевестись в другой колледж. Я подала заявление в “Новую школу социальных исследований”.
Отец выпучил глаза. Какую жестокую шутку сыграл с ним
его начальник — Господь Бог. Интеллектуал с высоким социальным статусом и будущий наследник земель — сколько раз
он молился о таком супруге для Пегги.
Прощальным подарком матери стало посещение гинеколога. Прежде Пегги у гинеколога никогда не бывала, и ей там не
понравилось. Предполагалось, что врач подберет Пегги колпачок. А он осмотрел шейку матки и сказал: “Мисс Вайянкур,
вы ждете ребенка, и, должен сказать, ждать уже недолго, так
что рекомендую выйти замуж при первой же возможности”.
Она сказала, что не хочет ребенка. И врач повторил эту
фразу слово в слово с той же самой интонацией, как автомат.

[ 16 ]
ИЛ 5/2018

ся в непростые ситуации с натуралами. Они назначили встречу в гей-баре под хозяйственным магазином в Портсмуте.
— Урбанна — самое место для свадьбы, — сказал Кэри. —
Арендуй пляж, а я организую несколько лодок с лебедями. Самый белый песочек — в Тайдуотере, а церковь Христа заполним магнолиями, пока не треснет.
— Лодки с лебедями? Ты что — пьян?
Кэри скрестил руки и сказал:
— Тогда женись в Баттл-Эбби1 с фуршетом во дворе. Мнето что.
— Лебединые лодки унесет в реку. У них крылья, как паруса, и нет киля.
— Ты хочешь лодки с лебедями, — Кэри указал на него
пальцем и объявил новость пустому бару: — Флеминг хочет
лодки с лебедями!
— Я хочу почетный караул из курсантов ВВИ2, но это не
значит, что я буду стараться их заполучить. Обязательно вот
что: три сотни гостей должны узнать, что моя прелестная невеста ждет ребенка. Потом у нас начнется медовый месяц, а
гости уберутся восвояси. И для этого мне нужно — что мне
для этого нужно, старик? Я тебя спрашиваю. Ты думаешь, я
только и делаю, что женюсь?
— Церковь Брутонского прихода. Затем мы, убежденные
неженатики, отправимся в “Уильямсбург-инн” есть гусиные
потроха, а ты поедешь на Хаттерас со своей, как-там-ее?
— Пегги.
— Ну вот, поедешь со своим поросеночком Пег в Нагс-Хед
и снова ее обрюхатишь.
— Она уже беременна. Нельзя обрюхатить беременную.
— Ну, тогда будешь лежать на боку и смотреть, как она жиреет.
— Это не жир. Это Флеминг! И поедем мы в Чарльстон.
— В январе?
— На весенних каникулах.
— К марту она распухнет, как клещ. Большое постаревшее
тело, маленькие ручки и ножки.
Ли написал стихотворение о лебединых лодках, чтобы исторгнуть их из своего организма. И заставил себя признать
тот факт, что его организм исторг Пегги. Легкая радость и
радостная легкость секса с мужчинами, их легкодоступные
гениталии, их незатейливый внутренний мир... Он знал, что
1. Мемориал с церковью, посвященный Гражданской войне.
2. Виргинский военный институт — престижный мужской военный колледж.

Пегги начала писать пьесу. И продвинулась не далее перечня
имен под заголовком ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА. Она хотела
положить в основу предания о короле Артуре — Зверь Рыкающий, Король-рыбак и так далее — и застряла на Гвиневре.
Пегги представляла себе Джоан Баэз — но без пронзительного вокала и без гитары, распахнувшую руки, как Дева Мария
Гваделупская, однако в этом образе было мало артурианского. Он был скорее мексиканский. В те дни она много думала
о Мексике. О тамошней свободе, о бесконечной весне, о женщинах, бегущих по пустынным холмам, словно кукушки-подорожники. Февраль в Стиллуотере выдался такой холодный,
что озеро накрепко замерзло, и ее бывшие сокурсницы взяли
в привычку скользить по льду озера на другой берег и подглядывать за домом через прореху в бамбуковых зарослях. Эмили, в частности, взошла на заднее крыльцо, открыла наружную дверь и громко постучала, раз пять. Но коньков она не
снимала и пулей умчалась обратно. Потом все растаяло, и
Пегги снова осталась одна.
Для лесбиянки жить в доме Ли означало пребывать в полной завязке. Женщин здесь месяцами не бывало. Не то чтобы Пегги очень горевала, что план стать тонкой, как струна,
соблазнительницей в черном внезапно уступил место жарке

[ 17 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

есть на свете женщины, которые живут именно так, даже красивые и очень интересные, но они его совершенно не привлекали. Он жаждал голодных пристальных взглядов до и
слез преклонения и благодарности после, словно каждый оргазм был отсрочкой смертного приговора. Просто ему не хотелось этого постоянно.
У него было столько секса с Пегги, сколько возможно, ну
и достаточно. Она бродила вокруг его дома, изо всех сил стараясь не попадаться ему на глаза, будто боялась его. Она испытывала тошноту — экзистенциальную и какую-то еще. Она
не хотела действовать ему на нервы. И чувствовала свою зависимость. И она зависела. Пегги зависела от Ли, потому что
он должен был сделать ужасно много всего: жениться на ней,
растить ее ребенка, отправить ее учиться в Нью-Йоркский
колледж и содержать всю жизнь до самой смерти. Она подозревала, что все это может не получиться.
Он тоже знал, что не станет посылать ее куда-то закончить учебу. Но знал и подлинную причину: колледж платил
ему две тысячи долларов в год, и это все его доходы. У него
не было трастового фонда, лишь туманная перспектива наследства от беспечного пятидесятилетнего отца, который
скорее умрет, свернув себе шею на лыжах, чем от болезни, и
то не ранее восьмидесяти лет.

[ 18 ]
ИЛ 5/2018

блинчиков в клетчатом купальном халате. Больше всего ей
нравилось, когда приезжали поэты. Они никогда не возражали, чтобы она просто сидела рядом и слушала их беседу. И нечего было даже пытаться сказать что-нибудь, способное их
заинтересовать, потому что их не интересовали разговоры
на конкретную тему. Они отклонялись от темы, чтобы произвести какой-нибудь non sequitur1, время от времени играя в
игру, которую называли “Изысканный труп”: вы связываете
между собой истории, даже не зная о чем они. Один из поэтов привез с собой спиритическую доску Уиджа и позволил
духам писать за него стихи. Он бы и Пегги позволил писать
за него стихи, если бы Ли не посмотрел на нее и не нахмурил
брови.
Поначалу она недоумевала, почему они все так богаты. Если кто-то забывал у них часы или оставлял скомканный кашемировый свитер в углу дивана, то никогда не звонил потом и
не спрашивал о потере. Ли объяснил ей, что искусство ради
искусства — эстетика высших слоев общества. Чтобы создавать искусство, отрешенное от всякой цели, нельзя допускать, чтобы твоей жизнью управляли нужда и желание. Она
хотела писать пьесы, взрывающие человеческие умы, а он
ничего не хотел. Его стихи просто существовали, и именно
поэтому так хороша была его поэзия, и так плохи были ее
пьесы.
Пегги думала, действительно ли поэты в состоянии публиковать стихи за свой счет, и сомневалась. У одного друга Ли
имелась печатная машина — не линотипная и не офсетной
печати нового образца, а с наборными литерами из свинца —
и благодаря этой машине все, что написал Ли, приобретало
вид чего-то ценного. И “Стиллуотер-ревью” что угодно могло
превратить в поэзию, просто опубликовав даже сорок один
раз повторенное слово “п..да”, выложенное в форме небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг.
— Поэты посланы сюда не для того, чтобы увешать мир
ярлыками, — объяснял ей Ли. — Если в этом стихотворении
есть хоть какой-то смысл, то он в самом акте чтения. Чтобы
покарать его за непристойность, придется сказать, что оно
означает, поэтому-то я и могу его опубликовать.
— Мне оно не нравится, — сказала она, — оно превращает
п..ды в пенис.
— П..ды предназначены для пенисов. Как ты используешь
собственную — твое дело, но это факт. Ничто другое для пе-

1. Нелогичное заключение; вывод, не соответствующий посылкам (лат.).

нисов не предназначено. Факт, который никогда меня не останавливал. Это свободная страна.
Он закурил “Тарейтон” и пустил кольцо дыма, перелетевшее чуть ли не через всю комнату. Пегги была неопытна, но
ей стало не по себе, и предчувствие подсказало, что вовсе не
обязательно все должно закончиться хорошо.

[ 19 ]
ИЛ 5/2018

Весна была немного теплее, чем обычно. К апрелю можно
было ночи напролет пить и трепаться с поэтами у костра.
Раньше Пегги думала, что поэты — другие, но теперь знала,
что они просто вешают лапшу на уши, как это делалось повсюду испокон веку.
Поэты напоминали ресторанных кутил, восхищающихся
собственными остротами, зажимающих чаевые бармену, потому что им невдомек, что такое работа. Но свобода — это не возможность беспрепятственно выражать свое мнение. Свобода —
это когда у тебя достаточно денег, чтобы поехать в Мексику.
— Господи, Пегги! Нельзя делать аборт на восьмом месяце! Это детоубийство. Хочешь, чтобы твой папа примчался
сюда с ружьем и застрелил меня за то, что я забываю жениться на тебе? Но я правда хочу на тебе жениться!
— Тогда женись на мне сейчас же.
Пегги что-то слышала об алиментах. Она не знала, сколько это, и хватит ли на жизнь, но все равно это куда лучше,
чем быть малолетней матерью-одиночкой. Ей только исполнилось восемнадцать, осталось целых три года до совершеннолетия. Еще отправят в интернат для малолетних проституток.
— Бросаешь мне вызов?
— Двойной вызов, со взбитыми сливками и вишенкой
сверху!
Он позвонил в мэрию и договорился, чтобы завтра пополудни их с Пегги поженили за пятнадцать долларов.

Родив, она не могла наглядеться на малыша — просто не верилось, что он так прекрасен. Пегги сама выбрала имя: Райс!
Роды были легкими, не тяжелее обычных месячных, во время которых она будто теленка рожала, потом каких-то пять
часов в больнице, и нате вам! Он лежал в корзиночке, завернутый в голубое одеяльце. Пока она пила сок, свекровь взяла
его на руки и сказала:
— Добро пожаловать в этот мир, малыш Генри.
— Вы что делаете, миссис Флеминг? — вскрикнула Пегги. — Отдайте мне моего ребенка.

Нелл Зинк. Разыскиваются…

2

[ 20 ]
ИЛ 5/2018

— Ты же на самом деле не хотела этого ребеночка, не так
ли? Как я слышала.
— Ли! — заорала Пегги. — Ли!
Из коридора появился Ли.
— Да, дорогая? Ну, только взгляните на него. Боже! Что за
прелесть. Да посмотрите. Ну, в полном порядке.
— Его зовут Райс. — сказала Пегги. — Райс Бёрд Флеминг.
Тебе нравится?
— Но мы окрестим его Генри, — сказала мать Ли.
— Мамуля, прекрати. Это моя жена. Я его отец! Это вообще не ваш ребенок, он — мой ребенок! Да, сэр. Кто тут мой
ребеночек?
Он взял Райса на руки и поцеловал его в щечку, потом наклонился и поцеловал Пегги.
— Ладно, мы будем рады помочь вам заботиться о нем, если вам вообще нужна наша помощь.
— Знаете что, — сказала Пегги. — Я думаю, самое время попробовать его покормить. Можете оставить нас одних?
— Да, можешь сняться с якоря, мамуля? — спросил Ли.
— Пойду приготовлю смесь, — сказала его мать, осматриваясь в поисках детского питания, — Ты же не хочешь сказать, что собираешься... нет, не могу поверить.
— Это естественно, — сказала Пегги, — ему полезно.
— Ты будешь привязана к ребенку, как пушечное ядро на
цепи. Ты не отпустишь его из виду, и никто тебе не поможет.
Ни одна уважающая себя женщина такого себе не позволяет.
Все равно что превратиться в животное.
— У меня для вас есть новость, леди. Догадайтесь от кого
мы произошли.
— Только не ссорьтесь, — сказал Ли.
— Но это именно так! — заметила его мать. — Ты же не знаешь химический состав. Там может быть что угодно. Это ненаучно.
— Наука изобрела бомбу и динамит, — вставила Пегги
— Мам, — сказал Ли, подталкивая мать к двери, — позволь
нам самим справиться. Все будет хорошо. Он будет здоров,
как конь. Малыш Райс Бёрд из Флемингов. Если кто и выживет, отведав материнского молока, так это он. Она просто, ну,
не знаю, — он обернулся к Пегги, ища верное слово, — волнуется. Это ее первый внук.
— Но ведет себя, будто все знает.
— Ну, она же меня вырастила. И поэтому, я думаю, дитя
сможет вырастить кто угодно.
Пегги стала жить с малышом Бёрди. Она исполняла всю домашнюю работу. Она стирала больше, чем кто-нибудь когда-

[ 21 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

нибудь в доме у Ли, и к сентябрю потемневший пырей безошибочно указывал, где именно на лужайке перед домом располагаются сточные канавы.
Пегги не влезала в одежду, купленную для университета,
так что пришлось носить спортивные рубашки Ли. Она редко мыла голову, и казалось, будто кудри ее распрямились. Груди стали тяжелыми и болели. Но она чувствовала, что все
ужасное скоро закончится. Все, что плохо для нее, было настолько хорошо для Ли и Бёрди, что она решила не обращать
внимания на собственные невзгоды. Муж и сын были совершенно здоровы и красовались, как на журнальной рекламе
мужских рубашек и детского питания, соответственно. Она
же выглядела, как их обслуга.
У Ли бывали гости, которые засиживались у огня и долго
еще чесали языками, после того как Пегги засыпала. Она не
знала, чем они занимались после ее ухода, но это ее и не интересовало, Она так изматывалась за день, словно по пять часов отыгрывала в футбол. Когда Бёрди исполнилось восемь
месяцев, он ползал до того быстро, что ей приходилось за
ним гоняться. В их доме ожидать решеток и защитных ограждений для ребенка не приходилось, было миллион мест, где
ребенок мог убиться: лестницы с плохо закрепленными коврами, огромные стеклянные вазы, служившие светильниками. Пегги, в основном, проводила время на втором этаже в
детской, приглядывая за малышом и кормя его. Она была создана, чтобы произвести на свет ребенка и принимать похвалы за свой труд, будто принадлежала к более низкому сословию, — впрочем, так оно и было. Женщина. Даже если бы не
все они были геями, которые интересовались ею постолькупоскольку или вообще в упор ее не видели. Даже если бы они
являли образец галантности, спешили поднять вещи, которые она роняла, и дарили ей цветы, вместо того чтобы гнать
всякую хрень о паразитах, полагающих, что прежде они сочиняли дремучую вульгарщину, а теперь — по контрасту — выдают плаксивую сентиментальщину (под их воздействием
Пегги научилась четко формулировать мысли и одновременно молчать в тряпочку), — даже в этом случае немногословная выпускница школы в обляпанной детским питанием футболке с чужого плеча — вовсе не та фигура, которую они
удостоили бы вниманием. Пегги не могла демонстрировать
им себя в бриджах и предлагать сигариллы и сангрию. Она
бросила курить и пить и полагала, что не обязана наряжаться, делая исключение разве что для купальника и очков для
плавания. Материнство — это другое занятие. Всему свое место и время. Когда Бёрди исполнится три, она сможет отдать
его в детский сад и уехать в Нью-Йорк доучиться. Она наме-

ренно не уточняла, в какой детский сад берут детей на целый
семестр, но не сомневалась, что такой найдется.

[ 22 ]
ИЛ 5/2018

К двухлетию Бёрди Пегги начала уже забывать первоначальную причину своего приезда в Стиллуотер. Мысленно она называла его просто колледж, осваивая прекрасный и достойный статус “преподавательской жены”. Везя Бёрди в тележке
по рядам супермаркета, она ловила на себе уважительные
взгляды других домохозяек. Ее социальное положение в супермаркете было выше, чем дома. Незнакомцы называли ее
миссис Флеминг, будто это у нее на лбу написано.
Однажды, когда она была раздражена и устала, и ныл по
обыкновению копчик, Пегги по дороге к дому заехала на
кладбище. Это был самый большой парк в округе. Она бродила по длинным аллеям с гранитными плитами, разбросанными в траве, и пела “Если ты поедешь в Сан-Франциско”, думая, как бы удушить Бёрди, сесть в машину и скрыться куда
глаза глядят. Можно было бы начать жизнь сначала, так, как
этой жизни следовало начаться, — но вот как именно, скажите на милость? Как лесбиянка? Но как же тогда эти два или
три месяца одержимости сексом с Ли? Разве лесбиянки способны на такое? Она взглянула на сына, спящего на заднем
сидении, и сказала: “Бёрди, как же я тебя люблю”.
В следующий раз, упав духом, она отправилась на городской пляж и битый час просидела там с Бёрди, разгребая песок ногой с зажатым между пальцев обломком крабового панциря. Потом бродила с сыном по самой кромке воды,
выискивая окаменевшие акульи зубы. Они нашли крышки от
консервных банок и монетку на счастье. Небо затягивалось
облаками. Пегги купила кое-что, поехала домой, припарковалась у незнакомой машины и сразу наткнулась на совершенно
неожиданную сцену: Ли и Эмили, кувыркающиеся в подвесной кровати из Индии.
— Твою ж мать, Ли, — заорала она.
Он засмеялся и даже не соизволил отвлечься.
Ребенок все еще был в машине, ребенок — не молоко, на
жаре не прокиснет, — так что она вышла из дома, села в машину и поехала в колледж, неизвестно о чем думая. Ей хотелось настучать на него. Если профессор трахает одну студентку после женитьбы на другой — это не по правилам!
Она ехала по петляющей дороге, высматривая хоть одно
знакомое лицо, остановилась у своего старого общежития и
заплакала.
Большая часть жизни Пегги проходила в трудах. Порой она
творила. Она срезала лилии и форзиции в колледже, дава-

[ 23 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ла им пустить корни в воде и высаживала рядами по краям
двора.
Иногда Ли приглашали читать стихи. Как он объяснял, в
чужом городе у него совсем не останется времени для Пегги.
Поэты и профессора колледжей захотят пообедать с ним после выступления, и потом они еще долго будут выпивать. Совместимость с режимом Бёрди равнялась нулю. Билет на самолет оплачивался только для Ли. У него не было денег.
Чтение стихов — это не командировка. Это общение без остановки. Она была его женой, а не придатком.
Однажды она поехала с ним на литературный фестиваль — всего полчаса езды — в Университет Содружества Виргинии. Там было скучно, как он и предвидел. Бёрди не перенес подающих надежды авторов. А услышав стихи, начал
бросать игрушки, и те стучали, прыгая по линолеуму. Бёрди
уже вырос из коляски, в ней его было не удержать. Закончилось все тем, что он залез в фонтан без воды, а Пегги смотрела на него и тосковала по дому.
Ли полагал, что каникулы — хороший повод навестить
родных, да и смешно тратить деньги на путешествия, когда
живешь в сельской местности такой красоты, что знаменитые поэты покидают Нью-Йорк и Бостон и сидят здесь неделями. Так что первое семейное путешествие привело их в
Уэстморленд, где брат Ли — Трип — жил в поместье на Потомаке. Для такого богатого человека жилище у него было ужасно несовременное — этакий охотничий домик, построенный
еще в те времена, когда люди обходились без удобств. В лесу
было полно коряг, благодаря которым там запросто взрослели и размножались огромные червяки, и если вы оставляли
на ночь свет в летнем душе, то поутру могли найти на куске
мыла нечто, выглядевшее, как существо, пришедшее из докембрия. Павлиноглазки, крупные как птицы, бились о сетку,
влекомые неодолимым светом фонаря на веранде. Чащи болиголова нависали над дикими миртами и рододендронами.
В каждом солнечном пятне нежилась змея — черная, зеленая
или медноголовая. Это было восхитительно и жутко до мурашек по коже.
В реке не очень-то искупаешься — вода кишмя кишит медузами, посему Трип повез гостей в поместье Стратфорд-холл,
где родился Роберт Эдвард Ли. Сначала Трип показал им этот
дом в книге Певзнера об архитектуре и подчеркнул его красоту
и значимость. После завтрака в ресторане они прогулялись по
имению. Боковым зрением Пегги поймала почтительный
взгляд Ли, когда им показали колыбель, в которой лежал когдато новорожденный Роберт Э. Ли был всего лишь на восемь лет
старше Пегги, но иногда ей казалось, что разница куда больше.

[ 24 ]
ИЛ 5/2018

Экскурсия закончилась визитом на кухню, где белый гид
принял тарелку имбирного печенья из рук молчаливой, понурой негритянки. Гид раздал печенье присутствующим, причем Бёрди получил целых четыре, тогда как все остальные —
по одному.
Тарелка опустела, и негритянка встала со стула в углу и отнесла ее в другую комнату. Курчавые волосы негритянки были неопрятно зачесаны назад и смазаны каком-то жиром,
женщина почему-то казалась хромой и горбатой, хотя увечьями и не страдала, а лицо у нее было милое и нежное.
Бёрди смотрел на нее в изумлении. Он никогда не видел
никого подобного. Она взрослая? Или нет? На ней была то
ли форма, то ли сценический костюм — ситцевое платье.
— Эта цветная леди — рабыня? — спросил он Ли.
Все засмеялись. Воспоминания накрепко запечатлелись в
сознании Бёрди: взрывы смеха, все угощают его печеньем,
уставившаяся в пол рабыня.
Когда Ли очередной раз ткнул Пегги носом в свою неверность, она поехала тем же путем, что и раньше, неудержимо
влекомая к колледжу, где ее жизнь впервые сошла с колеи.
Это случилось через четыре года после посещения Стратфорда.
К этому времени у Бёрди появилась сестричка — Мирей.
Ли не настолько часто занимался с Пегги любовью, чтобы
она задумалась о предохранении. Они любили друг друга,
только когда Ли пребывал в странном экзальтированном настроении и вытворял такое, что Пегги лишь диву давалась.
Мирей появилась и росла — рожденное в двойственности
и неопределенности неоспоримое дитя. Ей исполнилось
три; тускло-желтые пушистые волосы, такие светлые, что
почти невидимы. Она чуть ли не все время висела на Пегги,
как обезьяний детеныш. Когда произносила “папа”, это не
звучало просьбой о любви. Она произносила “папа!”, как будто была неприятно удивлена. Эти два слога, казалось, заключали в себе всю материнскую обиду, словно унаследованную
дочкой еще в утробе. Когда Ли подливал Мирей в тарелку яблочный соус, она просто говорила “папа!”, и ему приходилось добавлять соус, пока его не становилось больше, чем у
Бёрди. Тогда она съедала лишнее и отодвигала тарелку, едва
там оставалось ровно столько, сколько раньше было в тарелке Бёрди.
Ли дочка не нравилась, но он надеялся, что рано или поздно она сможет добиться его любви. Когда повзрослеет настолько, чтобы перестать быть недостойным комком мелкой
зависти, который вырос на Пегги как опухоль. Она может

[ 25 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

стать милой, игривой опухолькой, вездесущей и непослушной. Есть нечто привлекательное в недалекой лукавой блондинке, по-кошачьи играющей с парнями, думал Ли.
Однажды Пегги вернулась с покупками домой и застала
там побоище. Не выпуская тяжелых сумок из рук, она озирала лес керамических фигурок у своих ног, пока шла из
гостиной в кухню. У мусорного ведра фигурок было еще
больше. Она смастерила их в художественной студии колледжа и считала, что они символизируют ее неудовлетворенность ролью домохозяйки. Это были узкие болванчики
с крохотными круглыми головками, выкрашенные в тусклый голубой цвет. С тонкими шеями, которые легко свернуть. Большая часть голов сейчас была собрана в форму для
выпечки на полу.
— Ли! — заорала она. Ответа не последовало.
Она поставила сумки на пол и вышла на задний двор. И —
на тебе, вот он, в рубашке в сеточку, забирается в каноэ с каким-то мальчиком. Едва заслышав машину, Ли кинулся наутек
вместе с подростком, который помогал ему превратить ее
швейную комнату в гимнастический зал, поскольку шить ей
было некогда.
Он предал почти все. Предал ее уединение, ее керамические фигурки — крик о помощи, который не должен был
быть никем услышан, ее борьбу за то, чтобы стать хорошей
матерью и шить платьица для Мирей. Предал близость, которая все еще была между нею и Ли. Остатки гетеросексуальности, которые она иногда замечала в Ли и нежила в нем, как
редкие орхидеи. Все исчезло. Чем большим она жертвовала
ради семьи, тем больше он наглел. Он получил всю любовь в
мире, а она все потеряла.
Она поехала в колледж. У нее было смутное намерение ворваться в кабинет и что-нибудь там разбить.
Кружа вокруг главного корпуса, она заметила заросший
травой склон под тюльпанными деревьями, ведущий к озеру
Стиллуотер, и поддалась порыву безумия.
Она остановила машину и сказала:
— Бёрди, можешь взять Мики и побыть там под деревом?
Он ответил:
— Есть, мэм, — и отнес сестричку и одеяльце под дерево,
затем, приказав Мирей жестом не двигаться, вернулся, закрыл дверь машины и встал в тени рядом с сестрой.
Озеро разозлило Пегги. Оно должно было приволочь сюда Ли, стоящего на коленях в каноэ, чтобы он объяснился и
извинился.
Но озеро пустовало, потому что Ли был не один и никогда
бы не явился в колледж в истинном своем обличье. Сейчас он

[ 26 ]
ИЛ 5/2018

оставался в доме, без штанов, выметая ее произведения искусства.
— Не двигайся, Бёрди. Это займет секунду.
Она переключила сцепление в машине — этом обожаемом
Ли фольксвагеновском изделии — на вторую передачу и, медленно и решительно, направилась в воду. Она смотрела, как
вода заливает ноги и продолжала ехать. Она газовала, пока
любимая мужнина игрушка не погрузилась колесами в грязь
до осей или даже выше нижней части дверей.
Когда двигатель заглох, она услышала сосущий звук. Машина еще двигалась и заваливалась на бок.
Пегги ощутила непредвиденное беспокойство. Она ожидала, что автомобиль заскользит, как по наклонной плоскости. Она выбралась на берег по колено в грязи, сорвала туфли и обернулась поглядеть, как машина тонет носом вниз и
задним бампером вверх. Вокруг образовывался водоворот.
Вытащить эту игрушку будет нелегко.
Подбежал охранник, узнать, не нужна ли помощь.
— Где мои дети? Бёрди, Мики, идите сюда. Давай, зайчик.
Все в порядке, я тебя люблю, деточка. Мне просто не нравится машина.
— Ты чокнутая, мам. Я расскажу папе.
— Милый, самый чокнутый у нас папа. Мы все чокнутые!
Охранник спросил:
— Миссис Флеминг, вы говорите, это был не несчастный
случай?
— Не-а. Это был “театр жестокости”.
Охранник вздохнул и сказал:
— Миссис Флеминг, вы ведете себя безрассудно — и они
пошли в административный корпус звонить Ли. Это и было
единственным преимуществом замужества. Дело Ли — дисциплинировать ее, и охранник при кампусе не обязан вызывать
полицию, если только не случилось убийство.
Через неделю машину вытащили с помощью фермерского трактора и дубовых досок. Она поддавалась ремонту, поскольку вода в озере дошла только до передней оси; на воде
до самого берега расползлись обширные отвратительные
липкие пятна. Миссис Флеминг стала легендой на кампусе, а
Ли был... взбешен?
Был ли он взбешен? Можно ли этим словом описать состояние Ли? Менее привилегированные люди иногда воображают себя эгоистичными социопатами, но им неведома и половина того, что за этим кроется. Они понятия не имеют об
истинном положении вещей. И могут даже принести свои извинения.

[ 27 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Ли не был вспыльчив. Человек попроще мог бы ударить
жену. Человек, полагающийся на закон, мог бы подать в суд,
написать официальную жалобу. Например: “Моя жена представляет опасность для себя и для других”. Назначается слушание. Деньги заплачены. Судья оглашает приговор. Во время вынесения приговора жена лягается и орет, роняя себя.
Видя, что приходится силой усмирять источник раздражения, от которого он просто хотел избавиться, истец издает
вздох сожаления.
Такова была реакция Ли, когда он почувствовал желание
запереть Пегги на какое-то время. Как жена и мать, она была
невозможна. Что за театральщина! Ну кто кончает с собой в
автомобиле с открытым верхом в озере десяти футов глубиной? Она терзалась. Он терзался. И к тому же она отказывалась уйти от него. Пегги не могла уйти. Она ненавидела и
свою родню, и его, у нее даже порядочных знакомых не было, которых можно пригласить в гости. Думая об этом, он
впадал в меланхолию, и это его не радовало. Он понимал, что
надо что-то сделать. Он возвращал ее к реальности много раз
и часто повторял, думая, что до нее не доходит:
— Я позвоню доктору. Ты нездорова.
И всякий раз, повторяя это, он видел, как она пятится к
двери. Там ей самое место. Чем ближе она была к двери, тем
легче у него становилось на душе. Он обращался к ней тихим
голосом, по-дружески, чтоб не испугать.
Если бы она убралась, взамен получила бы массу возможностей, больше, чем когда-либо. Она могла стать свободной.
Но его заботливая интонация не мешала Пегги видеть,
чть ждет ее на самом деле: найди кого-нибудь, кто примет тебя, или проведешь неопределенное время за решеткой, где
тебя будут пичкать транквилизаторами и лечить электрошоком. Она прочла достаточно биографий поэтесс, чтобы
знать все о карательной психиатрии. Она понимала, что Ли
без особых усилий способен засунуть ее в психушку. Утопить
машину в озере на глазах у собственных детей — не преступление и даже не загрязнение частной собственности, но это
чистое безумие.
Чувства Ли были сложнее. Встретив Пегги, он подумал,
что его гомосексуальность — грандиозная опечатка. Он говорил себе: “Послушай, ты же не сам придумал трахаться с мужчинами”. Мальчиком он был невероятно хорош собой. Первый минет заработал, когда был на соревнованиях по бегу с
препятствиями. Скоро его пенис мог купить ему целую неделю
на лыжном курорте. Сделка выгодная и вошедшая в привычку.
В душе он понимал, что он нормальный. Что он терзаем
противоречиями не более, чем любой женатый мужчина. Он

[ 28 ]
ИЛ 5/2018

был помешан на сексе. И лишаться своей сути в память о трехмесячном романе с женой десять лет назад не собирался. Как
и множество женатых мужчин до него, он принял договор, который они измыслили: ты отдаешь мне свою жизнь, взамен получаешь моих детей — и обрубил концы. Он знать не хотел о ее
страданиях, и ему не нравилось ее влияние на его детей.
Ли обожал сына. Он мог вечера напролет со стаканом
ржаного виски лелеять романтические фантазии о том, как
высаживает Бёрди у пансиона из матово-золотого отцовского “мерседеса”, а повсюду кружатся яркие оранжевые листья
клена. Остальные дети будут смущенно перетаптываться, их
элегантные мамашки будут поправлять им галстучки в полоску, когда Бёрди в своих а-пошли-вы-все нантакетских красных
штанах будет самодовольно попирать каменную дорожку —
уже мужчина, выращенный крутым отцом-одиночкой, крутейший парень Вудберри, у кого и лыжи самые длинные, и самая outrе1 коллекция французских порножурналов, и наездник он самый лучший и т. д.
Он мог позволить себе эти фантазии при своем небольшом жалованье, потому что его родители к Бёрди относились неплохо. Генетику и все прочее, доставшееся ребенку от
Пегги, они просто не замечали. Да ничего и не было заметно, так или иначе. Лицом Бёрди был копия Ли. Вот только со
спины Ли не мог отличить жену от сына, если кто-то из них
гулял во дворе в сумерках, хотя Бёрди все еще был ниже матери. Такой же узкокостный, так же одевался, те же курчавые
каштановые волосы. Если бы Пегги когда-нибудь исчезла,
она бы именно так преследовала мужа какое-то время, пока
сходство не испарилось бы.
Проверку на преданность отцу Бёрди прошел в римейке сцены с собакой из “Генри Хаггинса”2: Пегги у распахнутой водительской двери “фэрлейна”, Мирей на ее бедре, как банный
лист, Пегги зовет Бёрди в машину. А Ли, стоя на пороге, говорит:
— Не садись в машину!
Бёрди отвечает:
— Мам, ты чокнутая, — и возвращается к отцу.
— Ты испугала Бёрди, — говорит Ли.
— Страх — это часть жизни всех разумных существ, — отвечает Пегги. — Я вернусь за тобой, Бёрди. Не бойся.

1. Шокирующая (франц.).
2. Генри Хаггинс — одиннадцатилетний мальчик, герой детских книг американской писательницы Беверли Клири (р. 1916).

Решение Пегги не было стихийным. В нем почти не было безумия. Она давно планировала побег.
Она заправила полный бак. Багажник был набит доверху,
в нем лежали штаны-хаки и старые тенниски, одеяла, надувные матрасы, еда, вода, баллончики с черной краской, портативная печатная машинка с запасными лентами, тонкая писчая бумага для заметок и всякие другие припасы. Она
отправилась не в мотель, не — упаси боже — к родителям и даже не в “Новый институт социальных исследований”.
Вместо того чтобы направиться к шоссе или к автомагистрали, она свернула на узкую окружную дорогу. Дорога вела в
грязь под знаком ГРАНИЦА ОКРУГА, и Пегги поехала по
ней.
— Мики, смотри — голубые бабочки, — сказала она.
Бабочки летели почти так же быстро, как машина. Пегги не хотела пылить. Они выехали на гравий дороги, которая была свидетелем давних битв, и проследовали мимо пи-

1. Криббедж — карточная игра для двух игроков, популярная в Англии и
США. По одной из версий, придумана в начале XVII в. английским поэтом
Джоном Саклингом.

[ 29 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Черта с два ты вернешься, — говорит Ли.
Мирей заплакала, и Ли сошел с крыльца.
— Ну же, Мики, — сказал он, назвав девочку так, как ее называла Пегги. Протянул руки: — Иди к папе. Ты никуда не поедешь.
— Заткни пасть, засранец, — сказала Пегги. — Хватит с меня твоего бреда.
Мирей зашлась в реве, и Бёрди позвал:
— Мам!
— Я люблю тебя, Бёрди, — выкрикнула Пегги. — Не забывай, как сильно я тебя люблю!
Она усадила, наконец, Мирей на пассажирское сидение.
Развернулась мастерски и медленно поехала по бледной песочной дорожке, пока Ли, не ожидавший такого, напряженно раздумывал, не позвонить ли отцу, что его внучку похитили.
Вместо этого он уселся играть с сыном в криббедж1. Женщины могут заявить, что уходят от мужа, и отправиться в магазин или поехать в кино в Ричмонд. Если же это не мелкий
эпизод, а серьезное событие, то его задача — приуменьшить
значение этого события, по крайней мере, до утра.
Но она не вернулась, и Бёрди лежал у двери, как собака, и
ждал ее.

[ 30 ]
ИЛ 5/2018

рамиды из камней, возведенной в честь погибших конфедератов.
— Мики, смотри — пирамида, — сказала Пегги, снова сворачивая вправо, на просеку, по грязной колее параллельно реке.
Впереди мелькнули башни атомной станции, появившиеся на миг в просвете между деревьями. Древние перекрестки
со знаками, словно это еще был город, два полуразрушенных
деревянных магазина, заросших лаконосом до самых стропил. Дальше пойма реки, пустыня жнивья и песка. Пахотный
слой смыло в реку, заполнив ее до того, что берега стали грязью, разорив фермеров и украв у них земли, так что жители
снялись с места и ушли, бросив дома и амбары.
Она повернула прочь от реки. Они петляли по дороге.
Пегги выискивала нечто определенное: незапертый амбар,
покинутый дом.
Когда они снова поехали на юг, в табачный край, некогда
сверкающий красный “фэрлейн” приобрел унылый темно-серый цвет.
Найти брошенные места в Юго-Восточной Виргинии — задача непростая. В отсутствие крупных судоходных рек и общий
масштаб невелик. Нет здесь величественных плантаторских
особняков, присоседившихся к городам с непременной рыночной площадью. Дома небольшие, и в них еще живут. Экономика вращается вокруг табачного картеля. Это означает,
что можно прожить всю жизнь, воспользовавшись наследственным правом на урожай или хотя бы занимаясь отмыванием определенного количества табака. Табак и делит на тех,
кто остался при земле, и тех, кто сдался.
Там, где не было табака, был хлопок. Иногда — кукуруза и
соевые бобы со свиньями в придачу. Когда почва объявляла,
что больше не может, и испускала дух, от субсидий толку не
было. Но это отражалось на соснах. Бесконечные ряды сосен
росли на голом песчанике и достигали высоты футов в двадцать, пока кто-нибудь не срезал их до пеньков — хряк! — и
нет. Оглушительно.
Где не было сосен, там были болота, полные жизни. Трахбах! У-уу! Еще оглушительнее.
Они ехали по ровным пустынным дорогам, пока Пегги не
заприметила одинокую хибарку, покрашенную облезающей зеленой краской. Домишко располагался под деревьями в мелкой лужице. Пегги остановилась и просигналила. Вышла из
машины, крикнула: “Эй!” И продолжала кричать, пока шлепала по воде к двери. Но дом был пуст.
На двух винных бутылках толстым слоем собралась пыль,
там же лежала пустая банка из-под тушеной фасоли и газета

Пегги не навещала родителей по собственному желанию, но
это был особый случай. Обычно они вчетвером появлялись у
Вайянкуров на праздники, чтоб уж совсем не растерять родственников, — то на Пасху, то на Четвертое июля и т. п. И неизбежно обедали с родителями Пегги в День благодарения,
потому что мать Ли не готовила. Зато все посещали родителей Ли на Рождество. Там наличествовали служанки, по очереди готовившие яичный пунш, и елка в два этажа в холле,
вокруг которой бегал игрушечный поезд Лионеля; дети обожали и елку, и поезд. Родители Пегги, кстати, полагали, что
она разбаловала детей выше всякой меры. Ее мать могла опуститься на ковер рядом с Бёрди, держа его новый мяч фирмы
“НЕРФ” за спиной, и сказать:
— Так, я знаю, что ты не знаешь слова “нет”, но я не хочу,
чтобы ты играл с мячом сейчас. Я хочу, чтобы мы поиграли в
“Поймай рыбку” с сестричкой. Можешь сделать хоть раз
одолжение кому-то, кроме себя?
Семейные сборища, включавшие Вайянкуров, были напряженными из-за непримиримых споров о воспитании детей, укрытых за фасадом светских ритуалов, и усердно всеми
избегались.
Итак, Пегги была уверена, что Ли, возможно, уже запускает колеса правосудия, но он мог колебаться еще несколько
дней, прежде чем уведомит ее родителей. Впрочем, было
время летних каникул, и они сами могли позвонить в Стил-

[ 31 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

1951 года вместо подстилки на полке в кладовке. Мебели не
было, но стекла в окнах сохранились. Никаких следов. Плотные тюлевые занавески.
Пробираясь вброд вокруг дома, Пегги заметила, что предыдущие жильцы осушили часть участка. Дом стоял на сухих
сваях. И вода высоко не поднималась, разве что осталась
большая лужа после недавнего дождя. Участок был из тех, на
которых уже больше ничего не построишь, мергель, где почва не знала хлора. Отстойник не был покрыт, но оказался довольно вместителен и темен и пах землей. Пегги принесла из
машины корабельный тавот и смазала соединения на ручке
колонки. Вода потекла чистая и холодная. Скважина оказалась глубокой, качала воду из-под глины.
— Сделаем привал прямо здесь, — сообщила она Мирей.
Ничто не двигалось в этой сотрясаемой ветром лачуге.
Она осела давным-давно. Конечно, половицы скрипели, но
по ним никто не ходил. Единственный звук — шуршание иголок на соснах, фильтрующих пыльный воздух. Сосновая
пыльца осыпалась так густо, что к утру машина покрывалась
канареечно-желтым налетом.

[ 32 ]
ИЛ 5/2018

луотер, чтобы узнать, не собирается ли она привезти детей
поплавать в бассейне. Она решила предупредить звонок и поехала к ним сама.
Пегги знала, где спрятан ключ, но позвонила в дверь.
— Ну и ну, — сказал мать. — Как же ты загорела. — Она впустила ее, осматривая с ног до головы. — Ты снова играешь в
теннис!
Пегги засмеялась.
— Нет, мама, я копаюсь в саду.
— Я бы сразу поняла, что ты занимаешься садоводством, —
возразила мать. — Загривок у тебя был бы красный и морщинистый, как у индейки, но ты играла в теннис. А тебе в твоем
возрасте надо бы заниматься верховой ездой или гольфом.
Тогда ты могла бы носить шляпу и перчатки.
Появился отец Пегги.
— Вот так сюрприз! Каким ветром тебя занесло в наше захолустье?
— Сейчас приведу Мики, — сказал она, направляясь к машине, — я не была уверена, что вы дома.
— А где Бёрди?
— Школа, — ответила Пегги. — Замечательный мальчик.
— Немного избалованный, но прекрасный, — согласился
отец.
— А как там Ли? — спросила мать.
— Я как раз о нем хотела поговорить. Ли не... и, кстати, у
нас с ним не лучшие отношения. Мы разошлись.
— Ты не живешь с Ли? — мать отпрянула в ужасе.
— У меня свой дом. Скажи честно, мама. Ли Флеминг! Как
долго это могло продолжаться?
Отец фыркнул.
— Ладно, но он с этим согласен?
Пегги вздохнула.
— Еще бы. У него новая подружка.
Отец загоготал.
— Ты получила развод? — спросила мать
— Пока нет.
— У тебя есть адвокат?
— Я не развожусь, зачем мне адвокат?
— Ли изменяет тебе с какой-то дешевой шлюхой, — не
сдавалась мать. — Не припомню, чтобы ты подписывала
брачный контракт. Он должен тебя обеспечить. Мы заставим его.
— Кто это “мы”? Где ты наберешь армию себе в подмогу? Я
тебе говорю: я оттуда слиняла без обратного адреса. Если я
пойду к судье, Ли получит опеку не только над Бёрди, но и
над Мики. Я не смогла забрать Бёрди. Он сам не захотел, вы-

Пегги остановилась во дворе отцовской церкви, чтобы Мики могла поиграть. Церковь была одной из старейших в
стране, почти квадратная, с огороженными скамьями, выкрашенными блестящей светло-зеленой краской, и выполненным золотым шрифтом текстом десяти заповедей на
алебастровых табличках над входом. Пегги подняла откидное сиденье и уронила его. Эхо отразилось от стен, и Мики
подпрыгнула от неожиданности. Они побродили у церкви,
поглаживая мягкую оранжево-розовую кладку со следами известки и темную глазурованную лепнину. На церковном

1. “Плейбой западного мира” — пьеса ирландского драматурга Джона
Миллингтона Синга (1871—1909).

[ 33 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

бирая между мной и Плейбоем Западного Мира1. И назови
мне судью, с которым Ли не знаком. Я на пушечный выстрел
не подойду к суду. Чтоб меня драли, пошел он... Чтоб меня
драли еще раз...
— Придержи язык, девушка, — перебил отец.
— Так или иначе, денег у него нет. Он не получит и цента,
пока его мамочка не сыграет в ящик, а до этого еще лет сорок. Если она помрет первая, его папочка женится на какойнибудь дебютантке, и не видать нам ни цента.
Мать Пегги, держа Мики за руку, остановилась на пути в
столовую, словно раздумывая, не пойти ли с ней куда-нибудь
поиграть, но она не желала пропустить ни слова.
— Пошли, поиграем в кораблики, — попросила Мики.
— У меня нет корабликов. И, полагаю, у тебя тоже нет, раз
вы больше не живете на озере Стиллуотер.
— Мама сделала водопад на озере. Мы играем в кораблики
во дворе.
— Где ты живешь, золотце?
— У нас теперь пирамида и голубые бабочки.
— Где ты живешь? — спросил отец у Пегги.
— Я снимаю дом, — ответила Пегги. — Ничего особенного.
— Где?
— Я лучше не скажу. Не хочу, чтобы Ли доставал там меня
повестками.
— Я волнуюсь за тебя, золотце.
— Я могу сама принимать решения.
Отец засмеялся.
— Я заметил! Есть телефон, куда тебе можно позвонить?
— Не в доме. Есть общественный в рыболовной лавке.
— Телефон нужен тебе для безопасности. Зарегистрируй
его под фальшивым именем.

[ 34 ]
ИЛ 5/2018

кладбище одинокий ангел сторожил самшит. Разрушенные
колонны — самые древние могилы. Следующая эра, барельефы ив и черепов. Потом чугунные кресты. Потом свежие
могилы, гранитные плиты. Фамилии всюду одинаковые.
Кроме одной. Кладбище явно было “интегрировано”. У изножья крошечной могилы торчал букет лиловатых пластиковых роз. В изголовье стоял временный крест из необструганной сосны, уже потемневший от непогоды, с надписью:
КАРЕН БРАУН 1970—1973.
Пегги помнила Браунов. Добропорядочная чернокожая
семья, тоже живущая во владениях церкви. Не то чтобы совсем по соседству, но близко. И они потеряли дитя возраста
Мики. Дитя, которое было бы теперь старше Мики, но навсегда останется младше. Как грустно. Она посмотрела на дочь,
а потом совершила нечто ужасное: поехала к зданию суда, нашла знакомого клерка и сказала:
— Привет, Лестер.
— Мисс Пегги! Как дела?
— Отлично, спасибо. Замечательная погода. Папа попросил меня заехать. Он работает над старой налоговой декларацией Леона Брауна, и теперь налоговая затребовала свидетельство о рождении их умершей дочурки. Из-за вычетов. Он
не хочет обращаться к Леону.
— Вот горе-то, правда?
— Ее звали Карен.
Клерк включил ксерокс и отыскал нотариальную печать.
Потом вытащил папку с наклейкой “Б”.
В машине по дороге домой Пегги все поглядывала на Мирей, а потом позвала:
— Карен, Карен, Карен.
— Какая Карен?
Она ткнула дочку в бок.
— Карен — это ты. Ты же не пойдешь в школу с мальчишеским именем Мики? У тебя должно быть девчоночье имя —
Карен. Карен Браун. Мое девчоночье имя Мэг Браун. Мэг и
Карен Браун.
— Мы девочки, — сказала Мики.
— Клянусь твоей попкой — мы девочки!

3
Там, где кончался двор, начинались сосны. А среди сосен —
руины старых домов: только холмики на месте двух печных
труб да маленькое кладбище. Развалины некогда были популярным местом отдыха. Рядом с тонкими мраморными плитами, сохранившимися до сих пор, валялись пивные бутыл-

[ 35 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ки, матрасы и старые автомобильные сиденья. Берега близлежащих прудов вытоптали рыбаки.
Всякий раз, возвращаясь из разведывательных экспедиций, Пегги внимательно осматривала дом из засады в густом
кустарнике на краю двора. Но не было никаких признаков того, что кто-нибудь туда заходил. Не было и следов шин в грязи.
Пегги не забыла о тех интеллектуальных и социальных
амбициях, с которыми вступила в жизнь всего десять лет назад. Лет, таких утомительных и отягощенных обыденностью,
что они казались одним годом, повторившимся десяток раз.
Ей хотелось быть творческой и самостоятельной личностью.
Она планировала стать успешным драматургом. На свои гонорары она однажды снова обретет удобный дом, достойный
Мики и Бёрди. Правда, у нее были сомнения, захочет ли Бёрди приехать, захочет ли он хотя бы ее выслушать, понять ее
чувства.
Но сперва надо было подумать о других вещах. Она годами
экономила на хозяйственных расходах и накопила в чулке достаточно, чтобы покупать провизию. Не такие уж они большие
едоки. Им понадобится керосин и лампы, но не раньше осени.
Прежде всего требовался какой-никакой ремонт. Она застелила пол линолеумом, чтобы не проваливаться в тех местах, где
прогнили доски. В углу кухни, под неисправным котлом, проржавевшим и облупившимся, была большущая яма. Пегги обнаружила ее, когда оттуда выскочил опоссум и заметался, дурачок, круша с перепугу что ни попадя. К счастью, у нее под
рукой оказалась метла, и она смогла загнать зверька обратно в
дыру.
Газон не требовал ухода из-за стоячей воды. Из-за этого
насекомых были тучи, но не больше, чем в “дельте Меконга”,
как некоторые поэты именовали озеро Стиллуотер. И все же
она сначала установила дверные сетки, а потом уже накрыла
выгребную яму. Вполне понятно, почему именно в таком порядке. Она приобрела походную печку, чтобы кипятить воду.
Мики нетрудно было приучить к простой, не требующей готовки и мытья посуды, пище вроде картофельных чипсов
или консервированных сосисок.
Пегги установила на столе портативную печатную машинку. Пьесы она будет писать под псевдонимом, как все Бронте — Энн, Эмили, Шарлотта и Бренуэлл. Известные также,
как Эктоны: Белл, Эллис, Каррер и... а написал ли что-нибудь
братец Бренуэлл? Или просто спился и умер?
Этого она не могла припомнить. Но у нее было, где уточнить. Она стащила несколько книг с пьесами, когда удирала
из дома: Шоу, Харта, Синга. И, не задумываясь, свистнула однотомник Колумбийской энциклопедии.

[ 36 ]
ИЛ 5/2018

Это не имело отношения к ее плану. Но зато она могла
воспользоваться основным принципом Бронте. Публиковаться под вымышленным именем, живя в уединенной цитадели посреди вересковых болот. Что такое вересковые болота, Пегги не очень хорошо представляла, но Бронте
заставили это слово звучать так же сыро, как слово “прилив”.
И так же ознобно, как слово “туберкулезный”, но это не беспокоило Пегги. Она станет Бронте теплых, малярийных болот, драматургом Великой Гнетущей Трясины.
Когда деньги потекут рекой, она переедет в Нью-Йорк. И,
глядя вместе с Мики и Бёрди в окно с живописным видом на
Астор-плейс, посмеется над дряхлым домом Ли, над его стоячим озером, над его noblesse oblige якобы богатством.
Ли был занят работой, а также мыслями о том, где в данный
момент находится Бёрди (студентки выстроились в очередь,
чтобы нянчить Бёрди, и передавали его, как эстафетную палочку), однако попросил судью выдать ордер на арест. Обвинение: похищение, халатность, вандализм и что-то о благе
ребенка.
Судьи были рады стараться. Полиция оказалась не столь
отзывчивой. Ли звонил туда по несколько раз на дню, спрашивая, где они. Он хотел, чтобы сняли отпечатки пальцев
Пегги. Бросив его, она не украла ни цента. Ergo, он подозревал, что очень скоро она погрязнет в криминальной среде,
подвергая Мирей опасности с преступной безрассудностью.
Но шериф и все его помощники, казалось, считали Пегги
вполне взрослой женщиной, имеющей право на побег. Никто и не предполагал, что она оставит маленькую дочку. Их
больше беспокоило, что она не взяла с собой и сына.
И, фантазируя (домыслы — основной инструмент расследования правоохранительных органов) насчет ее мотивов, в
одиночку или выпивая с друзьями, шериф со товарищи постоянно приходил к выводу, что она просто обязана была
перво-наперво забрать у Ли сына.
Родители Ли наняли частного сыщика, который отправился в
Каролину — проверить, не прячется ли Пегги в доме у своих
родителей. Поскольку их утверждение, что ее там нет, вовсе
не означало, что ее не было и в самом деле. Детектив сообщил, что от безразличия Вайянкуров даже у него, закаленного профессионала, кровь застыла в жилах. Мать Пегги отослала его к дочкиному мужу, словно расследование было делом
обычным, а мистер Вайянкур сказал ему: “Она знает, где нас
найти!”. Отец утверждал, что изо дня в день ждет ее звонка.
Если же этого не случится, что ж, это проблема Пегги.

Они бы все равно ничего не нашли. Беглянка вела себя
очень-очень тихо и осмотрительно.
Она ничего не могла с собой поделать. Жизнь с Ли была
такой унылой и серой, что побег был просто необходим. Пегги чувствовала, что имеет право на более высокие запросы.
Отсюда и внезапный отъезд, и заброшенные дома, и новая
личность.
Она надеялась, что Ли ищет ее всеми силами, так что она
может назло ему смеяться над ним. Но не спешила преодолевать стресс. Ее игра состояла в том, чтобы быть невидимой.
Хорошо зная Ли, она направилась на юго-восток и спряталась
в складках коры его собственного мозга. Она знала, что муж ее
презирает. Он воображает, как она стареет в придорожной забегаловке на Первом шоссе, какой-нибудь “Олменс” или “Дикси-пиг”, мечтая о Нью-Йорке и не имея возможности собрать
денег, чтобы попасть дальше округа Колумбия. Он и предста-

[ 37 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Флеминги понимали Вайянкуров куда лучше, чем детектив. Правящий класс сплошь состоит из закаленных профессионалов, которые не производят на свет неженок и слюнтяев. Если более сентиментальный человек скажет о свадьбе
своей дочери: “Я не теряю дочь, я обретаю сына”, то от отца
Пегги такого никто никогда не слыхал. Когда две особы женского пола исчезают из логова патриархата, и обе имеют
отношение к гомосексуалисту, никто не станет поднимать
волну.
Вскоре детектив, горожанин-пролетарий, проникся к
Пегги симпатией. Если женщина сбежала от подобных людей, может, у нее есть на это причины? Ему необязательно
было знать, что Ли — гей, чтобы невзлюбить его. У детектива
были другие основания испытывать отвращение к Флемингам, например, то, что они принимали его в холле, ни разу не
предложив войти или присесть.
С его помощью Флеминги поместили в газете объявление с
фотографией из выпускного альбома Пегги. Со снимка смотрела большеглазая надменная девица в платье с открытыми
плечами. Длинные волосы, выпрямленные по такому случаю
под сушильным колпаком, собраны в пучок. Сходство было небольшое, за десять лет совместной жизни Ли ни разу не сподобился сфотографировать Пегги крупным планом. Все снимки
были издалека — его жена с ребенком на руках или размытый
снимок с плохой экспозицией при свете костра.
Объявление много раз перепечатывали газеты по всему
штату. РАЗЫСКИВАЕТСЯ! — сообщали они, суля щедрое вознаграждение.
Его видели тысячи людей, но никто так и не позвонил.

[ 38 ]
ИЛ 5/2018

вить себе не мог, что она может ускользнуть в сельскую глушь,
в самую ее мрачную глубину.
Пегги оказалась права по всем пунктам.
Первая остановка Ли — транзитный город Фредериксберг
в часе езды на юг от Вашингтона, на Первом шоссе. Доля частного домовладения — пять процентов. Местную аристократию
подмяли под себя платежеспособные госслужащие и “бандиты
с кольцевой”1, продавшие каждую крупицу земли и смотавшиеся в Стаффорд или западнее. Город стал полупустым гетто для
иммигрантов. Самое место для остановки, как думал Ли, если
вам не удалось добраться до линии Мэйсона—Диксона2.
Он пообедал в “Вулворте”, так свою жену и не встретив.
Сел на скамейку напротив магазина подарков (новоиспеченные жители пригорода по-прежнему приезжали в городок,
когда им хотелось китча), чтобы дождаться ее.
Он был похож на человека, впервые в жизни купившего
лотерейный билет. Надпись на обороте предупреждает, что
шанс у него один на двенадцать миллионов, но он почти не
сомневается, что выиграет.
Ли обшаривал глазами улицу вдоль и поперек, высматривая хрупкую шатенку. Он выискивал женщин с белокурыми
детьми. Ощупывал взглядом всех подряд. Был тихий день,
движущийся в ритме мигания светофоров. Ли встал и пошел
пешком, думая, что сможет поспрашивать о ней, если наткнется на “ее” магазин. Он прошел через весь город, до самых железнодорожных путей. Мороженое, недвижимость,
музыкальные инструменты. Фарфоровые статуэтки и чайные
чашечки. Он покачал головой, сетуя на собственную несообразительность, вернулся к машине и сел за руль.
Он представил себе, как проделывает все то же самое в
Фейрфаксе, Манассасе, Рестоне, Фоллс-Чёрче — во всех этих
расползшихся городишках, где ни он, ни Пегги ни души не
знают. Где же она катается на красном, как яблочная карамель, “фэрлейне” шестьдесят шестого года? Почему он ищет
ее, если можно разыскать эту самую машину?
Он поехал к филиалу ААА3 в Ричмонде и приобрел карту
штата, на которой были обозначены все заправочные стан-

1. Частные вашингтонские компании, оказывающие платные услуги правительству США за счет налогоплательщиков. В числе услуг фигурирует и
проведение специальных исследований по заказу правительства.
2. Линия Мэйсона—Диксона — граница, проведенная в 1763—1767 гг. английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей
Диксоном для разрешения почти векового территориального спора между
британскими колониями в Америке: Пенсильванией и Мэрилендом.
3. Американская автомобильная ассоциация.

Через год Карен шел уже пятый год, она была по-прежнему
белокура. И тем не менее записать ее в первый класс как чернокожую шестилетку оказалось проще простого.
Наверное, надо быть южанином, чтобы, будучи блондином, считаться черным. Виргиния возникла раньше рабства,
и она была многолика. Здесь жили желто-коричневые черные с карими глазами. Черные с золотисто-каштановыми волосами, кожей цвета сливочного масла и сине-зелеными глазами. Белокурые голубоглазые черные, вроде недавно
избранного председателя НАСПЦН1. Единственным способом отличить белого от цветного с целью сегрегации было
правило “одной капли”: если один из твоих предков был черным — пусть даже он жил во времена Ноя и его сына Хама, —
то и ты черный тоже.
Мэг чувствовала себя большой умницей, отдавая клерку
свидетельство о рождении. В нем черным по белому была
1. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения —
крупная общественная организация США, основанная для защиты прав
черного населения, одна из самых старых и влиятельных организаций,
борющихся за гражданские права.

[ 39 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ции. Ему нужна была карта, потому что указателей не было, и
заправки могли оказаться где угодно.
Он возвратился в Северную Виргинию, где почва была
густо усеяна заправочными станциями. Но и на второй день
поисков не нашел и следа Пегги. И на третий — тоже.
Выбравшись из трясины лотерейного мышления, Ли погряз
в мышлении магическом. Он больше не требовал от божественного провидения немедленно открыть ему местонахождение
Пегги и Мирей. Он был уверен, что, если промается достаточно долго, расспрашивая всех работников автозаправок, не видели ли те ярко-красной машины с женщиной и маленькой девочкой, его настойчивость будет вознаграждена. Машина теперь
была черной, а женщину регулярно называли “сэр”, потому что
она постриглась “под ежик”, но Ли-то об этом не знал.
Все было бы намного проще, если бы он сподобился завести для нее кредитку, помимо той, единственной, с принадлежащей его отцу станцией “Амоко”. Там было его имя. Он обнаружил карту в своем бумажнике. Это Пегги переложила ее из
своего кошелька — таким образом сообщив ему, что заглянула в
его бумажник и ничего оттуда не взяла. У нее даже не было счета в банке. Финансово она существовала, как налоговый вычет.
Вычет, который Ли должен производить независимо от того,
живет она с ним или нет. И это было справедливо. Она намного дороже стала обходиться ему, после того как ушла.

[ 40 ]
ИЛ 5/2018

обозначена раса обоих родителей: цветной и цветная. Прочитав на карточке запись о том, что миссис Браун — цветная,
клерк удивленно поднял глаза. Но, приглядевшись, убедился,
что это правда. Жесткие волосы Мэг и узловатые пяточные
кости были неопровержимыми уликами для человека знающего. Ее дочка была из тех бесцветных желтоволосых черных детишек, какие встречаются порой в наших краях. Бледные, как лягушачье брюшко, ни кровинки в лице, и мелкие
кудряшки в корнях волос.
— Она у вас недоношенная? — спросил клерк. — Такая
крошка.
— Она маленькая, но уже умеет читать, — сказала Мэг.
— Я могу назвать все буквы в слове “астронавт”, — предложила Карен.
— Это слово для третьего класса, — сказал клерк. — Ты
очень умная для такой малышечки. Вы уверены, что не хотите записать ее, как белую?
— Мы черные и гордимся этим, — сказал Мэг.
— Я блондинка, — возразила Карен.
— Нет такой расы — “блондинка”, — поправил ее клерк. —
Ну, это не имеет значения. Все Божьи чада ходят в одну школу. Мы предпочитаем знать, кто черный, чтобы обеспечить
им равноправие и бесплатный горячий обед.
Первый день в первом классе прошел не так, как надеялась
Мэг. Чуть после полудня Карен вышла из бурлящего и суматошного школьного автобуса, всхлипывая, и рассказала, что
белые девочки дразнили ее “черномазой”, а черные девочки
называли “недобелой” и пели песенку: “Плачь, детка, плачь”.
— Плачь детка — и что? — спросила Мэг, предчувствуя недоброе.
— И сиську мамкину соси.
— Ты им наваляла? Надо было вздуть тех, кто тебя обижает. Вот так, — Мэг продемонстрировала, — схватить за воротник и треснуть прямо в нос.
— Я схвачу их за воротник и тресну прямо в нос, — мрачно
повторила Карен.
— Никогда не обзывай их черномазыми в ответ. Это плохое слово. Просто крепко схвати за рубашку и тресни в нос
посильнее. А потом убегай со всех ног. Никогда не бей тех,
кто больше тебя или кто отстает в развитии. Только первоклашек.
— Хорошо.
— И никогда не плачь и не говори гадостей. Это только их
подзадорит. Если хочется плакать — хохочи. Звучит одинаково. Они не смогут отличить.

1. Джордж Корли Уоллес-младший (1919—1998) — 45-й губернатор штата
Алабама; четырежды баллотировался на пост президента США.

[ 41 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

На следующий день Карен вернулась домой рано и в машине учительницы. Коленки у нее были ободраны, губа расквашена. Учительнице хотелось взглянуть, где и с кем живет
сей задиристый херувим, представительница к несчастью несуществующей расы блондинок, которую ей пришлось извлечь из-под кучи детей, верещавших расистские обзывалки.
Ее потрясла простота и бедность жилища Мэг. Было что-то
монашеское и едва ли не элегантное в этой чисто выскобленной лачуге, приподнятой на четыре дюйма над водой, на отшибе, где уже десятки лет никто не живет. Мэг предложила учительнице на выбор: воду из колонки или теплую “Фреску”. Та
пила “Фреску” и про себя поражалась, как неисповедимы пути
Господа, избравшего анемичное черное дитя с ручками-прутиками, чтобы показать всю иронию ненасильственного противостояния (вероятно, она сочла тактику Карен “ненасильственной” потому, что такими ладошками девочка и комара бы не
прихлопнула — он бы улетел, лишь оглушенный). Она сообщила Мэг, что ее Карен — особенная. Они вместе помолились.
А когда учительница уехала, Мэг сказала:
— Хватит твердить, что ты блондинка. О блондинках ходит множество обидных шуток. Тут нечем гордиться.
Карен стала предметом особой заботы каждого взрослого в
школе. Дети инстинктивно невзлюбили ее, потому что она была не такая, как все, а взрослые именно поэтому ее выделяли.
Безупречная (восхитительное белокурое дитя) и все-таки невезучая (черная и одета в обноски) — разве каждый из нас не чувствовал нечто подобное? Директор, в свое время голосовавший
на президентских выборах за Джорджа Уоллеса1, глядя, как она
приплясывает на школьном дворе, не мог не размышлять о том,
что эта крошечная женщина с белым телом и черной душой лет
через десять-двенадцать превратится в некое подобие мечты,
ставшей явью, — если уедет в большой город, избрав своим призванием шоу-бизнес в широком понимании этого слова.
Он обсуждал Карен на учительской конференции, и все согласились, что ее надо холить и лелеять, готовя на экспорт, несмотря на ущербность. Было решено, что она пропустит второй класс, перепрыгнув сразу в третий, поскольку уже знает
названия всех месяцев и всех девяти планет. Такой маневр позволил соединить ее с другим умненьким черным ребенком и
избежать в дальнейшем создания дополнительной отдельной
группы. Ее “повышение” имело еще одно преимущество: благодаря ему количество черных детей, зачисленных в школу,

где учатся одни белые дети, выросло до двух и оправдывало затяжное школьное очковтирательство на этот счет.

[ 42 ]
ИЛ 5/2018

Единственным черным одноклассником Карен был мальчик
по имени Темпл Муди. Они сели рядом за ленчем в тот же
день, когда познакомились — в первый день третьего класса, — и с тех пор всегда сидели вместе.
С виду Темпл был настолько черен, насколько это возможно, будто школа надеялась собрать максимум чернокожести на
“условно черном” месте в каждом из последующих расово интегрированных классов. Изначально одноклассники приняли
его, благодаря покладистости и опрятной одежде, разве что
их бесила невозможность выиграть у него в “Ходячий ластик”.
В его шевелюре ластик покоился, словно яичко в гнезде. Он
мог допрыгать до самой доски на одной ноге. Класс проголосовал за то, чтобы впредь в “Ходячий ластик” не играть. Постепенно все капитулировали перед выдающимися заслугами Темпла. “Подняли белый флаг”, — как он сам выразился.
На пятой неделе третьего класса Карен навсегда забыла,
что такое быть изгоем. Темпл ни одному сорванцу не позволил бы ее задеть.
Вскоре ни у кого из детей не осталось сомнений, что Темпл
и Карен поженятся. Ни один белый мальчик и помыслить не
мог подразнить Карен и, тем более, поцеловать. Ни одна девочка какой бы то ни было расы не дергала ее за волосы.
Мэг купила упаковку из тридцати “валентинок”, чтобы хватило на весь класс. Карен все надписала и раздарила, но сама
принесла домой только три — одну от учительницы, одну от
Темпла, и одну от девочки из католической семьи, чья экзотическая фамилия — Баум — постоянно вызывала в классе смешки. О днях рождения не было и речи, поскольку Мэг не могла
принять детишек в своей лачуге. К тому же и дата, и год рождения Карен были фальшивыми, так что не стоило понапрасну
искушать судьбу, устраивая празднества. Рождество удручало
Мэг, и она изо всех сил старалась его не замечать. Эмбер Баум,
по прозвищу “Баммм” тоже не была большим празднователем.
Так что несколько лет подряд кульминацией года для Карен становился день рождения Темпла Муди. Возможно, благодаря ему она до отвала наелась неаполитанского мороженого и до упада наигралась в “пиньяту”1, очень похожую на
1. Пиньята — мексиканская полая игрушка из папье-маше или оберточной
бумаги в форме животного или геометрической фигуры, наполненная различными сюрпризами; водящий должен с завязанными глазами найти и
разбить палкой подвешенную на веревке игрушку; другие стараются ему
помешать.

1. “Оливер Браун и др. против Совета по образованию Топики” — судебный
процесс, закончившийся решением Верховного суда США, признавшим
противоречащим конституции раздельное обучение чернокожих и белых
школьников.

[ 43 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

игру “Прицепи ослику хвост”, в которую ее никогда не принимали белые дети. В дне рождения Темпла участвовали и
взрослые, и старшие ребята — всего человек пятьдесят; крепкие напитки, зубатка, курица, бисквиты и pi…ata.
Темпл жил в поселке, растянувшемся по берегу ручья, их
дому была не одна сотня лет, к дому прилагался четырехместный нужник и амбар, полный допотопной ломаной фермерской утвари. К амбару вели заросли ежевики, сквозь которые
олени протоптали себе тропки, похожие на лабиринты с живой изгородью. На праздниках практиковалась только одна
детская игра — беситься. Взрослые располагались в доме, на
крыльце и у крыльца, а детишки бесились. В конце концов,
кто-то из старших братьев Темпла перебрасывал веревку через ветку высоченного дуба и подвешивал на ней пиньяту.
Муди считали пиньяту забытой традицией коренных американцев. Они предполагали, что частично ведут свой род от
индейцев. У матери Темпла в Рино, штат Невада, в конце “Дороги слез” жил любящий дядюшка, присылавший ей на каждое Рождество индейские народные поделки: навахские песочные картинки, плетеные корзинки помо и фигурки хопи.
Ко дню рождения Темпла дядюшка присылал пиньяту.
Мама Темпла выросла в Хэмптоне и окончила двухгодичный колледж, но мало кто из семейства Муди дотянул до восьмого класса, а многие и вовсе не учились. “Решение Брауна”
в 1954 году1 вынудило многие школы закрыться, и такие, как
Муди, остались в накладе. Большинство изначально были
христианскими фундаменталистами, но неграмотность упасла их от педантизма. Они сформулировали религиозную доктрину, опираясь на поступки людей более набожных, чем они
сами, и это превратило их в очень терпимую и покладистую
общину. Но с огромными пробелами в области познания мира. Как, например: что лежит в конце дорог, по которым они
никогда не ходили? Может быть, там находится Рино? Или
берег океана? Зато они знали много такого, чего нигде не
прочтешь. Например, что они живут на берегу этого ручья с
тех самых пор, когда здесь было индейское поселение.
Темплу завязывали глаза, и, вооруженный бейсбольной
битой, он становился под дубом, а один из братьев то опускал, то поднимал пиньяту, отчего она начинала бешено раскачиваться. Зрители хохотали до слез. До чего же расчетливо
орудовал Темпл в поединке с братом, притворяясь, делая

[ 44 ]
ИЛ 5/2018

ложные выпады, медленно проводя битой по воздуху, будто
ощупывая пространство, внезапно тыкая ею в непредвиденных направлениях, пытаясь проникнуть в намерения противника. До чего уверенно он в иные годы разбивал пиньяту,
разгадав тактику соперника. И до чего безнадежно боролся с
нею в те годы, когда даже он сам не мог удержаться от смеха.
Третий класс стал годом выпендрежа. Темпл бросил свое
оружие и захлопал в ладоши над головой. Он вслепую схватил ослика за ногу, как будто слышал скрип веревки и шелест
ветра в папиросной бумаге.
В четвертом классе он вообще не попал по пиньяте, но играл с неуемной юной жизнерадостностью. Карен оба раза
впечатлилась донельзя.
Мэг обычно сидела за столом из красного дерева вместе с
другими мамашами, которые занимались обычным делом —
ели и отпускали красочные комментарии насчет того, как их
дети “бесятся” в нынешнем году. Она говорила мало, стараясь растягивать слова. Иногда, если “бесилово” заходило
слишком далеко, чья-нибудь мама вскакивала и вмешивалась
или кричала, стоя на краю поляны, если группа детей слишком уж надолго исчезала в ежевичном лабиринте.
Когда темнело, и войска насекомых поднимались в атаку,
Мэг забирала Карен домой. Набегавшуюся до хромоты, будто
вывалянную с ног до головы в шелухе и крошках от пирога и
всю залитую газировкой.
Карен было не с кем играть. И не с чем. Без телевизора и приятелей она вряд ли имела представление об игрушках. Она не
жаловалась. Мэг видела, что Карен — скромная и независтливая девочка. Фантазии приходили и уходили без единого писка. Она так же мало претендовала на настольную игру фирмы
“Атари”, как на автомобиль “ламборгини”. Подаренный шоколадный батончик “Тутси-ролл” восхитил ее до дрожи. Она
обгрызала его, как мышка.
Незадолго до Рождества семилетняя пятиклассница Карен нашла игрушку, которую ей захотелось иметь.
Она гуляла уже час — по берегам мелких прудиков и под
толстыми лозами, по всем исхоженным полянкам и вокруг
них — и вышла на незнакомую поляну. Сенокос, а на нем амбар, а у амбара привязан уэльский пони. К амбару вела грязная дорога, по обе стороны скошенное на три ярда поле. Работа трудолюбивого и аккуратного фермера. Но вокруг
никого.
Пони поглядел на Карен. Это был чалый пони в зимней
шкуре. Глаза у него были карие с длинными ресницами. И
еще у него были полосатые ножки. Она сорвала листики мо-

4
Финансовая ситуация Мэг была щекотливой. Расходы ее были скромны. На черный день оставалась тысяча долларов основного капитала. Но, случись день черней, она бы перешла
и этот мост. Она не платила ни за жилье, ни за коммунальные
услуги, и ее дочь могла жить на одних макаронах. Карен ела
старательно, но равнодушно. Однако, рано или поздно, вкус

[ 45 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

лочая и положила на кучку травы. Пони потянулся к листикам и съел их.
То, что пони принял ее ничтожное подношение, налагало
на Карен определенные обязательства. Была середина декабря, и она не могла взять в толк, почему пони один в лесу? Для
нее было очевидно, что это потерявшийся пони, предназначенный стать ее собственным, если она сумеет его приручить, как мальчик приручил арабского скакуна в ее любимой
сказке “Черный жеребец”. (Книги у Мэг не было, но она помнила самые яркие моменты.) Пони был привязан к железному пруту, врытому в землю. Рядом стояло ведро с водой, раз в
два дня прут передвигался, а ведро регулярно наполнялось
свежей водой. Скорее всего, ночь пони проводил в амбаре,
где, вероятно, и хранилась еда для него. Но Карен не было и
восьми, она выросла на стихах, так что для нее было яснее ясного: кто первый сядет верхом на этого пони, тот и станет
его другом и хозяином.
Правда, она была маленькой девочкой, но далеко не дурочкой и принимала в расчет преимущество в весе, копыта и
зубы как потенциальные источники опасности. Карен тянула
к пони такая мощная сила, которая ей даже не снилась, и отталкивал такой мощный страх, что он казался ей необоримым. И в сумме получилось вот что: она ежедневно по часу
кружила возле пони, не сводя с него глаз. По прошествии полутора недель она приблизилась к нему и дважды потрогала
его ребрышки, стараясь избежать укуса и удара. И умчалась в
ужасе, когда он повернулся и посмотрел на нее. А в сочельник он пропал. Она в отчаянии спросила Мэг, почему пони
исчез? Куда он ушел? Не схватят ли его горные львы или гремучие змеи?
— Наверное, это был рождественский подарок для какойнибудь девочки, — объяснила Мэг.
А Карен попросила у Санты банановый сплит. Она не могла подобрать слов, чтобы объяснить, что она почувствовала,
услышав от Мэг такое. Она задрожала, и боль желания пронзила ее: Карен до боли захотелось того, что слаще сахара, —
денег.

[ 46 ]
ИЛ 5/2018

у нее разовьется, а пища понравится. Но была небольшая
проблема с одеждой. В округе имелся магазин подержанной
одежды. Как всякий такой магазин, он специализировался на
том, что осталось после умерших стариков. У всех людей, как
правило, есть знакомые, которым нужны детские вещи, и их
редко сдают в комиссионки. Зажиточные дети носили модную одежду, переданную из рук в руки, но, чтобы заполучить
такую, Мэг пришлось бы присоединиться к конгрегации. И
хотя она была готова признать, что мир принял тяжеловесность, как стиль в моде, что девушки отложили туфли без задников и серьги из перьев и носят чопорные двойки, как мать
Ли, но славить Христа песнями — слишком высокая плата за
то, чтобы нарядить Карен в шерстяную клетчатую юбочку.
Всему есть предел.
И все же без одежды — никак. Даже рубашки поло со своей деликатной пастелью, обнажающей каждое грязное пятно, рождаются и умирают. Мэг нуждалась в заработке.
О работе официанткой говорить не приходилось. Официантки всегда на глазах, нет ничего более явного, чем они.
С тем же успехом она бы могла напечатать свое имя в газетах.
И кассир, и администратор в гостинице — слишком на виду.
Все работы на публике — отпадают.
Мэг обдумывала работы не на виду. Ее мать, отнюдь не феминистка, направила ее от профтехнического образования
больше в сторону бескорыстного обучения искусству. Мэг
встречала несколько работающих женщин, когда жила с Ли.
Она подозревала, что ректор или скульптор, как Бронте в ее
поздние лета, — не те роли, на которых она может воспарить
с места в карьер. Даже скромная и анонимная позиция прислуги оказалось труднодостижимой. Необходимы рекомендации. Кто-то должен сообщить, как вы благоразумны и безлики. Короче, головоломка. Плюс в округе полагали, что она
черная. Она подозревала, что обладает фатальной притягательностью. Этакая белая черная. Тонкокожая, тощая, неприкасаемая. Если мужчины и не возненавидели бы ее, то
женщины — несомненно. Мужчины могли бы возненавидеть
за то, что она сказала “нет”, но их жены никогда бы не поверили, что она не сказала “да”.
Сочинительство ее продвигалось довольно успешно. Она
уговаривала себя, что оттачивает мастерство и вот-вот начнет зарабатывать. Но на самом деле это было похоже на заточку примитивного каменного орудия, а не закаленного лезвия. Жизнь с Ли обучила ее лаконичности. Ей был не чужд
сарказм. Так что ее пьесы кончались на второй странице.
Обычно это были пьесы о тайном убийстве без всякой
тайны. Женщина крадется по сцене и вонзает нож в спящего

мужчину. Он произносит пару слов и умирает. А она сидит
безучастно, пока не появляется полиция и не увозит ее.

1. Сеть книжных магазинов ЛГБТ-сообщества, существовавшая с 1974-го по
2010 г.

[ 47 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Первый чек Мэг материализовался однажды утром, когда она
ехала в продуктовую лавку и увидела на обочине картонную
коробку. Она остановилась, поскольку в таких коробках почти всегда можно найти котят. Заработка никакого, зато можно рассказать про находку Карен. Карен боготворила котят.
Коробка, однако, была полна порнографических журналов из Англии. Сухих, чистых, в превосходном состоянии.
Какому таинственному обитателю округа был зов, дабы он
обрек явно лелеемую коллекцию на безвестное исчезновение? Боясь, как бы его не заметили на обочине у мусорных баков, он притормозил на секунду-другую, чтоб освободиться
от груза дорогостоящей, интимной личной истории... или
это сделала его жена?
Или эти журналы принадлежали старику, хотевшему оставить после себя память? Его наследнику, пытавшемуся сделать
то же самое? Был ли он богат, беден, помешан на элитарном телешоу “Театральные шедевры”? Был ли взращен англиканской
церковью, любил ли цветы? Был ли он англичанином?
Узнать это было невозможно. Цена на обложке значилась
высокая, из чего можно было заключить, что человек не беден, но порнография — классический случай непутевого
транжирства в день получки.
Журналы Мэг не возбудили. Только одна женщина, стоящая над другой с хлыстом, равнодушно сжимая в пальцах толстую витую рукоятку, — этот образ, мелькнувший однажды,
когда она перелистывала подарочное издание в книжном магазине “Восходящая Лямбда”1 в Джорджтауне (до того как
вспыхнула и убежала), горел в ее памяти, и редкий оргазм обходился без него. Журнальные девушки с яблочными щеками
и букетами георгин были по контрасту упоительно извращенными. Но кто-то ведь тратил на них деньги.
Мэг задумалась. В округе, вообще-то, была комиссионка.
Располагалась она на изгибе не доведенной до ума серпообразной дороги, неподалеку от четырехполосного шоссе. Мэг
получила двадцать долларов за тридцать восемь журналов, но
владелец магазина смотрел на них с таким вожделением, что
она дала зарок никогда больше не продавать порнографию
доброму старикану с грязными мыслишками. Поскольку этот
демографический вид доминирует на рынке порнографии,

[ 48 ]
ИЛ 5/2018

ее дни в секс-индустрии с чужого плеча закончились, даже не
начавшись.
Но ее укусила муха собирательства. Следующей находкой
оказался дохлый скунс. Она сразу свезла его в рыболовецкую
лавку и продала бородатому белому парню за прилавком за
шесть долларов. Он сообщил ей, что, если шкура в исправном состоянии, то можно сбыть и за десять.
Сбитый машиной зверек в исправном состоянии — задача
нелегкая, даже на заре. Мэг начала курсировать по свалкам
округа по нескольку раз в неделю.
Свалка напоминала дантовские круги ада. Во внешний круг
люди бросали разрозненные и, возможно, восстановимые вещи, такие, как рейки или мебель. В следующем круге преобладали пластиковые мешки, сброшенные на землю и сдвинутые
в штабеля фронтальным погрузчиком, и уже где-то за ними
маячили бурые горы тлена, а на них — перекормленные грифы-индейки, которые уже не в состоянии взлететь.
Кучи мусора не принесли Мэг кучи денег. Но хватало на
арахисовую пасту и сухие завтраки “Чириос” — хрупкие, хрустящие, словно измельченное стекло, плюс любимейшая пища Карен: бутерброд с беконом, латуком и томатами. Майонез — безответственное бахвальство, когда у вас нет
холодильника, но продаются же маленькие упаковки, особенно в местах, где люди живут сегодняшним днем и “большая экономная банка” считается долгосрочным вложением,
связывающим необходимый капитал. Рыболовный магазин
продавал майонез баночками размером с коробочку для фотопленки. А Карен легко могла слопать пачку бекона в один
присест.
— Если “ты — это то, что ты ешь”, то я — бекон, — однажды
провозгласила она блаженно. Мэг вообразила лицо своей матери, если бы она это услышала, и порадовалась, что они не
общаются.
Кто-то, проезжая мимо, увидел мужчину, выходящего из фургона перед домом Мэг, и упомянул об этом в ресторане мистера Саттона. Скоро все знали, что у нее белый ухажер.
В те дни белые в Виргинии представляли собой довольно
незначительную прослойку. В нее не входили темноволосые
люди, такие... такие... такие, как те, у кого черные волосы и
кого в добрые старые времена называли “латинос”. Но в ней
оставалось место для краснощеких и зеленоглазых, и для облезлых крысиных хвостиков-косичек Ломакса Хантера — индейца из племени маттапони.
Они встретились вскоре после того, как Мэг начала собирать ночных червяков. Оставив спящую Карен на заднем си-

[ 49 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

дении машины, она бродила вокруг с шахтерским фонарем
на лбу, вглядываясь в землю. Не так уж много было вокруг тучных пастбищ — всего несколько церквей и кладбищ, но когда
это срабатывало, то было не хуже лицензии на печатание денег. Дюжина червяков шла в рыболовной лавке за пятьдесят
центов, а в темные ночи после дождя можно было набрать
дюжину за три минуты, что составляло десять долларов в час.
Нужно быть пронырливым, не то другие начнут соваться в
твою червячную охоту. Мэг не была готова начинать борьбу
за сферы влияния, особенно с неизвестными людьми, ночью, одна. Учуяв конкуренцию, она уезжала.
Карен к тому времени стала слишком взрослой, чтобы моментально засыпать, когда ее укладывали, и слишком большой, чтобы ее можно было спрятать под полотенцем. И достаточно большой, чтобы бросаться в глаза, так что ее не
следовало оставлять одну спящей в местах, часто посещаемых
бродягами, которые тоже собирали червяков. И эти червяки в
конечном счете оказались не более, чем великолепным, прибыльным эпизодом — первым из многих судорожных, случайных, сиюминутных эпизодов, приносивших богатство, отчего
в сознании Карен закрепилась нерушимая ассоциация между
червями и пирожными “Фермы Пеппериджа”.
Выбывшая из соревнования по добыче червей Мэг решила охотиться за женьшенем. Женьшень рос в лесах при дневном свете, значит, в поисках мог поучаствовать и ребенок. Говорят, даже американский лавр приносит деньги. В лесу
вообще растет много чего ценного.
Бородатый хозяин рыболовной лавки сказал Мэг, что ему
будет недоставать ее нежного прикосновения к червям, ибо
большинство поставщиков хватают червей слишком грубо и
давят их. Он свел Мэг с хиппи, сведущим в травяной медицине.
Так вышло, что хиппи оказался несведущ в женьшене и
американском лавре. Но сказал, что будет платить пятьдесят
центов за псилоцибиновый гриб.
— Тут больше коровьих лепешек, чем лугов, — ответила
Мэг. — Но пятьдесят центов за гриб лучше, чем четыре цента
за червяка в любой день недели.
— А ты рубишь в этом, — согласился Ломакс. — Где зелье —
там и денежки.
Ломакс был индейцем из среднего класса. И вырос не в резервации маттапони, а в типовом доме в округе Спотсильвания. Оба его родителя с университетским образованием перекладывали бумажки в конторе дорожного отдела. Социальный
изгой на работе, отец Ломакса сделался заядлым любителем бурундуков. Огромный ровный задний двор его дома стал плац-

[ 50 ]
ИЛ 5/2018

дармом для нескончаемых войн этих грызунов-отшельников,
за исключением периода случки, когда зверьки искали временного союза, и одни из них находились в беспрестанном движении, а другие бездействовали. Он основал группу защитников
бурундуков и разработал ее устав.
Наркоман уже в десять лет, Ломакс обнаружил, что бурундуков легко отлавливать. Его мать одобряла охоту. Из ее троих детей Ломакс был самым любимым. Он никогда не доставлял ей неприятностей. Никакого спорта, никаких занятий,
помимо школьных, всегда готов обсуждать с ее мужем его
хобби.
Домашняя жизнь научила Ломакса ценить гармонию, но
школа говорила ему, что индейцы — дикие, инакомыслящие
бунтари. Легенда про Чанко в учебнике истории Виргинии
для четвертого класса заложила фундамент, а “Билли Джек”1
и Вундед-Ни завершили картину. Ломакс бросил школу и купил грузовичок “додж”, продолжая толкать наркоту. Оповестил родителей, что уезжает на запад, чтобы присоединиться
к “Пляске Духа”2. Доехал он не дальше Бристоля в штате Теннесси. В семнадцать заявил о финансовой независимости и
поселился в фургоне на заднем дворе вместе с бурундуками.
Подал документы на социальную программу для инвалидов,
сопроводив их письмом от психолога из вербовочного центра Национальной гвардии.
В свои двадцать один официальный безработный, Ломакс
выглядел человеком средних лет. Она начал терять волосы
на макушке, и его брюшко натягивало рубаху. Встречи Ломакса и Мэг всегда начинались с ритуального приветствия: “Йо,
Вождь!” На что он отвечал: “Как дела, Пуделиная Голова?”
Она отсылала Карен играть во дворе и раскладывала свой
психоделический сбор на столе. Он отбирал грибы по жирности и мягкости (пятьдесят центов за штуку), а хилые и заплесневелые шли по пятьдесят центов за дюжину — народный афродизиак для домашнего скота.
Она наливала ему стакан джина Сигрэм, и они разговаривали.
На шестом свидании он уже считал ее близким другом. Он
заставил ее прислушаться к своему сердцу, которое билось
раз сто в минуту.
— И вот я просто сижу здесь, — сказал он гордо.
1. Фильм Тома Лафлина (1971) — гимн духу хиппи; главный герой — метис
из Аризоны.
2. “Пляска Духа”, или “Пляска Духов”, — мессианское движение, широко
распространившееся среди американских индейцев запада США в конце
XIX в.

[ 51 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— И ты получил пособие по дурке? Ну и дела, если бы мое
сердце, блин, давало перебои, я бы получила по болезни
сердца.
— Да нет, ты что, это глупо. Если твое тело сходит с резьбы, ты еще можешь работать, как оператор перфоратора или
на телефонной станции. Но когда крышу сносит, тут есть
право на пособие по безработице. Они даже не затолкают
твою жопу в армию.
Мэг сказала, что никогда не подавала на пособие ни в какой форме, даже не претендовала на бесплатный завтрак в
школе; Ломакс кивнул.
— Это я уважаю. В моем деле хороши те люди, которые себя блюдут. Одна девушка в прошлом году как бы исчезла — сымитировала похищение. Мне надо было ей передать то самое.
Я отправился к ней и обнаружил, что в доме все порушено.
Доски пола вывернуты. Электрические розетки выдернуты из
стен. Но я понимал, что с ней все в порядке, потому что у нее
там были два чесапика — охотничьи ретриверы. У одного голова была, как у медведя. Может прокусить тебе колеса. Другой —
самое психованное животное из всех, каких я видел. Оба лежали мертвые в сенях. Все, что ей понадобилось, это самой их
пристрелить.
— Одну секунду, — Мэг посмотрела на него вопросительно. — Она застрелила своих собак?
— Никто не мог бы подойти к ним достаточно близко, чтобы пристрелить, — уверил он ее. — Она не могла взять их с собой в Доминику. У них там карантин.
— Она сейчас в Доминике?
— Понятия не имею! Может, на Кубе или на Антигуа. — Он
пожал плечами. — Я не знаю никого, кто тратил бы столько
времени на еду для собак. Каждый день она готовила им кастрюлю рагу. Если ей надо было сбежать, то убийство собак —
это милосердие. Иногда надо думать о благополучии животных.
Когда Ломакс уехал, Мэг обдумала его замечания о собаках и решила, что сигнализация должна быть в порядке, так
же как и охрана наличности и наркотиков, не говоря уже о
кровати, где она спала.
Она повезла Карен в собачий приют, и Карен выбрала
шестилетнюю помесь пуделя и кокер-спаниеля по кличке Чача и (на будущее) набор пластиковых коробок, одна в другой,
подходящих для похорон во дворе.
На восьмом свидании Мэг узнала, что в глубине фургона
Ломакса всякий раз сидела девчушка, — и узнала только потому, что Карен о ней упомянула. Карен спросила, может ли девочка из фургона с ней поиграть, и Ломакс сразу ответил:

[ 52 ]
ИЛ 5/2018

— Она слишком взрослая для этого. Она моя девушка.
Карен не согласилась.
— Я вот не взрослая, но и у меня есть парень.
— А как его зовут?
— Темпл Муди.
Ломакс взглянул на Мэг и поднял бровь.
— Он канадец?
— Он черный, как мы, — сказала Карен.
— Вы все черные?
— Такие черные, что можем снести тебе крышу, — сказала
Мэг. — И души наши черны, как уголь. И мы сечем в черной
магии.
— Значит, ты ведьма, а твой дружок — ведьмак?
Карен прыснула.
— Ага. У меня есть настоящая кукла вуду из воска и волос.
А Темпл гипнотизирует муравьев, чтобы отвести их на свою
муравьиную ферму.
— Черт меня побери, — сказал Ломакс. — Ты шутишь, да?
Мэг старалась не смеяться, и Ломакс вдруг почувствовал
себя неуверенно. Он заподозрил, что от него, как от индейца, ждут познаний в колдовстве и духах, но его восприятие
мира совпадало с восприятием того, что находилось в его руках. Сейчас он, по крайней мере, понял, почему Мэг интересуется траволечением.
Он вернулся в фургон и рассказал обо всем этом своей периодически засыпающей подружке, пока вез ее сто двадцать
миль домой к трейлеру в лесу около Дэнвиля.
— Я бы хотела быть ведьмой, но я из неправильного поколения, — сказала Фли (сокращение от Фелиции). — Ведьмы
рождаются каждое седьмое поколение, а моя бабушка была
ведьмой.
— Ты хочешь сказать, что Пуделиная Голова и ее дочь не
могут быть ведьмами? А что, если дочкин дружок — потомственный колдун в шестом поколении?
Фли помолчала, обдумывая это, и сказала:
— Ты такой умный.
Фли, как и Мэг, была недоучкой, чьи интеллектуальные запросы опережали ее возможности. Но в меньших масштабах.
Подобно Ли, она была сексуальным изгоем, слишком рано
покинувшим дом. Но не ради пансиона. Ей пришлось бросить школу в шестом классе, чтобы сойтись с Ломаксом.
Не по его вине. Она обладала слишком длинными ногами.
Подружки ее были постарше, и она понижала голос. Она красилась, носила узкие брюки и модную прическу. В сельской
местности, населенной сторонниками сухого закона, нет
барменов — переодетых копов, чтобы гнать малолеток и упа-

Иногда ночью, наблюдая за спящей Карен, Мэг начинала подозревать, что дочка сама себе сплетает сказки об отце и брате. Она должна была помнить их, или озеро, или Рождество
в доме бабушки и дедушки с отцовский стороны. Каждый раз,
рассказывая ей сказку про потерянное дитя королевских кровей, подмененного эльфами ребенка или лишенную привиле-

[ 53 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

сти мужчин от преступления. Там есть только низкая кирпичная стена у реки, куда все ходят развлекаться. Когда они
встретились, было темно. Наутро он сильно удивился.
Ломакс считал себя ее защитником. С тех пор как они стали жить вместе, Фли больше не околачивалась у стены, дожидаясь, пока кто-нибудь ее снимет. Ломакс мог бы сделать из
Фли порядочную женщину. Он предложил ей пожениться.
Ее отец обозвал Ломакса крысой. Фли пыхнула сигаретой
и сказала, что отец просто ревнует. Ее родители пили. Она
могла бы много порассказать о том, из-за чего раньше времени сделалась суетной и взрослой. В доме ее детства негде было укрыться. Каждая ссора была слышна каждому, так что она
усвоила, что любовь — это оберточная бумага и борьба за превосходство. Ее банда, состоящая из восьмиклассниц, научила
ее гордости феминистки в собственном их разумении — умению ждать более выгодного предложения. Ломакс привнес
порядок и стабильность в ее жизнь и позволил ей снова стать
ребенком. Разъезжая с ним в его фургоне, она с каждым днем
становилась все более невинной и женственной. Ей больше
не приходилось что-то вымаливать или флиртовать. Она
просто просила, если ей что-то было нужно — обезболивающее “Дарвон”, например, или, скажем, бутылку воды “Маунтин-Дью”, или свиные шкварки, — и он находил возможность
немедленно все это достать. Поймать его взгляд было легко.
Он всегда следил за ней, на нее он смотрел гораздо чаще, чем
в зеркало заднего вида.
Иногда он заставлял ее делать то, что ей было трудно, но
и здесь опыт Фли был предпочтительней — в сравнении с
опытом ее подруг, которым было по тринадцать лет и которые все еще были сами по себе и продолжали ходить к стене.
Его статус среди ее подружек был очень высоким. Они называли его Дилер и не скрывали зависти.
Даже тогда, когда ей исполнилось двенадцать, ее отец отказался признавать обручение, так что они не смогли пожениться. Но она жила, как взрослая, своему любовнику помощница во всех отношениях. Она была старше Бёрди месяца на
полтора. Ногастая, тонкая, прелестная девчушка. Но ее почти никто уже не видел. Ей было велено сидеть в фургоне, где
она и убивала время, слушая радио.

[ 54 ]
ИЛ 5/2018

гий наследницу (ей особенно нравилось пересказывать то,
что она помнила из “Отдохновения миссис Мэшем”1), Мэг
пристально наблюдала за выражением лица Карен. В нем не
было и проблеска узнавания. Конечно, Карен помнила Ли и
Бёрди. Что однажды были и дом, и лодка, что был плохой большой мальчик. Что были люди, болотные лужи, сверкающие на
солнце, термиты, кармашки для марок и альбомы с иллюстрациями Максфилда Пэрриша2. Там же была кнопка на приборной доске для переключения рычага скоростей, белые пуговички на розовой рубашке Ли, на которой она лежала в парах
“Перно”, пока он трезвел. Все там было. Но — как воспоминания. Не фотографии. Не истории. Не было ни анекдотов, ни
упоминания “твоего брата”. Девочка никак не могла сложить
два и два.
Мэг была бы потрясена, если бы знала, как редко Карен
думает об отце. В глубине души она не считала, что дочери вообще нужен отец. Может, когда-то он был, в прошедшем времени. Но в настоящем его нет — и это ясно как день.
Непорочное зачатие предлагало Карен богатый выбор
альтернатив. Карен не получала религиозных наставлений
от Мэг, но как изгой она часто разговаривала с Амбер Баум.
Баум рассказала ей о Пресвятой Деве Марии и заверила, что
это может случиться с каждой. Как девушка ты не можешь
быть вторым пришествием, но можешь стать Его матерью.
Что посеешь — то и пожнешь. Карен приснился красочный кошмар. Бог сошел к ней в виде морской черепахи с кожаным панцирем, похожей на ту, которую она видела в доме
на пляже в Даке, штат Каролина, когда какие-то поэты сунули
эту черепаху в ванну Ли. Пенис Бога выглядел, как макаронырожки. Карен бросилась через всю комнату к кровати матери
и завыла:
— Мама! — Мэг так всполошилась, что пришлось импровизировать: — Мне приснился дурной сон, где плохие мальчики
гонялись за мной на велосипедах.
— Иди сюда, дитя мое ненаглядное, — тихо позвала Мэг.
Она прижала Карен к себе под одеялом. Погладила ее вспотевшее лицо и взъерошила волосы. — Спи, любимая. Я никогда и никому не дам тебя в обиду.
Обнимая дочку, растерянная Мэг взвешивала все возможные изъяны детства в мире без тротуаров. Она выросла в шко-

1. Детская книга английского писателя Теренса Хэнбери Уайта (1906—
1964).
2. Максфилд Пэрриш (1870—1966) — американский художник и иллюстратор, автор картин на сказочные и мифологические сюжеты.

Ли показал себя заботливым отцом, приобщая Бёрди к прекраснейшим сторонам жизни. Дед владел охотничьими угодьями неподалеку от Берривилла и часто приглашал его поохотится. Там Ли скакал на породистом, но покладистом жеребце по
имени Гладкий Олух (имелся в виду Гладиолус). Ли полагал, что
жеребец этот — животное, которым человек чувствительный
не может не наслаждаться. И усадил на него Бёрди при первой
же возможности, ожидая, что ребенок впадет в эйфорию.
Бёрди сказал, что лошадь глупа, что собаки слюнявы, и их
слишком много. Куртка малинового цвета и вишневые сапоги его смутили. Его стошнило при виде огрызка кровавого
лисьего хвоста.
Он отказался учиться верховой езде. Охотиться на лисят.
Охотиться во время гона. Он не хотел выкуривать животных
из нор. И даже целиться в белку из своего двадцать второго
калибра. Вместо охоты он лежал под деревом и читал книжку. По его мнению, лошади вольны перескакивать через препятствия, а на их спинах женоподобные мужчины вольны мужать или тренировать маленьких девочек, но только на
скачках, где можно ставить деньги.
Ли и Кэри взяли его с собой на скачки с препятствиями
около Уорентона. Они гуськом прошли до финиша и стали
ждать. В этот день развлечений там было немного. Ли преувеличенно восхищался парнем в развевающейся разноцветной одежде верхом на арабском скакуне. Он вспомнил Пегаса и Геликона. Кэри упомянул Лоуренса Аравийского.
Бёрди этот всадник напоминал исполнительницу танца
живота верхом на козле. Он целенаправленно прошел к киос-

[ 55 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ле, где были спортивные залы, она умела плавать, отбивать теннисный мяч, ездить на велосипеде и даже, что необычно для
виргинской сельской девочки, кататься на роликовых коньках.
А вот у ее бедной девочки выбор лежал между дорогой и лесом.
Возможно, она и так чувствовала себя особенной для черной блондинки-карлицы и не хотела привлекать чрезмерное
внимание. Последний визит к Баум обернулся полным фиаско. Карен приехала в изгойском автобусе школы для белых
к небольшому трейлерному поселку в пшеничном поле. Но
не успели девочки включить музыку и открыть журнал “Тайгер Бит”, как появился отец Баум с ремнем для правки бритв,
намереваясь отлупить дочь за то, что она привела в дом ниггера. Когда Мэг приехала за дочкой, девочки играли в классики на дороге. Каждая проезжающая машина замедляла ход, и,
если водитель был мужчиной не старше двадцати четырех,
Баум строила ему глазки и поправляла волосы на затылке. Карен уехала с радостью, но Мэг отругала ее за игры на дороге.

[ 56 ]
ИЛ 5/2018

ку и заказал три пива, сообразив, что если заказать одно, это
будет явно для себя, а если три, подумают, что отец послал заказать на всех, чтобы не прерывать важную беседу.
С тремя грязными кружками фирмы “Соло” Бёрди сидел
за фургоном, где держали коней, и прихлебывал пиво, преодолевая отвращение к его ужасному вкусу. Скоро накатило.
Он, не отрываясь, допил оставшееся, сделал несколько шагов, покачиваясь, и понял, что никогда за всю свою недолгую
жизнь ему не было так хорошо.
Прислонившись к ограде загона, Бёрди стал наблюдать за
отдыхающими лошадьми. Ли подошел к нему со спины и сказал.
— Вижу, что ты нашел поло-поносцев.
Это был надуманный дурной каламбур, обыгрывающий “пони для поло”. Посещение поло было запланировано на потом;
конюхи в малиновом и бирюзовом уже появились и обматывали ноги лошадей, упрашивая их позволить натянуть им на копыта маленькие резиновые защитные колокола. Бёрди отвернулся с отвращением и прошепелявил, поскольку был пьян и
не совсем владел языком:
— Лошадки для шладких.
“Лошадки для шладких” — отличная цитата, решил Ли. Они
с Кэри приводили этот каламбур при каждом удобном случае.
Каламбур стал частью их жизни и звучал на вечеринках по всему штату. Когда кто-то произносил его, будто невидимая ниточка возникала между Ли и его сыном, хотя вскоре сын стал интересоваться другими видами спорта. Ли не одобрял его, говоря,
что не понимает, почему скачки с препятствиями — менее крутое развлечение, чем регата, гольф у прекрасных калифорнийских пляжей Пеббл-Бич или спуск на лыжах с возвращением на
вертолете. Те же яркие краски и пьянство, зато охота опаснее и
обходится дороже. Бёрди было некуда бежать, кроме закрытой
школы. Он достаточно начитался Билли Бантера и “Сталки и
компания”1, чтобы с нетерпением дожидаться дня, когда сбежит и присоединится к настоящим пацанам.
Финансы Ли не предусматривали пансиона для Бёрди. Но и
его родители, и родители Пегги любили внука. Они пришли к
общему согласию, что ему не пристало ходить в местную школу,
где тренер по лакроссу преподает математику и физику как факультативы и где матери могут преподать дочерям уроки, как
его соблазнить.
1. Билли Бантер (1908—1940) — прожорливый, толстый, неуклюжий мальчик в рассказах английского писателя Чарльза Гамильтона (1876—1961).
“Сталки и компания” (1899) — во многом автобиографическая книга
Редьярда Киплинга о жизни мальчиков в английской частной школе-интернате.

1. Сражение при Энтитеме (17.IX 1862) — самая кровопролитная битва в
ходе Гражданской войны в США.

[ 57 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

В первый день девятого класса, Ли отвез Бёрди со всеми
его манатками в школу в Ориндже. Одним соседом Бёрди по
комнате оказался черный флегматичный мальчуган, уроженец среднего класса из Северной Виргинии, у которого не
было ни малейшего акцента, как будто над ним поработал
профессор Хиггинс. Другим соседом стал сын фотографа из
журнала мод и популярной фотомодели. Лезущий наверх паренек несомненно окажется занудой, но заброшенное дитя
богемы внушало надежду. Мать его помогла занести в комнату вещи и топталась у двери трехместной комнаты общежития, пряча сигарету, ероша волосы сына и флиртуя с Ли так,
словно от этого зависела ее жизнь. Ли и сам с удовольствием
потеребил бы волосы ее сына, но удержался и сказал:
— Бёрди, давай прогуляемся.
Они шли по лужайке к часовне.
— У тебя какие-то напутствия для меня? Совет напоследок? — спросил Бёрди.
— Ищите да обрящете. Стучите и откроется вам. Это значит, не бойся сказать, что ты хочешь.
— Я хочу поговорить с мамой.
Ли помолчал секунду и сказал.
— Она знает, что я планировал послать тебя сюда. Может,
она придет повидаться. И ты мне об этом сообщишь.
— Теперь, когда она живет одна, у нее все хорошо?
Ли посмотрел на Бёрди, думая, является ли Мирей запретной темой. И решил, что является.
— С мамой все в порядке. Она выносливая.
— Я боюсь, она заявится, и мне будет неловко.
— Вот что... — вздохнул с облегчением Ли. Он вытащил
черный блокнот и аккуратно написал: “Не могу сейчас говорить. Пошлю письмо”. Оторвал листок и дал его Бёрди. —
Держи в кармане и, если она вдруг нагрянет, дай ей.
Бёрди засунул листок во внутренний карман пиджака и
сказал:
— Я думал, ты знаешь, где она. Я думал, ты ждешь, пока я
вырасту, и сегодня тот день, когда ты все мне расскажешь.
— О Бёрди, — сказал Ли, покачав головой. — Я бы этого от
тебя не скрывал. К сожалению, мне больше нечего скрыть от
тебя.
— Помнишь Энтитем?
— Еще бы, — сказал Ли неуверенно. — Много добрых людей погибло1.

[ 58 ]
ИЛ 5/2018

— Нет, я имею в виду, когда я вел машину.
Бёрди разрешили вести “мазератти”, принадлежавший
Кэри, к гостинице в Малом Вашингтоне по узким петляющим дорогам мемориального кладбища во время той незабываемой поездки. Благодаря автоматической трансмиссии даже Бёрди смог справиться с этой машиной.
— Это был лучший день в моей жизни. Я, конечно, понимаю,
что ты псих и всякое такое, но настоящая проблема в том, что
обычные дела тебе по барабану, а еще, что у тебя нет денег. Пап,
я теперь в школе. Мне нужны приличные клюшки для гольфа.
Ли вздохнул:
— Бёрди, постарайся мыслить трезво. Как ты думаешь, у
кого имеются приличные клюшки?
— У дедушки.
— Тогда скажи, готов ли он вложить деньги в то, что у него уже есть?
— Нет.
— Но, может, он купит себе что-то получше и отдаст тебе
свое старье? — Ли заговорил на манер тайдуотерских плантаторов, мелодично растягивавших слова, как это принято в
определенных кругах. Утверждают, что эти плантаторы были непоколебимы в своей англофилии с 1609 года. — Что касается дедушки, то я вот что думаю: ты когда-нибудь видел те
новые клюшки, сделанные из бивней редких сиамских слонов? Тренер заявил, что они не похожи на спортивные и не
одобрены другими командами; может, дед нам их отдаст.
Бёрди прервал отца:
— Да понял я. Но так не получится. Он тебе никогда ничего не давал! Я хочу то, что он отдаст только через собственный труп. Я — Шерман1 и его Великая Армия, а ты “Девочка
со спичками”. Клюшки для гольфа, что за хренотень!
Бёрди засмеялся, сам не очень понимая почему. Ли остановился и обнял его.
— Бёрди, я люблю тебя безрассудно. Я хочу, чтобы у тебя
было больше, чем у меня. Я имею в виду всякий хлам, который никому больше не нужен.
— Я тоже тебя люблю. Но не обнимай меня, люди смотрят.
Если о чем-то Мэг и знала наверняка, так это о том, что Бёрди отправили в Вудберри. Она подумывала о поездке туда, ей

1. Уильям Текумсе Шерман (1820—1891) — политик, полководец, писатель.
Прославился как один из наиболее талантливых генералов Гражданской
войны (1861—1865), где он воевал на стороне Севера, и в то же время приобрёл печальную славу за свою тактику “выжженной земли”.

[ 59 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

хотелось повидаться, но потом она вообразила выражение
его лица.
Обрадуется ли сын? Скорее всего — нет. Скорее всего, он
разгневается. Или отдалится. Слишком много времени прошло, особенно для ребенка.
Она сочиняла длинные письма и рвала их. Нельзя нагружать подростка своей виной. Особенно, когда ты действительно виновата. Она им пренебрегла. Ему было девять, уже
не самый нежный возраст, но вполне возможно, что он скучал по ней. Может, он плакал о ней по ночам. Она подозревала, что он слишком сдержан для этого и что Ли мог очернить
ее в его глазах.
Такая же двойственность удерживала ее от того, чтобы
признаться Карен. Пряча ее от отца, она никак не решала
своих проблем. Но однажды такая скрытность пошла на
пользу и теперь одерживала победу силой привычки.
Скрыть Ли от его дочери — совсем другое дело. Это решало будущую проблему, которая появится, если Мэг перестанет прятать дочку. Карен будет счастлива. Она будет счастлива, даже если просто узнает, что отец жив и здоров. Но с Мэг
она счастлива уже не будет.
Кто-то может воскликнуть: “Что за эгоцентризм?”
Да, Мэг была эгоцентрична.
Мэг была поверхностной кичливой всезнайкой: неистовая, самоотверженная жертва материнских чувств, обременившая себя страстью быть любимой, — и этого никто не понимал, кроме Ли. Она осознавала, что была нелепа. И
поэтому выражала любовь к дочери с помощью иронии.
И вот еще ирония ироний: ее постоянная нищета. От нищеты зажиточного ребенка с пособием, предназначенным
учить добродетели бережливости, через нищету жены поэта,
кормящей гостей на скудные гроши, к настоящей нищете и
липовой — для отвода глаз “Отдела по борьбе с наркотиками”. Слишком поздно она заметила, что воспитание Карен в
нищете не имеет ничего общего с иронией. Нищета — это нищета.
Когда ты лжешь ребенку годами, трудно сказать правду.
Реакция Карен на правду может отбросить саму Мэг в лапы
Ли. Узнав, что Мэг вырастила Карен негритянкой, он, скорее
всего, вспомнит свои планы поместить жену в психушку.
Мэг оказалась в ловушке: с одной стороны — ее ложь Карен. С другой — ее преступное отношение к Бёрди.
Сохранить любовь хотя бы одного ребенка можно было
только при одном условии: оставить все как есть. Бёрди никогда ей не поверит. Но Карен, может, и поверит, если Мэг
скроет от нее истину.

[ 60 ]
ИЛ 5/2018

Чувства Мэг к Бёрди были неистовы до самопожертвования.
Мысль, что он сейчас в Вудберри, изводила ее. В сентябре
1980-го она оказалась на грани срыва.
Неистовое желание увидеть его, готовность пожертвовать собой, чтобы не разрушить его жизнь. В октябре она капитулировала и сделала то, что должна была сделать каждая
нормальная мать: купила вязаную шапку и очки от солнца и в
воскресенье пополудни отправилась разыскивать сына.
И она его нашла. Он был один на теннисном корте — играл с автоматом, упражняясь в ударах с обеих рук. Она спряталась в самшитовой роще — роща была старой и внушительных размеров, — присела и стала наблюдать. Почувствовав
задом гладкую округлую поверхность, Мэг увидела, что устроилась среди скопища пустых винных бутылок. В тени кустов, если не снимать солнцезащитных очков, было темно.
Мэг погладила грязь в поисках разбитого стекла и снова села — наблюдать за тренировкой Бёрди.
Но вот он остановился. Но не ушел с корта и не глянул по
сторонам — собрал мячи в корзину и закинул их в автомат.
Ему было всего четырнадцать, но ростом он догнал Ли. И
выглядел, как Ли, только цвет лица, как у Мэг, и каштановые волосы. И здоровьем был не обижен. Он не выглядел счастливым,
честно говоря, но упорно отрабатывал удары обеими руками.
Мэг почувствовала, как сердце ее сжалось. Так много надо
было сказать ему. То, что говорят нормальные матери, например, что можно бить и одной рукой — с куда большим успехом. Ее переполняли эмоции, которые она тут же подавляла,
пока они не стали ничтожными, слабыми, зажатыми.
Она сообразила, что лучше поскорее убраться, пока ее
кто-нибудь не заметил. Она не плакала, но двигалась неуклюже, как слепой котенок, скребущий пустоту. Выбралась задом
из куста на четвереньках, позвякивая попадавшимися на пути бутылками, и уперлась в служителя с граблями. “Эй, ты!” —
сказал он.
Она струсила и убежала. “Как ветер, как застигнутый на
месте преступления вор, как бродяжка”, — сказал служитель,
когда Бёрди взобрался на холм поглядеть на бутылки.
Поскольку Бёрди жил в школе, родители ссудили Ли денег,
чтобы тот снова нанял сыщика. Ими двигала забота о спокойствии Бёрди. Они хотели найти Пегги раньше, чем она сможет вмешаться в его счастливую жизнь, поставив все с ног на
голову.
Сыщик навестил Вайянкуров и педантично сунул нос, куда смог. Он походил по школе, пытаясь получить общую картину, понять, какими средствами могла воспользоваться Пег-

[ 61 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ги. Походил по кладбищу и увидел могилку Карен Браун. Не
сильно потрудившись, нашел клерка, помнившего, как Пегги
получила свидетельство о рождении мертвого черного ребенка.
Он сообщил Ли, что у него две новости: хорошая и плохая. Хорошая: у его несомненно бесстрашной жены дочь может учиться в школе под именем Карен Браун. Плохая: Браун
в Америке — все равно что Ли в Китае. Поиски займут немало времени и обойдутся очень дорого.
Он спросил, следует ли ему продолжать розыск, повторив, что и мать, и ребенок могут выдавать себя за черных.
— Пегги не настолько глупа, — сказал Ли. — Среди белых
она, как рыба в воде. А черная женщина с ее внешностью —
повод для пересудов. Скорее наоборот. Они где-нибудь на севере, числятся белыми, Пегги всегда хотела переехать в
Нью-Йорк.
Сыщик ответил:
— Буду с вами откровенен. Я думаю, найти их там невозможно, хоть лопни, и не хочу тратить деньги, которых у вас
нет.
Сыщик удалился в туалет. Ли отступил на заднее крыльцо
обдумать варианты.
Они были малопривлекательны. По закону дочь не была
его собственностью. Никакой процесс не обходится без развода, а развод здесь — не выход. Он должен будет выделить
Пегги хоть что-то, возможно, даже платить алименты. Жену
можно держать на очень коротком поводке. Развестись с
ней — все равно что отдать ей хлыст. Он может использовать
Бёрди как наживку. Опубликовать заявление покинутого
мальчика о поисках матери. Сообщить, что Бёрди безнадежно болен. Дать объявление в газету, предложить щедрое вознаграждение за любую информацию, ведущую к непреклонной лесбиянке с пиявкой-блондинкой в качестве дочери.
Нанять охотника за головами.
Но Мирей может подрастать негритянкой в Фармвилле
или, как урожденная полька, — в Балтиморе. Увидев ее, Ли
может испытать шок, встреча с дочерью снова может нанести ему моральную травму.
И еще одно: если в округе прознают, что Ли опять холостяк, то не пройдет и нескольких недель, как он снова заполучит угодливую юную повариху и домохозяйку и пополнение в виде ребенка в это же время через год.
На заднем крыльце дома он всегда был самим собой. Сам
себя загнавший в угол, подвластный всем ветрам, обессиленный. Осажденный эмоциями, которые не сильнее самоуважения, а самоуважение он сохранит, если ничего не станет де-

[ 62 ]
ИЛ 5/2018

лать. Хорошая причина, чтобы вернуться и предложить гостю выпить еще.
Они согласились, что дело безнадежное, но сыщик обещал, что в любом случае продолжит поиски. И напоследок
преподнес Флемингам подарок. У него был знакомый судебный художник, который мог нарисовать, как выглядит пропавший ребенок в данный момент. Это был специалист,
имевший опыт по части физической и культурной антропологии, владевший научными методами. Он посчитал, что податливая Мирей под крылом такой матери, как Пегги, могла
превратиться в конопатую дюжую бочку. Ее волосы могли потемнеть, приобретя оттенок серого — что-то среднее между
цветом помоев и мышиным цветом.
Даже Мэг не смогла бы узнать Карен по такому описанию.
Да и раса здесь определялась, как белая. Так что, даже если
сходство и было, люди, знавшие девочку, сказали бы: “Забавно, как пропавшая девочка Карен Браун похожа на нашу Карен
Браун!”. Но почти никто этого описания не увидел. До фотографий украденных детей на молочных пакетах были еще годы и годы. Описание все-таки появилось, разосланное по школам для руководства и учителей. Наудачу. И удача не пришла.
Если бы Ли узнал, как живется Мирей, что бы он сказал? Если
бы узнал, что у дочери всего одна игрушка — мышка из кроличьей шкурки, которую Ломакс купил ей в магазине Горна?
Она баюкала эту мышь. Она оберегала ее, бегая по упавшему бревну, ложилась рядом, кося на мышь одним глазом, и
тогда мышка вырастала до размера буйвола. Ее духовное родство с Ли было бы очевидным для любого непредвзятого наблюдателя там, где непредвзятые наблюдатели не водились.
Что такое стихотворение, как не игрушечная мышка, рассматриваемая под таким углом, когда кажется, что она завладеет всем миром?
Ли не был этим наблюдателем. Его мысли на заднем
крыльце окружали его словно стая мышей, обездвиживая изза нежелания причинить им боль. Мыши самоанализа были
так же эффективны, как стадо бизонов. Он был силен, пока
не растерял энергии, удерживающей его в покое. Затраты ее
на борьбу с самим собой, заранее проигранную, истощали
его каждый день.

5
В школе Бёрд Флеминг считался малость странноватым, но
был популярен, аккуратно балансируя меж двух стульев, не садясь ни на один из них. Он мог околачивать груши с богатень-

[ 63 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

кими детками, высокомерно отпуская оскорбительные шуточки в адрес представителей средних классов. Когда дело касалось еды, выпивки и наркотиков, ему не было равных, даже
преподаватели благоговейно восхищались его презрением к
ароматизированным сигареткам и токайскому. Все юнцы подражали его манере смешивать джин с тоником. Сынки богатеев любили его, потому что он никогда не хвастался тем, чего
сам не делал. Головоломный спуск по снежной целине — круто!
Двенадцатиметровая яхта — круто! Оргия на квартире у модельки — крутизна! Взамен он делился с ними весьма основательными, полученными из надежных рук сведениями о ночных клубах, высокой культуре и сексе за деньги.
Бёрди с самого начала выцыганил себе отдельную комнату и не покинул ее и в старших классах, потому что она располагалась на первом этаже, и он мог входить и выходить,
не пользуясь дверью. В теплую погоду часто можно было увидеть (и услышать), как, сидя у окна, он тренькал гитарные
соло Джерри Гарсиа на гибсоновской “Колибри”, забытой
кем-то из гостей в папином доме. Он отменно одевался: мокасины, мешковатые штаны цвета хаки, потертая рубашка
на пуговицах и темно-синяя куртка с надписью OMNIA PRO
DEO на нагрудном кармане. Он пожимал плечами, когда в
школе его спрашивали: откуда? Говорил, что кто-то оставил
ее в папином доме. А про черное кашемировое пальто, мягкое, как фланель, говорил так: “Не знаю, какой-то педик забыл у папы дома”. Обиталище отца Флеминга повсеместно
считалось этакой страной Ксанад, где Кубла-хан воздвиг
свой благословенный дворец наслаждений.
И он был таковым в сравнении с отчими жилищами других детей. Но никто никогда этого дворца не видел. Между
Ли и Бёрди возникли небольшие разногласия после первого
же родительского уик-энда.
— Ты должен сказать своим дружкам, чтобы прекратили
подкатывать ко мне.
— Пап, ты чокнулся? О чем ты вообще?
— Этот долговязый парнишечка — как там его — Чад? Тад?
— Тад — старшеклассник. У него две девушки, одна на Мадейре, а другая в Чатем-холле.
— Они пользуют его на всю катушку, и он решил испытать
на мне свои чары. Если я стану трахать каждого старшеклассника, желающего увидеть свои стишки в “Стиллуотер ревью”, то сотру свой член до основания, а их детские поделки
останутся детскими поделками. Так ему и скажи.
Бёрди отпрянул, как будто слойка с заварным кремом взорвалась у него в руках. Он зажмурился и твердо решил избегать мальчиков, желающих пообщаться с его отцом.

[ 64 ]
ИЛ 5/2018

Поначалу он пару раз ездил в гости к друзьям, когда те его
приглашали. Сидел, дожидаясь, пока мамочки подадут мясо,
пока оно остынет, и папочки его нарежут, и играл в “Монополию” с младшими братишками и сестренками перед сном. А
потом ему открылось, что у школьного начальства не в обычае
интересоваться, позвонив родителям принимающей стороны, прибыл ли визитер на место. Тогда они с приятелем заявляли, что едут к приятелю домой на выходные, брали такси до
вокзала Грейхаунд в Ориндже и селились в гостинице, где обреталось немало алкоголиков из числа работников школьной
кухни. Получив солидную мзду, таксист ехал дальше, в магазин
“АВС”, покупал две пол-литровые бутылки “Танкерея” и доставлял спиртное в гостиницу.
Со временем Бёрди со товарищи стали более изобретательны; однажды они наняли чартерный самолет из Фредериксберга в Саванну, где их ждала зафрахтованная рыбацкая
лодка.
Это путешествие финансировал недовольный жизнью малый из Детройта, которого родители послали в закрытую
школу в наказание. Он вытворял немало такого, о чем его
родные так никогда и не узнали. Но стоило ему однажды покрасить свою комнату в черный цвет — и его разоблачили!
Поначалу его местью родителям стали телефонные счета.
Он часами болтал с оставшимися дома друзьями по телефону,
а потом не клал трубки на рычаг, но родители, даже еженедельно получая счет на четыреста долларов, а то и больше,
оставили его в Вудберри. Этими звонками парень заслужил
всеобщее негодование, потому что был всего один платный
таксофон в холле. Между тем учился он кое-как, приобретая
и оттачивая лишь совершенно бесполезные навыки, как то:
метание складного ножа в мишень, привешенную с внутренней стороны к двери в его комнату.
Бёрди смотрел в оба и не упускал своего. У Флеминга не было денег, но зато было кое-что такое, о чем многие мальчики
знать не знали и чему многие мужчины никогда не научатся.
Он умел их тратить. Он убедил парня из Детройта, что осуществить непосредственный контакт между родительской тягой
к высокой культуре и низменными устремлениями их сыновей
легче легкого, ибо площадка для соприкосновения находится
вблизи “внебродвейских” театров. И приятель Бёрди несколько месяцев подряд послушно обрабатывал родителей, неся
всякий бред о достоинствах Брехта (таких, как утомительная
монотонность и повторы), и вот на День благодарения те потащили его и Бёрди в Нью-Йорк на своем самолете. Родители
ретировались в первом антракте, оставив сынка, а также деньги на обед и такси, на попечение Бёрди. Отсидев спектакль,

Вторая роль, для каковой он тоже не вполне годился, — этакий романтический эгоист, выведенный в “По эту сторону
рая” и “Портрете художника в юности”, который принимает
себя всерьез, однако сам не знает почему. Который полагает
незнание первым признаком серьезности и, соответственно,

1. Название этого района Нью-Йорка происходит от авеню A, B, C, D, вдоль
которых он располагается. В 80-е гг. ХХ в. на улицах Алфавитного города процветала торговля наркотиками и был высок уровень преступности.

[ 65 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

приятели в сопровождении красивой женщины лет тридцати
пяти в облегающем шелковистом платье цвета морской волны
отправились обедать по Вест-Сайд-хайвей. Они подружились с
этой женщиной, на несколько часов предоставив себя ее материнским заботам, глазея на театральный люд и (как они надеялись) на воров и мошенников, которые приходили и уходили.
Потом они вместе выпили кофе.
После этого они не почувствовали себя старше. Но круче — безусловно. Не такими крутыми, конечно, как гангстер
в тюрьме, обреченный по пятьсот раз на дню втыкать заточку в мишень, но крутыми, как богатые свободные молодые гении, которым ничто человеческое не чуждо.
Они дали официантке двадцатку на чай и на такси вернулись в Уолдорф. Наутро они в точности рассказали родителям, где были и что делали. Рассказ был встречен с нескрываемым восторгом. Оказалось, что предки вовсе не против
того, чтобы вы присосались к темному подбрюшью обнаженного города, если делать это в хорошо освещенном публичном месте, с высоким содержанием кофе и тестостерона.
На следующий день, в субботу, мальчиков отпустили, чтобы они самостоятельно исследовали Виллидж. Дети оправдали оказанное им высокое доверие. К обеду они явились в
стейк-хаус в центре города с полной сумкой грамзаписей и самую малость расширенными зрачками. Вечером их отпустили на концерт фолк-музыки, похвалив за юную неуемность.
Они зашли в самые дебри Алфавитного города1, где их не
брал ни один таксист, и вусмерть утанцевались в окружении
нариков под звуки оркестра, состоявшего из девиц в натянутых на сиськи нижних юбках и без трусиков. Родители поздравили друг друга с положительным эффектом, который
оказывает направляющая рука Бёрда Флеминга.
Правда, это было до путешествия в Саванну. Ну и ладно,
оно того стоило, и Бёрд знал, что, когда родители умрут, он
всегда будет желанным гостем в псевдоготическом замке на
Лейк-Шор-драйв.

[ 66 ]
ИЛ 5/2018

носит свое невежество лицевой стороной наружу. Такие юноши обычно маменькины сынки и отъявленные лодыри. Бёрд
же трудился как вол, корпя над тригонометрией и дифференциальными уравнениями, хотя был совершенно уверен, что
они ему никогда не понадобятся. Тайком он читал романы
Уильяма Стайрона, но в школе писал педантичные сочинения, высушенные донельзя.
Как-то учитель спросил Бёрда о матери, взяв его за руки,
что твой заправский психолог. Слухи ходили разные. Бёрд
ответил: “Моя мать была богобоязненной христианкой, как и
мой отец”. Это прозвучало издевательски. На самом же деле
эта фраза был квинтэссенцией его представления о ней. Он
не мог вообразить, чтобы кто-нибудь выдержал рядом с отцом более пяти дней, а она терпела его десять лет. Он отчетливо вспомнил, как сказал ей, чтобы уезжала, спасала себя —
акт наивысшего самопожертвования с его стороны. Он никогда по ней не скучал. Не скучал осознанно.
В своих самых расхристанных мыслях, не очищенных до
квинтэссенции, Бёрди уверял себя, что она — никчемная прошмандовка. Ведь это каким надо быть чудовищем, чтобы бросить маленького сына и даже открытки ему ни разу не прислать?
И все-таки он не помнил, чтобы она хоть отдаленно напоминала чудовище. Она была чокнутая, замотанная, и за нее
было неловко. У всех его друзей матери выглядели так, словно сошли со страниц каталога модной одежды. Они вольготно раскидывались в своих машинах, дожидаясь сыновей по
воскресеньям, одетые с иголочки; спортивная одежда, вроде
бейсбольной куртки или анорака, смотрелась на них, как нечто пастельно-шелковое и очень уютное. Ноги у них были
бесподобные, намного лучше, чем у девушек, появлявшихся
на межшкольных вечеринках — те еще бутылки, изуродованные клюшками во время баталий по хоккею на траве и пончиками “пока-не-лопну”. Его мать даже выглядела не по-женски.
Она была мальчиком в рубашке поло.
А сестра? Призрак. Табуированная тема, неопределенная
и неправдоподобная. Никто из его друзей не ведал о ее существовании.
Ли чувствовал, что как поэт он вышел в тираж. Исписался. Все
чаще и чаще он прибегал к методам, которые когда-то терпел
только у своих гостей: коллаж, свободные ассоциации, автоматическое письмо. Когда Ли опубликовал “непреднамеренные
стихи”, позаимствованные из журнальной рекламы, и узнал,
что они из наследия Элизабет Бишоп и были куплены рекламщиками за деньги, он сдался и ударился в критику.

[ 67 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Критика сама по себе приносила социальные блага. Ты,
скажем, разражаешься одним эссе за другим, неистово восторгаясь Борисом Вианом или Виктором Шкловским, и не
боишься при этом однажды лицезреть у себя на пороге когото из них, возжелавшего поплавать в твоем почти уже иссякшем озере или отведать настоящего пирога с ветчиной повиргински, для которого надо где-то достать ветчины,
мариновать ее два дня, а еще через день запекать, и придется
тебе четыре дня мариноваться с Борисом, или Виктором,
хандрящим во дворе, хмуро взирающим на грязь и шлепающим комаров, пока ты не восхитишь его своей стряпней.
Любой из ныне здравствующих, кто сподвигнулся проехать весь этот путь до Стиллуотера, в основном, оставался
гостить не менее пяти дней, и все чаще визитеры приезжали,
вдохновленные журнальными россказнями о южном житьебытье. Особенно те, что строили из себя царственных особ и
чванливо реагировали на каждую просевшую плиту на дорожке перед домом — как кошка на приглашение искупаться
в речке. Они рядились в пастельные тонкие полотняные одежды, будто люди из экранной мифологической эры задолго
до изобретения грязи. Они рассчитывали, что Ли обеспечит
им круассаны и пару свежих полотенец ежедневно, как на курорте. Они ожидали салатов из эксцентричной зелени, вроде водяного кресса и рукколы, приравняв макароны к Треблинке. Он зарекся их приглашать.
Одиночество, впрочем, не радовало. Давным-давно Ли загорелся идеей пересчитать писателей, которые не писали
стихов. На его вкус, беллетристика все-таки была слишком
близка к поэзии, и он сосредоточился на литературной журналистике. Живущие с Ангелами Ада, откапывающие неандертальцев в Армении — ему все годилось, лишь бы в писанине была хоть капля какой-никакой новизны, достаточной,
чтобы оправдать перед колледжем затраты на поездки. Писатели — любители приключений выступали перед девушками
с кафедры в длинных, открытых для публики дискуссиях. А
по истечении времени выходили из-за кафедры и продолжали рассказывать. Когда толпа рассасывалась и оставалось
лишь четыре-пять наиболее завзятых студенток, писатели ретировались в новый студенческий центр и до поздней ночи
продолжали беседу о девичьих надеждах и мечтах о писательском мастерстве. Часа в два ночи они с посиневшими яйцами
отправлялись восвояси на арендованных машинах, обремененные шокирующе-исповедальными рукописями.
Пару лет колледж был склонен потакать интересу Ли к писакам-авантюристам и финансировал их проживание, дабы
поставить галочку в графе “журналистика” в списке дисцип-

[ 68 ]
ИЛ 5/2018

лин факультета английского языка и литературы. Четыре семестра, четыре ничтожества. Все они в итоге спали с одной
и той же барменшей (пуританские “голубые законы”1 отменили) в одном и том же доме у шоссе. Развлекательная ценность для Ли оказалась минимальной, и он позволил “журналистике” тихо иссякнуть.
У Ли были собственные теории насчет того, почему писателям никогда не везло в колледже. Теория А состояла в том,
что девушки из верхних слоев и среднего класса больше не
считали мужчин постарше особями мужского пола. Они так
хорошо знали своих раскованных, дружелюбных папаш, что
эти раскованные дружелюбные парни от двадцати двух лет и
старше немедленно начинали напоминать им папу. Теория Б
основывалась на том, что Стиллуотер по-прежнему был наводнен лесбиянками. Это был колледж для девушек, отвергнувших мужчин, как отторгают тело блуждающие почки, не
было здесь жаждущих, раздевающих взглядов юношей, чтобы обуздывать девиц. Ли всегда смотрел им в лицо, не позволяя взгляду скользнуть ниже. И боялся, что своим безразличием только их раззадоривает.
Он не мог бы сказать, что творится у них в головах. С тех
пор как влияние моды усилилось (он вел отсчет с того дня, когда в кампус провели кабельное телевидение), возник полный
разброд между тем, как люди одеты, и их жизненным багажом
и суждениями. Фестиваль фильмов Расса Мейера2 организовала последовательница Мао, не расстающаяся с “маленькой
красной книжечкой”. Одетые в трико участницы сестринства
“Три Дельты” пикетировали центр здоровья в кампусе, протестуя против презервативов. Девушки в свитерах с норвежским
узором и в жемчугах могли вовлечь его в обсуждение Майкла
Харрингтона3. Студенческая христианская ассоциация охотнее всего спонсировала танцы, а их самый популярный диджей, поклонница рок-группы “Кьюр” в струящихся хиповских
юбках, основала недолговечную ячейку Республиканской партии, развалившуюся, когда ее глава перевелась в Калифорнийский университет Санта-Круз изучать историю сознания. Все
остальное не имело никакого смысла. Нельзя было больше до-

1. Законы, регламентирующие поведение и основанные на практике некоторых пуританских общин XVIII в.; печатались на голубой бумаге. В США
такие законы, регулирующие, в частности, продажу табака и спиртных
напитков в воскресенье, получили широкое распространение.
2. Рассел Альбион “Расс” Мейер (1922—2004) — американский режиссер,
сценарист, оператор, продюсер, актер и фотограф. Работал в жанре “сексплуатация”.
3. Эдвард Майкл “Майк” Харрингтон (1928—1989) — социалист, писатель,
автор книги “Другая Америка”.

1. Адриенна Рич (1929—2012) — американская поэтесса, публицист, представительница второй волны феминизма.

[ 69 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

верять сигналам. Полосатые рубашки для регби, когда-то ставшие визитной карточкой наиболее отъявленных стиллуотерских лесби, теперь носили все подряд и когда вздумается. Попрежнему напоминая брезентовый мешок, сшитый из
сигнальных флажков, они считались статусным символом у девушек, привозящих их из странствий по дорогам в качестве
воспоминаний о романах на одну ночь.
Студентки колледжа на дороге! Романы на одну ночь! Ли
чувствовал себя императором Австро-Венгрии, которого на
смертном одре навестили свиристелки. Он чувствовал, что
они крадут его жизнь — буквально отправлялись назад во времени и, навязывая свой беспорядочный образ жизни, отбирали то немногое, что ему досталось невыносимо тяжким
трудом. Они не уважали его как поэта. Они были благодарны
его поколению за то, что оно изобрело методы присвоения
(“коллажная поэзия”) и спонтанности (небрежности), которые причисляли их экспромты к искусству. Им незнакомы
были понятия труд, индивидуальность, авторство. Ли всегда
искал нечто внутри себя — связь, контекст. Или, на худой конец, осмысленное отсутствие того и другого. А его студентки
скользили по поверхности жизни, как водомерки. Они, походя, одерживали сексуальные победы, а он четыре дня готовил традиционный пирог с ветчиной.
Поклонница Мао и Расса Мейера была самой большой занозой у него в заднице. Она была открытой лесбиянкой-феминисткой а-ля Адриенна Рич1 (и это в 1984-м!) и самопровозглашенной председательшей “Антимужского сообщества”
(провинциальный эклектизм и так называемый постмодерн:
поспорьте). Она была красотка с чудесными каштановыми
волосами и могла всю ночь разглагольствовать в окружении
своих приспешниц. Вскоре ей удалось убедить редколлегию
“Стиллуотер ревью”, что нельзя читать стихи вслух в присутствии мужчины и, более того, мужчина не может обсуждать
стихи, написанные женщиной. Колледж был по-прежнему
женским, и на факультетах (преимущественно гуманитарных) преподавали в основном женщины, так что, кроме Ли,
им было некого исключать. Эта девица дошла до того, что
возглавила борьбу против публикации в его журнале стихов,
авторами которых были мужчины. С огромным трудом, гораздо большим, чем он ожидал, ему удалось сторговаться с
ними на один сугубо женский журнал в год. А ведь она даже
не входила в редколлегию! Ли фантазировал, как однажды

ненароком затрахает ее насмерть. Это была не сексуальная
фантазия, а просто желание видеть ее мертвой, причем чтобы он смог эту смерть выдать за несчастный случай.

[ 70 ]
ИЛ 5/2018

В глубочайший и совершенно непристойный экзистенциальный кризис ввергло его одно из тех назойливых писем, которые геи часто получали в те дни. Оно начиналось так: “Дорогой Ли, наверное, ты меня не помнишь...”
Он очень живо помнил автора письма: черноволосый депрессивный поклонник Троллопа с напевным британским акцентом. Он был наделен жеманством, порожденным страстным
желанием (настолько несомненным, что оно могло быть только
подсознательным) быть всем тем, чем его родители не были.
Этот юноша мог, например, намеренно споткнувшись в кухне,
картинно упасть к ногам Ли и долго карабкаться наверх, прижимаясь к его ногам, чтобы встать. Он понятия не имел, чего хочет. Ли позволил ему слишком сильно и безнадежно влюбиться
и уже не мог сказать “нет”. У юноши были серьезные литературные притязания, и Ли продвигал его всеми доступными средствами, выхлопотав ему стипендию в Колумбийском университете. Вот там-то и начались его беды. Юноша считал себя
ничтожной букашкой, которая нуждается в сильной руке, дабы
наставляла его на путь истинный. И эта тактика срабатывала,
пока его передавали из рук в руки любящие мужчины, но среди
клубных критиков в Нью-Йорке все шло не так успешно.
И тут с этим предметом больших любовей, считавшим себя
песчинкой, случилась подлинная трагедия! Враг захватил тело, недвусмысленно давая понять, насколько мы сами себе не
хозяева. Сифилис проявился в глубине таких органов, о существовании которых мало кто заподозрит, хвори всех мастей
просочились сквозь тело и остановились на его границах,
словно спроецированные на экран. Частицы кожи, как осенние листья, осыпаются с этого чужеродного дерева, инфицируя случайных зрителей смешными вирусами и странными видами рака, а красивый мальчик, считавший себя недостойным
любви, сообщает Ли, что не знает, кто заразил его этой напастью. С точки зрения Ли, ситуация извергала нигилизм во
всех направлениях, подобно ожившему вулкану. Он сжег письмо в раковине и немедленно ринулся прямо к двери, на ходу завязывая шнурки и застегивая пуговицы. Путь его лежал прямиком в бесплатную клинику Северной Каролины. Вероятность
встретить кого-то знакомого в бесплатной клинике была гораздо меньше, чем в любом другом медицинском учреждении
Содружества, а клиника в Каролине — это все равно что на луне. Восемь дней спустя он съездил за результатом — отрицательный. Но эти восемь дней дались ему нелегко. Он тоже ко-

Итак, редколлегия информировала его, что у них есть инновационный план представить следующий, сугубо женский,
номер в виде публичных чтений в Ричмонде. Ну не совсем
публичных. Скорее полупубличных, поскольку ни одному
мужчине не будет позволено прийти на эти чтения, и новизна как раз в том, что присутствовать будут только подписчицы и чтицы. Ни один мужчина не увидит, не услышит и не
прочтет ни одного стихотворения, и даже не узнает о них.
Ведь публикация на бумаге делает автора невидимкой, чего
как раз и хотят все мужчины.
Ли посидел спокойно несколько минут, припоминая, что
он знает про Мао, а потом возразил с надеждой в голосе:
— А не станет ли представление авторов на сцене проявлением культа личности?
— Мы будем читать все вместе, в унисон, — объяснила редактор поэтического раздела, — это будет символом нашей солидарности. Мы больше не невидимы, мы — непобедимы, —
сказала она, взглянув на почитательницу Мао, эту редакторшусамозванку, которая улыбкой выразила свое одобрение.

[ 71 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

гда-то был красивым мальчиком. Мальчик, которого он любил, умрет жалкой смертью, источая ужас, как источал радиацию поврежденный реактор на атомной электростанции ТриМайл-Айленд.
Он завидовал жизни натуралов, их приверженности долгу, их беззаботности. Их миру, ограниченному беременностью и гонореей. Ничего такого, над чем нельзя было бы посмеяться или что нельзя было бы принять. Мелководье, но
как им об этом сказать? Лучше не пытаться. Их жизнь безмятежнее в неведенье.
Яркий пример — Бёрди. Сын, без усилий врастающий в
пожизненное мальчишество. Пока еще мальчишка-школьник, а вскоре уже взрослый парень, беспечно принимающий
случайности за привилегии, — взять, к примеру, его естественный иммунитет к ВИЧ. (Бёрди предпочитал прилежных
женщин высшего класса. Они не входят в группу риска.) Бёрди был исправленной и дополненной редакцией Ли, адаптированной к новой среде, а Ли — никчемным реликтом. Всю
свою жизнь он считал себя борцом с гегемонией порядка, который больше никто не ставит под сомнение. Порядок утратил свою разрушительную силу и все свое громоздкое устрашающее вооружение. Он по-прежнему доминировал, но
обособленно. Его монополии пришел конец, конец преднамеренный, потому что сопровождался осознанием, что, если
переложить на угнетенных ответственность за их собственную судьбу, они перестанут тебя беспокоить.

[ 72 ]
ИЛ 5/2018

Тщательно разглядывая свои руки на столе, Ли заметил,
что подписчики журнала заранее платят завышенную цену и
вправе получать четыре выпуска в год.
— Если библиотекари не смогут посетить наши чтения,
мы выпустим для их читателей дополнительный тираж, —
предложила находчивая редакторша.
— Значит, если кто-то настаивает, чтобы имена авторов
были известны, а стихи изложены холодным, мертвым
печатным словом, мы предлагаем им лишний выпуск бесплатно?
Ирония была для нее слишком явной, и она ответила:
— Да!
Ли возложил обе руки на спинки свободных стульев справа и слева от него и сказал:
— Тогда сократим чтение, выдадим каждому три выпуска
по цене четырех и скажем, чтобы убирались. Это будет гораздо больше похоже на представление.
Тишина повисла над продолговатым столом, уставленным чашками с чаем из овсяной трухи. Маоистка склонилась
над блокнотом и что-то быстро писала. Ли прибавил:
— Не возражаете, если я спрошу вас кое о чем? Есть одна
вещь, которую я никак не пойму. Вы считаете, что мужчины — холодные, бесчувственные, как Калигула, и вы их ненавидите. И на том спасибо.
— Вы не должны принимать это на свой счет, — сказала поэтический редактор.
— Вы считаете, что, оградив себя от мужчин, женщины в
конце концов расцветут и дадут семена. Я сам не в восторге
от мужчин, да и они определенно не выносят меня. Я преподаю поэзию в женском колледже, сам не знаю, зачем я это делаю. Так не были бы вы столь любезны найти другого козла
отпущения для своей борьбы с патриархатом? Я хочу выпускать журнал, если не возражаете.
Маоистка подняла на него глаза.
— Ли, если вы намекаете на свою гомосексуальность, прошу учесть: утверждение, что гомосексуалы менее патриархальны, чем гетеросексуалы, нами убедительно опровергнуто. Гей-культура базируется на мужской дружбе, которая
только укрепляет патриархальные устои, вместо того чтобы
их подрывать, и это создает гипертрофированные формы
доминирования, как, например, в БДСМ-субкультурах, и приводит к разгулу порнографии, проституции и промискуитета. Я понимаю, это не ваше поле, но либерализация геев отбрасывает феминизм на сто лет назад.
— Господи, — сказал он со злостью, — где вы начитались такого? В “Женском журнале”? Думаете, женщины не спят с

[ 73 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

кем попало только потому, что этот “кто попало” приезжает
на второе свидание в фургоне? Феминизм придумали для того, чтобы принижать черных и гомосексуалов. “Эй, мистер
Чарли, почему вы не наймете свою жену? Так вы сэкономите
кучу денег, вместо того чтобы дать какому-то пидору заработать на пропитание своим детям”.
Девушки дружно ахнули.
Ли сделал паузу, чтобы дать задний ход и переосмыслить
то, что он сказал секунду назад, но понял — это невозможно.
Возвратившись к поэзии — его нерушимой скале абстракции
в штормовом море реальности, — он провозгласил:
— Я создал этот журнал с нуля и горжусь этим. Журнал
принадлежит мне, а не колледжу. И я могу перевести его в
другой колледж, если придется это сделать, чтобы продолжать поэтические публикации. — Ли закрыл блокнот и встал
из-за стола. — Мое последнее предложение: вы публикуете четыре выпуска журнала в год в печатном виде или слагаете с
себя полномочия.
— Мы слагаем! — выкрикнула маоистка, но тут же почувствовала чью-то ладонь на своем плече.
— Мне это нужно для резюме, — прошептала девушка, сидевшая с ней рядом.
Ли развернулся.
— Вот именно! Вам это нужно для резюме. Понимаете? Вы
все уволены. Вы не нужны мне для моего резюме. И мне не
нужно читать самотек, чтобы этих графоманов отвергнуть. Я
могу получить стихи лучших поэтов Америки, стоит мне
только к ним обратиться. Выкусите!
Он обтер потную руку о штанину и опрометью выбежал
вон.
— Он не посмеет нас уволить, — подала голос какая-то девушка.
— Наверное, он в чем-то прав. Это ведь была его идея —
журнал и все такое. И не его вина, что он — мужчина.
— Это ничего не меняет, — сказала поэтический редактор, — можно как-то иначе построить резюме.
— Мы нужны ему, чтобы делать макеты и прочее, — сказала с надеждой в голосе одна из девушек.
И все немедленно сошлись на том, что последняя из выступивших права. Ли вряд ли мог сам напечатать копию, открыть письмо, сохранить список рассылки или сделать чтото еще, — он мог только раздавать указания.
В общем, нет никаких оснований принимать всерьез угрозу массового увольнения. Они, как ни в чем не бывало, продолжили заседание редколлегии без него, негласно утвердив
четыре печатных выпуска в год, один с участием чернокожих

[ 74 ]
ИЛ 5/2018

писателей, один — женский, и решив в обоих выпусках поместить интервью на тему номера.
Направляясь в сторону дома по тихому вязкому озеру, Ли
рвал и метал. Но... внутренне, не настолько сильно, чтобы раскачать каноэ. Одновременно быть обездоленной паршивой овцой
и соломенным пугалом, ответственным за все грехи патриархата! Это уж чересчур. Эти глупые и ограниченные стиллуотерские школярки в последние годы все чаще заставляли его вспомнить, что у него есть дочь. Дочь, которая теперь слишком
взрослая, чтобы начать учиться в Фокскрофте1, даже если бы он
ее нашел. И уже достаточно взрослая, чтобы приезжать погостить. Но она не приезжала, скорее всего, даже не знала о его существовании. Чем больше она приближалась к возрасту его студенток, тем сильнее он их ненавидел. У женщин столько
прекрасных возможностей, только очень немногие выбирают
что-то наподобие Стиллуотера. Он смотрел вниз, на зеленый
бульон под килем лодки, и думал: надо бы им переименовать колледж в Писсуотер. Примитивные очистные сооружения спускали в озеро столько неочищенной мочи, что озерные моллюскигермафродиты превратились в самок и вымерли.
Ли часто думал о своих детях.
Он думал о них в минуты гнева и одиночества, то есть
очень часто. Чтобы разозлиться, он думал о Мирей. А когда
адреналин выводил его из равновесия, утешался мыслями о
Бёрди. Конечно, у Бёрди есть огромный потенциал, чтобы
стать заносчивым наглецом, ибо все его обожают, но пока
что он был под защитой второго этапа обучения, где все попрежнему вращается вокруг универсальных этических ценностей. Никто не сказал ему: “Ты из тех, кому парни подражают и под кого ложатся девицы. Ты — тот самый фаллос, о
котором говорит Лакан2. Ты обладаешь могуществом. Так
воспользуйся же им!” Раньше такие штуки приберегали для
программ МДА3, но что-то мешало Бёрди самостоятельно додуматься до всего этого. Может, то, что мать его бросила,
пробило брешь в его самооценке?
Самая хорошенькая и богатая студентка Вудберри, не живущая на кампусе, отчаянно заигрывала с Бёрди, но долгосрочные альянсы, состряпанные на подростковых встречах
на высшем уровне, его не интересовали. Стиллуотерские
няньки обучили его, как стать баловнем соблазнительных де1. Престижная школа-пансион для девочек в Миддлбурге, штат Виргиния.
2. “Значение фаллоса” — нашумевший доклад (1958) французского философа и психиатра Жака Лакана (1901—1981).
3. Программы обучения так называемых магистров делового администрирования.

По дороге в Норфолк на заседание попечительского совета
художественного музея Крайслера Ли заехал за мороженым в
“Доумарс”. Это было старомодное автомобильное кафе с
юными официантками на роликах. Он решил поменьше пить
днем, особенно перед заседанием попечителей, и мороженое было приятной заменой алкоголю. “Доумарс” напомнил
ему о Нью-Йорке. На стене кафе висели сертификаты в рамках, подтверждающие, что основатель сети самолично изобрел мороженое-рожок. Все эти претензии на изобретение
очевидного — пиццы, порезанной на кусочки, или чтения
стихов вслух на фоне аудиозаписи собственного чтения стихов вслух — неизменно напоминали Ли о Нью-Йорке.
Он втиснул свой новый синий “шевроле-шеветт” справа
от точно такого же синего “шеветта” и подумал: “Quelle coincidence1, корабль-близнец”. Когда он вылез из машины, чтобы сходить в туалет, ему пришлось изловчиться, чтобы обой1. Какое совпадение (франц.).

[ 75 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

вушек, и ему хотелось большего. И эта наивная вера в большее защищала Бёрди от фальшивок.
Настоящая женщина знает, чего хочет, и будет вытягивать это из мужчины, освобождая его от всякой ответственности, окутывая пламенем вечной женственности, и секс с
ней будет настолько отличаться от мастурбации, что никто в
здравом уме никогда эти вещи не спутает.
Романтическая вера в безраздельную покорность, которой он заразился от Степного волка Гессе, сохранила ему девственность до самого колледжа.
Сексуальная жизнь Ли была почти, как у Бёрди, и он точно
знал почему. Во-первых, он побаивался СПИДа, а во-вторых,
он поправился. И задница не давала ему покоя. От езды в английском седле у него болели колени, а от западного седла образовался геморрой. Он не смог бы затрахать маоистку до
смерти, даже если бы попытался. Время от времени он ездил в
Ориндж, чтобы поужинать с Бёрди, изредка играл в гольф, но,
в основном, занимался тем, что избегал зеркал в полный рост.
Он видел, как Бёрди по инерции осваивает джентльменскую
науку: поет в хоре, играет на фортепиано, пишет картины, размышляет над романами, попадает в изысканные и нестрашные передряги, сублимирует фрустрации, играя в гольф, является главным источником сексуальных треволнений своей
бедной невинной подружки и вообще делает все то, что должен делать парень его возраста, получая удовольствие всеми
возможными средствами. Чудесный ребенок, черт побери!

[ 76 ]
ИЛ 5/2018

ти лоток, прикрепленный к двери с пассажирской стороны
соседней машины. Густо усыпанный страшно пересоленной
картошкой-фри лоток служил кормушкой для коренастой, но
красивой девочки с белыми косичками. Она прямо губами
брала верхнюю картофельную “соломинку”, языком подтягивала ее внутрь и засасывала с чавкающим звуком, словно
дрозд, склевывающий червяка. Водительское сиденье пустовало.
Крепенькая. Беленькая. С косичками. Подозрение молнией пронзило Ли. Он наклонился и позвал:
— Карен?
— Вы кто? — спросила девочка.
— Наверное, я твой папа.
— Мой папа в Ливенворте1 за убийство своего командира.
И тут Ли все понял. Он живо вспомнил своеобразное чувство юмора Пегги. Резко рванул дверь, не обращая внимания
на жир от картошки, брызнувший на его чистые брюки, и
взял девочку за локоть.
— Пойдем-ка, — сказал он. — Надо кое-что прояснить.
— Уберись от меня! — сказала она. И громко позвала: —
Марселла! Марселла!
Лоснящаяся пирамидоподобная белая женщина со светлыми жидкими волосенками — тоже заплетенными в косички — появилась из-за дверей женского туалета и сказала:
— Ты что это творишь? А ну не трогай мою внучку!
Ли отпустил девочку и попятился. Повинуясь животному
инстинкту, без малейшего участия чувства или разума, он в приступе минутной отваги схватил за руку какую-то мерзкую девчонку — ребенка, даже отдаленно не знакомого. И ради чего?
Чтобы повести себя, как какая-нибудь истеричка? Он даже не
огляделся вокруг, чтобы проверить, нет ли здесь кого-то знакомого. Он просто зажмурился и прижал веки указательным и
большим пальцем. Слава богу, что это “Доумарс”.
— И будет лучше, если вы заплатите за эту картошку, —
прибавила женщина. И сказала, обращаясь к внучке: — Не
ешь с пола!
— Я куплю ей другую, — сказал он, закрывая дверь и вытаскивая бумажник, — осторожно руки. Простите меня. Я спутал
ее кое с кем. Недоразумение, года два назад. Пяти долларов
достаточно?
Он протягивал деньги бабушке девочки, помимо воли создавая соблазнительный натюрморт: золотая запонка, золо-

1. Военная тюрьма, расположенная на территории армейской базы ФортЛивенворт.

тые часы, бумажник из змеиной кожи, пятидолларовая купюра... Женщина была близорука и без очков. Лицо Ли расплывалось у нее перед глазами; лицо, но не соблазнительный натюрморт.
— Мне действительно очень жаль, — прибавил Ли. — Я
увидел ее волосы и подумал, что она может быть моей дочерью.
— Очень может быть, — ухватилась женщина. — Очень даже может быть вашей дочкой.
— Я так не думаю.
— Она приемыш. Я просто говорю, что я — ее бабушка, потому что все мои дети уже взрослые. Вы вполне можете быть
ее отцом. Как, говорите, вас зовут?
— Мне пора, — сказал он. — Вот только сделаю заказ. У меня встреча. Извините меня.
— Не пропадайте так сразу-то! Возьмите хоть мою карточку. Я парикмахер.
Когда она потянулась за сумкой, он нырнул на водительское сиденье своей машины и сдал назад. Так и пятился до самого выезда на шоссе. Какое счастье, что у него нет переднего номерного знака.

[ 77 ]
ИЛ 5/2018

В районе, где жила Мэг, оседало все больше семей, привлеченных дешевизной участков в два акра с рыбными прудиками в самой нижней точке, отстойником чуть выше и скважиной на самом верху — именно в таком порядке. Их переезд на
новое место носил название “белый побег”. И чем больше белых переезжали за пределы городской черты, тем больше
было желающих переселиться. Переселение имело эффект
снежного кома. Любой, у кого было хоть сколько-то денег за
душой, мог рискнуть и вложить их в строительство благоустроенных типовых жилищ.
Можно и не заметить новоселов, просто разъезжая по округе, особенно в летнюю пору, когда все деревья в листве. Однако за непролазным кустарником вдоль обочин усиленно велось новое строительство, закладывались дома — иногда
одновременно по десять-двенадцать, — скрытых от глаз скопищем коряг, обвитых лозами.
Новые семейства основали местную Ассоциацию родителей и учителей с четкой общественной программой. Они питали надежды разрушить до основания все государственные
школы и построить на их месте новые. Теперешние школы
располагались в городках по соседству с магазинами, куда детки могли метнуться на переменке, чтобы раздобыть такие на-

Нелл Зинк. Разыскиваются…

6

[ 78 ]
ИЛ 5/2018

сущные мелочи, как конфеты “Пухлые губки” и быстрогорящие сигареты по десять центов. Школы были переполнены,
поскольку интеграция привела к закрытию двух третей учебных заведений. Большинство белых детей по-прежнему посещали частные школы (так называемые Христианские академии), хотя программу ваучеров, благодаря которой когда-то
их обучение было бесплатным, закрыли много лет назад.
Таким образом, многих новоприбывших ожидало открытие: они-то построили дом своей мечты в непосредственной
близости от государственной школы, да только школы эти на
80 % — черные. И новосел субсидирует их своими налогами!
Но не может получить ваучер на оплату частной школы для
своих отпрысков. Было много недовольных.
Однако были и реалисты. Верховный суд отменил один
вид сегрегации в пользу другого, и неважно, хорошо это или
плохо. Отчасти это произошло потому, что Ассоциация допустила стратегические ошибки. Она называла систему ваучеров “Массовым сопротивлением интеграции”, а выбор
школы — “Пассивным сопротивлением”. Система общественных связей потерпела фиаско. Верховный суд вышел на тропу войны, навязывая совместные школьные автобусы, белое
население превратилось в беженцев, и Ассоциация сдалась.
АРУ хотела, чтобы управление образованием запросило
деньги из федерального бюджета на постройку новых, расположенных в центре, полностью интегрированных школ с автобусами для всех детей. В сельской местности развозка скорее благо, нежели обуза. И к тому же это рабочие места для
водителей. В новых школах будут кондиционеры — и не будет
асбеста. Они будут достаточно просторными, чтобы дети могли учиться в отдельных классах, согласно своим способностям.
До сих пор никто не подвергал критике школы как таковые. Едва речь заходила о качестве образования, учителя говорили о численности класса и обучении. Но для новых жителей — застройщиков, подрядчиков и субподрядчиков всех
мастей — было очевидно, что качественное образование требует строительства современных зданий. Это был явный сговор четырех заинтересованных групп, и Мэг вовсе не находила их эгоистичные мотивы привлекательными. Но своих
оппонентов они выставили противниками интеграции и
чуть ли не куклуксклановцами.
Мэг была на первом собрании, где все началось с того, что
выступающий ратовал за современные спортивные сооружения, а тренер Поуп Уорнер возражал, что школьная футбольная программа спровоцирует нещадную борьбу за стартовые
позиции, поскольку команда хронически переполнена начинающими игроками. Член школьного совета заявил, что дети

[ 79 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

должны заниматься спортом в привычной обстановке, где они
говорят на общем языке, и учиться в своем собственном темпе. Третий выступающий пояснил, что игроки с прирожденным талантом будут дополняться теми, кто способен вдумчиво
читать сборники игровых комбинаций, и таким образом футбольная команда района, обладающая длинной скамейкой запасных, будет побеждать не только в играх местного значения, но, чем черт не шутит, и в масштабах всего штата.
Присутствующие стали переглядываться и шептаться, и Мэг
вдруг почувствовала, что от нее ждут каких-нибудь слов. Она
ведь одновременно и новичок, и черная. Никто не мог припомнить, чтобы кто-то из черных добровольно переезжал в
пригород. Скорее всего, такого вообще никогда не случалось.
Других черных на собрании не было.
Она подняла руку и получила слово.
— Я очень надеюсь, что моя дочь будет ходить в современную школу, где будет большая библиотека с грамотным персоналом и соответствующим финансированием, и чем раньше,
тем лучше. Я знаю, что Эндрю Карнеги финансировал публичные библиотеки, чтобы рабочие имели возможность для
личностного роста.
Блестящее выступление, одновременно ратующее за новую школу, восхваляющее олигарха и побуждающее негритянских братьев и сестер к самосовершенствованию и труду.
После собрания основательница АРУ сочла своим долгом заключить Мэг в объятия. “Наш человек”, — сообщила она впоследствии своим подругам. И заметила, что у миссис Браун
такая речь, будто она выросла на телепрограммах “Корпорации общественного вещания”. Воротничок у нее чистый (хотя рубашкам поло и распрямителю для волос непросто сосуществовалось в те дни). Она вдова или разведена, но никто
не видел, чтобы она шутила или даже просто слишком часто
улыбалась. Никто не знал ее приятеля, но у ее дома останавливалась всегда одна и та же машина. Никто не видел, чтобы
она покупала стейки по продуктовым талонам — только консервы за наличные. А ее дочка Карен (все собрание Карен
просидела, читая книгу библейских историй, прикованную
цепочкой к шезлонгу в дамской комнате) — если не самая популярная девочка, то уж точно кумир пригородных еmigrеs.
Это призрачное белобрысое дитя стало чуть ли не предметом гражданской гордости. Все надеялись, что она останется
здесь и выйдет замуж за какого-нибудь белокожего голубоглазого мужчину, основав одну из тех династий, которые у всех
на устах.
На последующих собраниях Мэг продолжила воспевать
функциональную сантехнику, отопление зимой и современ-

[ 80 ]
ИЛ 5/2018

ную электропроводку, которая не станет бить током детишек
всякий раз, когда они прикоснутся к диапроектору. В ней не
было ни грана сепаратизма. Она была так очаровательна и дружелюбна! Истинный посланец нарождающегося чернокожего
среднего класса. “Понаехавшие” мамашки просто влюбились в
нее.
Две из них основали феминистскую группу поддержки, и
месяцами обсуждали, следует им или не следует как-нибудь
пригласить черную женщину, то бишь Мэг. Затем любопытство взяло верх, и они ее пригласили.
Основательницы прежде никогда не принадлежали к другим феминистским группам поддержки, но несколько запоздало почерпнули идею из журнала “Мисс”. Там, между призывами
выступить в поддержку “Поправки о равенстве прав” и будоражащими повествованиями о мужчинах, давших себе волю, изредка проскальзывали упоминания о женских собраниях, на
которых женщины учатся открыто говорить о том, что их волнует, высказывать свои пожелания и обсуждать свое тело.
Как говорится, черного кобеля не отмоешь добела — но
почему, собственно? Всем известна шутка о приплюснутом
негритянском носе (мол, Бог упирался в него пяткой, когда
вытягивал негру член), и все слыхали враки и кривотолки насчет “готтентотской Венеры”. Подобные вопросы расовой
“инаковости”, о которых стыдливо заикались на нескольких
заседаниях подряд, беспокоили и одновременно возбуждали
белых либеральных мамаш из АРУ. Они планировали получить ответы от Мэг, если только это возможно.
Однако так случилось, что на первой встрече, куда была
допущена Мэг, обсуждался курс сексуальной магии, который
можно пройти в Виргиния-Бич.
— Я бы не пошла на эти курсы даже за миллион долларов, — сказала одна из женщин. — Говоря о жизненной силе,
они имеют в виду сперму. Ты должна ее проглотить, как будто он делает тебе великое одолжение.
Мэг расположилась в большом кресле и сказала:
— Думаю, все жидкости имеют отношение к йоге. Ведь это
как будто ты прислуживаешь далай-ламе и массируешь ему
корневую чакру, а он использует свой пенис, чтобы взамен
выпить твою менструальную кровь. Мне об этом рассказывал
один парень.
Женщины зачарованно уставились на нее. Почти все —
если не все — свои познания о тайных сексуальных практиках они почерпнули исключительно из журналов (книги наподобие “Радости секса” содержали мало конкретики, советуя читателю следовать “велениям своего сердца”), в
редчайших случаях от женщин, чьи мужья вернулись из мест

1. Вильгельм Райх (1897—1957) — австрийский и американский психолог,
один из основоположников европейской школы психоанализа.

[ 81 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

не столь отдаленных и стали требовать кое-чего, требовавшего объяснений, и никто — от мужчин.
— А что он еще рассказывал? — спросила хозяйка дома, где
проводилось собрание, всеми силами стараясь воодушевить
Мэг на дальнейшее повествование.
— Я не слишком-то помню. Мы тогда здорово вмазали. Он
был из тех, кто увлекается Вильгельмом Райхом1, — тотальный
оргазм и все такое. О чем это вы спрашивали? А, вспомнила. Я
спросила его о тантре, и он сказал, что постструктуралистский
акцент на jouissance — это артефакт современной концепции
сексуальности. Jouissance — оргазм по-французски.
— Он был француз? — Она вспомнила, что французы все
равно что негры, а то и вовсе негры — кажется, так.
— Все они французы, — сказала Мэг. — Вот представьте себе:
всю жизнь людям было достаточно просто возбудиться, но современная наука сортирует нас по категориям. Например, вам
присвоен ярлык “гетеросексуальная женщина”, то есть женщина, которая любит мужчин. Хотя попробуй вас тронуть девяносто девять мужиков из ста — и вы будете криком кричать. Что
хиппи, что мужские шовинисты твердят одно и то же: что
секс — это такая форма игры, и вам просто следует “расслабиться и получать удовольствие”. Но величие секса в том, что он захватывающий! Секс не расслабляет! Расслабь и освободи свое
сознание — вот что надо сделать, когда тебя насилуют. Только
об этом и думают все мужики — чтобы ты расслабилась, а он изнасиловал бы тебя и уснул, отвернувшись к стенке.
Мэг обвела взглядом комнату, наблюдая за реакцией слушательниц. Они были потрясены. Отступать было некуда,
так что она решила подытожить сказанное.
— Таким образом, теория была создана ради определения
сексуальности как улицы с односторонним движением к оргазму, чтобы ее можно было продать в качестве некой терапии, которая не базируется на любви к определенному индивидууму. Уф... — закруглилась она, давая понять, что у нее все.
Все молчали. Мэг взялась за сумочку и посмотрела в сторону двери, полагая, что пора и честь знать.
— Думаю, я понимаю, о чем вы, — отважилась наконец одна из присутствующих. — Ты любишь не того человека, но
убеждаешь себя, что у тебя есть потребность, которую твой
муж может удовлетворить.
— Скорее, общество тебя в этом убеждает, — ответила ей
Мэг. — Это способ навесить тебе ярлык. Ты полюбила одного

[ 82 ]
ИЛ 5/2018

мужчину, а тебе сообщают, что ты вообще любишь мужчин.
Никто не любит мужиков вообще. Еще бы! Большинство из
них отвратительны.
Одна особенно симпатичная женщина наклонилась вперед и заговорила, понизив голос:
— Мой заставляет меня разыгрывать шлюху, которая дает
всем и повсюду. Я думаю, он влюблен в мою племянницу. Наш
брак — посмешище, и муженек выдумал для нас ролевую игру:
мол, он коп на мотоцикле. В гараже. Он заставляет меня пристегнуть ремень безопасности. Господи, я ненавижу этого кобеля блудливого. Свалил бы он куда подальше!
— Вот именно! — воскликнула Мэг в невыразимом восторге,
однако слегка встревожившись, поскольку ее приняли всерьез
и сказала она слишком много. — Дело в том, что концепт сексуальности был изобретен для того, чтобы не дать нам переступить черту и захотеть тех, кого нам хотеть не положено.
— А как зовут этого парня? У него нет книги об этом?
— Не помню. К тому же я не знаю, прав ли он, — утешила
она их, добавив: — Вернее, он прав насчет женщин, потому
что женщина влюбляется в личность, в человека. Но станет
ли чувак трахать женщину, которая не захотела его первая?
— Мой муж говорит, что влюбился в меня с первого взгляда, — сказала симпатичная женщина. — Если это не подтверждение, то уж не знаю...
— Так и у меня было, — согласилась Мэг. — Любовь с первого взгляда.
— А где он теперь?
— Он болел. Был гораздо старше, — Мэг покачала головой
и изобразила печаль на лице, но внутренне она ликовала.
Перво-наперво, покинув это собрание, она отыщет горекопа-мотоциклиста, мужа этой симпатичной женщины, и
расквасит ему шнобель.
— Он был энтомологом, — прибавила Мэг, чувствуя, что
благодаря интеллектуалу в семье ее расправа в духе Фуко покажется не столь уж неуместной. — Я заканчиваю его монографию о бабочках юго-восточной Виргинии. Поэтому здесь
поселилась.
Когда феминистская группа поддержки выдохлась, Мэг
спасла Карен от стайки детишек, игравших на дворе в доктора, и отправилась к машине, со смутной тревогой, что
выдала себя. Она еще раз прокрутила мысленно все с самого начала. Может, кто-то что-то и заметил. Ведь совершенно же очевидно, что она никак не может быть личностью,
которую тут выдумала, — черной гетеросексуальной безутешной вдовицей ученого-энтомолога. Но нет, никто и
ухом не повел.

[ 83 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Когда она уже собралась отъехать, лицо другой женщины —
совсем несимпатичной — появилось в окне машины. Женщина представилась Дианой. Ее муж был подрядчиком по установке электрооборудования, но именно она являлась номинальным владельцем компании, а вовсе не домохозяйкой.
Государственные учреждения предпочитают подписывать
контракты с компаниями, которыми владеют представители
меньшинств, а женщины считаются меньшинством.
Мэг рассмеялась.
— Большинство населения — женщины, — возразила она.
— Не в электромонтаже, — сказала Диана. — Это отличная
отрасль для работы. Мы получаем солидную прибыль. Не могу сказать, насколько солидную, но мы процветаем. Жаль,
что я так и не приобрела профессию.
Она испытующе посмотрела на Мэг, взгляд задержался на
треугольном вырезе рубашки. “Лесби”, — подумала Мэг.
Мэг явственно почуяла опасность, которую представляла
для нее эта малопривлекательная лесби: только бы ненароком не оскорбить ее чувства... Не очень-то много в округе
тех, кого Мэг могла бы уязвить; возможно, существовал только один такой человек — Карен. К тому же Диана — белая, стало быть, доверять ей нельзя. И за подтверждением далеко ходить не надо: забегаловка у дороги называлась “Клуб охоты
на черных енотов” — о чем гласила большая вывеска. И всякий благонамеренный белый должен был бы что-то сделать с
“Клубом охоты на черных енотов”, прежде чем приступить к
строительству школ.
Диана предложила Мэг заглянуть к ней как-нибудь на чашечку кофе, если окажется поблизости, и Мэг соврала, что
непременно заглянет.
Два дня спустя Мэг услышала чавкающий шорох шин в
грязи и, отодвинув оконную шторку, увидела, как из машины
опасливо выбирается Диана. Она вышла ей навстречу.
Диана приехала, ведомая политическими мотивами. Она
просит Мэг поучаствовать в общественных слушаниях.
— Мы хотим создать попечительский совет, чтобы получить грант на строительство муниципального жилья, — пояснила она. — Некоторые живут в таких условиях, что просто
не верится. Особенно чернокожие, не в обиду будет сказано.
Просто в антисанитарных условиях.
— У нас, у людей черной расы, — сказала Мэг, обидевшись, —
есть кое-что общее, в чем мы ничуть не отличаемся от белых.
Никто из здешних белых не живет в муниципальном жилье.
Чем мы хуже? Такого прежде никогда не было. У нас у каждого
свой дворик и подъездная дорожка. Нам просто нужны дома
получше.

[ 84 ]
ИЛ 5/2018

— Конечно-конечно, если вы можете за это заплатить, —
сказала Диана. — Люди, живущие на правах скваттеров, не
могут рассчитывать на равенство. Чтобы отремонтировать
дом, вам нужна ссуда. Мы не можем просто отдать вам участок земли. Это было бы несправедливо, ведь налогоплательщик должен покупать землю за наличные. Я считаю, что переезд в город — справедливая плата за то, чтобы не смотреть,
как ваши босые дети бегают в сортир во дворе.
— Не думаю, что это вопрос эстетики, — сказала Мэг.
— Причем здесь эстетика, — сказала Диана. — Здесь весьма
заболоченная местность, а мы собираемся построить общественное жилье на хороших, уже осушенных землях. Никого
не желая обидеть.
Всего несколько месяцев спустя лачугу Мэг посетила инспекция и признала ее непригодной для жилья. И подрядчику
заплатят за ее снос. В свою очередь ПСМД (“Помощь семьям с
малолетними детьми”) предложила Мэг продуктовые талоны
и недорогое жилье в новом муниципальном проекте под названием “Центервилль”
Мэг и Карен переехали в “Центервилль” летом, перед тем
как девочке пойти в восьмой класс. Темпл Муди жил теперь
прямо через двор от них.
Это был одноэтажный комплекс, построенный из непросушенной древесины с минимальным количеством гвоздей.
Обшивка плохо прилегала, ее можно было оторвать вручную. Однако это способствовало циркуляции воздуха между
обшивкой и рубероидом, что немаловажно в таких сырых
конструкциях. Недавно осушенная почва все еще обильно
рождала похожие на капусту листья, устилавшие весь двор
между крыльями здания почти непроходимыми зарослями, и
лебеду в шесть футов, появлявшуюся уже в апреле.
Карен “Центервилль” принес нескончаемую череду приятных сюрпризов: соседи, приятели по играм, телевизор, телефон, туалет, долгие-долгие стояния под душем. Райские кущи современной жизни.
В придачу через дорогу находился небольшой торговый
центр с греческим рестораном самообслуживания (там гиро
значился в меню, как “мексиканский тако”) и цветочным магазинчиком.
Поначалу Мэг продолжала “сотрудничать” с Ломаксом в
прежнем обиталище, чувствуя себя не в своей тарелке от недостатка приватности теперешнего жилья. За долгие годы от
собирателя грибов она доросла до хранителя вязанок конопли и за неделю зарабатывала больше двухсот долларов.
Конечно, не без риска — вязанки были приличного размера и сильно пахли, но в старом доме все сходило. Там у нее не

Сам Ломакс уже продвинулся. Ему подсобил друг детства. Человека этого звали Морской Котик, потому что он дезертировал с военно-морской службы. В течение долгих лет он мстил
флоту, подбираясь на глиссере к стоящим в резерве кораблям
и крюком сдирая с них жизненно важные запчасти, чтобы
сдать их в металлолом. Это приносило скорее удовольствие,
нежели доход. Более прибыльным оказалось знакомство, которое Морской Котик свел в портовом баре Йорктауна, поедая сырых моллюсков в неофициальном конкурсе, доказавшем, что он сделан из более прочного материала, чем
большинство мужиков. Один из проигравших сказал ему, что
человек с крепкими яйцами может зашибить хорошую деньгу,
перевозя некие пакеты на некую стоянку вблизи НьюпортНьюс. Упомянутые пакеты находились в автомобильных камерах на пляжах барьерных островов восточного побережья.
Пакеты были родом из Колумбии и сбрасывались с самолета.
Морской Котик был азартен и храбр, но не наивен. Он
взялся за это дело, но для себя решил, что доставит груз только до Покосона, а там передоверит пакеты Ломаксу, который
и отвезет их в Ньюпорт-Ньюс.
С той поры раз в месяц Ломакс принимал груз и плату вперед от своего старого дружбана, располагался за столиком
рыбного ресторана “Кросби Форрест” и ждал около часа, пока Фли везла пакеты от светофора к светофору, мимо укомплектованных морской полицией КПП военной судоверфи и
базы ВВС, и забрасывала их в кузов некоего пикапа на некой
стоянке. Проще некуда.
Однажды они обсудили розничную цену товара, за которую его толкают на улице, и проявили творческую смекалку.
Вот тут-то и возникла возможность для карьерного продвижения Мэг.
В следующей партии было уже два свертка. Один, как всегда, отправился в кузов пикапа, а второй — поменьше — на
квартиру Мэг в “Центервилле”. Ничего особенного делать не
приходилось. Просто лежал пакет и, подобно облигациям или

[ 85 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

было соседей, а от посторонних ее надежно защищала вода.
Кроме Ломакса, туда почти никто не заглядывал, да и Фли
бдила. Но так продолжаться не могло. Нельзя хранить марихуану в пустом доме. Рано или поздно склад разворуют. Однако и тащить вязанки доморощенной конопли в муниципальное жилье, построенное на федеральные деньги, тоже
нельзя. У “Центервилля” не было своей собственной подъездной аллеи, только загроможденная площадка для парковки. И что прикажете делать Фли? Следить за всеми подряд?
Мэг пришлось “пойти на повышение”.

[ 86 ]
ИЛ 5/2018

акциям, приносил дивиденды. Все, что от нее требовалось, —
расфасовать строго по столовой ложке зелья в пакетики. Она
работала по утрам, при дневном свете, и все выглядело так
обыденно, что случайный прохожий мог бы подумать, будто
Мэг упаковывает сахарное печенье на распродажу. Рано или
поздно Ломакс всегда приезжал и забирал пакетики.
Она собрала достаточно денег, чтобы задуматься о том
“черном дне”, когда свалит отсюда. В расчет принимались
две идеи, где бы ей осесть, уйдя на покой. Каким-то образом
нынешняя профессия заставила Мэг оценить этос гасиенды
в Мексике, но писатель в ней по-прежнему мечтал жить и творить в Нью-Йорке. К тому же она чувствовала, что несправедливо переводить Карен в испаноязычную школу.
Она подписалась на “Писательский базар” и послала пятерым агентам свою пьесу “Злой властелин”. Все в один голос ответили, что самый интересный персонаж умирает чуть ли не в
самом начале. В результате она разразилась пьесой, написанной
за два дня и одну ночь. В ней утопическая лесбийская коммуна
защищала от притязаний свою недвижимость. Мэг сохранила
жизнь лиходею вплоть до самого финала, где лесбиянки обращаются в еврипидовых вакханок и весело его приканчивают.
Эта увлекательная пьеска будто сама собой написалась.
Но Мэг знала, что продвинуть подобный сюжет не сможет.
Она набросала любовный роман из жизни колониальной
Виргинии, роман с привидением. Назывался он “Во всем вините Белдена!”. Черновик иссяк на пятнадцатой странице.
Писательская стезя Мэг была нескончаемой борьбой. А как
пособница оптового торговца наркотой она устанавливала все
новые стандарты совершенства в уголовном преступлении.
Относительное благополучие в сочетании с почтовым адресом (сельская бесплатная доставка не жаловала прежнюю ее
лачугу) позволили Мэг заказывать книги по каталогу. Карен
регулярно появлялась с Темплом в качестве “группы поддержки”, чтобы выпрашивать книги лауреатов медали Ньюбери1. Темпл отмечал, что, поскольку каждую книгу читают
двое детей, она практически обходится в полцены.
Мэг считала Темпла своим духовным сыном с того дня,
как поймала его на подглядывании: он следил за ней, пока
она печатала на машинке. Когда Темпл вошел к ней в комнату, от нее не укрылось непроизвольное благоговение перед
всемогущим механизмом, медиумом, посредством которого

1. Медаль Джона Ньюбери — ежегодная премия, присуждаемая за выдающийся вклад в американскую литературу для детей. Вручается с 1922 г.

[ 87 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Логос становился печатным словом — их общим идеалом. Он
взял машинку в руки и держал так осторожно, словно это была винтовка, и восхищался ее изгибами, напоминающими
крошечный “Стейнвей”. Мэг позволила ему немножко попечатать. Уходя, он сжимал в руке строфу Эзры Паунда, будто
пятидолларовую банкноту. Темпл очень вдохновлял ее почему-то. Он заставлял ее думать, что литература все-таки важна.
Его родители теперь стали ее соседями и друзьями. Мама
Темпла, Ди, оказалась невозмутимой реалисткой, как раз во
вкусе Мэг. Она работала учительницей во втором классе до
того, как закрыли школы для черных. Три десятка лет они с
мужем прожили в унаследованном ими отцовском доме, пока
его не отняла сельская реконструкция. Впрочем, Ди презирала ностальгию в любом виде.
Отец Темпла, Айк Муди, тоже смотрел в будущее. Он верил
в победу социалистической революции. Свою левизну он тщательно скрывал. Даже Ди не знала, насколько ее муж левый. На
партийных собраниях и в летних лагерях он усвоил превосходное понимание диалектики — достаточное для того, чтобы попасть в черный список призыва, лесопилки, завода и т. п., — но
у него всегда хромали исторические подробности. Читать он
худо-бедно умел. Орфография его застряла на ничейной полосе между фонетическим письмом и дислексией. В течение многих лет он занимал ответственный пост на свалке, хозяином которой был тоже черный. Он приторговывал автозапчастями и
использованными наклейками техосмотра, а потом свалку закрыли, потому что она была бельмом в глазу и представляла угрозу для окружающей среды. Теперь она густо заросла ползучей кудзу, а Айк и два его старших сына работали на стройках
по всему штату, часто останавливаясь в кемпингах.
Темпл был младшеньким. Его сестра Дженис тоже еще
училась в школе и захаживала в “Центервилль”. Она считалась достойной претенденткой на звание “Королевы Осеннего фестиваля”. Дженис была девочка не промах, находчивая
и экипированная, включая обтягивающие шортики — спереди норка, сзади замша. Ди качала головой и закатывала глаза,
делала “строгие предупреждения” и безмятежно наблюдала,
как ее пятнадцатилетняя дочь запрыгивает в машину с четырьмя взрослыми мужчинами, пообещавшими свозить ее
на концерт модной группы в трех часах езды — в самом Вашингтоне, что в округе Колумбия.
— Прямо как я в пятнадцать, — объясняла Ди.
— Пройдет, — соглашалась Мэг, тоже считая, что это, скорее всего, возрастное.
Иногда Ди возила Темпла и Карен почитать книги в публичной библиотеке в противоположном конце Джеймса. Ее

[ 88 ]
ИЛ 5/2018

домашняя библиотека была довольно-таки забористой, поскольку состояла из порнографического женского чтива, замаскированного под самоучители: гороскоп любви, любовь и
домашнее хозяйство и т. п. Мэг даже не знала, что такое существует. Она думала, что женское порно всегда популяризирует распутное поведение, счастливых проституток, случки “по
быстрячку” и так далее. В любовных же гороскопах женщины были звездами, и их подлинная цель в жизни — найти идеального партнера. Мужчина-Овен слишком тороплив для
женщины-Близнеца, зато рак медленно раздвинет ее... и т. д.
и будет ласкать ей... и т. д. Дженис проштудировала эти книженции от корки до корки, и Мэг не осуждала Ди за попустительство.
Однако идея сексуального раскрепощения детей у Ди не
распространялась на ее сыновей. Если и когда планирование
семьи является обязанностью самок, самцов лучше держать
под замком. Ди гордилась тем, что у нее пока нет внуков. В своем анализе гетеросексуальности она очень смахивала на Ли.
Поскольку одноклассники Карен уже вступили в период полового созревания, Мэг отдавала себе отчет, что совершенно
не готова к этому как мать.
Она постоянно благодарила Бога за Ди и за Темпла. Она не
могла себе представить, что Карен может играть с какими-то
другими мальчиками, а тем более встречаться с ними. Они были смекалисты по части двусмысленных шуточек, но в школе
не очень-то успевали. Свой интерес к сексу они воплощали на
практике. А Темпл тем временем, гнушаясь материнской коллекцией, за информацией обращался к классикам. Стихотворение “В моем ремесле, или мрачном искусстве...”1 казалось ему
особенно пылким. Мэг доподлинно знала, что в тринадцать лет
он ложился в постель, обуреваемый видениями “яростной луны”, поскольку, несмотря на все ее настойчивые уговоры, наотрез отказывался читать это стихотворение вслух.
Дженис интуитивно чувствовала, что от зауми его могли
бы исцелить разумные дозы поп-культуры. Когда ему исполнилось пятнадцать, она не выдержала и взяла его с собой на
“Пурпурный дождь”2. Кинотеатр находился в черном районе
Саффолка. Танцы в зале начались уже во время начальных
титров, так что пришлось опуститься до того, чтобы встать,

1. Стихотворение (1946) Дилана Томаса.
2. Американский музыкальный фильм-драма (1984); в главной роли — певец
и музыкант Принс, несколько раз выступающий со своими песнями на
сцене.

1. Кинодрама (1961) режиссера Луи Маля.

[ 89 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

дабы хоть что-нибудь увидеть. Сестра обрадовалась, когда после кварты виноградной содовой скованность Темпла как
рукой сняло. Но она не предвидела таких художественно-философских последствий. Из кинотеатра Темпл вышел наэлектризованный, восторженный, пришибленный и совершенно
не способный выразить словами, что же так сильно его взбудоражило. Он избегал смотреть сестре в глаза, а когда они
возвратились домой, прямиком ринулся во внутренний двор
и принялся импровизировать рок-композиции, притоптывая, чтобы удержать ритм. В ожидании школьного автобуса
он нараспев выкрикивал слова монотонным фальцетом. Дженис сникла.
Созвали консилиум взрослых, и на нем было решено, что
Мэг свозит Темпла в Норфолк на фильм “Мой ужин с Андре”1. Риск был велик, но Мэг до такой степени обожала Темпла, что нацепила темные очки и вязаную шапочку и отвезла мальчика в город — чего бы никогда не сделала ради
Карен. Из кинотеатра Темпл летел на шелковых крыльях,
молчаливый, задумчивый и еще более не от мира сего, чем
когда-либо.
Фильм растрогал Мэг до глубины души. Почему ни один
из знакомых современных интеллектуалов не был таким хорошим? Она вспомнила, какую роль отводили ей за реальными ужинами реальные Андре — что-то среднее между поварихой, официанткой и посудомойкой. То место, где Андре
описывает, как его похоронили заживо, напомнило Мэг всю
ее жизнь.
Она познакомила Темпла с Самюэлем Беккетом. Когда
Темпл и Карен репетировали за кустами его трагикомедию
“В ожидании Годо” перед собакой Чачей, у Мэг сердце разрывалось от гордости. Не за Карен. Ее дочь не обладала сценическим обаянием. Пронзительный дочкин голос, долетавший до кухонного окна, был начисто лишен и малейшего
намека на обертоны или резонанс. Надо было иметь недюжинную фантазию и ангельское милосердие, чтобы разглядеть в Карен актрису. Мэг, наблюдавшую, как Темпл раскладывает реквизит на кабельной катушке, откаченной на
импровизированную свалку в двухстах ярдах от одного из
крыльев “Центервилля”, и готовит декорации для постановки “Последней ленты Крэппа”, взволновала неординарная
личность друга Карен.
Ди одобряла влияние Мэг. Она заметила как-то раз, что ее
прилежный и начитанный сын станет вторым Тергудом Мар-

[ 90 ]
ИЛ 5/2018

шаллом1, на что Айк буркнул: “Не станет, если будет совать
нос во всякие непотребные книжки”. Ди посмеялась над
Айком и сказала Мэг: “Он все недоумевал, откуда я взяла такого яйцеголового мальчишку, ведь остальные сыновья — вылитый он. На это я сказала, что пора и женщине для разнообразия обзавестись собственным сыном”. Мэг откликнулась, что
очень хорошо понимает ее.
Первой великой любовью Темпла стала белая девочка из театрального клуба, дочь профсоюзного босса в энергетической
компании. От словосочетания “профсоюзный босс” веяло приятным ароматом богатства и роскоши. Дорогие наряды сидели
на его дочери, как влитые. Она дважды оставалась на второй
год, так что была самой физически развитой девушкой во всей
параллели. Темная кожа Темпла ее не пугала. Ее пугала его проза. Слишком застенчивый, чтобы заговорить, он писал ей письма. Убористым почерком с двух сторон листка, вырванного из
блокнота с пружинкой. Она чувствовала, что у нее появился покорный сексуальный раб, мальчик, от которого она может потребовать абсолютной преданности, не предлагая взамен никакой гласности в отношениях. Ни пожатий рук, ни прогулок на
виду у всех, ни вмешательства родителей. Весьма соблазнительная перспектива. Но она не понимала его писем. Она принесла
послания Карен, чтобы та ей растолковала их смысл.
Сидя в новеньком школьном пресс-центре, Карен читала
характерный пассаж:
Ты моя Беатриче, моя Одетта. Страсть, которая правит моей
ночью, тисками сжимая мне горло, которая раздирает мое сознание, немилостиво возобладав надо мной, вздымает мой дух ввысь,
в то время как тело мое погружается во мрак, и есть лишь одна постыдная возможность освобождения. Сквозь сжатый кулак радости языками своими проникает в мой мозг неумолимое пламя скорби. Все, о чем молю я, — одно прикосновение твоей нежной ручки,
чтобы остудить мои пылающие глазницы.

Она нахмурилась.
— Что-то грязное, да?
— Он хочет, чтобы ты потрогала его глаза.
— А видела то место, где он пишет про какого-то своего Томаса?

1. Тергуд Маршалл (1908—1993) — “Мистер гражданские права” — член
Верховного суда США, назначенный в 1967 г. президентом Джонсоном.
Правнук раба, участник движения за гражданские права.

Однажды утром Мэг увидела, как огромная красная автоцистерна пятится во внутренний двор, прямо на мышиный городок Карен. Этот городок для мышек был чем-то средним между детской железной дорогой и лилипутской деревней из
книжки “Отдохновение миссис Мэшем”. Маленький и невзрачный городишко, состоящий из домиков в один-два этажа.
Мэг считала, что с этим ребячеством давно уже пора покончить, но грузовик ехал прямо на него, будто городка и не было.
Быстрым шагом выйдя на крыльцо, Мэг сказала:
— Простите... эй...
И, увидев лицо водителя, так же быстро умчалась обратно
в дом, дрожа, как осиновый лист. Она знала это лицо. И даже
фамилию на борту машины: Флеминг. ФЛЕМИНГС-ОЙЛ.
БЕНЗИН, ПРОПАН.
За рулем сидел мальчишка-мусорщик из колледжа, один
из тех пареньков, которые ездили на задней подножке мусоровоза, достаточно сильный, чтобы поднимать выше головы
тяжелые мусорные баки. Пока он погружал шланг в маслобак
“Центервилля”, Мэг сидела в кухне на полу, прижавшись спиной к шкафчику. Кажется, он ее не узнал.
— Миссис Флеминг? — окликнул он. — Это вы, миссис Флеминг? — Он постучал в дверь и подергал дверную ручку, но не
1. Книга (1940) афроамериканского писателя Ричарда Райта.

[ 91 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Карен пробежала глазами письмо и вспомнила абзац, пе1
реписанный из “Сына Америки” .
— Биггер Томас — это персонаж из книги, — объяснила она
и стала читать дальше.
Модернистская литература, которой Темпл отдавал предпочтение, не слишком-то балует читателя сценами соблазнения, и, конечно, нет в них ни единого примера, который помог бы ему по части комплиментов. И как следствие, письмо
получалось двусмысленное. Этакое порнопопурри из публичной библиотеки — от Ирвинга Стоуна до Филипа Рота. На целых девятнадцать страниц.
— У него раздвоение, — подытожила Карен.
Карен возлагала большие надежды на их ежедневные рандеву. Но шли недели, и девочка забеспокоилась. Она смекнула, что Темпл никогда не набросится на нее и не стиснет в
объятьях, но близок к тому, чтобы пригласить на выпускной.
А Темпл тем временем испытывал адские муки и сравнивал
свою избранницу со “Смуглой леди сонетов”. Наконец она
спросила у матери, что ей делать. И получила простой и немедленный ответ: пансион. Больше он никогда ее не видел.

[ 92 ]
ИЛ 5/2018

вошел. Чача зашлась лаем. Он позвал еще, чуть громче: —
Миссис Флеминг! Это вы? Я вам ничего плохого не сделаю.
Мэг сжалась в комочек в углу под раковиной. Он открыл
дверь.
— Зашибись! — сказал он. — Я вас помню еще со Стиллуотера.
Мэг глубоко задышала и крепче прижала к себе Чачу.
— Приятно вас встретить. Люди беспокоились. Вы так
сбежали, с малышкой своей. Все думали, вы на себя руки наложили.
— Уйдите из моего дома, — сказала Мэг.
— Ну, уйду я, но это вам не поможет, — сказал он. — Я ж
прямо на вас смотрю. И не забуду, что видел.
— Что я могу для вас сделать? Чего вы хотите?
— Почем я знаю. Ничего, наверное. Я просто обалдел. Поверить не мог. Хотел убедиться, что это в самом деле вы. Ну,
я пошел, если не возражаете. Надо еще груз кое-куда доставить. Хорошего вам дня.
Он постукивал ногтями по крышке стола и даже не думал
уходить. Мэг мгновенно подумала о деньгах. А потом вспомнила, что запросто заставит его держать язык за зубами.
— Кайфануть хочешь? — спросила она, вставая и спуская
собачку на пол.
— Хочу ли? — переспросил он. — Хочу ли я кайфануть?
— Вижу, что хочешь, — сказала она. — Будешь моим подельником? Только выйди. Не хочу, чтобы ты видел, где у меня
нычка. Это личное.
— Если что, я тут, за дверью.
Чтобы добраться до недостижимого шкафчика над холодильником, Мэг разложила маленькую стремянку. Достала скороварку, наполненную безбожным количеством — весьма незаконным
количеством — пакетиков с белым порошком, достаточным, чтобы лет на сорок упечь ее за решетку, и вытащила оттуда четыре
пакетика. Потом долго рылась в ящике с инструментами, пока
не нашла свой тридцать восьмой.
— Одну минуту! — крикнула она.
Патроны лежали в комнате, в запертом на ключ ящике
стола. Но станет ли она стрелять?
Мэг решила, что патроны ей ни к чему, потому что она не из
тех, кто способен застрелить человека на собственной кухне.
Словно что-то ее толкнуло: “Не стреляй в него у себя на кухне”.
Это доказывало, что наконец-то она стала по-настоящему
черной, до самого нутра. Ее мать застрелила бы чернокожего чужака у себя на кухне и позвала бы сначала прислугу, чтобы прибралась, а уж потом — коронера. Но Мэг не была уверена, что ей
это сойдет с рук. Она даже подумала, как это отразится на семье
мальчишки, которая живет на его заработок.

Два часа спустя он был мертв. Он сильно недооценил скорость несущегося по встречке самосвала, делая правый поворот у знака “стоп”. Другой водитель тоже погиб. Даже наркотики сгорели без следа с пакетиками вместе.
К тому времени он уже проехал два округа и был далеко от
“Центервилля”, так что Мэг об аварии даже не узнала.
И несколько месяцев боялась его появления. Она заметно
нервничала. Но это была не та иррациональная паника, которая заставляет хватать, что под руку попадется, и бежать
очертя голову. Мэг выкинула водителя бензовоза из головы —
он так далеко, что ей не страшна внезапная встреча с ним, а
беспокоиться нужно о том, что можно обсудить с Ди. Любовную жизнь Темпла. Отметки Карен.
Постепенно ее страх иссяк, растворился в экзистенциальной тревоге, которая в наши дни преследует все человечество.
Экзистенциальная тревога служила хорошим прикрытием для ее страха перед Ли. А суть этой тревоги такова:
“Жизнь у тебя одна. Не трать молодость понапрасну”. У Мэг
не было ни любовника, ни близких друзей, ни подпольной театральной труппы, чтобы ставить ее пьесы, подвергнутые
жесткой самоцензуре. Ей приходилось симулировать бедность, чтобы легавые ничего не пронюхали. Начни она
стильно одеваться и ездить на пристойной машине, и социальные службы тут же что-то заподозрят. Она уделяла недостаточно времени оттачиванию своего мастерства. Et cetera,
ad nauseam1. Она переживала о том, что не реализует себя в
полной мере. О том же, о чем переживает едва ли не каждый из
нас чуть ли не ежедневно.
А страх перед Ли был велик: он настигнет ее, настроит
против нее ребенка, выжмет ее сердце, как тряпку, использу1. И так далее, до отвращения (лат.).

[ 93 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Ну, вот оно, — сказала она, наставив на него пистолет, и
протянула ему наркотики. Пистолет был тяжелый, и она засомневалась, сможет ли ударить, не коснувшись дула. Впрочем,
неважно. — Это все что есть. И никаких вопросов, откуда оно
взялось. Раз в год, когда будешь привозить горючее. Всё.
— Дважды в год! — возразил он. — Вы, ребята, столько горючки изводите. Надо бы поэкономнее. А то пораспяливаете
окна всю зиму. — Он положил пакетики в карман и вежливо
приподнял кепку.
Его так и подмывало отобрать пистолет, но он не был уверен, что пистолет не заряжен. И хорошо помнил, что миссис
Флеминг — чокнутая.

[ 94 ]
ИЛ 5/2018

ет Бёрди для борьбы с ней, заставит возненавидеть себя, и
плохи тогда будут ее дела.
К этому страху она привыкла, страх перед Ли маскировал
гораздо более глубокие страхи. Что-то, чего она никогда не
боялась осознанно — так невыносимо страшно это было. И
никак не удавалось втиснуть этот страх в эмоции, а значит,
нельзя было как следует испугаться; точно так же о вещах невероятных (вроде того, что может стать причиной аварии,
если всучить человеку за рулем столько наркоты, что хватило
бы на двадцать торчков) и помыслить невозможно.
А невыносимый страх был таков: вот она, одна-одинешенька со своей несовершеннолетней дочкой, борется за выживание таким способом, за который ее могут посадить на
всю оставшуюся жизнь, а то и убить.
И все это ради того, чтобы защититься от чего? От эмоционального воздействия Ли, от бесправия в отношениях? От того, что на нее смотрят свысока?
Рискуя свободой и самой жизнью, единственной жизнью — другой ведь не будет.
Ли поставил ее перед выбором: изгнание или терапия. И,
собственно, худшее, что он мог с ней сделать, — это выкинуть
вон. Она бы ни за что не позволила загнать себя в угол и отправить на принудительное лечение. Значит, наихудшим сценарием с Ли было бы жить где-то в другом месте, не у озера
Стиллуотер, и тосковать по детям — что и произошло.
А что в худшем случае ждет ее, если обнаружится эта скороварка? Что в худшем случае сделает Ломакс, если узнает об
их с водителем бензовоза взаимном шантаже? Он очень заботился о безопасности своих поставок, своего дохода, своего
товара, своей частной жизни.
Только представьте себе выражение лица Карен, когда на ее
глазах Мэг выводят в наручниках из дому, навсегда. Или когда
она, придя из школы, проходит мимо трупика Чачи и видит
мать распростертой на постели с простреленной головой.
Или... лучше не представляйте, не надо. Мэг даже и не пыталась.
А когда на следующий раз приехал другой водитель на другом бензовозе, она поняла, что напрасно беспокоилась. Ей
было послано подтверждение свыше, что она выживет во
что бы то ни стало.

7
Стоило Бёрди появиться в Виргинском университете, как
его сразу вовлекли в тайное общество КОЛ — “Клуб отчаянных лихачей”. На строгих условиях членства — не разгла-

1. “Знакомство с ночью” — стихотворение Роберта Фроста; “Слезы,
напрасные слезы” — стихотворение Альфреда Теннисона.
2. Тэтан — термин и концепция, введенные основателем саентологии
Л. Р. Хаббардом, который обозначил греческой буквой тэта (θ) “источник
жизни и саму жизнь, мысль”.

[ 95 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

шать ритуалы, однако стоит упомянуть, что Бёрди использовал пачку фирменных бланков КОЛ, чтобы записывать на
них стишки. Ему нравилось “Знакомство с ночью” и “Слезы,
напрасные слезы”1, так что слагал он свою поэзию в духе старомодных академически джентльменских рондо и вилланелл на философские темы. Он показал свои опусы девушке,
которая ему нравилась, и она отдалась ему — третьекурсница
из предместья, брюнетка в чулках в сеточку и официальная
солистка в джаз-банде, ежедневно проплывавшая шестьдесят дорожек в бассейне. Она восхищалась поэзией так несдержанно, что Бёрди представил ее Ли. В результате Ли не
застрелился, но, безмолвно отрекаясь от некогда безупречного сына, пережил одно из сильнейших похмелий нашего
времени.
Бёрди — в большей или меньшей степени — подвергался натиску со стороны каждого студенческого братства на кампусе,
получая предложения от всех, кроме одного, утверждавшего,
что “Проигранное дело воскреснет”. Он без труда присоединился бы к любому из братств. Он мог упасть на хвост пьющих приятелей вечером в пятницу или субботу ради дармового пивка.
Он участвовал в оргиях с рок-музыкой и девушками, вполне подготовленными. Вот и все. Приятельствовал он только с соучениками — ребятами с общими интересами, умными и красноречивыми на занятиях, но не имевшими совместного прошлого и
прочих связей, если не считать дом, где они собирались почти
каждый вечер, чтобы покурить дурь.
По причинам, никому не ясным, иные интеллектуальные
юноши часто привязаны к запрещенным, изменяющим сознание наркотикам. Срез общества, вероятно, показал бы сравнительный интерес к ним одаренных и недалеких молодых людей, но в университете подсчитали, что юноши, не подсевшие
на наркотики, — менее талантливы: “Дом Тэтана2” продемонстрировал наивысшее среднее число, медиану и самый высокий
средний балл на кампусе, да и специальности студенты из “Тэтана” выбрали самые трудные. Наверное, надо обладать недюжинным интеллектом, чтобы под кайфом делать такие успехи в учебе. Бёрди нравилась музыка, которую они слушали, к тому же,
после того как он использует право первокурсника на бесплатную общагу, ему понадобится недорогое съемное жилье.
Так что он приобщился.

[ 96 ]
ИЛ 5/2018

Инициация оказалась несложной по сравнению с другими
братствами студентов, поскольку “Тэтан” потерял свои привилегии и являлся очагом расслабухи и бессистемности для
мальчиков, усердно учащихся в колледже. Никто не тратил
сил и не проявлял особой изобретательности, чтобы запугать
потенциальных неофитов. Никаких унизительных заданий,
разве что могли принудить обкуриваться, пока ты не скажешь:
“Нет, спасибо, я — пас”. Для большинства мальчиков, несмотря на их гордость за свой ум, испытание все-таки было слишком трудным. Они могли отжаться раз тридцать пять, а потом
лежать, страдая, до утра. Расчетливый Бёрди отжался четыре
раза. И до двух ночи беседовал с каким-то пареньком о “Свидетелях во имя мира”1, а потом, пьяный и расслабленный, поспав немного в скудно освещенной мансарде — “комнате для
медитаций” — под музыку Баха, отправился в общежитие, благо идти было недалеко. Расположение у “Дома Тэтана” было
отличное, между кампусом и кладбищем Содружества — удобнейшее место покурить травку, как открылось ему при поступлении в студенческое братство.
Учитывая относительно устойчивый интерес Бёрди к математике и чистоплотности, ему присвоили звание Старший
Гегемон еще на первом курсе. Кайфезное братство давало необычные кайфезные имена своей верхушке. Гегемон более
или менее подходил для “главного”.
Давая Ли еще один повод для неудовольствия, Бёрди становился подозрительно сдержан, если речь заходила о выборе
специальности. Он поговаривал об организации управления.
Потом заинтересовался желанием многих общественных организаций приобрести помощников по созданию бизнес-моделей
для своих проектов. Потом предложил создавать прогрессивные городские сообщества на основе больших капиталовложений. Он хотел использовать свою наследственную мощь и влияние, помогая другим помочь себе самим. Подумывал о создании
новой междисциплинарной специальности, сочетающей архитектуру, деловое администрирование, работу в сфере социальных проблем, чтобы потом куда-нибудь баллотироваться. Пока
что он не знал куда. Провел лето, работая на “Среду обитания
для человечества”2 в Ричмонде, и все еще не знал.
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал ему Ли.

1. Американская организация (основана в 1983 г.), выступавшая против
политики администрации Р. Рейгана, поддерживавшей никарагуанских
“контрас”.
2. Международная неправительственная некоммерческая организация
(основана в 1976 г.), занимающаяся главным образом строительством простого и доступного жилья для бедных и бездомных.

— Моя цель искать и находить, и отзываться на нужды общества, — ответил Бёрди, давая понять, что сам он ни в чем
не нуждается.

1. Квентин Крисп (1908—1999) — писатель и актер; видный деятель британского гей-сообщества.
2. Где ныне прошлогодний снег? (франц.) — строка из стихотворения
Франсуа Вийона “Баллада о дамах былых веков”. Перевод Ю. Корнеева.

[ 97 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Ли встретился с Кэри за обедом в Норфолкском яхт-клубе. Они
сели лицом к лицу за квадратным столом, покрытым несколькими слоями скатерти, и заказали крабов в мягком панцире.
— Две цели на корме слева по борту, — сообщил Ли.
Кэри повернул голову, поглядел через плечо и присвистнул.
— В этих брючках лапуся смахивает на Квентина Криспа1.
Объектом их внимания был хорошо сложенный юноша в
голубом блейзере и сизо-серых плиссированных спереди габардиновых брюках. Он не обращал внимания на Ли и Кэри,
но отодвинул стул для своего спутника, мужчины в полосатом
льняном костюмчике, у которого завиток на лбу казался выбеленным и выкрашенным в нежный персиковый цвет, навеявший Кэри образ лилии, о чем он не замедлил сообщить другу.
Ли и Кэри были одеты, как близнецы (белые оксфордские рубашки, застегнутые на все пуговицы, свободные джинсы и белые
кроссовки “Рибок”), потому что собирались на танцы, на одну из
новых подпольных дискотек — очень подозрительную, с неоновыми лампами и очередью у входа, — где грохотала музыка и где
можно было увидеть трансвеститов, таких высоченных и с такими массивными челюстями, что они не могли бы жить в женском
обличье и потому им пришлось вести скрытную жизнь. Вообщето одежда Кэри была чуть дешевле — красные подошвы на белых
шкарах — зато джинсы у него были более потертые, чем у Ли.
— Or sont les neiges d’antan?2 — спросил Ли.
— Им надо бы возвести мне монумент, — сказал Кэри. —
Сколько раз из моей задницы делали котлету, чтобы юноши
наших дней могли вырядиться, как педики, и выйти в мир.
— Они должны прийти сюда и лобзать тебе руки.
И вдруг, совершенно неожиданно, появились две женщины в маленьких черных платьях и броских безвкусных украшениях и направились к столику, за которым сидели те самые молодые люди. Мужчины вскочили и расцеловали дам в обе
щеки, как это делают в Европе. Их общее порхание донесло до
стола Ли и Кэри ароматы мужских одеколонов “Antaeus” и “Eau
Sauvage”. Привлекая внимание всей комнаты, пары снова сели. Ошибиться было невозможно. Это были натуралы. Все
четверо.

[ 98 ]
ИЛ 5/2018

А изгои, показавшие Америке путь к вычурной саморекламе, — те самые, что изначально находили удовольствие во взаимном безрассудстве, прячась “в подполье” и опасаясь за свои
жизни, — сидели, похлебывая скотч, в одинаковых рубашках и
кроссовках, наученные конформизму и находя скудное утешение в том, что другие презирали. Ли вздохнул и понизил голос:
— Кэри, ты подводишь глаза?
— Так ты меня не возбудишь. Не выношу насмешек.
— Боже, я чувствую себя Романовым. Свергнутый старорежимный монарх в ожидании казни.
— Добро пожаловать на Не-Юг.
— Ты подразумевал — Новый Юг.
— Я подразумевал Не-Юг. Нельзя сказать “Новый” и “Юг”. Это
оксюморон. Я говорю о Не-Юге. Неостановимая сила, насаждающая кондиционеры повсюду, пока не перестаешь отличать день
от ночи. Прежде толстяки проводили жизнь в кровати и выходили только порыбачить и поохотиться. Теперь они пошли в политику и превратили нашу жизнь в ад. И сама по себе ничтожная деталь — кондиционеры — уничтожила Юг за одну ночь.
— Очень хитроумно, — сказал Ли. — Клод Леви-Стросс
“Печальные тропики”.
— Уроды везде, — добавил Кэри, взглянув на две красивые пары. — Посмотри на эти возбуждающие мокасины у него на ногах,
с сосками на подошвах. Похоже на собачью игрушку. Кто-нибудь
должен сказать его подружке, что черное носят молдаванские гадалки, а розовые шпильки — двенадцатилетние шлюхи. Ты знаешь, что тут организовали стоянку с обслуживанием, потому что
бабы, которые здесь бывают, не в состоянии ходить пешком.
— Я всю жизнь знал, что сюда не допускают сутенеров.
Они еще немного понаблюдали за соседями. Кэри сказал:
— Что ж, твоя жизнь закончилась.
Они поели. Ли сказал:
— Ты помнишь, как мы вставали ночью, когда было слишком жарко, чтобы спать, и выскальзывали поплавать в каноэ?
— Помню.
— Мы никогда не спали летом.
— Спали, наверное.
— Зачем? Разве мы что-то делали днем?
— Mais oui, mon frfre!1 У тебя не было выходных с тысяча девятьсот пятьдесят четвертого. Просто твои отпуска — не всегда
то, что ты или другие могли бы назвать работой.
Ли обдумал, скольких тусовок он смог избежать, отдаваясь поэзии или жертвуя себя Стиллуотеру, и сказал:
1. Ну да, братец! (франц.)

[ 99 ]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Истинная правда.
— Ну вот теперь, когда уже можно контролировать климат,
наша задача — выработать трудовую этику, — сказал Кэри. —
Мы не потерпим твою синекуру. Мы взбираемся по социальной лестнице с неравными возможностями безработицы.
— Меня крайне огорчает, что я никогда не замечал твоего
поэтического дара. Я бы выпросил несколько стихотворений.
— Позволь мне объяснить. Предположим, лет десять назад ты решил арендовать грузовик. Ты приходишь в контору — и сколько человек там работает?
— В каком смысле?
— Ты знаешь, что я имею в виду. Парень за стойкой и его
отец в гараже, и четверо-пятеро ошиваются на парковке. И ты
говоришь: “Я хочу этот грузовик” — и парень на месте обслуживает тебя, его мать оформляет бумаги, и через пять минут ты
уезжаешь на грузовике. А что мы имеем теперь? Теперь мы
имеем белого. Он владеет привилегией на три округа, поэтому
черным не дают кредита. Грузовик отвратный, ты в нем и кабанчика не отвезешь на бойню, в баке нет бензина, и скорость
не переключается, и он тебе советует позвонить бесплатно в
ремонтную бригаду. А там никто не работает. Никто. Бедный
ублюдок-капиталист трудится один-одинешенек, загребая
деньги лопатой и создавая предприятие за предприятием. Это
я называю социальной лестницей с неравными возможностями безработицы. Юг строился на дешевой рабочей силе соседей. Ни иммиграции, ни эмиграции, ни вверх, ни вниз — застой. Плодородная почва, бесплодная грязь — все равно.
Земля или грязь, будь они прокляты, — везде одно и то же. Богач сдает землю, чтоб на ней работали, бедняк требует зарплату, чтобы за нее работать. Это круговорот жизни. Теперь они
делают деньги деньгами, которые берут в кредит у банков, сюда эмигрирующих. И это выдавливает из нас жизнь.
— И что? Мы заслуживаем лучшего?
— Разве не тебя должно заботить, что мир катится к чертям? У тебя сын растет!
— Он-то здесь с какого боку?
— Черт, Ли. Ты, можно сказать, просрал свое призвание
на этой последней из твоих сраных работ. Что Бёрди будет
делать? Управлять лесопилкой?
— Не тронь мою лесопилку. Он все лето проработал на
стройке. — Кэри рассмеялся, и Ли добавил: — Скоро он от меня оторвется. Он сейчас вращается в серьезном университете. Именно за этим теперь идут в высшие учебные. Он хочет
работать. Никто больше не хочет быть белым шовинистом.
— Твоими бы устами. И здесь. — Кэри посмотрел вокруг,
определяя окружение, и старый черный официант напра-

[100]
ИЛ 5/2018

вился было к ним. Кэри покачал головой, и официант вернулся к стене.
— Послушай. Бёрди — из соседнего мира, грядущего кондиционированного мира. Ему безразлично, откуда ты, кто
твой папаша и т. п., за исключением того, как ты укладываешься в его стратегический план. Он относится ко мне, как к
постороннему. Вовлекает меня в разговоры о государственной политике. Я ему отвечаю, что он мой сын, а не конгрессмен! Но мы разговариваем на таком уровне интимности, какой бывает во время случайного перепихона в лифте. Он
боготворит меня издалека. Он просто не уверен, сколь далеко это “далеко”. Я тебе говорил, что он написал для меня песню в защиту прав животных?
— Что написал?
— Мой сын написал в мою честь фольклорную песню о
правах лошади бежать по наклонной дорожке. Это расслабляет щеточки над копытами.
— Ты издеваешься?
— Плюнь мне в глаза. Он написал традиционную американскую балладу о трехлетке, умершей из-за сломанной лодыжки, чуть помучившись, после того как ее пристрелили. —
Пока Кэри утирал слезу, Ли продолжал, понизив голос: — Он
играл мне ее на баритоне-укулеле, и он посвящает эту песню
мне, когда исполняет ее на публике. Мой сын, Бёрд Флеминг,
выражает любовь ко мне в этой песне. Теперь скажи, что рыцарство не умерло.
— Убиться веником! Что ты сделал?
— Разве это имеет значение? Я хочу быть похожим на моего необузданного, свободного мальчика, моего сына, хочу
быть красивым студентом, у которого вся жизнь впереди, и
делать, что хочу, и плевать на то, что думают другие, и наклюкиваться в дымину каждый божий день.
Кэри пододвинул к себе стакан Ли и сказал:
— Ты слишком тощ для двойного виски.
— Знаешь что? Пора окунуться, — Ли встал. — Надо остыть.
— Если ты промокнешь до нитки, нас не пустят в клуб.
— К черту клуб. Очень надо — тереться с кучкой незнакомых мускулистых красавчиков, полагающих, что я — смерть в
Венеции, чуть поджаренная на солнце. Это меня всякий раз
расстраивает.
— Я не могу танцевать под их музыку, — согласился Кэри. —
Я от нее глохну.
— Медуза на мясном прилавке, — сказал Ли.
Он снял часы (водонепроницаемые до глубины в тридцать
метров, но привязанные к запястью оранжево-голубой репсо-

Карен Браун была на целых полтора года старше Мирей Флеминг и перескочила через класс. В пятнадцать лет и восемь
месяцев, когда подошло время получить права и начать водить машину, Мирей как раз исполнилось четырнадцать.
Но Мэг-то что было делать? Признаться? Она слыхала,
что в Техасе закон позволяет водить уже в двенадцать. Кроме
того, зрелость есть нечто, до чего девочки никогда не дорастают по собственному желанию. Она навязывается им, и
менструация — лишь первое из множества обоюдоострых
лезвий под рубрикой “стать женщиной” — предлог не пойти
в школу и поплакать.
Не так давно беременные соученицы Карен, пришедшие
к Ди за помощью и отвезенные в клинику Вашингтона (которая называлась “Сигма”, но Ди именовала ее “Стигма” или,
если девочки возвращались оттуда в слезах, — Смегма), остались на всю жизнь связаны со своими обидчиками. Амбер Баум уже умерла от самодеятельного прерывания беременности (прервала собственную жизнь проверенным временем
способом: выстрелом из легкого огнестрельного оружия пря-

[101]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

вой лентой) и выложил на стол содержимое карманов. Вышел
через стеклянную дверь к бассейну, оставив дверь открытой. В
кроссовках — надеясь, что они придут в негодность, — полез по
лестнице к нижнему трамплину, приглаживая волосы с таким
горьким выражением лица, словно с ними прощался, и сиганул в подсвеченную изнутри воду.
Кэри повторил его погружение “бомбочкой”, но чуть успешнее.
Через несколько минут бассейн был полон. Пары, спровоцировавшие их глубокий моральный кризис, уверенно направились к воде, хихикая и толкая друг друга. Женщины вскрикивали, теряли обувь, плавали в платьях, краска текла, кружева
рвались, ткань, вообразив себя сари, липла к телам, когда они
карабкались по ступенькам, прикрывая ладошками соски. Гладко выбритые мужчины немножко поплавали в рубашках и брюках, потом, в синтетических плавках и с амулетами на кожаных
ремешках, попрыгали, вытряхивая воду из ушей.
Солнце зашло, и весь клуб потянулся наружу. Официант подавал напитки и делал музыку погромче. Кто помоложе, плескались в бассейне или сидели на краю, болтая ногами в воде.
Кэри и Ли уже получили все те немногие удовольствия, которые могли себе позволить, качаясь рядышком в подвесном
кресле; мокрый деним может заставить тебя тосковать по мадрасу и хаки, а мокрые трусы до колен — нет. Потом уже было
поздно, и они отправились домой спать, хотя оба были еще в
силах продлить удовольствие.

[102]
ИЛ 5/2018

мо на кладбище, на могиле ее бабушки). Если эти девочки уже
были “женщинами” со всей вытекающей отсюда ответственностью, то почему бы Карен не водить машину?
Темпл напросился ее учить. Ди изрядно повеселилась,
увидев, как он, сидя на пассажирском сидении, встревоженно глядит на Карен, которая сидела за рулем, подложив ногу
под себя, чтобы лучше видеть дорогу. Но чтобы вести машину с автоматической передачей, две ноги не нужны. Мэг выбежала с подушкой и заставила Карен на нее сесть. И не могла не заметить, как подушка летит на заднее сидение, когда
они уезжали со двора.
— “За мною тень-малышка бежит вперед и вспять, вот
только что за польза в ней — мне не дано понять”1, — заметила Ди, когда Карен задним ходом наехала на камень, но не остановилась, услышав скрежет, — вероятно, рассуждая, что если уж ты наехала на камень, то беды не поправишь, и можно
спокойно сменить направление и припарковаться.
Все наконец вздохнули с облегчением, когда Карен получила права и больше за руль не садилась. Прозвище “Тень”
пристало к ней. Даже Мэг иногда называла ее Тенью.
Когда Карен начала вслух размышлять о том, что “Тиффани”, знаменитый блинный ресторан в Нью-Йорке, настолько
роскошен, что там даже есть официанты, Мэг отвела ее в
“Пиццу Хат”. Карен восхитилась. Романтическое освещение,
тихая музыка, счастливые люди, обедающие в компании. Обходительные официанты! Такого она еще не видела. Мэг
всплакнула, когда Карен пошла спать.
Карен поделилась своими поразительными впечатлениями с Темплом, и он обратился к Ди. Та объяснила ему, что
пицца — это сдобный хлеб, посыпанный всякими объедками,
и нет такого официанта, который бы выжил, посмей он предложить ей пиццу, а скорее всего бы помер, если бы потребовал за нее заплатить.
Тогда Темпл припомнил, что Мэг рассказывала ему о каких-то превосходных пирогах с ветчиной из ресторана, расположенного в поместье Стратфорд-Холл, где родился Роберт Э. Ли. Темпл заявил Ди, что если поглощение пищи в
ресторане — необходимая часть жизни вне пределов сельской местности, он определенно начал бы с пирога.
Это была единственная встреча Ди со сверхъестественным.
Темпл в Стратфорд-Холле был зловеще тих. Уже через десять
минут он сбежал от туристической группы, пока та поднималась
из подвала на первый этаж. Ди не нашла в экскурсии ничего ос1. Цитата из стихотворения “Моя тень” Р. Л. Стивенсона.

Весной, когда Темпл заканчивал предпоследний класс,
школьный отдел округа выбрал его претендентом на стажировку в учрежденной губернатором “Школе для одаренных
детей”. Эта летняя программа предоставляла одаренным
школьникам Виргинии возможность поучиться на университетском уровне. Темпл чуть не провалил квалификационный
тест, призванный не допустить в программу учеников, одетых лучше всех. Но какая-то предвзятость там все-таки присутствовала. Один вопрос звучал так: “Лодка относится к
шкоту, как автомобиль: а) к горючему; б) к акселератору; и
можно было запросто подумать, что шкот — это парус, если
вы не выросли на отцовской книге “Парусный спорт в иллюстрациях” Ройса. Другой вопрос одаренным детям был таков:
“Чем отличается гольф от бриджа?
Темпл откровенно плавал в вопросах по окружающей среде, в отличие от литературы. Окружающая среда у него была
неважнецкая. Карен с экзаменом справилась лучше, что повергло администрацию школы в краткое замешательство. Но
нашлась другая программа, в которую ее могли воткнуть, а
для Темпла она была бы пустой тратой времени: трехнедельная, повышенной трудности для меньшинств в Старом доминионе1.
1. Университет Старого доминиона, Норфолк, Виргиния.

[103]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

корбительного — команда чернокожих реконструкторов ушла,
и даже белый экскурсовод не проявил благоговения перед Робертом Э. Ли, указав на колыбель в углу детской только для того,
чтобы сообщить, что это подделка. Когда мать наконец отыскала Темпла среди надворных построек, — экскурсия уже закончилась, и Ди ела черствое имбирное печенье, предложенное холеной черной студенткой колледжа с маникюром и красивой
прической, — Темпл плясал с козлом. Стоя у забора, поднимал
руки, и козел пятился, вставая на дыбы, а когда опускал, козел
падал наземь; щепки так и сыпались вокруг его рогов. Темпл повторял этот танец снова, и снова, и снова, дразня козла, не видя
ничего вокруг, поглощенный игрой. Когда Ди подошла, он остановился и направился к ней так безмятежно, словно его наняли,
чтобы загипнотизировать козлов и довести их до самоубийства,
и он только что закончил работу. Ни мать, ни сын и словом не
обмолвились о Роберте Э. Ли, дух которого, несмотря на поверхностную реконструкцию тогдашних событий, все еще витал в воздухе как вынужденный участник войны и лучший из людей. Они поехали в ресторан. Там все еще подавали те самые
пироги с ветчиной из воспоминаний Мэг. Темпл съел шесть.

[104]
ИЛ 5/2018

Темпл знал, что математика и физика — его слабое место,
и потому, заполняя анкету в Губернаторскую школу, отметил
их, как предметы, по которым он хотел бы специализироваться. Дело кончилось тем, что его приняли на месячный
курс в Политехнический институт Виргинии, где он оказался
в изоляции, окруженный людьми, которые его не понимали,
никогда не слыхали о Джоне Барте1 и мечтали специализироваться в гидравлике или агрономии. Влюбившись в девушку, программирующую компьютеры на Фортране и — к огромному его удивлению — учившую русский язык с помощью
отца-дипломата, Темпл вернулся из Блэксбурга с двумя целями в жизни: выучить русский и стать дипломатом.
Программа Университета Старого доминиона, на которую отправили Карен, была плохо упорядочена. Там практически
ничему не учили и на профессоров не раскошеливались — их
заменяли несколько студентов старших курсов с опытом работы ассистентами преподавателя. Курс литературы был самым
дешевым способом обогащения знаниями. Учащихся просто
отправляли домой с заданием написать сочинение и на следующий день прочесть его вслух. Темы были, к примеру, такие: “Мой самый большой стыд в жизни”.
На семинарах по литературному творчеству все валялись со
смеху. Не имея обязательного списка для чтения, дети вольны
были изобретать колесо, сочиняя волнующие рассказы о первом сексуальном опыте и прискорбных кутежах с наркотиками.
Помощникам преподавателей таланты и дерзания учеников
внушали благоговение, им было невдомек, что эти пролетарские сочинения — от байкерского порно до Истинного Признания — скудны, дешевы и отвратительны, вроде сочинений аспирантов, изучавших творчество Карвера и Буковски2.
Карен все время думала, что вытянула короткую соломинку, особенно когда получала письма от Темпла, начинавшиеся
с обращения “Дорогая Карен”, написанного кириллицей. Но
она наслаждалась, доводя соучеников до истерики своей развесистой клюквой, и в конце концов встретила девочку, благодаря которой почувствовала себя почти нормальной. Анжела Мендес была еще более белокожей, чем Карен, если
измерять белокожесть по шкале от черного до розового. Летом Карен стала платиновой блондинкой, а кожа ее цветом
1. Джон Симмонс Барт (р. 1930) — американский писатель-постмодернист,
один из основоположников “школы черного юмора”.
2. Раймонд Карвер (1938—1988) и Чарльз Буковски (1920—1994) — поэты и
прозаики, крупнейшие представители так называемого “грязного
реализма”.

Мэг воспользовалась отсутствием Карен, чтобы начать еще
одну пьесу. О командире эскадрона смерти в Сальвадоре, полюбившем монахиню, которую он должен был зверски
убить. В ранних набросках там намечались мужчина и женщина. До второй сцены первого акта они не вылезали из постели, потому что говорить друг с другом им было, в общемто, не о чем.
Дабы разговорить главных персонажей, Мэг решила попробовать изобразить их лесбиянками. Потом она вернулась
бы к прежнему замыслу и сделала командира эскадрона смерти мужчиной. Но это не помогло. Чистосердечный командир
никак не хотел становиться мужчиной.
Она снова изобразила его мужчиной. Легкоранимым и саркастическим. Монахиня тут же стала дотошной и нудной. Он
пренебрегал ею. И произошло то, что должно было произойти: они вернулись в постель.
Мэг попробовала снова и первым делом вывела женский
персонаж в сцене с другими монахинями. Но теперь командир
эскадрона смерти стал лишним. Она заставила его завоевать
сердце милой монахини, сделав ее милее всех, но тогда оба
стали асексуальны, как влюбленные балаболки, и любовная история просто развалилась. Любовникам приходилось игнорировать друг друга, чтобы сюжет хоть как-то развивался.
Она попыталась еще раз, последний. Сделала командира
полным придурком. Вместо того чтобы кого-нибудь полюбить, он сказал, что готов расстрелять свой эскадрон ради того, чтобы поиметь монахиню. За это монахиня отдалась ему.
Это уже отдавало эротикой.
Мэг увидела, что в пьесе прослеживается мотив патриархата.
Она хотела написать об идеальных партнерах. Но все известные ей яркие личности были сами по себе. Одинокие волки и тираны своих семейств. Идея партнерства с могущественным человеком... что ж, это хорошо звучит, но не прокатит
даже на бумаге. А роман оканчивается свадьбой по расчету. Из
партнерства драму не сделаешь. Партнеры — не соперники.
Партнеры не трахаются. И все же она мечтала о партнершелесбиянке. Или она все-таки дура?

[105]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

напоминала слегка подрумяненный зефир. Зато Анжела была бела, как ватный шарик. Час в бассейне — и она обгорала
так, что кожа слезала слоями.
— Ты из какого меньшинства? — спросила Карен, когда
они впервые оказались наедине.
— Латино, — ответила Анжела. — Мы никогда не углублялись в генеалогию, но видно же по фамилии.

[106]
ИЛ 5/2018

Одно время Ли возбуждал ее. Но не потому, что они спали
друг с другом. Совсем напротив. Потому что не спали. А потом она сдуру стала его партнером. Она истратила любовь на
волка. Что за прекрасное использование молодости и красоты! Она свирепо смотрела на пишущую машинку, возлагая на
нее вину за свой экзистенциальный страх.
Закончив пьесу образом монахини, которая приносит в
жертву остальных монахинь, одну за другой, дабы предотвратить смерть командира от рук мстительных друзей мертвецов из мертвого эскадрона смерти, она порвала рукопись на
мелкие клочки и погребла ее в глубинах мусорного бака.
За молоком с печеньем, после возвращения Карен, она призналась дочке, что понятия не имеет, чего та ждет от жизни.
— Ты для меня ребус, — сказала она. — Загадка. Ну к чему
ты стремишься? Какое у тебя заветное желание? Я в твоем
возрасте хотела стать драматургом.
— Я хочу получить хорошие оценки и поступить в колледж.
— И что ты там собираешься делать?
— Откуда я знаю? Сначала надо туда попасть и посмотреть, на что это похоже. Там много привлекательных специальностей, но я не знаю, что это такое. Например, социология. Что это?
Мэг вздохнула.
— Не валяй дурочку. Ну зачем? Если бы дело было не в
деньгах, куда бы ты хотела поступить?
На уме у Мэг было нечто определенное, касающееся ее довольно больших теперь запасов наличности. Ее собственного изготовления гремучая смесь: черная “белая кость”, торговка наркотиками, испытывающая отвращение к публичности, плюс
низкий социальный статус не давали возможности претендовать
на обучение дочери в колледже. Кумушки, прознавшие, что Карен поехала учиться в один из колледжей университета “Семи
сестер”1, тут же принялись бы подсчитывать деньги, которые
чернокожая мать должна потратить на годы учебы.
— Да куда Темпл поступит. — Увидев выражение лица матери, Карен добавила: — Ты сама никогда не училась в колледже! Так что не притворяйся, что знаешь, каково разлучаться
с друзьями.
Карен взяла печенье с тарелки и отправилась во дворик
полежать в гамаке. Мэг видела ее из окна. Карен редко ходи-

1. “Семь сестер” — ассоциация семи старейших и наиболее престижных
женских колледжей на восточном побережье США.

Финансовое положение Ломакса упрочилось до такой степени, что он стал подумывать об инвестициях. Он не страдал мегаломанией, как, например, его бизнес-партнер экс-морской
котик, который читал журнал “Солдаты удачи” и желал купить
самолет Антонова и начать летать на Чихуахуа. Ломаксу хотелось обрести что-нибудь более приятное, увертюру к безбедному заслуженному отдыху. Он всегда хотел уйти на пенсию в тридцать лет. “Живи быстро, умри молодым”, — приговаривал он,
раздавив еще одно пиво на цветастом бабушкином диване-каталке, почти не пошевелившись за десять дней, если не считать
переползания на веранду, где стояла бабушкина кровать. Апатия — известная черта южной культуры, присущая даже индейцам-инвалидам, а то и нечто большее, если их неиндейские
(якобы ирландские) предки были, в основном, таджики или узбеки, как у Ломакса.
Тем не менее, как и для остальных людей, ведущих традиционный образ жизни, для Ломакса выход на пенсию должен
был стать более волнующим, чем стезя труженика.
Ломакс планировал провести остаток жизни, рыбача в
океане. Он уже положил глаз на моторный катер с каютой в
трюме, принадлежавший приятелю, который ему задолжал.
Он знал, что овладение судном — лишь вопрос времени. Потом он расположится на удобной скамье на корме катера и будет наблюдать за огромным марлином, подплывающим к
приманке. Он еще не знал в точности, как это получится, но
не сомневался — если все сделать правильно, то можно выловить рыбу, страшную на вид, зато на вкус восхитительную
(слово, которое всегда прокрадывалось в его словарь после
трех-четырех дней, проведенных с бабушкой).
И пришел день, когда приятель отдал ему ключи от катера, сказав, что больше не располагает местом для причала,
поскольку отбывает в убежище, в место непоименованное,

[107]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ла в лес из-за аллергии на ядовитый плющ, но обретенная в
детстве привычка много времени проводить на воздухе не
отпускала ее. Она могла лежать, уставившись в небо, как в телевизор, словно облака для нее были забавнее, чем стая
обезьян, как заметила однажды Ди.
Воображение Карен лихорадило. Она только что прочла
“Капут” Малапарте, и книга задела ее за живое. (Библиотека,
как магазин подержанных вещей, в основном состояла из наследства умерших.) Ей хотелось обсудить роман с Темплом. С
Мэг она редко откровенничала. Как многие юные человеческие существа, новички в этом мире, Карен полагала, что люди как говорят, так и думают. Поэтому она плохо знала свою
мать. Или совсем не знала.

[108]
ИЛ 5/2018

пока все не рассосется. Ломакс оценил лодку в восемь кусков
и принял благодарность за свою щедрость. Однако у него тоже не было места для катера. Пришлось обратиться к более
амбициозному другу.
— Я подумываю о покупке мотеля в Йорктауне и хочу поставить там лодку, — сказал Ломакс. — Но, блин, придется
снова потрудиться. Даже если никого не принимать, все равно надо держать бухгалтерию. Тогда какой на хрен выход на
пенсию? А Фли с Пуделихой, когда я скажу, что им придется
поочередно работать на рецепции, надерут мне задницу.
— Вот здесь остановись, друг, — сказал Морской Котик,
воздев руку.
Помолчав и собравшись с мыслями, Морской Котик неожиданно и поэтично описал дом, который он видел на западном
берегу. Дом стоит на поляне с самосевными соснами и окружен
густым лесом — огромный, сколоченный из реликтового дерева, с “вдовьими площадками” на каждой стороне под фонарной
крышей. С площадок можно наблюдать барьерные острова до
самого океана. Там есть и причал, и док в устье ручья. Рай на
земле. И он достался штату за неуплату налогов владельцем. Покупать его никто не хочет — дом невозможно перестроить. Там
есть живность, находящаяся на грани вымирания.
— Разговор принимает опасный оборот, не так ли? — спросил Ломакс. — Пойти в администрацию штата и сказать, что
я хочу купить заповедник за наличные?
— Черная лисья белка, приятель.
— Блин, — сказал Ломакс. — Блин!
Бросив работать, оба они уже ленились и разговаривать,
диалоги их были столь же загадочны, как и мысли, но Ломакс, понял к чему ведет Морской Котик.
Когда он решил поговорить об этом с отцом, тот поначалу вскинул брови. Однако дар Ломакса оказался неотразимым даром Божьим для Ассоциации защиты белок Виргинии, основанной много лет назад, не без участия его
собственного отца, благодаря тяжелому труду и преданности
делу, и теперь состоящей из целых двенадцати членов, только девятеро из которых были старше семидесяти пяти лет.
Ассоциация была счастлива принять свалившийся с неба
приличный доход в форме целенаправленного дара от анонимного донора. Это было необлагаемое налогом подаяние,
а взнос за членство составлял сто сорок восемь долларов. Покупка заповедника с грызунами международного значения
могла катапультировать Ассоциацию из безвестности к международному признанию в мире охраны природы. Отец Ломакса тряс сыновнюю руку с искреннейшей благодарностью.
Казалось, щедрая Ломаксова судьба вмешалась, чтобы по-

Впервые Мэг, не совсем понимая, как там у них все устроено,
навестила их без Карен. Дочь она оставила на попечении Ди
и Чачи. И это было разумное решение. По неизвестным причинам первый этаж на шесть дюймов был завален соломой.
Фли хотела оставить Мэг на всю полнолунную ночь, чтобы
возвести викканскую1 пирамиду силы (она окончила какието курсы по этому делу в Виргиния-Бич), а Котик предложил
попробовать его новый кокаин, на что она согласилась.
1. Викка — западная неоязыческая религия, основанная на почитании природы.

[109]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

мочь ему отмыть деньги способом, о котором он и помыслить не мог. Покинув родительский дом, он упал на колени,
перекрестился и возблагодарил Великого Духа.
Дом на западном берегу некогда назывался “Кенилворт”,
но новая вывеска гласила: ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ. Ломакс
назвал его “Сатори”. По всему периметру таблички предупреждали: НЕ ОХОТИТЬСЯ, НЕ ВТОРГАТЬСЯ. Не считая большой поляны и выхода к воде, местность представляла собой
порослевой лес, но и со старыми деревьями тоже. Ломакс и
Морской Котик принялись бегать вокруг. В буквальном смысле. Они пили какую-то дрянь и бегали наперегонки по рощам
кругами, стремглав, как собаки, а потом ныряли с маленького пляжа на краю старого зеленого поля для игры в шары или
валялись на мягком торфе, как мокрицы, блаженно кувыркаясь и ни на что не реагируя. Со временем от катания по траве Котик стал мягче и круглее, а Ломакс отощал и окреп от
бега. Огромные небеса с облаками над морем розовели на закате, а ласточки и чайки сталкивались и разлетались в воздухе. Грозы приносили дожди — похлеще индийских муссонов,
густые и скорые, словно невидимые ведра опрокидывались и
струи рассекали небо и песок на пути в Китай, не сворачивая.
Два раза в неделю друзья натирали филе-миньон чесноком и
устраивали барбекю. По пятницам крабовый пир чередовался с омарами и морскими гребешками.
Фли занялась садоводством, надеясь добавить овощей к
рациону, но продвинулась не далеко. Ползая на коленях в песке, она сеяла редиску, полагая, что та взойдет за три дня и
есть ее можно будет через две недели. Типичная деревенская
девочка, взращенная между телевизором и автомобилем. Агрономию рассматривала как облака пестицидов, сыплющихся на кукурузу. Она знала, для чего обычно используют дикорастущие растения — для игрушек. Какие семена летят
дальше всего, как лучше всего наступить на гриб дождевик,
как сплести венок из ромашек.

[110]
ИЛ 5/2018

— Что это за дерьмо? — спросила она, подняв пылающие
глаза. — Это крэк.
— Это лучший кокс на восточном побережье, — настаивал
Котик.
— Слушай, — сказала она. — Я знаю, что ты опытный и всякое такое, но я плотно общалась с международной педрильней
и могу отличить кокаин на вкус. Это и близко не кокаин. Тьфу!
Она сжала зубы, и ее передернуло.
— Это то, что мы продаем, — вмешался Ломакс. — Ты хочешь сказать, что меня обосрали?
— Я не химик, — ответила она. — Но, говоря серьезно, если ты ищешь кого-то, кому можно верить без оговорок, ты
ведь выберешь продавца наркоты?
— Мы все тут продавцы наркоты, — уточнил Котик.
— На тебе в самом деле странная рубашка? — спросила
Мэг.
— Это моя обычная фуфайка, я всегда ее ношу.
— О черт! Небось это фенциклидин, вот ей-богу! Чертова ангельская пыль, чувак. Не могу поверить. Вы, парни, самые плохие торговцы наркотиками во всем Богом забытом
мире!
Мэг поднялась, но на ногах не устояла.
— Блин, — добавила она.
— И они платят нам, как за кокаин, — сказал Ломакс. — Охренеть. Мы надуваем народ по полной. Неужто таким человеком я хотел стать?
— Эти уроды играют с нами, как кошка с мышкой, — признался Котик. — Можно поспорить, что, если мы посеем хоть
один грамм, они выставят счет, как за кокаин. А ведь это нелегкая работа! Я хочу сказать, что приятно гонять по заливу
в моей лодке, но ведь всю ночь — целая ночная смена. Даже
мне, белому босяку-нарку, стыдно, что я имел с ними дело.
Блин!
— Я еще хуже тебя, — сказал Ломакс. — Я согласился торговать этим дерьмом в розницу. И никто слова не сказал! Да знает ли кто-нибудь теперь, что такое кокаин? Я — точно не
знаю.
— Люди не якшаются с дилерами, — объяснил Котик. — Но
нам надо бы подружиться с каким-нибудь химиком.
— А что это за дурь, которую вы жрете все время, та, о которой Фли упоминала? — спросила Мэг. — “Агент оранж”?
— Что-то возбуждающее, точно. Потом гоняешь, как заяц.
— Все, конец, — сказала Мэг, — я буду пить только вино.
— Я еще не собираюсь на пенсию, но точно перестаю верить в идеалы вот здесь и сейчас, — сказал Котик. — И точка.
Завяжу с наркотой и уеду миссионером в Шри-Ланку.

1. Тигры освобождения Тамил-Илама (1976) — тамильское повстанческое
движение, сражавшееся за создание независимого государства Тамил-Илам
на территории Шри-Ланки.

[111]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Ага, — сказал Ломакс. — А как же мои белочки? Кто их будет защищать, пока ты будешь гонять Тамильских тигров1?
— Белки нуждаются в тебе, друг, — вмешалась Мэг. — Тебе
надо остаться. Дай-ка мне глоточек. — Она отхлебнула вина и
вернула бутылку Ломаксу.
— Ну почему мы не продаем бухло? — спросил Ломакс. —
Как во времена Сухого закона.
— Ты что, псих? — удивился Морской Котик. — Бороться с
государственной монополией? Ты хочешь, чтоб ФБР взяло
нас за жопу? Если хочешь совершить преступление, то делай
что-нибудь противозаконное, а не вступай в соревнование с
правительством. Все равно что я собрал бы собственную армию, вместо того чтобы нанять ее в Шри-Ланке. Или контрабанда сигаретами. Это тебе не сраный дилеришка-одиночка.
Тут нужна целая мафия.
Наступило молчание, нарушаемое звуками борьбы Фли с
пухлым тестом для пирога.
— А знаете что такое удовольствие? — спросила Мэг, неожиданно подавшись вперед. — Теннис. Вы не представляете, как заводит, когда угодишь мячом прямо в угол. Абсолютная власть и контроль.
Они обернулись к ней.
— Теннис, — сказал Котик. — Замочить косоглазого тоже
забирает, но я бы не стал заниматься этим каждый день.
— Теннис никогда не может наскучить, — сказала Мэг. —
Приходишь в транс. Вот что мы должны делать. Играть в теннис!
Ломакс раскраснелся, подогретый ее образами и без раздумий принимая эту великую истину. Он сказал:
— Знаете, корт прекрасно вписался бы в старое место для
боулинга, и белкам совсем не помешает. Мне нравится спорт.
И спорт мог бы прервать наше падение. Фли!
Фли неслышно вышла из раздвижной двери, звеня ножными браслетами и полизывая шпатель.
— А ну, тащи сюда шампанское! — потребовал Ломакс. — У
нас новый план действий. Мы завязываем с наркотой ради
тенниса!
— А зачем?
— Не спрашивай меня. Я сейчас лечу выше гор.
Вскоре после этого прошла большая облава на продавцов
кокаина, с сотнями арестов, как писали все газеты, но вроде бы
это не коснулось тех, кого они знали. Ломакса поразила мысль,

[112]
ИЛ 5/2018

как было бы смешно, если бы он все время перевозил “ангельскую пыль” из какой-то лаборатории во Флойд-Каунти, “отмывая” ее, фигурально выражаясь, в Атлантике. Потом он дотумкал, что никогда не видел ее в автомобильных камерах на
берегу — просто распаковывал в Покосоне на грязном рыбацком суденышке. А еще сообразил, что вообще многого не знает.
Он потряс головой и вернулся к чтению брошюры “Восточные
бурундуки. Секреты грызунов-отшельников”.
Строители с опытом возведения теннисных кортов были в
те дни редкостью. Но Котик построил целый парковый комплекс. Мэг заявила, что поле для боулинга неприкосновенно,
так что он приспособил под корт стоянку для машин, которая раньше была огородом. С этого момента Мэг постоянно
привозила туда Карен и Темпла. (Чача оставалась с семейством Муди, поскольку собакам в беличье святилище вход был
воспрещен.)
Играя в теннис, Темпл начал одеваться в стиле ретро, и
его униформой стала белая вязаная фуфайка с красно-белой
каймой по вороту. Когда Карен стояла рядом с ним, прижавшись к свитеру и обвив Темпла руками, она совсем не выглядела белой. По сравнению со свитером ничто не казалось белым. Ди была мастером по части стирки и отбеливания. В
солнечные дни свитер мог ослепить.
Мэг решила дать им урок тенниса. Дети заняли позицию
по обе стороны сетки. Замах у Темпла был впечатляющий.
То, что случилось дальше, вызвало всеобщий стон. Мяч летел
не очень высоко, и в попытке его отбить Темпл звезданул себя ракеткой по левому колену, когда же перенес вес на правую ногу, она подвернулась. Он сел на землю, держась за щиколотку и не очень понимая, что случилось.
— Классный удар, Артур Эш1, — сказала Мэг.
— Наверное, я потянул связки, — ответил Темпл.
— Надо приложить лед, — сказала Мэг. И пошла в дом.
— Фли училась шаманскому целительству и может вылечить лодыжку в секунду, — заметил Ломакс из адирондакского
кресла2. — Она много раз меня вылечивала.
— Я хочу посмотреть, как она это делает, — сказала Карен.
— Знаешь что? Все уже в порядке, — сказал Темпл. — Я попробую доскакать до дома.
1. Артур Роберт Эш-младший (1943—1993) — американский теннисист,
политический активист, боровшийся за права чернокожего населения
ЮАР.
2. Удобное глубокое деревянное кресло, предназначенное для использования вне дома. Изначально такого рода мебель изготовляли в Адирондакских горах.

1. “Под покровом небес” — роман (1949) американского писателя Пола
Боулза.

[113]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Нет, сиди и не двигайся, чтобы Фли могла пошаманить! — воскликнула Карен.
— Тогда хоть послужи мне подушкой, — попросил Темпл.
Карен повиновалась и села на цемент, скрестив ноги. Он
пристроил голову у нее на коленях и сказал: — Другое дело.
Мэг вернулась с Фли и кучей кубиков льда, завернутых в
кухонное полотенце.
Темпл чуточку побаивался Фли. Он без опаски позволил
Мэг прощупать лодыжку через туфлю. Но когда место Мэг заняла босоногая Фли, сев перед ним на корточки в своей длинной юбке, и попросила его расслабиться, чтобы она могла
вызвать тотемного зверя, его мысли свелись к одной ритмической литании: “Нет, только не сейчас, только не эрекция”.
Фли развязала ему шнурок. Он покрутил ногой в попытке самозащиты, стараясь не задеть ее.
— Пожалуйста, Фли, не надо.
— Послушайся его, — сказала Карен. — Не стоит нюхать
его ногу.
Фли опустила руки и отошла, и Темпл выдохнул с облегчением.
Тело его обрело невесомую легкость и перестало бояться нависших над ним опасностей. Он вытянул руки и ощутил покой,
и услышал птичью песню. За кортом была лужайка, а за ней роща, а за рощей протянулся лес, откуда доносился стук огромных
хохлатых дятлов, занятых тяжелой работой — постройкой беличьих гнезд. Еще дальше находились бухта, города, океаны,
континенты. Земля, бесконечная и пресыщенная. Солнце, прямо над головой, слепящая дыра, ведущая в огромную пустоту.
Темпл глядел на все это без боязни, и было ему видение,
застрявшее в его голове навсегда. Виждь Спасительные Небеса, думал он. Я все неправильно понимал. Они не потому
спасительны, что под ними можно укрыться, спастись. Это
путь отсюда. Святилище, место, куда ты можешь уйти, когда
все выйдет из-под контроля. Скажем, для примера, что ты
покалечился, ударив по теннисному мячу, и вот уже рядом
потный девичий пах, баюкающий твою голову, и надушенные волосы другой девушки, щекочущие твои ноги, и ничего между ними, кроме твоего писюна, и никто этого не видит, кроме мамы одной девушки и дружка другой — и незачем
убегать. Ты можешь вознестись в область голубых небес и огромных блуждающих облаков. Приют, укрывший восставшего Христа, и тот самый Покров Небес1, который спасет

[114]
ИЛ 5/2018

смертельно раненого князя Андрея и юного У. Е. Б. Дюбуа1.
Теперь я знаю.
Темпл закрыл глаза, и его видение приняло вполне определенную форму. Он увидел свою крылатую душу, возносящуюся к Карен. Она никогда не сомневалась в его целомудрии. Даже его распятие обеспокоило бы ее в последнюю
очередь. Она была ангелом, одной из птиц Спасительных Небес, прилетевшей, чтобы вести его в небеса. Он мог лететь
через пространство и время со своей Тенью рядом, впереди
нее, за нею — неважно, где она находилась, она всегда будет с
ним связана, всегда отзовется на его голос.
Он проснулся (удивительно, до чего внезапно подростки засыпают в самых невероятных ситуациях) и увидел ее перевернутое лицо над своим. Она думала не о себе, но о нем, как Мария на piet`. Он почувствовал необходимость отдалиться от
нее, внезапную уверенность, что, разделяй их пространство
побольше, между ними могло бы возникнуть что-то стоящее.
Той же ночью он доковылял до ее кровати и позвал:
— Тень, Тень!
— Что?
— Я тебя люблю!
— Иди спать!

8
На третьем году учебы в Виргинском университете Бёрди выбрал в качестве основной специальности экзотический винегрет, неведомый доселе ни в истории Виргинского, ни в истории какого-либо другого университета вообще. Он попросил
о повторном курсе, поскольку для аттестации нужно было
пройти технические предметы. Бёрди счел свое решение
единственно правильным. Он планировал это для спасения
мира, а не коммерции ради. Экономический рост, подкрепленный инвестициями, грозил за несколько лет истощить ресурсы Земли.
Его теории возникли под сильным воздействием “Отважных мореплавателей” Киплинга, которых он нашел на книжной полке в доме родителей Ли. Избалованный мальчишка,
наследник железнодорожной империи, узнаёт подлинную цену технического прогресса, оказавшись на рыболовецкой шхуне, преследующей косяки трески в водах Северной Атлантики.
Бёрди задумался о том, что, обладай тогдашние рыбаки совре-

1. Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа (1868—1963) — афроамериканский
общественный деятель, социолог, историк и писатель.

1. Линдон Ларуш (р. 1922) — американский экономист и политический
активист, автор концепции “физической экономики”.

[115]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

менными технологиями, они бы выловили всю треску подчистую. Треска оказалась бы сейчас на грани исчезновения, как
бескрылая гагарка. Планировалось объединить таких же ясноглазых юных прожектеров, как он сам, подкрепленных наследственным достатком и посему не обремененных заботой о
хлебе насущном, дабы стали они первооткрывателями “антитехнологических” технологий, поставив бесполезность и бездарность на причитающееся им место в качестве инструментов праздности (“Смерть Ивана Ильича” осталась от Мэг).
Например, возвращение к узким ухабистым городским улочкам с трамвайными путями и велосипедными дорожками вместо стоянок улучшит качество жизни стократ. Престарелые и
немощные смогут перемещаться на велосипедах и гольф-карах. Бёрди назвал свое воображаемое проектное бюро “РиЗ” —
от слов “Регресс” и “Замедление” или, может, “Загущение”. Он
уже разработал схему упразднения всей западной части Ричмонда, предлагая включить ее в запустелую северную окраину
города и удвоить плотность заселения, тем самым достигнув
качества жизни в квадрате, и получил “отлично” с плюсом.
Фантазии Ли, касающиеся феодальной власти, всегда были строго ограничены географическими рамками. При дальнейшем анализе они показались ему еще более скромными и
смиренными. Разве Флеминги когда-либо стремились к чемуто большему, нежели создание приятной окружающей обстановки для себя и своих друзей? Разве Флемингов интересовала жизнь других людей, с тех пор как с них сбили спесь в
шестидесятые годы не то девятнадцатого, не то двадцатого
века? Ли решил, что у Бёрди не все дома. В конце концов, мамаша-то у него сумасшедшая.
Он довел до сведения Бёрди, что его амбиции в области
социальной инженерии изменяют мании величия, которую
ожидаешь от сына поэта. Затем, притворившись, что колеблется, сообщить ли сыну пренеприятное известие, указал,
что наследственное состояние Бёрди под большим вопросом. Ли поведал, что лично он — на мели. Его жалованье — капля в море. Дом, в котором он живет, ему не принадлежит.
Родители спускают его наследство на дорогущие путешествия — блуждая по фьордам Норвегии в каютах первого класса или развлекаясь в Гималаях. Эксклюзивная информация о
состоянии мировой финансовой системы, которую поставляет Линдон Ларуш1 за пять тысяч долларов в год, не помешала им приобрести особняк в Джорджии перед самым обва-

[116]
ИЛ 5/2018

лом фондового рынка. Ли начал подозревать, что его родители уже заложили все, что имели. Бёрди следовало бы избрать
карьеру, частью которой будет такая прелестная деталь, как
работодатель.
Ирония не укрылась от Бёрди. Он выслушал сетования
Ли и пообещал иметь их в виду.
Ди побаивалась, что самое большее, что она может дать Темплу, — это двухгодичный муниципальный колледж, но, когда
от издревле белых университетов со всего Юга стали приходить письма, в которых ее сыну настоятельно рекомендовали
подать заявку и сулили стипендию по результатам вступительных экзаменов, она воспряла духом и сказала:
— Темпл поступает в университет. Если университет сгодился для Томаса Джефферсона, то сгодится и для моего
сына.
Уверенный в своих силах, Темпл сварганил сочинение за
один вечер. Карен промучилась с заявкой на поступление целую неделю. Несколько раз она начинала и бросала мемуарообразные очерки, касающиеся некоторых аспектов ее жизни, — и чем глубже в них увязала, тем более нескладными они
казались. Тогда она решила написать о своих устремлениях и
мечтаниях. Если прошлое труднообъяснимо, то лучше сконцентрироваться на будущем. Карен написала, что хочет упорным трудом добиться высоких оценок и освоить интересную
специальность.
Шарлоттсвилль был далеко, так что приемная комиссия
открыла у них в школе филиал для собеседований с местными абитуриентами. Проводил собеседования бывший выпускник университета; он не был профессионалом — просто
патриотично настроенный бизнесмен-общественник, подготовленный для того, чтобы встретиться с детьми своих приятелей по загородному клубу и рекомендовать их для поступления. Собеседование он устроил в субботу после обеда,
заняв на это время кабинет заведующего библиотекой, прилегающей к медиа-центру старшей школы.
Карен чувствовала себя не в своей тарелке, но ее уровень
подготовки к колледжу тут был ни при чем. Всему виной был
ее переходный возраст. Она как раз вступила в пору абсолютного разлада с собственным телом. Ожидания, что Карен станет “пацанкой”, как Мэг, не оправдались. Наоборот, фигурой
она удалась в мать Ли — изумительные “песочные часы” в миниатюре. Но фигура эта очень нервировала ее обладательницу, равно как тощие ножки и обкусанные ногти.
На собеседование она надела синий трикотажный костюм, купленный в комиссионке на допотопной автозаправке.

[117]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Костюм был пошит вручную еще до ее рождения для какойто маленькой женщины — даже меньше самой Карен. На собеседовании Карен мямлила, страшно смущалась, а когда уходила — глаза у нее были на мокром месте. Ее собеседник
уставился на бланк заключения, подбирая слова, чтобы както отобразить свое впечатление: невинное, но грязное дитя.
Пометку “черная” он воспринимал, как клеймо функциональной неграмотности. Отметки Карен его не впечатлили. Он
так и сказал себе: вскормленная кукурузой телочка, которая
дает учителям себя лапать.
Сквозь стеклянное окно кабинета библиотекаря он наблюдал, как она семенит в своем коротком тесном костюмчике и открытых босоножках на трехдюймовом каблучке
(наследство Дженис), машинально покачивая задом — единственное, что было в ней негритянского, так это округлый
зад, решил представитель приемной комиссии. Она чем-то
напомнила ему секретаршу из мюзикла “Как преуспеть в бизнесе, ничего не делая”, однако ее размеры, настроение и
одежда повернули его мысли в сторону “Таксиста”. Он видел, как она разнюнилась в объятиях долговязого черного
паренька в ослепительно белой старомодной теннисной
фуфайке. Он сказал что-то, и это “что-то” заставило ее улыбнуться. Она ответила что-то, и он кивнул. Их короткий диалог создавал странное, но вполне определенное впечатление у того, кто их не слышал: очаровательная, остроумная и
заманчиво непостижимая беседа. Девочка со слезами на ресницах произнесла длинную фразу, а мальчик обратил взгляд
к потолку, прежде чем ответить другой длинной фразой, заставившей девочку недоуменно вздернуть голову, и так далее. Казалось, эти двое совсем не замечают старшеклассников, нервно ерзающих на откидных стульях. Затем паренек
посмотрел на свои часы. Пришел его черед идти на собеседование.
Представитель приемной комиссии и думать забыл о каких-то заметках по поводу Карен. Потому что Темпл его ошеломил. После знакомства с ним он позвонил декану и дал Темплу наилучшую характеристику. Скромен, красив и за словом
в карман не лезет. Темпл вложил все свое остроумие во вступительное сочинение, изобилующее цитатами из Монтеня —
французский язык был его любимым предметом. Как джойсовские или беккетовские одержимые, он считал, что у него
просто нет выбора. Интервьюер заговорил по-французски,
чтобы испытать Темпла, и тот ответил (причем его затейливая грамматика и произношение не оставляли сомнений в
том, что и писать он умеет), что, поскольку его конечная
цель — франкоговорящая Африка, которой, конечно же, он

[118]
ИЛ 5/2018

заворожен, или, как он смеет надеяться, Советский Союз, то
владение французским языком — неотъемлемая часть его будущей дипломатической карьеры, подготовиться к которой
ему поможет университет. Собеседник Темпла почувствовал
укол зависти.
По просьбе приемной комиссии Ди пришлось свозить
Темпла в Шарлоттсвилль для беседы, на которой решался вопрос стипендии. Темпл вызвал у комиссии замешательство и
восторг. Из какого золотого яйца он вылупился? С каких это
пор подобные самородки выползают прямо из лесу? Позвонили директору школы, чтобы сообщить о зачислении Темпла с предоставлением бесплатного проезда на четыре года. И
вовсе не потому, что он нуждается, а потому, что он — лучший
из претендентов этого года. Председатель приемной комиссии описал Темпла коллегам, как человека, обладающего высочайшим потенциалом, и сказал, что университет не может
позволить себе упустить такого студента. Ведь финансовую
помощь ему дадут где угодно. В войне с “плющами”1 они непременно проиграли бы. Так что им необходима престижная
стипендиальная программа в качестве приманки.
А что касается его одноклассницы, то дураками бы они
были, если бы приняли в университет черного, как уголь,
паренька без его подружки. В университете учились около
двухсот чернокожих девушек. Одна — ужасно толстая и в инвалидном кресле, другая — заводившаяся с полуоборота феминистка, у которой была дурная привычка вскакивать во
время лекций и вопить, не говоря уже о двух девушках из
влиятельных семейств округа Колумбия, избравших в качестве специальности “вступление в юриспруденцию”, что бы это
ни означало. Девушки эти были настолько привлекательны,
что декану по работе со студентами было больно на них смотреть. Очень заметные девушки. И имелись все основания
предположить, что они бы Темплу не подошли. Декан вспомнил вечеринку Ассоциации чернокожих студентов — довольно неприглядное было сборище. Трудно сказать, что огорчило его сильнее: заученные движения ног у танцующих
парочек или же душераздирающе мелкобуржуазная убогость
сэндвичей с огурцом, раздаваемых дежурными, надевшими
чрезмерно пестрые галстуки, дабы не походить на официантов. Будучи один, Темпл мог представлять опасность и для себя, и для белых женщин. А светлокожая его подружка была

1. Лига плюща — ассоциация восьми частных американских университетов,
расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Считается, что
члены лиги отличаются высоким качеством образования.

Окончание школы было его триумфом. Темпл произнес убедительную прощальную речь о независимости, позаимствованную у Торо1. Когда он возвышал голос, белым родителям
казалось, что перед ними один из тех чернокожих активистов, которых показывают по телевизору, и они вжимались в
кресла. И дело было вовсе не в том, что он говорил (в частности, выражая надежды на нечто большее, чем мир, в котором
люди просто сядут и сами все рассчитают, как Торо), — но в
том, что Темпл был в костюме и выступал на публике, не будучи проповедником.
Карен в своей приветственной речи припомнила научную деятельность, которой школьники вместе занимались
все эти годы. Родители хоть и привыкли, что в прощальных
речах упоминаются более понятные вещи, вроде: “Мы распродали всю тушеную баранину по-браунсвикски, и весь
класс был в восторге”, но многим было приятно узнать, что

1. Генри Дэвид Торо (1817—1862) — американский писатель, натуралист,
аболиционист.

[119]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

уже готовым амортизатором, да, в конце концов, и сама имела полное право на поступление. Ее приняли и дали ей стипендию. По словам декана, она могла претендовать на
бесплатное питание, будучи чуть ли не самой бедной абитуриенткой из всех, что им пришлось повидать.
Сказать, что Темпл был на вершине блаженства, — значит
ничего не сказать. Он просто излучал сияние. Всегда подозревая в себе большие возможности, он наконец получил официальное тому подтверждение. Госдепартамент брезжил на
горизонте. Осталось только успешно освоить три специальности — международные отношения, славянские языки и политологию, попутно утоляя жажду математики, литературы,
истории и всевозможных видов физкультуры, как то: скалолазание, сквош и прочее.
Мэг тоже радовалась безмерно. Карен не хватало трех месяцев до шестнадцати — ужасно мало для колледжа, но у нее
был здравый, практичный подход ко всему. Зрелостью это не
назовешь. Пассивность — только и всего. Кто знает, чего она
на самом деле хотела от жизни? Темпла она считала своим суженым, который каким-то образом освободил ее от обязанности вступать с ним в сексуальные отношения. На этот счет
Мэг и Ди сходились во мнении: Темпл и Карен — ни дать ни
взять Гензель и Гретель. Обеих мам беспокоило, что, очутившись среди парней из колледжа, которые будут считать ее белой, Карен бросит Темпла, разбив ему сердце.

[120]
ИЛ 5/2018

их дети все-таки чему-то да обучались. Они восприняли Карен, как достойную белую персону, и проводили ее особенно
громкими аплодисментами.
Получая аттестат и пожимая руку директору, Темпл чуть
не подпрыгнул, визжа от восторга, когда тот назвал его стипендиатом Джефферсона. Он посмотрел в зал и выискал
взглядом свою маму, которая не сводила с него глаз, прижимая руки к груди. Его дедушки и бабушки преобразились от
счастья — блаженного, освобожденного, безмерного. Братья
и сестра улюлюкали от радости. Место отца пустовало, потому что он отошел в дальний угол спортзала и, отвернувшись
к стене, утирал глаза платочком. После Темпла за аттестатом
вышел квотербек школьной футбольной команды, получивший спортивную стипендию в университете Джорджа Мейсона, и хлопали ему гораздо громче. Но все-таки для родных
Темпла это был момент наивысшего торжества, какого не бывало ни разу за всю их предыдущую жизнь. Ди все лето была
вне себя от радости, принимая поздравления от всех подряд.
Айк, хоть и был троцкистом, казалось, не ходил, а скользил
на невидимых роликах.
Из-за требований резидентуры, которые их разделили
(Темпл жил в специальном общежитии для участников программы Джефферсона), разного расписания и насыщенной
программы, Карен и Темпл не очень-то часто виделись в первые недели учебы в колледже. Мать предупредила Карен,
чтобы та не вздумала шпионить за Темплом, а Ди убедительно попросила не ходить за ним повсюду хвостиком, так что
Карен рассудила, что это, наверное, и к лучшему.
Он все равно был страшно занят, растерян, ошарашен,
переживая типичные проблемы взросления, не зная, что
они типичны. Он толкал длинные речи перед рассеянными
восемнадцатилетками, погруженными в процесс поедания
рыбных палочек и запивания их пепси, чувствуя, что, несмотря на отрешенность, они понимают каждое слово. Наблюдал за тем, как они встают и выходят, будто его не существует. Человек-невидимка. Он не привык видеть проблески
понимания на лице у кого-то, кроме матери, Карен, Мэг, некоторых учителей и тех, кто заведомо хорошо к нему относился, и, естественно, заключил, что каждый, кто достаточно умен, чтобы его понять, должен им восхищаться. Его
шокировало открытие, что эти ребятки из пригородов способны понять его аргументацию, но считают ее безнадежно
тупой. “‘Бледный огонь’ страшно претенциозен”, — зевая,
изрекали они. Он начал меньше говорить, дабы его речи были более содержательными и действенными. Ему никогда не

[121]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

приходило в голову, что в общении с однокашниками можно
быть мягким, приятным или остроумным. Таким он бывал
только с Ди или с Карен. Он никогда не думал, что можно симулировать любовь и таким образом манипулировать любовью других. Темпл никогда не притворялся. Он просто окинул себя орлиным взором. И увидел, что он — ботан,
возможно, даже зануда или педант, и если не невежа, то уж
точно зазнайка, и, конечно, не настолько информирован в
определенных областях, как самонадеянно полагал.
Больше всего ему нравились лекции, на которых он мог
быть анонимным слушателем. На семинарах он словно шагал
по тонкому льду, опасаясь сделать лишнее движение, чтобы
не угодить в засасывающую полынью собственного невежества, полагаясь на щедрую помощь преподавателей в восполнении пробелов — преподавателей, в полной мере осознающих, что причиной тут не глупость Темпла, а неправильный
базовый подход к обучению. Потому что он считал необходимым трудиться, как вол, сосредоточившись на предмете,
вгрызаться в самую его суть, отчего продвигался гораздо медленнее. Как оказалось, чересчур медленно. Ведь если читать
все, что значится в списке, не хватит времени ни на то, чтобы есть, спать, ходить на лекции, ни на что другое. Ему следовало бы избирательно подходить к чтению, но Темпл был не
из тех, кто ставит под сомнение потенциальную пользу материалов, предложенных профессорами. Если сказано прочесть Фукидида, то он его прочтет. Наверное, далеко не все
государственные мужи читали его, но ведь должны же были!
Он полагал, что никто сознательно не станет возводить препятствия у него на пути.
Он с жаром окунулся в изучение русского языка, часами
зависая в Русском доме. Там он вступил в рискованную игру —
игру, в которой считал себя непревзойденным мастером, поскольку всегда побеждал и Карен, и всех соседских ребят, — и
был изничтожен прыщавой толстухой, чей смех напоминал
ритмичные зазывания обезьяны. И это ее “Хи-хи-хи-хи!” перемежалось визгливым: “Скукота, Сидней!”, заимствованным из фильма про “Секс Пистолз”. Она казалась глупой, как
пробка, с отталкивающей внешностью, но все-таки успешной. Во вторую их встречу она наголову разгромила его в
шахматы и сообщила, что в первом семестре программа по
русскому нарочно упрощена, чтобы привлечь побольше студентов. Преподы не склонны учить их склонять существительные во всех шести падежах до самой весны. Это даже
легче, чем введение в древнегреческий. Тут она продекламировала стихотворение по-гречески, и Темпл, который страшно гордился, получив восемьдесят восемь баллов за первую

[122]
ИЛ 5/2018

контрольную по русскому, подумал, что плакала его Джефферсоновская стипендия. А может, и не плакала, но прослезилась и нуждается в передислокации.
Он продолжил грызть гранит науки. Приохотился к кофе.
Засиживался допоздна в читальном зале. Пришел в ужас, когда осознал, что может лишиться своих ста одного балла по
физике, потому что не знал, что следует записаться в лабораторию, а теперь отстал на несколько недель. Остальные прошли все частицы, о которых ни слова не было в учебниках
Центервилля. Увидевшись с Карен, он только тряхнул головой и робко улыбнулся.
А вот чего он не осознавал: он был высокий, широкоплечий, как те ребята, что поступили в университет благодаря
спортивным успехам. Носил белые фуфайки с треугольным
вырезом, а не темные майки под горло. Не носил очков. Никто не знал, на что он способен. Как правило, преподаватели
были доброжелательны и настроены дать ему шанс или назначить тьютора — не отправишь же звезду-стипендиата на
вспомогательный курс. Да и что ему подтягивать в самом-то
деле? Грамматика, орфография, произношение, синтаксис,
способность к восприятию — все у него было в полном порядке. Не в порядке была лишь его устаревшая система ценностей, ее следовало проредить, чтобы дать немного солнца росткам, взошедшим после шестидесятых годов. Темплу очень
нужен был кто-то, кто сидел бы рядом на лекциях и зудел на
ухо: “Это не важно. И это пропускай. И это тоже. А вот это
важно — это новое. А это пропускай”. Для него же все было
новым и важным.
Карен подошла к учебе с большим прагматизмом, и поэтому
ее жизнь была куда веселее. На всякий случай, она решила
специализироваться в английском языке. Так и написала матери: раз английский она уже знает, то, скорее всего, будет
получать хорошие отметки. И речи не могло быть о том, чтобы специализироваться в предмете, которого она еще не
знает, — а то еще бед не оберешься. Английский ведь всегда
нужен работодателям. По крайней мере, с английским не
пропадешь. К тому же ей все равно пришлось набрать для
диплома кучу всяких факультативов: космологию, архитектуру, экономику, философию накопления, химию и военную
науку (специальный предмет для резервистов, но Карен слышала, что там легко получить высший балл) во втором семестре. Названия предметов звучали очень увлекательно. Расслабиться и слушать обзорный курс лекций — вот что
значило для Карен “приятно провести время”. Это было гораздо интереснее, чем все старшие классы, телевидение, да

В ближайшую субботу Мэг, чуть ли не ради эксперимента надев аккуратное облегающее платье и колготки, пошла за молоком в рыболовный магазин, где приметила женщину чуть
моложе нее, вылезающую из черного “фиеро”. На женщине
были джинсы-”бойфренды” с низкой посадкой и большой се-

[123]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

и вообще все, что она делала до сих пор. Она обожала колледж.
Когда Мэг читала подобные заявления, внутри у нее все
сжималось. В конце концов, она отправилась в Стиллуотер,
чтобы быть среди женщин, но вместо программы высококачественного обучения пополам с развлечением, все обернулось низкобюджетной интерактивной версией колледжа, где
профессура оставляет за студентами выбор программы обучения. Она жалела о той части своей жизни, за исключением
рождения Карен. А теперь ужасно, до боли завидовала дочери. Ей снова захотелось быть юной.
Неужели уже поздно начать все заново? Она встала перед
зеркалом, висящим на двери шкафа в комнате Карен, и произвела ревизию.
Лицо не слишком изменилось. Волосы почти такие же.
Ноги остались прежними. Руки состарились. И это все, что
она смогла увидеть. Остальное скрывалось под полосатой
футболкой и широкими штанами. Поморщившись, она стянула футболку и снова взглянула в зеркало. Мешковатые штаны рядом с верхней частью тела выглядели по-дурацки — как
горшок, в который всунули стебель каллы; их она тоже сбросила. Застиранные лифчик и трусики были настолько неприглядны, что она сняла и их. Покрытая только собственным
мягким пушком, Мэг вспомнила тот день, когда танцевала в
своем прекрасном платье на балу дебютанток. И всю ту наивную радость от того, что она явит миру свою длинную шею,
прямые плечи и тоненькую талию.
Все эти части тела по-прежнему при ней, но платья ей
очень не хватало!
“Идиотка, — подумала Мэг. — Ты же женщина!”
Она порылась в вещах Карен и нашла одноразовый станок, чтобы побрить ноги. От гладкости собственных ног почувствовала дикое вожделение.
На следующее утро она поехала в Ричмонд на Брод-стрит
и потратила триста долларов в универмаге “Тальхаймерс”. И
ей было все равно, увидит ее кто-нибудь или нет. Надев впервые самостоятельно купленную одежду и обувь, она не узнала
свое отражение в зеркале.
Она позволила продавщице сделать ей макияж, но косметику покупать не стала — всему свое время.

[124]
ИЛ 5/2018

ребряной пряжкой на поясе. Короткая стрижка открывала
уши. Она показалась Мэг очень хорошенькой — как щенок в
шипастом ошейнике. Темные глаза и волосы, смуглая кожа,
красная помада.
Мэг дождалась ее у кассы и сказала:
— А вы нездешняя.
— Я ищу дом, — ответила женщина, расплачиваясь за
шесть банок пива “Молсон”.
— Я могу показать один такой.
Это была правда. Десятидолларовый педиатр Карен и его
жена были либералами, отчаявшимися встретить единомышленников среди местных супружеских пар, и искали возможность переехать. Единственное, что привязывало их к сельским пяти акрам, — сотни ярдов проводов антенны, натянутых
меж деревьев. Детский доктор был радиолюбителем.
— Мне нужна только аренда на год.
— Думаю, они согласятся. Если повременят и продадут
дом через год, то получат больше. Недвижимость здесь все
время дорожает.
— Вы риелтор?
— Нет! — Мэг опустила взгляд. — Я... — она запнулась, не в
состоянии выдумать профессию, которая соответствовала
бы ее одежде. — Я домохозяйка! — ответила она наконец. Могла же она быть одной из здешних “светских львиц”.
Она села в машину этой странной женщины и после двадцатиминутной езды зигзагами по пронумерованным сельским дорогам показала ей на объявление ПРОДАЕТСЯ.
— Давайте подъедем и посмотрим, — предложила женщина.
— Только не выходите из машины, — предупредила Мэг, —
у них собаки.
Женщина медленно вела машину и, доехав до конца дорожки, воскликнула:
— Ну и ну, да это настоящая деревня!
Дом педиатра был новым. Он стоял на высоком бетонном
фундаменте и был отделан голубыми виниловыми панелями.
Окошки в доме были маленькие, и весь он напоминал пластмассовую детскую игрушку. Провода, соединявшие голые
кроны деревьев, было трудно не заметить. Деревья (черный
орех), испещренные шрамами от бульдозера, остались здесь
еще со времен вырубки леса. Куры докторской жены догола
выскребли половину двора.
— А вы чего ожидали?
— Ну, риелторы обычно показывают мне всякую красоту,
исторические места или, не знаю, веселенькие. Понимаете,
о чем я?

[125]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Вы об этих пряничных домиках, которые можно превратить в полупансион, и старинных сельских лавочках с
подвесными качелями на крыльце?
— Точно. А это — реальность.
— Человечество не выносит реальность в больших дозах, - сказала Мэг.
— Томас Стернз Элиот, — сказала женщина. — Этот домик,
наверное, чуточку чересчур реален. — Она развернула машину и поехала обратно к дороге.
— Вы занимаетесь поэзией?
— Не совсем. Я преподаю феминологию в Городском университете Нью-Йорка, но сейчас взяла отпуск на год с подработкой в Хэмптоне, потому что Говард уже плотно расписан,
хотя, возможно, лучше поехать южнее. Знаете, округ Колумбия — совершенно неповторимый мир. Я пытаюсь писать
книгу о черной лесбиянке-драматурге, про которую никто
никогда не слышал. Дело в том, что, хотя я и знаю все ее работы вдоль и поперек, я не могу сказать, что именно она почерпнула из жизни. Поэтому решила взять творческий отпуск и уехать. Провести какое-то время в исторически
черных учебных заведениях, научиться словам, ритмам. Понимаете, о чем я? Ты слушаешь, как поэты читают стихи, но
если это все, что ты слышишь, то ты ничего не слышишь.
Нужно слышать, как они разговаривают. В Хэмптоне я буду
работать на театральном факультете.
Переключаясь на четвертую скорость, женщина повернула голову и улыбнулась. Ее улыбка смягчилась, в уголках
губ затеплилось сочувствие и снисходительность, когда она
увидела, что Мэг не понимает ни слова из сказанного.
Взгляд у Мэг был бессмысленный, как у телки, привязанной
на лугу.
— Не понимаю я этот штат, — сказала женщина, сменив
тему. — Совершенно странный мир с экономической точки
зрения. Все, что ты читал об издольщиках, о фермерах-арендаторах, совершенно не работает. Эти магазины, арендованные с правом выкупа, эти люди, снова и снова продающие
одну и ту же недвижимость ради погашения платежа за два
года. Нищета, нищета, куда ни глянь, и ни одного пункта для
обналичивания чеков. И банки, банки — плюнуть некуда! Я
просто не понимаю Виргинию. Хотела бы я, чтобы хоть ктонибудь мне просто объяснил...
— Хватит! — перебила ее Мэг, замотав головой. Она посмотрела на свои колени и изогнулась в глубоком кресле,
чтобы расправить юбку. — Остановитесь. Если вы не выпустите меня из машины, я сойду с ума, а я даже не знаю, как вас
зовут.

[126]
ИЛ 5/2018

Свет забрезжил. Женщина притормозила и съехала на
обочину. Мэг выскочила из машины и, перепрыгнув канаву,
ринулась в соевое поле. Спрятаться было негде. Она просто
стояла, съежившись, пока женщина надвигалась на нее решительными шагами.
— Я хочу тебя трахнуть, — сообщила она Мэг, одновременно целуя ее и укладывая в междурядье движением, напоминающим что-то среднее между танго и реслингом.
— А-ааа! — вскрикнула Мэг в ответ.
— Что это было? — Женщина отпрянула.
— Пожалуйста, не обращай внимания. Просто вся жизнь
промелькнула у меня перед глазами.
— Тогда повторим. Мне просто необходимо тебя трахнуть. — Мэг растворилась в яркой вспышке белого света. Это
было похоже на сцены секса из журнала “Космополитен”. —
Так-то лучше, — сказала женщина.
Она сказала, что ее зовут Люк — сокращенно от Лоредана Де
Люка. Ей удалось снять “писательский блок” с Мэг одним точно сформулированным наблюдением.
— Когда ты пишешь, ты этакая сепаратистка, — сказала
она. — А ты возьми и помести своих лесбиянок в общество —
и вот тебе драматический конфликт. Там бы и для мужских
ролей место нашлось. Публика, — прибавила она, — обожает
смотреть на женщин, но актеры-мужчины ненавидят оставаться не у дел. Вот почему все великие женские роли появились прежде актрис. Антигоной был парень в маске. Порцию играл парень в юбке. Так что не оставляй актеров в
стороне.
Следующий опус Мэг был о лесбиянках в Иране. Там было
всего две женские роли, зато очень хорошие, с побиением
камнями и самоубийством. Люк отослала экземпляры рукописи нью-йоркским друзьям. Сцену, где женщины снимают
чадру и остаются в полосатых футболках, кто-то сравнил с обнаженными сценами в “Эквусе”1. Пьесу захотели поставить и
заплатили Мэг гонорар. Ее жизнь, наконец, началась.
Влюбленные голубки много времени проводили в беличьем святилище, поскольку их образ жизни не вязался с центервилльскими представлениями о семейных ценностях. Свет
на горизонте, от которого клены пылали оранжевым пламенем, темно-синяя вода, испещренная тенями рыб в глубине.
Сплетение тел в лодке, плывущей по воле ветра и волн под
крики улетающих длинноклювых кроншнепов. Из-за препо1. Пьеса (1973) английского драматурга Питера Шеффера.

давательской работы Люк не могла постоянно жить на Восточном берегу, но машина у нее была быстрая.
Мэг написала Карен, что почти безвылазно живет на Восточном берегу, но вернется и будет ждать их с Темплом на
День благодарения. Осенние каникулы взяла на себя Ди.
Карен писала матери, как минимум, раз в неделю, обычно
утром по воскресеньям, и чаще, когда происходило что-нибудь интересное. Основным адресом был беличий заповедник, так что ее письма поступали в почтовое отделение ближайшего городка и дожидались, пока их заберут. Мэг всегда
писала ответ сразу же — сидя за стойкой кафешки в магазине
дешевых товаров напротив почты, чтобы лишний раз не ездить.
Вот и все их общение. Не очень-то они были общительны. Карен не написала, что Темпл мучается, изо всех сил
пытаясь не отстать от своего курса, а Мэг не написала, что
влюбилась.

[127]
ИЛ 5/2018

Университетские вечеринки считались у студентов возможностью выпустить пар. Напиться вдрызг и не показать этого — таков был идеал, достижимый лишь опытнейшими юными алкоголиками. Явно пьяные — не допускаются. Трезвые
зубрилы — не допускаются. Входят Темпл и Карен.
Это был Хеллоуин — первый их праздник вне дома. Им никогда прежде не доводилось видеть, как дети ходят, выпрашивая сладости, по домам среднего класса. Шарлоттсвилль
украшали затейливые Джек-фонари с настоящими свечами
внутри и венки из осенних листьев на дверях. Прекрасный,
ароматный Хеллоуин, безусловно, не уступал размахом самому Рождеству. Восторг неописуемый!
Они рассудили, что в диком и малонаселенном Ш-вилле
сошло бы что угодно. Впрочем, костюмы, которые они выбрали, никак не свидетельствовали о хорошем вкусе. Темпл
надел бежевый кримпленовый, с широкими лацканами костюм 70-х годов из магазина “Все по три доллара” прямо на голое тело. На его безволосой груди Карен корректором нарисовала разлапистую свастику. Ее наряд был под стать — тот
самый синий костюмчик с собеседования, только свастика
была выведена фломастером на футболке. Плюс серые кеды — единственная обувка Карен. В правом кеде зияла дырка, правда, только с одной стороны. Вырядившись, они смаковали разнообразные сладкие мини-коктейли в общаге у
Карен, объясняя любопытствующим, что это костюмы криптофашистов.

Нелл Зинк. Разыскиваются…

9

[128]
ИЛ 5/2018

Идея принадлежала Темплу. И вообще-то не имела особого смысла. Но, пройдя восемь недель добровольного курса
“молодого бойца”, он не надеялся, что кто-нибудь снова заметит хоть что-нибудь, им сделанное. Это был театр абсурда с
Карен в качестве целевой аудитории. И аудитория эта веселилась от души. Прочесывая город и окрестности на предмет
сластей, они собирали остолбенелые взгляды и отвисшие челюсти всех видов. Темпл предложил вместо традиционного
“Сладость или гадость!” распевать “Щедрик-щедрик”.
Наконец парочка добралась до кирпичного, опоясанного
верандой особняка, где, очевидно, и проходила вечеринка.
Они позвонили в колокольчик у дверей и, ритмично покачивая мешками с конфетами, затянули песню. Дверь им открыл
паренек в костюме Мага — остроконечной шляпе и звездистой мантии. Он протянул им по “Марсу” и сказал:
— А вы кто такие? То есть я понял, что ты, конечно же, самоненавидящий ассимилятор, типа У. Е. Б. Дюбуа, но вот кто
она такая?
— Она моя тень, — сказал Темпл.
Еще одна бессмыслица, но Темпл не привык к логической
строгости, диктуемой чем-то иным, кроме его совести, а та
сейчас дремала, обессиленная донельзя.
— Так, может, ребятки, зайдете внутрь, пока кто-нибудь
вас не пристрелил?
Маг распахнул дверь в комнату, где было относительно тихо, относительно светло и не дымно. Многие парни и кое-кто
из девчонок в карнавальных костюмах сидели на кушетках,
составленных квадратами. Трое ребят играли в какую-то
сложную настольную игру, прочие смотрели, отпуская комментарии. В углу этой огромной комнаты у камина стоял красивый юноша, опираясь одной ногой на очаг, и наигрывал
песни “Отчаянных слюнтяев” на баритон-укулеле.
— Мы сейчас вернемся, — сказала Карен.
Они положили мешки с конфетами на кресло, чтобы забить место, и отправились на поиски туалета. Прошли весь
дом до самой кухни, но туалета не нашли. Тогда они поднялись по лестнице на второй этаж, однако там были только
спальни. Темпл и Карен торчали в коридоре, и вид у них был
сконфуженный, что немудрено, если ты явился на большую
вечеринку, нарядившись в костюм со свастикой. Там-то их и
засек музыкант, который поднялся наверх, чтобы оставить
укулеле в своей комнате. Это был Бёрди Флеминг.
— Что ищем?
— Туалет, — сказал Карен.
— Можете зайти в мой. Все уборные — между комнатами,
из коридора в них не попасть.

1. “Зов Ктулху” (1926) — первый рассказ Г. Ф. Лавкрафта в жанре лавкрафтовских ужасов, который стал одним из ключевых произведений для доработанной последователями Лавкрафта мифологии.

[129]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Он провел их по коридору и открыл дверь. В комнате было человек десять, там пахло чем-то незнакомым, а на кофейном столике лежал черный кирпич прессованного афганского гашиша, знававшего лучшие времена. Какая-то девушка
сосредоточенно строгала его ножом для торта.
Пока Карен ходила в туалет, Темпл сел и осмотрелся. Разговор шел о Фридрихе Ницше.
— Он был радикальным феминистом, — сказала одна девушка. — А значит, с радикальными феминистками не все в
порядке. Он точь-в-точь, как они. Он считал, что женщинам
просто необходимо радикально измениться.
— Он считал, что всем необходимо радикально измениться, — сказал Бёрди. — Всем, кроме него. Получается, называть
его феминистом на основании того, что он ненавидел женщин, — это все равно что называть его леваком, основываясь
на его ненависти к рабочему классу. — Он обернулся к Темплу
и сказал: — Ты вот фашист. Объясни им!
— Я только за то, чтобы все оставалось как есть и повторялось, — сказал Темпл. — Я называю это “вечное возвращение”.
И этого пути никому не миновать.
— Совершенно верно, — согласился Бёрди. — Нельзя утверждать, что вы занимаете критическую позицию постороннего только потому, что ненавидите ситуацию, в которой
находитесь.
— Есть один выход — призвать Ктулху1, — сказал другой парень. — Ктулху разрушит твой мир, и тогда ты начнешь с начала.
— А которая часть всего вот этого — мой мир? — спросил
Темпл. — Мне бы не понравилось, если бы Ктулху разрушил
мой мир, а потом оказалось бы, что ничего вокруг не изменилось, кроме той части, что принадлежит мне. Это вроде как я
по-прежнему сижу с вами и болтаю, и тут вдруг — где мои штаны? — Он посмотрел вниз.
— А как насчет твоей подружки? Она же из твоего мира?
Раньше мы ее никогда не видели.
— Мы с Тенью живем в разных мирах, — сказал Темпл. И,
смутившись, добавил: — Я в том смысле, что общих миров не
бывает. У каждого — свой.
— Свое видение мира, — уточнил Бёрди. — Я имею в виду,
что мир-то один, только у нас различные мировоззрения. С
другой стороны, я не могу изменить ваш мир, а вы — мой. В
этом есть и плюсы, и минусы.

[130]
ИЛ 5/2018

Карен вышла из уборной, и в комнате повисла тишина —
не каждый день увидишь подобный прикид. Бёрди сказал:
— Выпить хотите?
— Может, пива, — сказала Карен. — Я вообще-то не пью.
— А вот, кстати, хотел вас спросить, — сказал Темпл, — это
опиум или гашиш?
— Анаша, — ответил любитель Лавкрафта. — Мы утром выкурили все наши косяки зараз.
— Меня увлекает эта тема с тех пор, как я прочитал о гашише в одном из шедевров черной литературы — “Графе МонтеКристо”. Еще до того, как я подсел на Бодлера.
— Моя мама торчит от Бодлера, — нерешительно объяснила Карен, но смутило ее, конечно, поведение Темпла, а не ее
собственные слова о матери.
— А интересно: это то, что можно жевать? — спросил
Темпл. — Потому что я не курю. Правда, попробовал один раз
и потом кашлял, как сумасшедший.
— Мы собирались сделать брауни, — сказала девушка с ножом, — но не очень-то пошло. Он твердый, как камень.
— Давайте, я попробую, — предложил Темпл. Он взял нож
и доказал, что гораздо сильнее девушки, нарезав гашиш на кусочки, будто фруктовый торт.
— Полегче! — остановила его девушка. — Мы тут все упоремся. Это слишком много.
— Да? Я не знал, извините.
— Для брауни вполне хватит, — сказала девушка. — Хотите
оттянуться? Присоединяйтесь.
— Темпл! — закричала Карен. — Не смей!
— Я только попробую кусочек, — попросил он. — Ради Бодлера, а?
Вся комната грохнула.
— Мы не употребляем запрещенные наркотики, — сказала
Карен. — У вас нет, ну, например, выпивки или чего-то нормального?
— Мы — наркоманское братство, — пояснил парень. — Ты
что, вывески не видела?
— Нету там никакой вывески, — сказала девушка и повернулась к Карен: — Они потеряли привилегии братства.
— Да я и не собираюсь присоединяться к братству, — сказал Темпл. — Сначала мне надо присоединиться к свободе, а
уж потом к равенству.
— Внизу есть пунш, — сказал Бёрди Карен.
— Я тебе пунша принесу, — пообещала Карен Темплу.
Бёрди проводил ее на первый этаж, любуясь, как ловко
скользят по гладкому ковру кеды под короткой юбкой. Он думал: “Я знаю эту девчонку. Но откуда?” Он выкинул этот во-

Примерно семь часов спустя Бёрди надумал совершить восхождение в свою комнату. Темпл лежал на диване. В комнате
воняло, как в сортире. Он пригляделся. Темпла стошнило, он
облевал себе штаны. Бёрди попытался его разбудить, но тот
лишь застонал в ответ. Все остальные ушли.
Но куда? Заботливая малышка ни за что не бросила бы
Темпла одного. Эта худородная девчонка разбудила в Бёрди
покровительственные чувства. Он прошел весь коридор на
своем этаже, затем весь коридор внизу и ничего не услышал.
Затем снова прочесал коридоры, открывая каждую дверь.
Наконец он нашел бодрствующих и включил свет. Карен
лежала навзничь на кровати, выдвинутой в центр комнаты.
Вокруг толпились парни в одних трусах. На груди у каждого
были фломастером намалеваны свастики. Пахло ладаном и
потом.
— Какого хрена вы тут творите? — сказал Бёрди. — Я спрашиваю, какого хрена?
— Мы созвали Совет братства и решаем, пригодна ли она
для того, чтобы стать нашей богиней плодородия, — ответил
парень по имени Майк.
— Мы тянем жребий, кто какую одежку с нее снимет, —
прибавил другой парень. Карен не шелохнулась и не издала
ни звука.
— А ну валите отсюда, — сказал Бёрди
— Это моя комната, — возразил Майк.
Бёрди снова велел всем убираться. А затем взял стоявший
за дверью палаш — Майк был членом “Сообщества креативного анахронизма”. Парни ретировались в коридор. Бёрди
закрыл дверь, запер ее и вернулся к Карен.
Она была полностью одета... какое облегчение. Для верности он заглянул ей под юбку. На футболке под свастикой
кто-то написал фломастером: “Секс-приемник”. Глаза Бёрди
защипало от стыда. Она дышала равномерно, с еле слышным
булькающим призвуком. Он повернул ее на бок, и струйка
слюны вытекла у нее изо рта. Она что-то промычала, но глаз
не открыла. Одна рука ее вытянулась и коснулась его ноги.
Бёрди легко поднял Карен и на руках отнес в свою комнату. Ее дружок не шевелился. Бёрди уложил девочку на кровать
и растолкал мальчика:

[131]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

прос из головы и повел Карен на заднее крыльцо, где стоял
пластиковый мусорный бак, до краев заполненный ромовым
пуншем, которого было почти не видно под толстым слоем
плавающих клубничин, всю ночь мариновавшихся в хлебном
спирту. Бёрди налил две щедрые порции и проводил девочку
взглядом, пока она поднималась по лестнице.

[132]
ИЛ 5/2018

— Эй, пацан, просыпайся.
— Не могу. Я умер, — ответил Темпл. — Где я? Ой, блин, —
он сдавленно всхлипнул и уткнулся лицом в диван. И вдруг
резко сел и спросил: — А где все? Где Тень? — Вскочил, опрометью помчался в туалет и долго блевал там, постанывая. Когда он бежал, Бёрди заметил, что сзади штаны у него испачканы чем-то коричневым. Да, не лучший момент в жизни
Темпла.
— Твоя подружка в порядке, — сказал ему Бёрди через
дверь. — Где она живет? Я доставлю ее домой, если не возражаешь.
— Убери ее отсюда, — сказал Темпл. — Это место проклято.
Это форменный ад. Я заслуживаю пребывания здесь. — Еще
один катастрофический приступ застал его врасплох, раздался звук, похожий на долгое влажное пердение.
— Сними с себя все и выбрось в мусор. Всю одежду в помойку, чувак. Сложи в кулек для мусора и завяжи покрепче. И
прими душ. Я серьезно. Наденешь что-нибудь из моего. Тебе
подойдет.
— О Боже! — сказал Темпл. — Худший день в моей жизни.
— Где живет твоя девушка?
— Дэбни, триста два.
Бёрди удивился. Он думал, что девчонка из местных.
— Завтра я воскресну и предамся в руки Христа, — сказал
Темпл, громко рыгнул и бросился обратно к унитазу.
— Пока снимаешь одежду, оставайся в ванне, — предложил
Бёрди.
— Я прошу прощения! — простонал Темпл. — Я такого в
жизни не делал. Это самое днище.
Майк — паренек, затеявший ритуал плодородия, — большую
часть следующего дня провел в центральном полицейском
участке города. Допрашивали его двое местных детективов,
разыгрывая “хорошего и плохого копа”. Рядом с Майком сидели два желторотых адвоката по уголовным преступлениям,
нанятых его отцом. Они то и дело хватались за головы и ахали от ужаса. Наконец один сказал:
— Прекрати это, пожалуйста, и предоставь дело нам. Еще
одно слово, и на этот раз я тебя в самом деле тресну.
А причина была такова: вечеринку в “Доме Тэтана” полиция использовала, чтобы напрямую спровоцировать продажу наркотиков и взять дилера с покупателями на горячем.
Политическая подоплека этой акции была шита белыми
нитками. В местной черной общине давно раздавался ропот
недовольства, распространявшийся и в рядах Демократической партии, создавая угрозу кампании по переизбранию мэ-

[133]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ра. Множество чернокожих арестовывались за кокаин, тогда
как белые студенты беспрепятственно продолжали нюхать
дорогое зелье. По колледжу ходили все виды тяжелых наркотиков, и это почти всегда оставлялось без внимания. Узрев
облако дыма от марихуаны во время рок-концерта на открытом воздухе, охранники кампуса только закатывали глаза.
Точно такое же облако у черного ночного клуба в городе означало приговоры и загубленные жизни. Время пришло: либералы и копы сошлись во мнении, что пора угробить несколько жизней и по ту сторону забора.
Но поймать на горячем и осудить за хранение наркотиков
того, кто покупает зелье раз в месяц и в количестве, которого ему хватит на один вечер, непросто. Дилеры же вообще
были неуловимы, поскольку их невозможно было отличить
от покупателей. Если находили у одного, то находили и у
всех — в неприметно малых количествах, и если уж город сух,
так он сух как лист. Арестуй их — и они затихарятся. Ищи-свищи их тогда. Смекалистые ребята.
Поэтому и решено было устроить ловушку. Вооруженный
еще кое-чем, кроме длинных волос и поверхностного знания
творчества Толкина, взрослый парень поселился в “Доме Тэтана”. Этот дом не был общежитием, он даже не был уже официальной резиденцией братства — просто большой дом, сдаваемый в аренду, так что вновь прибывший всячески
демонстрировал свое превосходство над конкурирующими
соискателями, бахвалясь, что у него есть выход на источник
отличного ЛСД. А почему именно ему был закон не писан и
он легально травил студентов колледжа в их собственном
обиталище — на этот вопрос никто не мог бы ответить.
Майк получил от этого стукача три пакета по четыре марки. Полиции было известно, что двенадцать доз метамфетамина — слишком много для одного человека. После такого он
и ноги может протянуть. И если на следующий день он не заболеет, а будет ходить и говорить, как ни в чем не бывало,
значит он — дилер ЛСД, почти на все сто.
Но вместо того чтобы сказать, что он потерял ЛСД или
даже принял все сам, Майк рассудил, что если хранение этого вещества незаконно, то надо откреститься от него как
можно скорее. Посему он заявил:
— Я эту кислоту и пяти минут в руках не держал. Тут же отдал кое-кому. — Адвокаты дружно крякнули. — А что? Большое
дело! Была там одна девчонка, слишком мелкая, чтобы пить,
ну мы и...
Один из адвокатов потянулся и нежно шлепнул его.
— А что такое? — возмутился паренек. — Что я не так сказал?

[134]
ИЛ 5/2018

— Ты не давал кислоту малолетней, — прошипел адвокат. — Постарайся вспомнить, как все было на самом деле.
— Предлагать наркотики — это распространение, — сказал
детектив. — Может, ты об этом и не знал, но, если кто-то пустил косяк по кругу, и ты к нему прикоснулся хоть пальцем, —
ты виновен в хранении марихуаны. А если еще и передал, то
ты виновен в распространении. Таков закон. Стало быть,
ты — дилер.
— Я не торговал, я просто отдал!
— А были у тебя какие-то иные контакты с девочкой? Ты
пытался получить наркотики назад?
— Да она все время провалялась у меня в комнате в отключке. — И тут адвокаты взмолились, чтобы он заткнулся. —
Я не догоняю! Всего-то и сделал — взял наркоту, принял в подарок, как говорится, от кого-то — я его даже не знаю, — потому что он меня до ручки довел, уговаривая забрать у него эту
кислоту. И он все это время работал на вас, значит, вы тут дилеры, а валите на меня — так нечестно!
— Ты дал девочке столько ЛСД, что им можно отравить
весь водопровод кампуса.
— Что вы несете? Двенадцать доз — это двенадцать доз!
— ЛСД — чрезвычайно мощная субстанция. По нашим данным, типичная упаковка из четырех пакетиков весит не менее грамма.
— Это же вес бумажки! Бумажка столько весит! — он посмотрел на своих адвокатов, ища поддержки. Те покачали головами. — Ну все, звиздец. Мне кранты. Они свихнулись!
Поговорив с ним наедине, адвокаты объяснили Майку,
что лучше бы ему вспомнить свидетелей, которые могли бы
опровергнуть его рассказ, — в частности, ту девочку. Но он
едва ли мог припомнить Карен. Воспоминания о том вечере
были весьма туманны. Вроде блондинка. Он не мог сказать,
какого роста.
— Она лежала, когда я ее увидел, — оправдывался пацан.
Лучше всего он помнил тот момент, когда их, как овец, выгнали из комнаты, угрожая старинным палашом. Бёрди Флеминг — вот кто положил конец забавам с девчонкой и с наркотой. Но крысятничать? Сдать брата? Их ненаглядного
Гегемона?
Полицейские напечатали краткое содержание его неосмотрительных высказываний, он подписал бумагу, и его отпустили домой.
Карен проснулась уже во второй половине дня. Она лежала
на собственной застланной постели, костюм был на ней, но
футболка, носки и кеды исчезли. Она проверила карманы жа-

[135]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

кета и нашла написанную от руки записку: “Дорогая Тень, -говорилось там, — если ты что-то потеряла, наверное, эти вещи
остались в “Доме Тэтана”, или я знаю, где их искать. Твой
друг Темпл оставался там всю ночь. Ему было нехорошо. Спасибо за очень интересный вечер. Искренне твой, Гегемон Тэтана”.
Гегемона этого она очень хорошо запомнила. Такой умный парень, но не ботан. Это было для нее чем-то новым.
Интеллектуальность наряду с достоинством — разительный
контраст с Темплом, особенно если учесть, что его поведение становилось все более постыдным с течением вечера.
Она не осмелилась оставить его одного. Ей было неловко
при мысли, что они с Темплом могли показаться Гегемону
“интересными”. Двусмысленность какая. Но что-то похожее
на приятный сон крутилось в памяти о том вечере, жаль она
не могла сказать, что именно. Она вспомнила лицо Гегемона — близко-близко, в приглушенно-серой дымке, точно
сквозь дремоту.
Вместе с запиской Карен нашла три квадратика из толстой бумаги, похожие на карточки для настольной игры, на
каждом были наклеены четыре крошечных желтых кенгуру.
Больше в карманах ничего не было. Не нашлось и кошелька
с мелочью, и мешка с конфетами, но ключ торчал в замочной
скважине.
Карен крепко задумалась. Что же случилось? Почему она
без футболки? Как она дошла до дома босиком, не испачкав
ног, если посеяла где-то кеды?
Она отправилась искать Темпла. Он лежал у себя в общаге
и страдал. Сосед по комнате смотрел по видику какой-то
фильм, и каждое слово диалога тупым ножиком ковыряло
Темпловы мозги. Он с радостью вышел с Карен на воздух.
Они прошли в рощицу и сели на скамейку под деревом.
— Мы никому об этом не расскажем, — пообещал Темпл.
— Еще бы, — кивнула Карен. — Эта ночь останется тайной.
Для всех. Больше никогда.
— Она — тайна даже для меня самого, — посетовал
Темпл. — Я только помню, как мы пришли и как я шел домой — всё.
— Я нашла это в кармане, — она показала Темплу бумажные прямоугольники с кенгурушками.
— Марки с кислотой? — сказал Темпл. — Убери это. Или
спрячь, немедленно.
Карен была заинтригована. Она однажды подслушала, как
Ломакс и Мэг обсуждали ЛСД, и Мэг обмолвилась, что это
чуть ли не самая восхитительная штука на свете. Один известный поэт как-то угостил Мэг настоящей кислотой Оусли

[136]
ИЛ 5/2018

прямиком из Сан-Франциско1, собственноручно накапав ее
на кубик сахара, и Мэг никогда не забудет, как ласточки пикировали над двором в сумерках. Миллионы ласточек. Карен
очень живо припомнила, что речь шла о кубике сахара, — никакой бумаги и в помине не было.
— Как я могла купить ЛСД? — возразила она. — У меня и
было-то всего два доллара. Ты уверен, что это кислота?
— Это марки, они дешевые. Я читал про них в книге о
Джимми Хендриксе.
— И что мне с ними делать?
— Брось через левое плечо. Отряхни их прах со своих сандалий. Правда, у тебя нет сандалий. Выкинь — и всё.
Карен бросила кислоту на влажный песок под ногами. Не
вставая со скамейки. Темпл затоптал марки каблуком и хорошенько растер, будто твист станцевал.
— Изыди, кенгуристый Сатана! — сказал он.
Мягкая бумага разлезлась на клочки и упокоилась в грязи.
Темпл рукой разровнял могилку.
— Мама всегда говорила, что кислота — величайшая вещь
после нарезного хлеба. Наверное, стоящая штука.
— Твоя мама! В шестьдесят восьмом это была действительно великая вещь. Стопудово, она пробовала чистейшую кислоту фармацевтического класса, а на сахар ей это накапал
сам Аллен Гинзберг.
— Господи, а ты-то откуда знаешь?
— Наверное, она же мне и рассказывала. А теперь в ходу
только всякая грязная дрянь с кристаллическим метом. Чита
(бойфренд Дженис) говорил мне: делай что хочешь, но никогда не колись и не принимай ничего, что нельзя купить по рецепту и что не прошло проверку на безопасность. Если лекарства нет в “Настольном справочнике врача”, не прикасайся к
нему.
— Но за эти марки я могла бы выкупить мои кеды!
— Выкупать твои кеды за такую высокую цену — невыгодный бизнес. Плюс это было бы тяжкое преступление, чуть ли
не хранение кислоты в большом количестве.
— Тут записка еще, в которой этот их Гегемон пишет: “Спасибо за интересный вечер”. Может это, так сказать, плата за
“интересный вечер”? — Услышав эти слова, Темпл насторожился. — Ну, особо интересного-то там и не было, футболка
пропала и кеды, и носки, но ничего такого не случилось.

1. Стэнли “Медведь” Оусли (1935—2011) — ключевая фигура контркультуры
1960-х, крупнейший производитель ЛСД; его лаборатории находились в
районе залива Сан-Франциско.

В полиции Майку сказали, что он может идти домой и отдыхать. Странный это был день — такие добрые копы и такие
злые и жестокие его собственные адвокаты. Полицейские
дали ему почувствовать себя важной птицей, внимательно
выслушали каждое его слово. А собственные защитники, которые должны бы ему помогать, обзывали его дураком и требовали заткнуться.
Дома, воссоединившись с тэтановскими братьями, он увидел для себя возможность сказаться героем. Все знали, как
унизил его Бёрди, выгнав из собственной комнаты и не дав и
слова сказать, но это не поколебало Майковы высокие моральные устои. Он, похвалялся Майки, мог спасти себя, назвав некоторые имена, но вместо этого защитил Бёрди. Майки не сказал полиции, что именно Бёрди унес из комнаты и
малолетнюю шлюшку, и чертову уйму наркотиков, которые
она получила в качестве оплаты. Именно он, Майки, взял на
себя всю тяжесть ответственности за то, что случилось ночью. “Вызвал огонь на себя”, — как говорится.
— Ты поступил очень по-христиански, — сказал Бёрди и,
чуть погодя, вышел из кухни, якобы отлить, а сам прокрался
к себе в комнату и немедленно позвонил Ли.
Ли похвалил его за хладнокровие, поставил будильник и
лег досыпать.
Бёрди вспомнил про свой огромный кирпич гашиша и
кое-какие штуки поменьше. Господи, хоть бы это делось куданибудь. Надо, чтобы дурь исчезла. Но не он должен вынести
ее из дома. За домом могут следить. И девушка его тоже не может это сделать. О таком нельзя просить. И вдруг ему в голову пришла некая мысль. Думая о бабуле Флеминг, Бёрди открыл холодильник.
Решение ему подсказали равиоли торговой марки имени
бабули. Мясной фарш, гашиш, сырое яйцо, немного сиропа

[137]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— А откуда ты знаешь, что ничего не произошло?
— Ты в самом деле хочешь знать?
— Ага.
— Ну... У меня сейчас месячные, и тампон все еще был...
— Уфф... хватит! — поморщился Темпл.
— Сам спросил.
Карен нахмурилась.
До сих пор Темпл вспоминал Бёрди с благодарностью и
восхищением. Теперь же он сообщил Карен, что, вместо того чтобы постирать одежки Бёрди и вернуть их в “Дом Тэтана”, он оставит их в качестве возмещения за ее кеды, за свою
майку и за смертельное оскорбление, которое Бёрди нанес
им, начинив карман Карен запрещенными наркотиками.

[138]
ИЛ 5/2018

для блинчиков — слепить шарики и обвалять в кукурузных
хлопьях для прочности. В середину каждого шарика вдавить
мескалиновую начинку и мелко растертый цветок каннабиса.
И вот уже на тарелке лежали пять шаров, размером с бейсбольный мяч. Бёрди, глядя на них, подумал, что еноты такой
едой не побрезгуют.
Он отнес тарелку с шарами в комнату для медитаций на
верхнем этаже и тихонько открыл полукруглое окно. До него
доносился гам из кухни этажом ниже. Он дождался, пока глаза привыкнут к темноте. Расположившись подальше от окна,
чтобы никто не заметил его движений, он изо всех сил метнул снаряд. Первый шар растворился в ночи, и Бёрди не слышал, как он приземлился, но знал наверняка, что тот улетел
далеко за соседский гараж, перелетев минимум через два забора. Послышался собачий лай. Остальные четыре шара отправились вслед за первым.
Завершив сию краткую медитацию, Бёрди вернулся к себе
и позвонил своей девушке. Он попросил ее прийти, сказав,
что нуждается в “сексуальном исцелении” (на тот случай, если телефон прослушивали). Когда подруга пришла, они принялись убирать его комнату.
Ли спозаранку выехал в Шарлоттсвилль. Он подобрал
Бёрди на ближайшей автозаправке. Молча. В “Доме Тэтана”
все спали, и никто не видел, как Бёрди уходил. Даже копы,
наблюдавшие за домом, не уследили, как он выскользнул через дверь гаража для велосипедов. Ли свернул на объездную,
и они с сыном остановились в симпатичном мотеле.
Часов в десять утра полиция оцепила дом и начала полномасштабный обыск. Индивидуально допросили каждого юношу,
кроме Бёрди — Бёрди нигде не нашли.
Информатор жил в доме несколько месяцев, так что мальчики, естественно, предположили, что он был свидетелем всего оборота наркотиков за это время, да и большинства случаев
употребления. Чтобы упредить его обвинения, они кинулись
чистосердечно признаваться. Щебетали, как воробьи, убежденные в том, что сотрудничеством купят себе снисхождение.
Так ретиво и детально расписывали связанную с наркотиками
деятельность других и даже свою собственную, как будто никогда слыхом не слыхивали о тюрьме. Копам приходилось гаркать на них: “Да заткнитесь же, наконец!”, чтоб хотя бы зачитать им права. Они скучали в ожидании своих адвокатов,
развлекая копов анекдотами о том, как однажды, накачавшись
кислотой, полезли купаться в фонтан, а кампусовские охранники забрали их одежду. Они так разозлились, что собирались
привлечь ФБР, чтобы вернуть свои шмотки.

[139]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Прокурор начал терять терпение. Очень уж пустяковые и
шкурные были их преступления. Купил косяк, чтобы выкурить у себя в комнате! Разок глотнул экстази! Ему было почти
стыдно за них. Неужели никто так и не научил их ширяться?
Он был демократически избранным Общественным прокурором города Шарлоттсвилля. Поскольку жертв было
большинство, а преступники — в меньшинстве, он сочувствовал жертвам. Он знал: не бывает преступлений без жертв,
что бы там ни говорили случайные потребители наркоты.
Человек, безобидные действия которого попали в разряд
противоправных, становится жертвой закона. Этот парадокс
ежедневно помогал ему, демонстрируя всю иллюзорность его
работы.
Майк письменно признался в серьезных преступлениях.
Он дал несовершеннолетней двенадцать доз кислоты. И даже замышлял — как он признался, слегка конфузясь, — отдать
ей почести, причитающиеся богине плодородия, но ничего
не получилось. Никто больше замешан не был. Его признания были отпечатаны и подписаны только потому, что он
был уверен, что не сделал ничего незаконного.
Майк подсознательно стремился к гражданскому неповиновению. Он искренне верил, что его обвинителей привлекут к суду, как преступников.
Но тут появились его родители — милые, скромные лонгайлендские трудяги, которые наизнанку вывернулись, жертвуя многим, чтобы только отправить своего Майки осваивать специальность “бухгалтерский учет” в муниципальный
аналог “Плющей”. Они по очереди дежурили у дома в слезах
и звонили в офис Общественного прокурора по платному телефону, умоляя его смилостивиться.
Майка спросили, не хочет ли он сделать другое заявление.
Он сказал, что очень сожалеет о том, что сообщил ложную
информацию и что на самом деле все это делал не он, Майки,
а Бёрди.
То, что Майк указал пальцем на Бёрди, было для Общественного прокурора первой хорошей новостью за день. Ну наконец-то стоящий подозреваемый: президент братства, в
конце вечеринки умыкнувший и девчонку, и наркоту, живший обособленно и хорошо известный информатору, как
большой ценитель органических психоделиков.
Прокурор велел копам сообщить мальчишкам, что Майк
дал показания против Бёрди. Теперь многие стали припоминать, что девочку звали Тень. Скорее всего, несовершеннолетняя местная босячка. Никаких особых примет. Не
старшеклассница, лет восемнадцати. Вроде антропологией
интересуется. Ее привел тот африканский придурок, кото-

[140]
ИЛ 5/2018

рый под конец валялся в полной отключке. Кто их вообще
впустил, блин? Мальчик-маг, который открыл им дверь, припомнил, что Темпл — Джефферсоновский стипендиат. Коекто вспомнил, как Бёрди прервал культурно-развлекательное мероприятие наверху и какое-то время провел наедине с
девчонкой. А кто-то даже уточнил, что помнит, как пьяный и
вгашенный Бёрди съехал с катушек и напал на Майка с палашом, так что теперь стало понятно, почему Майки его боялся. Кто-то вспомнил, как Бёрди тащил бесчувственную девчонку.
Задокументированные должным образом, эти заявления
постепенно начали трансформироваться, превращаясь в
сделки о признании вины в менее тяжком из вменяемых преступлений, в условные наказания и т. п.
Прокурор вздохнул с облегчением. Он решил, что можно непринужденно откинуться в кресле и наслаждаться, наблюдая, как крупная рыба играет на крючке. Но обыск в
комнате Бёрди результатов не дал. Никаких следов. Его
подружка-еврейка сама ему помогала. Годы тренировок —
ежегодная уборка перед Песахом, когда перетряхиваются
все книги, чтобы ни единой крошки не завалялось на полках. Вся комната была словно вылизана. И слегка попахивала отбеливателем.
День шел своим чередом, и прокурор начал ощущать, как
в душу закрадываются профессиональные сомнения. Он устроил громкую облаву на наркотики, а наркотиков-то и нет.
Раздумывая о незапятнанной комнате, он принялся сочинять
броскую фразу для прессы, что-то вроде “высокомерное говно на палочке”.
Он чувствовал, что драматургия предстоящего суда над
Бёрди пошла бы на пользу его карьере и оправдала дорогостоящую операцию с подсадной уткой. Рядовой полицейский состав тоже пребывал в приподнятом настроении и
был полон надежд. Наверное, предвкушали неслыханный
успех: не какое-то пустяшное дельце об употреблении-хранении, а солидное обвинение в торговле наркотиками, не
просто белый мальчик, а crfme de la crfme1. Не просто наркотики, а караемое законом сексуальное посягательство на
несовершеннолетнюю под наркотическим воздействием!
Но требовались прямые улики. Прокурор чувствовал, что
для собственного спокойствия ему не следует себя подставлять: что он, мол, полагается на показания обиженных детей, которые были/не были под воздействием наркотиков,
1. Элита (франц.).

— Расскажи-ка мне еще раз, Бёрди, сынок, — попросил Ли, —
что такого необычного в том, что какую-то потаскушку-малолетку пустили по кругу в доме твоего братства? Эка невидаль!
— Я же говорю тебе, никакая она не потаскушка! Она хорошая девчонка. А Майк сказал, что, когда я отнес ее домой,
в карманах у нее было столько наркоты, что всех нас посадят.
— Ну и?
— А если бы полиция меня задержала? Я даже не знаю, законно ли носить девчонок на руках.
— Тебя не задержали. Тебя не поймали. О чем тогда ты так
беспокоишься?
— А не ты ли поселил меня в мотеле? О чем беспокоишься
ты?
— Я не беспокоюсь, — ответил Ли. — Просто в нашей семье не принято разговаривать с копами. Ты еще слишком молод, чтобы об этом знать. У нас другой уровень взаимоотношений с законом.
— А как же девочка?
— А что девочка?
Бёрди вспомнил записку.

[141]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

когда стали свидетелями тех или иных событий, и/или признались и/или отказались от своих показаний. О некоторых из них трудно было сказать наверняка. В частности,
Майк — совершенно ненадежный, бессвязно лепечущий маленький ссыкун. Неопровержимые улики, благодаря которым можно было обвинить Бёрди, находились в карманах
и/или организме маленькой особы женского пола по имени Тень, и на полицию была возложена обязанность найти
ее до того, как она получит возможность вывести эти улики
из организма с помощью определенных метаболитов или
душа.
После вечеринки не прошло еще сорока восьми часов.
Чтобы найти ее, сначала надо было найти Темпла. По счастью, он был одной из самых приметных фигур в Шарлоттсвилле.
Нескольким полицейским было поручено выследить его.
На это понадобилось некоторое время. У Темпла по-прежнему раскалывалась голова, и он был не в состоянии выносить
своего соседа или пойти на занятия. Он проспал порядочно,
положив голову на стол в читательской кабинке библиотеки,
а потом перебравшись на диванчик в читальном зале. Вместо
обычной белой теннисной фуфайки на нем был элегантный
блейзер, некогда принадлежавший поэту Марку Стрэнду. Несколько раз охранник подходил к нему, чтобы поднять, но,
увидев одежду, оставлял паренька лежать.

[142]
ИЛ 5/2018

— Когда я ее отнес домой, я оставил ей записку.
— Без подписи, полагаю?
— Я подписался “Гегемон Тэтана”. “Бёрд Флеминг” выглядит, ну, я не знаю, страшновато, что ли. Она черненькая. Но
такая прелесть.
Ли направился к холодильнику и достал им по пиву.
— Продолжай, — сказал он.
— Я хотел, чтобы она могла найти меня, если захочет. И
поблагодарил ее за интересный вечер.
— Господи Иисусе! Бёрд! — сказал Ли. Он схватился за телефонную книжку и прибавил: — Сейчас я позвоню твоему
дяде Трипу, и ты ему все расскажешь, потому что я тут не
справлюсь.
Политическая карьера БТФ III, эсквайра, была очень коротка — разразившийся в 1970 году скандал положил ей конец, но у него до сих пор остались некоторые связи, так что
Бёрди выложил ему все как на духу: Майк, его сосед и брат,
вернулся с полицейского допроса и сообщил, что благородно
прикрыл преступления Бёрди. А именно: хранение наркотиков в достаточно большом количестве, чтобы предположить
распространение, и черную женщину, достаточно маленькую, чтобы предположить, что ей около пятнадцати лет. То,
что это были его собственные преступления, кажется, не доходило до сознания Майки. Своим недалеким умишком он
рассудил, что делегировал их Бёрди, как только Бёрди отобрал у него девчонку и — сам того не желая — наркоту. Бёрди
опасался, что транспортировка одурманенной девчонки с
грузом наркотиков в кармане может рассматриваться как
контрабанда. И еще одна сопутствующая информация: он напал на своих обвинителей с длинным и тяжелым мечом.
Трип промолвил:
— Тебе кранты. Придется склонить главу.
— Как мне это сделать?
— Прийти в участок и поздороваться. И больше не говорить ни слова. Это трудное дело. Может показаться, что ты
сумеешь манипулировать ими, они ведь все там такие оболдуи, но “гордость предшествует падению”1. Ни за что, ни в
коем случае не поддавайся искушению рассказать им, что
произошло на самом деле. Если это будет противоречить их
теориям, они все повернут против тебя. Заставь их работать
мозгами, и они захотят возмездия. Твоя задача — отсидеться,
пока я сыграю свою партию. Это будет интересно — слепить

1. Погибели предшествует гордость, и падению — надменность (Притчи.
16:18).

Бёрди прожил в мотеле еще несколько дней. Ему нужно было
свыкнуться с этим новым в его жизни, “криминальным” опытом, так что он проводил время с солеными ништяками перед телевизором.
Приятно было оказаться вне дома. Он представлял, какая
там царит подхалимская возня. Все “братья” вне себя от внимания властей; польщенные допросами, разыгрывают сцены
из крутых нуаровских кинух. До хрипоты разглагольствуют о
том, что надо себя защищать, что они бы сделали с подсадны-

[143]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

аккуратненькое чистенькое уголовное дельце для окружного
суда.
— Ты можешь все это повторить папе? — Он передал трубку Ли.
— Жаль, ты не видишь его прикида, — сказал Ли Трипу. —
Рубашка в радугу и штанишки-обтягуши. Как будто собрался
торговать своей задницей на Девятой авеню.
Бёрди потупился и пробурчал:
— Это велосипедные шорты!
— Весь фундамент на виду, — продолжал Ли.
— Это “Дэдхэд”, рокерская рубашка, а не гейская, — сказал
Бёрди с нажимом. — Это батик!
— Так пойди и купи ему штаны, — посоветовал Трип и заржал.
— Зачем покупать? Они, наверное, его даже не арестуют.
Бёрди уже снял шорты. Всучив их Ли, он попросил у него
рубашку и брюки.
Ли отвез сына в ближайший полицейский участок и назвал его имя. Бёрди стоял, как провинившийся школьник, сокрушенно уставившись в пол. Как водится, его записали и отпустили под подписку о невыезде, потребовав, чтобы он
вернулся на следующей неделе для предъявления обвинения
в особо тяжком уголовном преступлении — торговле наркотиками — в окружном суде перед большим жюри. Залог, скорее всего, не будет слишком большим, пусть адвокат захватит
чековую книжку.
— Видишь? — сказал Ли, опасливо придерживая свое хозяйство, когда садился в машину. — Все не так уж плохо. Трип
дернет за ниточки, и обвинения буду сняты. Не стоит суетиться и беспокоиться. Слушай, а мне нравятся эти штанишки. Уютнейшая вещица.
— Носи на здоровье, папа. Дарю.
— И если ты не можешь сейчас же съехать из этого дома,
набитого неудачниками, по крайней мере, избавь меня
впредь от своих проказ. Пусть сначала Трип разберется со
всем этим. Меня это вгоняет в депрессию.

[144]
ИЛ 5/2018

ми утками, кто что знал и когда. Выступают единым фронтом
в поисках своего беглого Гегемона, дабы он их возглавил.
Бёрди понимал, что может в корне ошибаться. И вдруг понял, что все они его безмерно раздражают.
Он бы не прочь позвать свою девушку, но был настолько
расстроен, что колебался. Придется с ней разговаривать.
Слишком дорогая цена за буррито и сериал “Ночной суд”.
Она была очень хорошей подругой. Но он не тосковал по
ней. Зато раздумывал, как бы ему предупредить Тень.
Он послал ей открытку из холла мотеля, указав адрес общежития и номер ее комнаты. “Будь осторожна! Тебя ищет
полиция”. Он не смог придумать, что бы еще такого написать, чтобы не подставить ее или себя, или их обоих. И не
подписался. Он решил, что она помнит его почерк по предыдущей записке и сама все поймет.
Сообщение было слишком кратким. В душе Карен теплилась влюбленность в своего спасителя, но это письмо из двух
предложений ее убило. Она и не подумала, что это друг предупреждает ее. Она решила, что чертов засранец-наркодилер
попался и просто-напросто боится, что она на него донесет!
До сих пор прокурор знал о Тени только одно: у нее в кармане двенадцать доз кислоты. К тому же теоретически она могла быть жертвой сексуального насилия, но уже почти не оставалось времени, чтобы это доказать. Значит, она продавала
себя ради наркотиков. Реальность не имела к этому прямого
отношения, но в уголовном деле, которое прокурор мог состряпать против Бёрди, Тень могла быть кислотной шлюхой
Бёрди. Как шлюха на крэке, только вместо крэка кислота.
Он покрутил эту мысль в голове и понял, что уравнение
не сходится с ответом, потому что кислота не вызывает привыкания, на нее не подсаживаются. Возможно, ее мотив —
деньги? На деньги подсаживаются, и даже очень, деньги нужны, как воздух. Наверное Тень — это ее проститутское nom de
guerre1.
Прокурор не просил о многом — всего лишь обоснования
вины и суда, свободного от противоречивой информации.
Он не хотел ни для кого быть Немезидой! Он ничего не имел
ни против Бёрди, ни против Тени — вообще! Ему просто было необходимо раскрыть пару громких дел для своего резюме — и все!
— “Кислотная шлюха”, — произнес он вслух, репетируя
выступление перед газетчиками, — в так называемом доме
1. Кличка, псевдоним (франц.).

братства, где наркобарон совращал бедную местную девушку... Приличия не допускают дальнейшего изложения его постыдных фантазий.

Когда Темпл позвонил домой и сообщил, что полиция допрашивала его в связи с наркотиками, Ди издала такой вопль,
что его было слышно в самом Шарлоттсвилле. Она с размаху
плюхнулась на стул и принялась колотить по столу кулаками.
Мэг была далеко, вне пределов досягаемости, в беличьем заповеднике, без телефона, и несколько минут Ди надеялась
навсегда скрыть от Айка это происшествие. Ей было страшно
одиноко.
— Мама, не волнуйся, — сказал Темпл. — Это недоразумение. Мы пришли на вечеринку, а там как раз случилась облава. Откуда нам было знать? — Он передал матери разговор с
копами, прибавив, что Барби могла бы с таким же успехом
быть черной шведкой, как Пушкин был черным русским. Ди
велела ему держать язык за зубами и ни с кем не разговаривать, пока она не посовещается с Айком. Понятное дело, что
совещание она все откладывала.
В полиции Темпла больше ни о чем не спрашивали и никогда больше не вызывали на допрос. Из администрации университета поступила просьба держать скандал “в рамках”.
Никто не хотел, чтобы пострадал чернокожий стипендиат
Джефферсона. И, разумеется, он не вписывался в прокурор-

[145]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Карен Браун, — с готовностью сообщил Темпл. — Мы выросли вместе.
Копы переглянулись.
— Можете описать нам мисс Браун?
— Черная, маленькая, стройная, длинные белые волосы,
голубые глаза, кожа цвета слоновой кости.
Копы растерялись.
— Вы сказали “черная”? Кто — черная?
— Карен.
— Она чернокожая?
— Да, она моя девушка.
— И у нее светлая кожа?
— Да.
— Но черная.
— Да. Она обучается на стипендию меньшинства.
— И выглядит именно так, как вы ее описали?
— Любой, глядя на нее, скажет, что она негритянка. У нее
пухлые губы и короткий плоский носик, как у Барби.
— Барби — шведка.
Темпл умолк, подумав, что копы, похоже, ему не верят.

[146]
ИЛ 5/2018

ский проект по “прищучиванию” белых студентов. Более того, существовала опасность, что если о его участии в вечеринке станет известно широкой публике, то все белые фигуранты соскочат с крючка. Впутывать Темпла в это дело было
весьма невыгодно.
Новость о том, что Карен — тоже черная, привела прокурора в глубокое замешательство. Он не мог обвинить ее ни в
чем, не мог даже запустить в газеты свой новый каламбур “кислотная шлюха”. Это оттолкнет от него тех самых избирателей, которых он жаждал заполучить. Прокурор вздохнул и отступился, сосредоточившись на Бёрди.
До следующего дня полицейские не могли нигде застать
Карен. Она была страшно занята завтраками-обедами, занятиями и покупкой новых кроссовок. Большинство лекций,
которые она посещала, были многолюдными, а под описание, данное Темплом, подходила половина женского состава
университета. Трудно на глаз определить, кто натуральная
блондинка, а кто крашеная, и уж точно не поймешь, которая
из блондинок — черная. Любая мелкая девушка могла надеть
каблуки. Копы подкараулили Карен возле двери ее комнаты
в общаге, когда она возвращалась после завтрака.
Ее спросили, получила ли она марки с кислотой на вечеринке, что она с ними сделала. Карен сказала, что выкинула
кислоту, потому что наркотики — зло. Она отдала им первую
записку от Бёрди, объяснив, что нашла ее в кармане вместе с
непрошенными марками, и неподписанную открытку.
— Он ничего вам не сделал? Никаких признаков сексуального контакта?
Карен отрицательно покачала головой, вид у нее был оскорбленный.
— Не хотите ли пройти медицинский осмотр?
— Тут и осматривать нечего! — сказала Карен. — Я не такая!
Она отвела полицейских на то место, где они с Темплом
выкинули кислотные марки. Там они и валялись — клочки,
перемешанные с песком, но кое-что сохранилось. Две ночи в
земле, да еще мелкий дождик увеличили вес пакетиков до солидных пяти граммов. Следователи добавили в мешочки для
улик кислоту и корреспонденцию от Бёрди и поблагодарили
Карен за сотрудничество.
Не прошло и двадцати минут, как прокурор обрел свое дело.
Бедная невинная черная студенточка, существенное количество кислоты, чудом избежавшей университетской помойки,
записка от Бёрди, написанная от руки чернильной ручкой
“Картье” (прокурор завладел этой ручкой после обыска в

Прошли часы, прежде чем раздался громкий стук в дверь и
послышался суровый сценический шепот: “Темпл!”, оповестивший их о том, что приехала Ди. Он впустил ее почти сразу же, и материнская тревога по поводу случившейся с ним
метаморфозы достигла апогея. Покрывало было разглажено,
одежда была на них, но белье валялось кучкой в углу на полу,
а волосы у них... Ди затрясло. Прическа Темпла, давно требовавшая стрижки, напоминала топографический макет Западной Виргинии, а волосы Карен свалялись за спиной, словно
собачья шерсть на щетке. И губы у нее были красные, искусанные, — а она сидела и читала “Миф о Сизифе”1, как ни в
чем не бывало.
Ди обогнула кровать и открыла окно. Поглядев на Карен,
она сказала:
— Не бойся поздороваться со мной, я не собираюсь тебя
бить.
— Не обижай ее, мама, — сказал Темпл, — она мой самый
лучший друг на свете. — Он обнял мать и поцеловал в щеку.
— Ты пахнешь, как медведь, — сказала Ди. — И дай-ка я скажу тебе кое-что напрямик. Твой лучший друг — я, запомни.
Но сейчас я бы хорошенько тебя отстегала.
— Плохи дела. Мы пошли не на ту вечеринку.
— Вы пошли на вечеринку в Хеллоуин? Вам что — по девять лет?
— Здесь принято ходить на вечеринки. Здесь все говорят:
сделал дело — гуляй смело. Мне до сих пор непонятно, как
1. Эссе Альбера Камю.

[147]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

комнате Бёрди), разоблачительная открытка из “схрона”,
именуемого “Холидей Инн”.
Прокурор собрал все воедино, воображая себя газетным
репортером, и внезапно пережил миг неземного блаженства.
Карен ворвалась в комнату Темпла и бросилась к нему в
объятия, глаза у нее были полны ужаса. Наркотики. Секс. Полиция. Так вот каков он — колледж!
Она испугалась не на шутку. Вместо того чтобы, как обычно, спокойно сидеть у него на коленях, все время елозила.
Темп наклонился и поцеловал ее в макушку. Потом поцеловал
в губы. А потом, вместо того чтобы, как всегда, сграбастать ее
в объятья, он одну руку положил ей на затылок, а другую — на
грудь. А потом встал и запер дверь, чтобы не вошел сосед.
— Блин, почему мы раньше об этом не думали? — спросил
он.
— Потому что мы дебилы, — сказала Карен.

[148]
ИЛ 5/2018

можно учить физику с хронического бодуна. Но все так делают. Я серьезно, мама. — Он взял Ди за руки. — Здесь не принято работать восемь часов, а потом сидеть с удочкой на берегу
пруда. Я мог пойти в Муниципальный колледж, и там у меня
было бы больше шансов работать на Госдеп, чем здесь. С тем,
как идут дела, хорошо, если я получу трояк в среднем.
— Не меняй тему.
— Какую тему?
Ди повернулась к Карен:
— Мисс Карен, не будете ли вы так любезны объясниться?
Как долго все это продолжается?
Карен отложила книгу и встала, чтобы взять расческу Темпла.
— Ты считаешь, что это я — причина его плохих оценок? А
знаешь, когда у нас впервые был секс? Приблизительно в двенадцать тридцать, сегодня!
Ди посмотрела на сына, потом снова перевела взгляд на
Карен, которая, низко наклонив голову, сражалась со своими
спутанными волосами.
— Был у нее кто-то до тебя?
— Опираясь на обширные знания о женщинах, которые я
накопил за свою долгую жизнь, я бы сказал — нет.
Ди наклонилась и откинула одеяло. На простыне краснело несомненное пятно крови. Она быстро вернула одеяло на
место и сказала:
— Знаете, я начинаю думать, что сержусь не на того человека.
— Справедливо.
— Теперь я чувствую, что злюсь на себя. Но снова не на того человека.
— Продолжай, мама. Ты на верном пути.
Ди опустилась на стул.
— Прими-ка душ, а потом я приведу в порядок твои волосы, и мы съедим по куску пирога, а вы расскажете мне все с
самого начала.
Возня с волосами длилась пятнадцать страниц Камю.
Щип-щип, дерг-дерг, начесывание до максимальной пушистости, а потом попытка придать прическе более-менее округлую форму. Причесывая сына, Ди размышляла о том, как
замечательно она растила этого высокого, красивого, благородного мальчика, который был самым умным ребенком во
всем штате Виргиния. Украдкой она все поглядывала на тщедушную Тень на кровати. “Черная она, черта с два, — думала
Ди, — взять хоть еду. Белые вечно едят всякое — не пойми
что. Наггетсы, рыбные палочки, гамбургеры с чем-то внутри, что с мясом и рядом не лежало”. Вот у нее, у Ди, еда — так

еда, всегда можно сказать, из чего она. А этим белым дай волю — они и лангуста в блендер засунут. А Карен — недомерок,
это точно. В конце концов, Ди сдалась:
— После пирога пойдешь в парикмахерскую.

[149]
ИЛ 5/2018

В тот же вечер Карен написала Мэг длинное письмо.
Мэг прочла его тремя днями позже, сидя на крыльце почты на Восточном берегу. Она не выехала на дорогу, не помчалась, как пуля, прямо в Шарлоттсвилль. Даже не ответила
письмом. Она просто скользнула в машину, села на водительское сидение и взглянула в зеркало заднего вида, думая о
Люк.
“Я была счастлива, — думала она. — Я, наконец-то, была
счастлива”.
Завела машину и медленно поехала в беличий заповедник. Солнце пронзало угольно-серые тучи золотыми лучами,
заставлявшими даже неопрятные ели, стоящие вдоль дороги, сверкать, как факелы, и воду в заливе покачиваться, как
ртуть. Но чувствовала она себя неважнецки. Она боялась, как
никогда. Присоединившись к Ломаксу и Фли в столовой, она
начала с главного: очага своего страха.
— Моя девочка — наркоманка.
— Что? — спросил Ломакс, подскочив на стуле.
— Это не имеет отношения ко мне или к нам. Но послушайте.
Она развернула письмо.
— Дорогая мама, тра-та-та... приехала полиция, и кто-то
отвел меня домой, но я помню это только потому, что, когда
проснулась, нашла записку, где меня благодарили за хорошо
проведенное время, и, ты не поверишь! — пакетики с наркотой в кармане. Темпл объяснил мне, что это такое. Я думаю,
что чудом увернулась от пули. — Мэг закатила глаза. — Но не
волнуйся, ничего не случилось. Я отключилась из-за проспиртованной клубники в коктейле. На следующий день мне
было очень хреново, но теперь все в порядке. Короче, утром
полиция пришла в общежитие и допытывалась, не знаю ли
чего о наркоте, потому что кто-то сказал, что они всё сбросили мне. Подставил меня, чтобы свою задницу спасти! Но все
хорошо кончилось, потому что мы знали, где всё закопали, и
вместе с полицией выкопали то, что осталось, и я могла доказать, что эта дурацкая наркота мне пофиг. Вот же подонок.
Они мне сказали, что, если еще найду наркотик, чтоб сдала в
“Бюро находок”. И у меня сохранилась записка от этого урода, я им ее тоже отдала. Я сотрудничала и была паинькой, как

Нелл Зинк. Разыскиваются…

10

[150]
ИЛ 5/2018

ты и учила. Все наверняка пройдет, но Темпл, конечно, усрался, тра-та-та...
— Какая из нее наркоманка? — спросила Фли. — Я не понимаю.
— Наркота исчезла. Карен могла сказать, что ничего не
знает. Но она им все рассказала, помогла выкопать и отдала
письменное вещественное доказательство, предназначенное
только ей лично. Это так не пройдет. Ей придется быть свидетелем на каком-нибудь позорном судилище.
— Ох...
— •a veut dire1, моя девочка — наркоманка,
— Ты напугала меня до смерти, — сказала Фли. — Карен такая милая, и я подумала, что ты хочешь ее продать.
— Ты даже себе не представляешь, — сказала Мэг. — Ты и
половины не знаешь.
— Что ты имеешь в виду?
— Я жила во лжи.
Фли быстро посмотрела на Ломакса.
— Да мы знаем, что ты лесбиянка. Я считаю, это просто
одержимость богиней луны.
Мэг закатила глаза.
— А если... — она колебалась.
— Что, “если”?
— Если бы я сказала вам, что мое имя Маргарет Рэндольф
Вайянкур Флеминг и меня, вероятно, разыскивают за похищение.
— Похищение кого? — спросила Фли.
— Карен.
— Для сексуальных утех? — спросил Ломакс.
Описать выражение лица Мэг невозможно.
— Она моя дочь.
Ломакс обдумал это утверждение.
— Приемная или родная? Она слишком белая.
Мэг вздохнула.
— Она знает о наших деловых операциях?
— Навскидку скажу: вообще ничего, раз она думает, что кислота в кармане — это подстава.
— Вот же, блин, — сказал Ломакс. Он разжег кальян и пустил его по кругу.
Фли сказала:
— Ты вот что сделай. Отправляйся домой и займись экзoрцизмом. К примеру, раздобудь немного гаитянской жидкости
1. Это значит (франц.).

1. Опера (1910) Джакомо Пуччини.

[151]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

для мытья полов, изгоняющей дурные флюиды, протри каждый угол, а потом покрась все снова. Ты должна быть уверена, что если к тебе заявятся с обыском, то не найдут ни единой молекулы.
— Слава богу, это местечко — не моя собственность, — сказал Ломакс. — Уверен, никакие злыдни не смогут отнять у меня белочек.
— Верно, — откликнулась Фли. — Белочек никто не тронет. Но расскажи-ка о похищении.
— Это была супружеская размолвка. Мы поделили детей
пополам.
— У тебя есть еще ребенок? Как грустно! Мальчик или девочка? Старше или младше?
— Мальчик, старше, — сказала Мэг. — На пять лет старше
Карен. Теперь только на три с половиной, потому что у Карен возраст умершей девочки, чье свидетельство о рождении
я украла.
— И какое ее настоящее имя?
— Мики, Мирей.
— Мирей? — Фли покатала слово во рту, и ей потребовалось несколько уроков, чтобы произнести его с правильным
лангедокским раскатом. — У нее отец француз?
— Ее отец — Ли Флеминг.
Глаза Ломакса расширились:
— Ли Флеминг? La Fanciulla del West?
— Что? — спросила Мэг. — La Fanciulla del West? У него несколько прозвищ, но чтобы “Девушка с Запада”1?
— Мужья не всегда рассказывают женам всю подноготную. — Ломакс сделал паузу и сообщил: — Ли Флеминг дал поставить себя на хор в одном из клубов Стаунтона, а там было
человек сто пятьдесят мужиков. Я не гоню.
— Бред собачий, — ответила Мэг. — Это типичное дерьмо,
которое натуралы без роду-племени вешают на гомосеков, теша себя фактом, что жеребец вроде Ли даст всякому, кто позарится.
— Смотрите-ка, кто-то тут у нас его все еще любит, — заметила Фли.
— Ох, божечки, — сказал Ломакс, подливая себе в стакан
“Егермейстера”. — Вернемся к дочери твоей, мурена зубастая. Что будем с ней делать?
— Это угроза? Она ничего не знает. Я правильно ее растила. Она хорошая девочка. Слишком хорошая, чтоб ты
знал.

[152]
ИЛ 5/2018

А в это же самое время Карен сказала Темплу:
— Если я просуну язык тебе в рот, когда твой член еще во
мне, то мы превратимся в живой символ инь-ян. — И она продемонстрировала сказанное.
Он встал прямо на кровати — она висела на нем, как банный лист, — и заметил:
— Au contraire!1 Я сам по себе Абраксас! Все силы собрались во мне! Женское, мужское, добро, зло!
Он прижал ее к стене и засандаливал до тех пор, пока она не
отвернулась и не кончила, чуть постанывая, потом развернул,
прижался задом к обоям и дал ей упереться ногами и ласкать
его мохнаткой — ах, как непристойно, но зато она кончала и
кончала. Темпл пересматривал свои жизненные приоритеты с
угрожающей скоростью. Занятия в колледже — это что такое?
Физика? Да пошла она! Он подумывал взять годичный отпуск —
а что, если отправиться в Большое Путешествие по Европе, по
ее историческим столицам, поехать туда вместе с Тенью — заодно и французский можно подтянуть.
Мэг последовала совету Фли и провела первую половину ноября в Центервилле, отмывая дом, обдирая обои. Она сожгла
почти все, что у нее было, — все, что могло хранить следы белого порошка, — сожгла на поляне в лесу. И с Нового года пообещала себе изменить жизнь.
В этот раз не одежду, а всю жизнь. Она расскажет Люк и
Карен всю правду... или не расскажет. Если жизнь начнет
меняться, может, удастся обойтись без объяснений. Эта неотвязная мысль обычно кончалась бокалом вина для бодрости.
День благодарения и Рождество в Центервилле пришли,
и прошли без особых событий. Люк провела праздники со
своими родными в Бруклине. Никто не стремился признавать, что что-то случилось.
В каком-то смысле ничего и не случилось. Ни Карен, ни
Темпла ни в чем не обвинили. Карен, как и Темпл, оказалась
в числе студентов, которые полицию Шарлоттсвилля не интересовали. Она была негритянкой.
Полицию интересовал брат Карен, но и в этом не было
особой драмы. С точки зрения обвинителя, Бёрди, сдавшись,
согласился в каком-то смысле помочь его, прокурора, карьере и может даже рассчитывать на некоторую благодарность.
Согласие отвечать перед судом свидетельствовало об уважении к закону куда больше, чем любое признание вины. Про1. Наоборот! (франц.)

Рождество в доме родителей Ли прошло не так непринужденно, как обычно. Ли бойкотировал тему столкновения
Бёрди с законом. Когда заговаривали об этом, он выходил
из комнаты. Это позволяло Ли сохранять душевное равновесие, но разговоры то и дело начинали крутиться вокруг
Бёрди.
Дед Бёрди неизменно гнул одну и ту же линию: иди прямиком в суд наивысшей инстанции. Найди не того судью, который следует букве закона, а того, кто творит закон. Трип
говорил, что до этого — до суда — дело не дойдет, потому что
судья, которого он выбрал, прекрасно справляется. Бёрди соглашался, что суд не нужен. Все они были слегка под хмельком — почти все время. Это же Рождество!

[153]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

курору хотелось, чтобы дело рассматривалось в Шаролттсвилле, где жили его избиратели, поэтому он тянул с делом,
увязая в бумажках. Всему свое время...
Конечно, родителям Мэг никто из семьи не сообщил. Бёрди навестил их в праздники, как всегда. В разговорах он держался обычной темы: его призвание к служению обществу.
Они никогда не упоминали ни его мать, ни сестру, очень давно их не видели и не знали, как с ними связаться. Вайянкуры
уважали частную жизнь.
Карен и Темпл нечасто выходили из комнаты Карен. Она
ссылалась на домашку, а Темпл на то, что надо успеть много
прочесть. Ди, приложив ухо к двери, услышала, как Карен говорит:
— Я думаю, твоя мама нас подслушивает.
Они много обсуждали Мэг. И сошлись на том, что жизнь
она переживает опосредованно — через Карен.
— Надо бы заставить ее почитать Джейн Остин, — сказала
Карен. — Если бы она понимала, какой счастливой могут тебя
сделать мужчины, то непременно расслабилась бы и встретила кого-нибудь. Когда мы жили вместе, я думала, что она из-за
меня ни с кем не встречается, но теперь поняла, что она застенчива по натуре. Кстати, ты обращал внимание на друга
Ломакса — симпатягу Морского Котика?
— Да нет.
— Мама ему очень нравится, очень. Здорово было бы посадить их в одну лодку перед началом шторма. Они бы попали
в переделку, и Морской Котик ее спас бы. Жутко романтично!
— Ты всерьез готова рисковать матерью, только чтоб ее
наконец трахнули?
— Я просто хочу, чтобы она жила своей жизнью и отстала
от меня.

[154]
ИЛ 5/2018

События давнего октября были упомянуты только раз.
Бёрди заметил:
— Не понимаю, как они могут меня обвинить. Стукач выдает наркотики слабаку, слабак дает его крашеной блондинке. Мы вызовем стукача и слабака, и пусть попробуют солгать
под присягой!
— Вот теперь ты наконец начал думать, — сказал Трип, качая головой. — Но подумай-ка еще. Процессуальные нарушения в качестве защиты! Пока что дело не в тебе. Ты — жертва
дела о свободе. Этого и держись.
Дед Бёрди сказал:
— Если они доберутся до Ли, это разобьет мне сердце.
— Он в безопасности, — сказал Бёрди. — Я прочесал дом
частым гребнем. И двор тоже. Я-то понимаю, что гости могли припрятать и забыть. Но уже не один год ничего приличного не находил.
— Знал бы ты его, когда он был помоложе, — заметил
Трип. — Люди вечно забывают что-то на прикроватных тумбочках, а твоя мама была такой хорошей хозяйкой, что могла
снести это в столовую и выложить на журнальный столик. И
двери всегда были нараспашку.
— Ты мне рассказываешь, — сказал Бёрди.
Ломакс задергался. У него то и дело возникало предчувствие,
что приближается облава с обыском, и он посылал Фли, причем в самое неудобное время — посреди обеда или в полночь, — чтобы она проверила подъездную дорожку и сообщила ему результат по рации. Из-за этого они впервые
поссорились.
Мэг и Люк ушли спать, а Фли села рядом с Ломаксом и стала играть с завитком у него над ухом.
— Перестань, — сказал он.
— Мне не хватает нежности, — сказала она. — Если бы ты
не курил столько травки, может быть, у тебя встал бы?
— Если б ты не была жирная и грузная.
Фли оглядела себя. Она была стройна, как всегда, но нельзя было отрицать, что выросла до пяти футов и восьми дюймов и обзавелась грудью.
— А что делать? Я больше не девочка.
— Ты меня в чем-то обвиняешь?
— Я просто говорю, что мы вместе уже десять лет. Мое тело изменилось.
— Хорошо сказано. Ты — свободная белая двадцати одного
года. Может, Люк нравятся пышнотелые дамочки?
— Зачем ты меня обижаешь? Ты знаешь, что я никогда ни
на кого дважды не взгляну, особенно на женщину.

— Ты когда последний раз видела стоящего мужчину? Сидя у меня под замком и всякое такое. Я мог бы сосватать тебя
Морскому Котику на ночь. Хочешь?
— Тебе непременно надо обгадить мою любовь к тебе?
Видя ее слезы, Ломакс почувствовал угрызения совести.
— Иди сюда, Фли. Не дуйся. Ты такая же прелестная, как в
тот первый день, когда я тебя увидел. Мы можем стать супругами на веки вечные! Обещаю!
— Извини, миленький, — сказал она, мостясь у него на коленях.
— Ты и в остальном не права. Я приучен затягиваться. А
это значит, что я физически не могу курить слишком много
марихуаны.

[155]
ИЛ 5/2018

Официальная процедура, известная как “досудебное рассмотрение представленных доказательств”, позволяла защите ознакомиться с криминальной историей Бёрди, копиями его
допросов в полиции и уликами.
Никакой криминальной истории и допросов не было, так
что рассматривать было нечего. Его адвокат изучил мокрую
грязную бумажку (ЛСД, которая на ней когда-то была, смыл
дождь), дружескую записку от Гегемона Тэтана, загадочную

Нелл Зинк. Разыскиваются…

К январю команда Общественного прокурора и полиция
были единодушны: уголовное дело отчаянно буксует. Майк
отправился за пределы штата по программе защиты свидетелей, взяв на себя ответственность за все, и это противоречило их прогнозам. Майки заявил, что подложил девушке в карман двенадцать доз наркотика. Но это было неубедительно,
ведь Майк наедине с Карен не оставался. Понятно, это было
ложное признание. Никто не видел, как он это сделал, а он,
видимо, покрывал того, кого боялся. И кого девушка прямо
обвинила — большую рыбу, желанный улов. Но большая рыба
увильнула.
Они обвинили Бёрди в уголовном преступлении — распространении сильнодействующих наркотиков. И он, казалось, вот-вот будет обвинен в еще более серьезных преступлениях, как например... а ни в каких. На предварительном
слушании дела он появился небритый, в резиновых сапогах
и нарочито мятых штанах из натурального хлопка. Попросил
таксиста подождать адвоката, поскольку у него не было наличных, не раскрыл рта, просто отсиживал положенное время, пока все не закончится, как будто ждал счет в ресторане с
плохим обслуживанием.
Прокурор с удовольствием разочаровался. Словоохотливое раскаяние бесполезно на процессах.

[156]
ИЛ 5/2018

открытку и потерянный Карен кошелек с двадцатью одним
центом. De jure это было все, что мог узнать адвокат Бёрди о
его уголовном деле.
De facto предварительные слушания представляли собой
особые переговоры в загородном клубе за полуденными коктейлями. Будучи опытным защитником по уголовным делам
и крайне занятым человеком, адвокат Бёрди вел к тому, чтобы дело закрыли.
— У меня нет времени для процесса, но я не могу вести переговоры, пока клиенту вменяется обязательное минимальное наказание.
— А я не могу закрыть дело сразу, — ответил судья. — Уже
плохо, что я пытаюсь это сделать. Отозвать дело — очевидное кумовство. Пресса разорвет меня на части.
— Я не хочу доводить дело до суда. Слишком рискованно.
— Это вы сказали. У меня нет выбора. Абсолютно.
— Один год плюс один день условно — и ему возвращают
гражданские права?
— На кого вы работаете, а? — спросил судья. — Неужели я
сам должен вам объяснять?
— У вас есть другие предложения?
— Смотрите. Вы забываете, что есть еще один парнишка,
который признался. Далее. Вы не можете упомянуть об этом
в суде, но мы оба это знаем. С другой стороны, что есть у прокурора? Какие-то клочки бумаги и блондинистая девчоночка.
И это вменяется Бёрди. Как ее можно заставить не свидетельствовать? И если она выступит, кто докажет, что это не
она украла ЛСД у того — другого — парня и не переспала ли
она с ним за наркотик? Идите на процесс. Задайте ей эти вопросы. И тогда не о чем будет говорить. Во всяком случае —
ни о чем серьезном.
— По мне, это уже звучит как сенсация во всех газетах.
— Хорошо, я наложу запрет на передачу информации —
никаких обсуждений в прессе. Рассмотрю дело в малом зале,
ну, скажем, с шестью местами для публики. Мы пригласим нескольких друзей пораньше, и для джентльменов из газет мест
не останется. Остается один вопрос: можно ли рассчитывать
на то, что Ли и Трип проснутся рано утром?
Судья осушил третий мартини.
Вскоре после этого разговора прокурор созвал пресс-конференцию, дабы представить любопытствующим результаты
операции в “Доме Тэтана”.
Он долго готовил речь. Это был tour de force диалектики:
сотни участников расследования привнесли детали, сложившиеся в картину только у прокурора в голове, так что и все заслуги достались ему. Преступник — Р. Бёрд Флеминг, богатый

За всю зиму Карен видела Бёрди пару раз в университете.
Она глядела на него и думала: “Подонок!”. И это придавало
ей храбрости.
Бёрди видел Карен только раз. Она лупила ногой по автомату, который отказался выдать ей стоящую в нижнем ряду
банку с газировкой, за которую она только что заплатила. Он
уже собрался подойти и дать ей тридцать пять центов. Потом
Бёрди подумал: никаких контактов со свидетелем. Могут расценить это как давление. Потом будет достаточно времени.
Темпла Бёрди видел довольно часто — Темпла нельзя не
приметить — и думал: “Когда все закончится, постараюсь заполучить свой блейзер обратно”.
Темпл видел Карен каждый день, а Бёрди вообще не видел. У Темпла были другие заботы. Пока он притворялся, что
занимается в библиотеке, у него стремительно завязались отношения с пухленькой первокурсницей, давшей ему понять,
какой он милый. Она специализировалась на международных отношениях и изучала китайский, язык, в котором, как
она утверждала, нет времен. Казалось, она всерьез обеспокоена тем, что Темпл теряет время, изучая русский.
— Россия обречена. Советский Союз разваливается. Господи, Темпл, что ты с собой делаешь?
Он пошел к своему руководителю и вернулся расстроенный. Стипендиаты Джефферсона так не разбрасываются.
Нерешительность — это куда ни шло, но экзистенциальный
кризис? Где тот достигший совершенства вундеркинд, кото-

[157]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

выродок. Прокурор знал, что денег у Бёрди нет. Бёрди сам
был деньги. Он был “богатенький наследник”, а прокурор —
провинциал, чья жена продувала его зарплату, охотясь в дамском седле, в голубой вуалетке и ковбойских штанах (образ,
придуманный Ли для определения дурного тона верховой езды, — не зря же он был знаменитым поэтом!). Бёрди являл собой олицетворение денег, и прокурор невольно смотрел на
него снизу вверх, как на человека обаятельного и испорченного. Он думал: “Первые Семьи Виргинии, аристократы. Не
куча неотесанных лендлордов, полагающих, что у холопов
водятся вши”. Прокурор ожидал от репортеров, что они осветят процесс, как и он сам — с чувством, поскольку газетами
все еще владели люди богатые.
Но пресс-конференцию отменили в последнюю минуту.
Поступил запрет на разглашение информации, и прокурору
пришлось выйти к репортерам и сообщить, что на ход дела
повлияли неожиданные обстоятельства. Вид у прокурора
был растерянный и угрюмый, и от дальнейших комментариев он отказался.

[158]
ИЛ 5/2018

рого они взяли в строй? Может, ему передохнуть? Хоть семестр...
Карен заметила ему, что он начал учить русский из-за девушки и теперь из-за девушки собирается учить китайский.
— Ты как в “Пире” Платона, — сказала она. — Влюбляешься в каждую толстую уродку, которая знает больше, чем ты.
— Платон оправдывал педерастию, — ответил Темпл. —
Почитай диалоги Ксенофонта. Это откроет тебе глаза.
— Отвали, мистер Всезнайка, — сказала Карен.
— Я противник Платона, — настаивал на своем Темпл. —
Если Платон прав, то я должен вожделеть к моему учителю
русского. И это не самая плохая идея. Мне нужна пятерка.
Карен растянулась на постели, извиваясь и лаская себя со
стонами.
— Товарищч Муди, ньет! Ньет! Правда! Вот вам пять! Я
должен поставить пять!
Он примостился сверху.
— Моя белобрысая, слабая на передок жирная шлюха, —
вздохнул он.
— Только без Джеймса Джойса со мной! — взмолилась она.
Но было поздно.
Процесс был назначен на восьмое марта. Погода радовала
солнцем и нежными коврами расцветших повсюду крокусов.
Жюри отобрали проворно и с успехом. Найти присяжных, симпатизирующих красивому белому студенту, это вам
не высшая математика. Да и в жюри пошли в основном пенсионеры из среднего класса. С этой стороны защита чувствовала себя в безопасности.
Для Общественного прокурора шансы были равны. Белым присяжным Бёрди нравился, но, скорее всего, им не
нравились наркотики. Исход дела зависел от того, как покажет себя Карен. Жюри может быть снисходительно к парнишке из высшего класса и простить ему наркотики, помня
грехи молодости. Но увидев грехи молодости, посеянные в
негритянке, которая выглядит такой белой и такой юной,
они могут разувериться в честности Бёрди. У прокурора было предчувствие, что присяжные поверят показаниям Карен,
каковы бы они ни были. Все физические улики были за нее:
записки, наркотики. Так что, чем более жалкой и трогательной она предстанет, тем лучше для обвинения. И недорослость ее тоже играет против Бёрди. Присяжные отправят
его в тюрьму в назидание, чтобы впредь выбирал кого-то соразмерного себе.
Защита придерживалась той же линии, одновременно
ожидая другого результата. Если Карен нельзя доверять, то у

1. Чич и Чонг — американский комедийный дуэт.

[159]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

прокурора дело рассыпается. Так что стратегия адвокатов
Бёрди, включая судью, заключалась в том, чтобы заставить
Карен нервничать.
Дело слушалось в маленькой комнатенке, и почти половину ее занимали судья и жюри.
Напротив судьи сели адвокаты и секретарь суда, Бёрди,
Ли, Трип и несколько друзей Бёрди, чтобы занять все места,
дальше — пристав и Карен. Комната в ширину была больше
чем в длину. Все были в костюмах, кроме Карен. Она пришла
в сером платье из искусственного шелка с белым воротником. Это совершенно новое платье было ей велико. В нем она
выглядела как тринадцатилетняя меннонитка.
В коридоре сгрудились журналисты, студенты из братств
и разномастные зеваки, с любопытством поглядывавшие на
Мэг, Ди и Темпла, которые прибыли слишком поздно и
внутрь не попали.
— Почему на двери написано “Виргиния против Флеминга”? — спросила Мэг.
— Я полагаю, что фамилия того богатенького парня из
братства — Флеминг, — сказал Темпл.
— А ну, расскажи, как он выглядит, — спросила она, чуть запинаясь.
— Представь себе Пола Ньюмана в фильме Чича и Чонга1.
Почти моего роста. — Темпл без труда мог это проверить, поскольку носил одежду Бёрди.
Мэг надвинула вязаную шапочку на лоб. Подняв солнцезащитные очки, подошла к двустворчатой двери, приложила
глаз к узкой щели и увидела затылок Карен. Она подглядывала так и этак, пока охранник не попросил ее отойти от двери.
Мэг стало дурно. Но она не могла сбежать от Карен. Она уцепилась за рукав Темпла.
В суде студенческое братство зло поглядывало на Карен.
Майк прошептал:
— Сука.
Раздраженный этим шипением, Ли обернулся посмотреть
на звездного свидетеля. И всё. Встал и сказал:
— Ваша честь, я прошу сделать перерыв.
Судья сказал:
— Мистер Флеминг, позвольте напомнить, что вы можете
выдать себя за адвоката в письме в Налоговую службу
США. Но здесь, в суде, где блюдут закон, требуется, чтобы
сначала вы сдали экзамен на юриста. Так что сядьте, прежде
чем я вас обвиню в неуважении.

[160]
ИЛ 5/2018

Ли сел и сразу прошептал:
— Бёрди!
Бёрди наклонился к нему, и Ли вытащил бумажник. Глубоко внутри под истершейся визиткой водопроводчика бог
весть сколько времени хранился семейный портрет, снятый
в 1975 году. Ли указал на маленькую девочку.
— Ни хрена себе, — сказал Бёрди. Вскочил и заявил: — Ваша честь, у нас хреновая ситуация.
— Сядьте немедленно! Вы в суде!
Бёрди сел. Начались формальности. Было зачитано обвинение. И обвинение было серьезным. Казалось, Бёрди не слушал. Он раскачивался, ерзал и чуть ли не подпрыгивал, словно пытался покинуть тело и полететь.
Ли сидел рядом с ним, глядя на фотографию, неподвижный, как статуя. А потом — ведь комната была настолько мала, что он мог протянуть руку и коснуться Карен, — обернулся и протянул фотографию ей.
Всего мгновение Карен смотрела на фотографию, потом
приблизила ее к лицу и сказала:
— Ох!
Она выпустила фотографию из рук, та упала ей на колени,
а губы Карен все еще изображали букву “о”. Она прижала руки к щекам. Потом обернулась и заорала:
— Мама!
Слушанье прервалось на вступительной речи, а дверь в
коридор затряслась.
— Это уже слишком, — сказал судья. — Не заставляйте меня
прибегнуть к молотку.
Карен вскочила и ухватилась за ручку двери. Она уже собралась выбежать в коридор, но пристав удержал ее, схватив
за руки.
— Не задерживайте ее, — сказал адвокат Бёрди. — Здесь судят не ее.
Пристав отпустил Карен, и она открыла дверь.
— Она моя свидетельница, — сказал прокурор. Пристав
снова ухватил Карен за руку и захлопнул дверь.
— Мисс Браун, не могли бы вы сказать, чего вы хотите? —
спросил судья.
Лицо Карен покрылось пятнами, на кончике носа висела
слеза. Указав на Ли, она закричала:
— Мама!
— Мама здесь? — возбужденно спросил Бёрди, наклоняясь
к ней.
— Вам нездоровится, мисс Браун? — спросил судья.
— Мне надо выйти, прямо сейчас, — ответила Карен.
Дверь затряслась.

[161]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Вы хотите, чтобы ваша мама сюда зашла?
Проблеск мысли поразил Карен. Она осознала: что бы ни
произошло, это может только усложнить работу полиции и
суда. И сказала:
— Нет, спасибо.
В этот момент Мэг закончила уравнение, ответ сошелся.
“Виргиния против Флеминга”. Ее самостоятельный ребенок
истошно зовет мать. Мэг отошла от двери и бросилась прочь
по коридору. Ей нужно было время, чтобы подумать.
— Пусть ее мать войдет, — приказал судья.
Дверь открылась, и в комнату просочилась Ди. Пристав
сражался с дверью у нее за спиной.
— Вы ее мать? — спросил он.
— Я ее тетя, — ответила Ди. — Тут жарко! Карен, детка, с
тобой все в порядке?
— Все хорошо, — сказала Карен, садясь. — Сядь рядом со
мной.
— Если бы вы уделили мне минуту, — обратился Ли к судье, — это здорово помогло бы.
— Это бы полностью нарушило порядок, — сказал судья,
взглянув на прокурора.
— Тогда черт с ним, с порядком. Эта девочка — моя дочь, и
я искал ее тринадцать лет. Мать сбежала с ней, есть ордер на
ее арест, и она сейчас здесь, в коридоре.
Судья помолчал и спросил:
— Откуда вы знаете, что это ваша дочь? Ей было шесть лет.
— Ей было три. Но Мики, солнышко, ты же знаешь, что
это твоя мама на фотографии?
Карен кивнула и расплакалась.
Бёрди зашел за свой стул и протиснулся между Карен и
Ди, что было не так-то легко сделать. Он обнял Карен и погладил по голове. Карен поглядела на него, всхлипывая, а
Бёрди залился счастливыми слезами. Ли плакал молча. Глаза
Трипа увлажнились. Жюри замерло в восхищении. Никто не
ожидал подобного. Даже судья растрогался и сказал:
— Что ж, чем не способ объединить семью? — Он погнал
присяжных к дверям и зыркнул в сторону студенческого
братства и прокурора. — Может, дадим этим людям побыть
наедине?
— Эй, — выкрикнул Бёрди, подняв глаза. — До того как мы
от них избавимся, может, на секунду вернемся к моему процессу? Потому что я знаю теперь, почему тащил ее до самой
Дэбни и оставил записку. Я даже не проверил ее карманы! Если бы проверил, я бы нашел наркотики, которые этот дурак
туда подсунул! — Он запнулся, чтобы переварить собственное
заявление, вынужденный признать, что оно противоречит

[162]
ИЛ 5/2018

Пятой поправке к Конституции. — И теперь я рад, так рад... —
Бёрди поддался сантиментам, которые наполнили комнату,
как туман. — Знаете, я вам, ребята, не говорил, но я спас ее
от... ну вы понимаете... — Он послал студенческому братству
многозначительный взгляд. — Я могу это доказать. У меня все
еще есть футболка, на которой эти отморозки написали
“Секс-приемник”.
Он не упомянул свастику, полагая, что в суде это неуместно, не сказал и о том, что раньше это была футболка Темпла,
но она и ему, Бёрди, пришлась впору, и что он частенько надевал ее, чтобы помастурбировать.
Карен сказала Ли сквозь слезы:
— Ну, пожалуйста, ты можешь простить маму? Если не
простишь, она возьмет и сбежит на Чихуахуа.
Он ответил:
— Я клянусь снять обвинения.
Карен ткнула пальцем в плечо Ди и сказала:
— Пошли Темпла поймать маму, пока она не взяла машину!
Ди попыталась выполнить указание, но, когда пристав
распахнул двери, содержимое коридора хлынуло в суд с Темплом во главе. Он увидел, как Карен обнимается с Гегемоном
Тэтана, и как Ли и Трип вьются над ними. Он вытащил мать
в коридор, чтобы услышать объяснения, которые, как он и
предчувствовал, оказались весьма интересными.
Трип пояснил, что похищение Карен — это преступление,
причем такое, что штат может возбудить дело, и, стало быть,
Ли лучше всего вести себя потише, если он не собирается
воспользоваться законами Ветхого Завета.
— Уймитесь, — сказал Ли, обращаясь к судье, — L’еtat, c’est
nous1.
— Гм, — хмыкнул судья. Жюри не сдвинулось с места. — Все,
заседание окончено. Дело закрыто. Трип, Ли, Бёрди, мисс
Флеминг, продолжим в моем кабинете. Предоставьте этим, которых вы называете адвокатами, беседовать с прессой.
Темпл бегал куда быстрее Мэг. Он поймал ее около мусорки
за аптекой, недалеко от суда, она пересчитывала деньги.
— Ли не сумасшедший, — убеждал ее Темпл. — Он действительно был счастлив видеть Карен, когда оправился от шока.
Пошли с нами. Пойдем все вместе пообедаем!
— Мои дети выросли, — сказала она, уставясь на деньги в
руке. — Я свободна. Я могу начать все сначала. Я могу успеть
на следующий автобус в Нью-Йорк.
1. Государство — это мы (франц.).

1. “Дочь короля Эльфландии” (1927) — фэнтези, созданное ирландским англоязычным писателем и поэтом Эдвардом Джоном Мортоном Драксом
Планкеттом, известным как Лорд Дансейни (1878—1957).

[163]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Это была даже не жалость к себе. Это было чистое отрицание с переходом в панику. Мэг оглядывалась на свою жизнь
и думала: неужели все, что со мной случилось, это случилось
со мной? Она была уверена, что ее жизнь началась в тот день,
когда она встретила Люк. Люк не знала, что у нее есть сын.
Мэг не хотела разочаровывать Люк, вороша этот клубок
змей. Она действительно была большим романтиком.
— Нет, не успеешь. Перестань. Это же замечательно! Гегемон Тэтана — твой сын! Я с самого начала знал, что он правильный пацан. И моим проблемам конец. Я женюсь на доче1
ри короля Эльфландии!
Тут сердце Мэг смягчилось. Она спросила, смеясь, знает
ли Карен о его планах.
— Не знаю, но это имя — Флеминг, в нем определенно слышится звон. Поняла?
— Цыплят по осени считают, — сказал Мэг. — Ей же только
шестнадцать. Думаешь, я позволю ей обручиться с дерзким
мальчишкой, который только и умеет что каламбурить?
— Она без ума от меня.
— Все без ума от тебя. Я без ума от тебя! Карен часто заставляет меня чувствовать, что я ращу игуану. Она смотрит
на меня пустыми глазами, и я понятия не имею, что у нее на
уме. Это с тобой я чувствую себя мамой, потому что ты весь
нараспашку и начисто лишен здравого смысла. Ты всерьез
веришь, что когда она узнает, что богата, то первым делом
выйдет за тебя замуж? И почему ты думаешь, что умно жениться на дальней родне Гарри Бёрда? Все они белые. Но
это люди! Индивидуальности. Моя семья, ее семья и все остальные — очаровательные люди, которые, будь их воля, отправили бы тебя на плантации собирать хлопок. Мы такие,
какие есть. Ты мог бы найти людей гораздо лучше нас, уж
поверь.
— Но я очень люблю Карен.
— Я знаю. Всегда есть причина поверить словам, потому
что, как ни крути, ты не солжешь, чтоб только спасти свою
жизнь.
— И она любит меня.
— Возможно. Я не знаю, что происходит в ее куриных мозгах. За одним исключением. Сейчас она понимает, что я ее
обманула, и хочет верить Ли Флемингу. И ты сейчас думаешь,
что я должна ему верить тоже! Но я туда не вернусь. Ты его не
знаешь. Он в пятьсот раз умнее тебя. Он умеет подчинять се-

[164]
ИЛ 5/2018

бе людей и заставляет их делать такое, о чем они и не помышляли.
— Но он не будет тебе вредить, или Карен никогда больше
с ним не заговорит.
— Как же... Меня больше беспокоит, заговорит ли со мной
хоть кто-нибудь.
— Ты шутишь? Ты — мать. Жаль, ты не видела его лица, когда он на нее смотрел. Это была любовь. — На слове любовь
Темпл понизил голос, словно эстрадный исполнитель спиричуэлс. — Это была любовь абсолютная, христианская агапе,
словно в его жизни нет ничего важнее, чем откормить ее. Если мы не поспешим, Ли бросится покупать ей пони. — И добавил вполголоса, почти шепотом: — Я так балдею, это такая
эйфория, что аж страшно.
Он наклонился, а Мэг привстала на цыпочки, чтобы удобнее было обняться. На улице загремел низкий мужской голос:
— Убери от нее руки, парень!
Темпл развел руки и отступил от Мэг. Полицейский в
штатском опасливо приближался к ним, положив руку на
пистолет.
— Мэм, вы в порядке? — прокричал он.
— Я в порядке, — сказала Мэг, становясь между Темплом и
полицейским. — Мы друзья.
— Нам сообщили, что вас преследуют, — объяснил полицейский.
— Мы бегали наперегонки, — сказала Мэг. — Я победила, и
теперь он угощает. Но спасибо за заботу,
— Почему бы тебе не сделать два шага ко мне и выложить
все из карманов, — предложил полицейский Темплу.
Темпл послушался, начав с куртки. Обтрепанная “Исповедь” блаженного Августина шлепнулась на асфальт, кассета с
записью Херби Хэнкока1 с громким стуком приземлилась радом.
— Открой ее, — потребовал полицейский, толкая в лужу
футляр с кассетой стальным носком своего кожаного ботинка.
Темпл скрючился, чтобы вызволить кассету из-под полицейского сапога.
— О, нет! Пленка мокрая, — застонал он, тряся кассету. —
Сестра меня убьет.

1. Херберт Джеффри “Херби” Хэнкок (р. 1940) — американский джазовый
пианист и композитор, один из наиболее влиятельных джазовых музыкантов XX в.

Прохожий на тротуаре остановился поглазеть на происходящее. Полицейский вдруг заскучал, видимо, ощутив разочарование, если не отвращение, пожелал Мэг счастливо оставаться и вернулся к патрулированию.
Темпл стоял неподвижно перед контейнером, оплакивая
испорченную кассету и обдумывая, отправить ли мокрую
грязную книгу обратно в карман куртки или выбросить в мусорник.
— Я ее уже сто раз читал. Оставлю кому-нибудь еще, — решил он, прислонив книгу к стене.
— Я отведу тебя в суд, — сказала Мэг.

[165]
ИЛ 5/2018

Мэг и Темпл прибыли в кабинет судьи. Карен цеплялась за
Ди, а Бёрди и Ли уже ушли, к огромному облегчению Мэг. Но
они оставили адрес. Трип протянул Мэг листок, вырванный
из черного блокнота Ли, — приглашение на ужин в ресторан.
Она молча на него уставилась.
Карен взяла листок, сложила и сказала, что они придут.
Убедить Темпла не идти с ними без приглашения оказалось нелегко, но Ди в конце концов оторвала его и увезла домой. Она полагала, что Мэг и Карен нужно поговорить. И это
было правдой, хотя они почти полдня играли в биллиард в
общежитии Карен. К ужину они опоздали.
Ресторан прятался на неприглядной улочке, к нему надо
было подняться по ступенькам, а на вход ничто не указывало,
кроме старой рекламы пепси. Это оказался бывший лофт:
высокие потолки, выкрашенные белым, в белых вазах — огромные алые розы; в меню комплексный обед стоил сто зеленых. Ли и Бёрди ждали их в отдельной комнате с устрицами
и шампанским на льду. В атмосфере ощущался дух вечеринки
шестидесятых с сюрпризом для гостя.
Когда Мэг ввели и усадили за стол, все почувствовали
боль. Ли — сильнее, чем ожидал, он больше привык злиться,
а Мэг чувствовала такую вину, что готова была выпотрошить
себя чайной ложкой.
— Прости меня, — повторяла она Бёрди снова и снова, пока Ли открывал шампанское.
— Да все в порядке, — успокаивал ее Бёрди. — Лучше и сделать было нельзя. Но если бы ты хоть написала мне или позвонила, или хоть что-нибудь...
Мэг сжалась и закрыла лицо руками.
— Ты чего к маме пристаешь? — не выдержала наконец Карен. — Мы пришли сюда праздновать! Мне так повезло, и я

Нелл Зинк. Разыскиваются…

11

[166]
ИЛ 5/2018

счастлива. У меня лучшая мама в целом мире и лучший дружок, а теперь еще самые лучшие брат и отец, и может, даже
самые лучшие дедушка с бабушкой!
— Ты была маленькой, когда я последний раз тебя видел, — сказал Ли, — не будь ребенком сейчас.
— Ага, — сказала Карен.
— Когда станешь старше, поймешь, что в жизни есть более важные вещи, чем будущее, — добавил он. — Бёрди долго
сдерживал негативные эмоции. Если их не выпустить, обед
будет испорчен. Пей шампанское и дай нам поговорить.
— А как насчет моих несдержанных эмоций? Как насчет
восторга и счастья? — запротестовала Карен. — Я не шучу!
Могли бы и за меня порадоваться. Если все перестанут винить друг друга и подумают хоть на секунду обо мне, все будет
прекрасно!
Ли засмеялся.
— Извини, — сказал он. — Ну, истинная женщина. То, что
твоей матери никогда не удавалось.
— Это нечестно! Я сегодня пережила самое сильное потрясение. Все, кроме меня, знали, что происходит.
— Знание и делало это невыносимым, — сказал Бёрди, и
Мэг начала беспомощно всхлипывать.
— Перестань нас мучить, — попросила Карен. — Ты думаешь, это весело? Ты думаешь, ей нравилось быть в бегах? У
нас не было ни горячей воды, ни отопления! У нас по дому
бродили опоссумы! — Она посмотрела на Ли с враждебным
прищуром.
— И кто же в том виноват? — сказал он. — Опоссумы в доме!
— Вот так выглядят семейные обеды? — застонала Карен,
ни к кому конкретно не обращаясь.
— Ты меня спрашиваешь? — спросил Бёрди. — Откуда мне
знать?
— Но это ужасно! Это извращение! Мама, помоги мне, —
взмолилась она, но Мэг не реагировала — она заливалась слезами. Когда Карен коснулась ее руки, Мэг оттолкнула дочку и
закрыла лицо ладонями.
Карен высматривала дверь, ища путь к бегству. Ей нужен
был Темпл. Но хотелось и истины — не дозированной, как
сейчас. Ситуация сложилась невыносимо формальная и напряженная, и Карен была одинока в своем желании объединить всех, собрать воедино части этой правды. Докопаться
до истины было никак невозможно, оставалось только внимать и ждать. Она ждала, пока Ли наполнял ее бокал.
Он откинулся в кресле, сложил руки и сказал:
— Теперь, Пег, послушай. Я часто хотел тебя пристрелить
на месте, это правда. Я хотел вернуть Мирей больше всего на

1. Чарльз Миллз Мэнсон (р. 1934) — лидер коммуны “Семья”, отдельные
члены которой в 1969 г. совершили ряд жестоких убийств.
2. Энн Секстон (1928—1974) и Сильвия Платт (1932—1963) — американские
поэтессы и писательницы, творившие в жанре так называемой “исповедальной лирики”.
3. Ассоциация любви мужчин/мальчиков Северной Америки.

[167]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

свете. Мики, солнышко, я люблю тебя. Я ужасно хотел, чтобы ты вернулась. Я платил каждый сэкономленный цент сыщикам, чтобы тебя найти. Они говорили, что ты умерла.
Просто никому не приходило в голову, что твоя мать так охренительно меня боится, что уйдет в подполье, отказываясь
пересекать границы штатов, будет жить под вымышленным
именем в хибарке, не закончит колледжа, не найдет работы
и даст тебе превратиться в недоученного, недоедающего —
ты меня понимаешь, — физического и интеллектуального
пигмея. Словно я — член “Семьи” Мэнсона1!
Карен смотрела на него, не отрываясь. Она никогда не
представляла себе такого отца! Крупная, сильная тварь, эмоционально властвующая над всеми ними — и никаких тормозов, только передача для подъема в гору. Далеко за территорией Энн Секстон, глубоко во владениях Сильвии Плат2. И
союз ее матери с этим животным был долгим и добровольным. Она посмотрела на Мэг.
— Ты в самом деле угрожал отправить меня в дурку, — сказала Мэг, выпрямляясь в кресле, — и ты все такой же козел.
— Она угробила мою машину, — объяснил Ли детям.
— Я помню, — сказал Бёрди. — Загнала ее прямиком в озеро. И потом украла свою собственную машину, и нам пришлось одолжить бабулин “линкольн”.
— Но почему, черт побери, ты осталась в Виргинии? —
спросил Ли. — Могла бы поступить во Франкфуртскую школу
драмы, как ты всегда утверждала.
— Болотная лиса, — Мэг шмыгнула носом. — Нигде лучше
не спрятаться, чем в болоте. Хитрости охоты на лисиц в
твою честь.
— Это хитрости партизанской войны.
— В Нью-Йорке я бы шагу не могла ступить, не наткнувшись на кого-то из твоих дружков. Ты нашел бы меня через
три дня. — Мэг понурилась, подумывая, что, может, в психушке-то ей самое место. Что было большим безумием — выйти
замуж за Ли или сбежать от него? — Не помню, почему я все
это сделала, — добавила она. — Должно быть, я была очень несчастлива.
— Зато ты вышла замуж за отца-основателя АЛММСА3, —
заметил Бёрди.

[168]
ИЛ 5/2018

— Позволю себе не согласиться! — негодующе заметил Ли.
— Который ради грязных утех соблазняет девочек-лесбиянок, — добавила Мэг.
Протест Ли утонул в вопле Карен:
— Быть такого не может! Ты — лесби? — Она бросилась к
матери и крепко-крепко обняла ее. — Бедная мамочка! Теперь
понятно! Это все объясняет.
— Не жалей меня, — засмеялась Мэг, все еще сидя, выпрямившись и перебирая волосы Карен, — это не болезнь.
— И ничего это не объясняет, гори оно огнем, — заметил Ли.
Мэг глянула на него.
— Пускай я зря прожила полжизни, — сказала она дочери. — Ну и что? У меня есть ты, и я снова обрела сына. И даже случайно встретила подружку. А до того я блуждала, злясь
на всех и вся, чувствуя себя жертвой. Сейчас я счастлива, но
чувствую такую вину, что готова себя убить. — Она вытерла
глаза и ухмыльнулась, а Бёрди покачал головой.
— Подружка? Где ты с ней встретилась? — нетерпеливо
спросила Карен.
— В рыболовецкой лавке. Я тебя познакомлю. Она в творческом отпуске весь следующий семестр и читает лекции в
Хэмптоне, а потом я, вероятно, перееду к ней в Нью-Йорк.
— Лесби всегда в пути, — отметился Ли.
— Ну и сучара же ты, папа, — сказал Бёрди.
— Ты и вправду педераст? — спросила Карен.
— Не всегда. И твоя мама тому доказательство. Я бы сказал, что есть разница между сексом с ней и педерастией.
— Ну, это что-то! — сказала Карен.
Мэг пригубила шампанское и сказала:
— Ох, блин, я забыла этот вкус.
К всеобщему удивлению, Карен встала из-за стола.
— Интересно знать, — сказала она. — Кто-нибудь из присутствующих действительно несчастлив?
— Чего это ты вдруг? — спросил Ли.
— Я хочу сказать, что нам всем нелегко, конечно, но никто
не печалится из-за того, что он здесь.
— Извини, что разочарую, но меня не считай, — сказал
Бёрди, подняв руку. — Я думаю, у меня вывих мозгов. И хочу
провести следующий месяц во Флориде, играя в гольф с дедом, притворяясь, что никогда тебя не видел. Но сначала я
хотел бы говорить с неделю с тобой и мамой, только чтобы
поблизости не было папы.
— Торопиться некуда, — обратилась Мэг к Ли. — Мы можем сначала пообщаться с Бёрди, а потом ты познакомишься
с Карен.
Карен сказала:

[169]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

— Видите, мистер Флеминг и мама? Все складывается прекрасно.
— Ты зачем с ними цацкаешься? — спросил Бёрди Карен. —
Они же оба ненормальные.
— Это потому что внутренне я поднялась на следующий
уровень.
— Где она этого набралась? — спросила Мэг у Ли, понизив
голос. — Примемся открывать душу, как в Обществе анонимных алкоголиков? — Мэг повернулась к Карен и сказала: —
“Следующий уровень” звучит ужасно — как пресловутые “двенадцать шагов трезвости”.
— Я имела в виду “Под покровом небес”. Это что-то такое... мне Темпл рассказывал. Он — мой парень.
— Это роман Пола Боулза, — заметил Ли.
— Правда? Темпл говорил мне, что когда в жизни приходится тяжело, то можно подняться на следующий уровень.
— Как в игре “Пакман”, — сказал Бёрди.
— Нет, с “Пакманом” все наоборот. В “Пакмане”, чем выше
уровень, тем труднее, это как закон некомпетентности применительно к колледжу: если ты сдал экзамены, тебя переводят на следующий курс, более трудный, и так, пока не провалишься. “Под покровом небес” ты поднимаешься на уровень,
где становится легче. Темпл говорит, — голос Карен, печальный, но полный веры и убежденности, звенел на всю комнату, словно выдавая ее принадлежность к отступническим
сельским церквям, — это в Древнем мире верили, что земля
стоит на черепахе, а она на слоне, а тот на другом слоне, и
так слоны до самого низа. А если ты чего не понимаешь, значит, еще не докопался. Так работает наука. Но общество основано на законах. И движется в другом направлении. Если
ты недоволен тем, что у тебя есть, ты обращаешься к высшей
силе. И чем выше забираешься, тем лучше становишься, как
Тергуд Маршалл. Вот почему я всей душой верю: это правильно — что мы снова вместе, даже если по уровню мерзости эта
история о шуме и ярости, рассказанная идиотом. Когда мама
сказала, что она лесбиянка, папа сказал, что женился на ней,
потому что спутал ее с мальчиком, и все оказались белыми —
это уже слишком сложно. Но так оно и есть! Переходим на
другой уровень.
В комнате повисло неловкое молчание, и все выпили,
словно Карен произнесла тост.
— Твой Темпл, конечно, самоучка, но он не дурак, — наконец сказал Ли.
— Он гений, — сказала Мэг. — Через пять минут, после того как выяснялось, что она твоя дочь, он попросил у меня ее
руки.

[170]
ИЛ 5/2018

При этом сообщении Карен обернулась к Мэг, заерзав так
возбужденно и счастливо, что даже Бёрди разразился смехом.
— Не смей надо мной смеяться! — закричала она.
— Должна признать, что вы хорошо понимаете друг друга, — сказала Мэг. — Но ты слишком молода, Карен. Ты знаешь, что тебе только шестнадцать? Твое свидетельство о рождении — фальшивка.
— Мне шестнадцать — и я уже в универе Виргинии? Крутизна!
— В брак разрешается вступать с семнадцати, — заметил
Ли. — Темпл может сесть.
— По документам мне восемнадцать, ты же не стукнешь?
— На такое я не способен. Педерасты живут в стеклянных
домах. Но выйти замуж за Темпла я тебе не дам, пока он не закончит хотя бы четыре курса университета. Теории его звучат, как Кафка, перемолотый вместе с гегельщиной и манихейством. — В комнату зашел официант, и Бёрди начал
хихикать. — Закуски, благодарение Господу, — вздохнул Ли. —
Вам должны понравиться эти перепелки.
Позже, когда Карен вышла в туалет, Бёрди заметил:
— Ты уже приглядываешься к Темплу, старый хрен.
Ли отозвался примирительно:
— Мирей думает, что Темпл — ее судьба, иначе она не может объяснить себе преимуществ взросления в муниципальном поселке, среди людей низшего класса.
— Я тебя понимаю, — сказала Мэг Ли. — Переход на следующий уровень разрешает проблему когнитивного диссонанса. Но если ты скажешь ей это, я тебя убью.
— А я буду держать его за руки, когда ты будешь убивать, —
сказал Бёрди. — Темпл — одна из ее точек опоры в жизни.
Родители уставились на него с удивлением, а он не унимался:
— Позволить ей думать, что она безотцовщина! Лишить
собственного возраста, места рождения и даже собственного
имени, заставив думать, что история начинается и кончается
вместе с Темплом! Посмотри, как ты ее одеваешь! Что это такое? Монашеское облачение из мусорки? Она называет себя
его тенью!
— Это сказала его мать, — призналась Мэг. — Мы думали,
это смешно, потому что он, ну понятно, темноват.
— Вы с его матерью смеялись над расистскими шутками в
ее адрес?
— Я же сказала: это его мать! И она черная!
— Поэтому она не расистка?

Когда Карен вернулась, Мэг обливалась слезами, запрокинув
голову, а Ли доедал с тарелки Бёрди.
— Что случилось, мама?
— Я ужасный человек. Я увезла тебя из счастливой жизни.
— Я что-то пропустила? Я думала, папа пугал тебя психушкой, так что, если бы ты осталась, мы бы оба выросли
без тебя.
Мэг вытерла нос и села.
— Отличная идея, — сказала она.
— Бёрди ушел? Почему мистер Флеминг доедает за ним?
Ли сказал:
— Он расстроился. Он вернется. Он очень чувствителен.
— Он мне очень нравится, — сказала Карен.
— И мне, — сказал Ли. — Он расстроен, потому что предпочел взрослеть со мной. Он представляет, какой была бы его
жизнь, если б он сбежал с матерью.
Ли ожидал, что его опять обзовут сукой. Но Карен решительно провозгласила:

1. Закрыто (франц.). “Huis clos” (“Взаперти”) — одна из самых репертуарных
пьес Жан-Поля Сартра.

[171]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Мэг отхлебнула вина и огляделась, ища поддержки.
Ли галантно бросился на помощь и сказал:
— Ты как раз напомнила мне прелестный расистский
анекдот. Сартр решил поездить по глубинке Юга, и у подножия большого холма у него кончился бензин. Он вынимает
канистру из багажника и поднимается по холму. Видит чернокожего у колонки и кричит: “Эй, бензин есть?” — “Есть”.
Сартр взбирается на самую вершину и просит: “Мне три галлона, пожалуйста”. А чернокожий говорит: “Прости, друг, но
сегодня я не могу продать бензин. Huis clos”1.
Бёрди застонал.
— Мама! Почему ты смеешься?
— Потому что давно не слышала шуток.
— Расслабься, Бёрди-малыш, — сказал Ли. — Ты просто
ревнуешь к Темплу, потому что он стал старшим братом, а не
ты.
— Вот оно что, — заключил Бёрди, поднял салфетку с колен и бросил на тарелку. — Я вас обоих ненавижу. И меня
здесь больше нет.
— Не уходи, Карен через секунду вернется, — попросила
Мэг.
— Мама, я рад, что тебя не было со мной, когда я рос. Просто хотелось бы, чтоб папы тоже и близко не было.

[172]
ИЛ 5/2018

— Это ничего бы не изменило. Все, что случается, предопределено. Мы просто не знаем, как именно.
— Но почему? Думаешь, у него не было выбора?
— Ему было девять лет. Твоя женитьба на маме была браком поневоле. Да и как вы могли делать выбор? Глупо думать,
что у вас вообще когда-либо был выбор или будет. Этому нас
учили на лекциях по философии. И это делает нас свободными людьми.
Бёрди вернулся через полчаса, ушел он не дальше бара. Он
выпил две чашки кофе и совсем успокоился.
— Ты готов даровать общее помилование? — спросил его
Ли. — Мирей убедила нас, что все приятное не следует откладывать.
— Тебе и маме надо признать вину, — ответил Бёрди.
— Виновна по всем пунктам, — сказал Мэг. — Мне следовало писать тебе.
— Для начала сойдет, — сказал Бёрди.
— Мне не следовало пугать ее и доводить до перехода на
нелегальное положение, — сказал Ли.
— Мне следовало сказать Карен правду и дать ей возможность выбирать самой.
— Мне не следовало изменять твоей матери, хотя особого
выбора у меня не было.
Карен и Бёрди уставились на него с возмущением, и Бёрди сказал:
— Вот к чему это ты?
— Это правда! Я изменял твоей маме, потому что не мог
совладать с собой. Первый раз с девушкой, в которую она была влюблена. Не могу поверить, что был такой дешевкой.
— Не видно, что ты раскаиваешься, — заметила Мэг. — Ты
пытаешься отвлечь их и себя показать. А помнишь, как ты разорвал все мои портреты тебя и твоих друзей-придурков?
— Мне следовало подать на развод и платить тебе, чтобы
только убралась подальше, — сказал Ли. — Ты бы и сама так
поступила.
— Ты столько не зарабатываешь, — сказала Мэг.
— С другой стороны, — вмешался Бёрди, — лучше забудь о
сделке с обвинением. Продолжай притворяться, что ты невиновна, пока не доказано обратное. Так ты мне больше нравишься.
— Но чтобы понять, как было на самом деле, нам нужно
признание вины, однако с условием помилования, — сказала
Карен. — А потом — tabula rasa!
— Это если ты хочешь меня любить, — подчеркнула Мэг. —
Любовь — уже выбор. Я писала родителям бог весть когда. Я

Прошли недели, прежде чем Бёрди сложил оружие. Но помирились они с Мэг только после того, как он первый раз мельком увидел прекрасное беличье святилище.
Хозяева заповедника были предупреждены, что он воспользовался правом хранить молчание и отказался сотрудничать со следствием. Это сильно подняло Бёрди в их глазах по
сравнению с его незрелой и опасной сестричкой. Когда все
ушли спать, Фли взяла Бёрди под свое крыло. Она погадала
ему по руке и предсказала судьбу по картам. Она повела его лугами до самой пристани. Они спустили лодку и медленно направили ее к центру водоема, где тени были самые бледные.
Она уговорила его взять управление на себя и сделать круг на
полной скорости. Звезды кружились над его головой, и огни
залива мерцали красным и зеленым. Лодка подпрыгивала над
водой, обгоняя собственный след, пока рубка не стала раскачиваться и дрожать, словно паланкин на пьяном слоне. Фли
стояла, выпрямившись, как тростинка в свете Млечного Пути,
и наблюдала за Бёрди. Волосы рассыпались по ее лицу. Вдруг
она наклонилась и выключила двигатель. Под звук воды, перехлестывавшей через борт, она прошептала:
— Спаси меня, Бёрди, пожалуйста.
Она была нежна и слаба, податлива и изысканна, невинна
и несведуща, с лицом ангела и примулами в волосах. Бёрди ду-

[173]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ничего о них не знаю, и меня это совсем не заботит. И сама
ничего лучшего не заслуживаю.
— Но я хочу тебя любить, — сказала Карен. — Ты дико интересуешь меня, плюс ты — моя мать.
— Если ты думаешь, что она дико интересна, подожди, пока не узнаешь папу, — сказал Бёрди.
— Они объединились против нас, — сказал Ли. — Пора отвлечься.
Он позвонил, подзывая сомелье.
— Договоримся так, — сказала Карен. — Мы тебя прощаем,
если ты пообещаешь рассказать нам правду, всю правду и ничего, кроме правды. Согласен, Бёрди?
— Я не думаю, что папа солгал мне хоть раз, — возразил
Бёрди. — Он слишком ко мне безразличен — даже чтобы
лгать.
— Но мы можем заставить его пообещать впредь быть хорошим, — предложила Карен.
— Я ваш, — сказал Ли. — Когда любишь, никогда не говоришь, что сожалеешь.
— Я согласна. По рукам, — сказала Мэг.
— И что мы получили? — возразил Бёрди. — Ничего?
— Родителей! — воскликнула Карен.

[174]
ИЛ 5/2018

мал, что такие существуют только в песнях “Грейтфул Дед” и
на фотографиях Дэвида Гамильтона. И вот она перед ним —
раскачивается на палубе прогулочного катера ее дружка, требуя — незамедлительно! — соития как морального императива.
Бёрди понимал ее. Он мог бы отправить Ломакса пинком
под зад в мусорную корзину истории. Изгладить память о Ломаксе из ее тела. Было бы неблагородно отказать ей в услуге,
столь же необходимой, сколь и долгожданной.
Когда он обнял ее, его локти встретились у нее под ребрами. Ее талия — если он сжимал руки — почти умещалась в ладонях. Ее зубы, ее уши... все было совершенно. Ее волосы были
густыми и влажными как у ребенка. Ее длинная многослойная
юбка была мягкая, как ее кожа, а вместо лифчика на ней была
скользкая пахнущая пачулями сорочка. Она дрожала от удовольствия, обливая слезами его рубашку, завороженная пряжкой на ремне. Когда он вошел в нее, будто началась новая эпоха. Он никогда никому не был необходим, как воздух, не был
ничьим спасителем. Ему это нравилось.
Ему нравилось движение скрипящей лодки, словно это был
дом-прицеп, путешествующий по живительным водам лагуны.
Шумной, с плещущимися тварями, совсем непохожей на реку
и еще меньше — на озеро Стиллуотер. Луна начинала металлический восход над океаном. Спутники гнались друг за другом
по небу, и что-то в лодке попискивало, потому что глубина была меньше двух морских саженей. Фли лежала, истомленная,
на его кашемировом пальто, ее нежное тело было осыпано испаряющимися на ветру капельками. Ему казалось, что он находится на краю темных вод, готовясь нырнуть. Она была последней из женщин, вымирающим видом, как белки. И,
конечно, он ее спасет. Он будет сражаться за нее и победит, и
будет трудиться, чтобы сохранить среду ее обитания.
Когда они привели лодку обратно, Мэг ждала их на причале.
— Какое-то время вам, детки, угрожала опасность, — сказала она. — Он хотел привязать вас к лодке и сжечь. Но мы его
отговорили. Теперь он спокоен.
После этого никакая сила не земле не могла бы склонить
Бёрди сказать о Мэг хоть одно плохое слово.
А вот Карен и Ли сблизились за несколько минут.
— Я тебя недооценивал, — сказал он, когда они оказались
одни в гейской (геем был хозяин, не клиенты, и это важно
понимать: прогресс начинается не в тот момент, когда меньшинства выходят из шкафа — вообще говоря, черные вышли
из шкафа в незапамятные времена, — но когда они могут делать деньги, продавая необходимое для жизни, а не только

[175]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

ситро и морковный пирог) кондитерской на Кэри-стрит в
Ричмонде. Бёрди присоединился к Мэг, Люк, Ломаксу и прочим и отсутствовал около месяца (Ли тем временем продолжал носить его велосипедные обтягуши). Карен потратилась
на замшевую обтягивающую мини-юбку-девятиклинку, красный вязаный свитер, плащ цвета хаки, оранжевые колготки
и туфли с трехцветными союзками. Стиль получился, как с
третьеразрядной барахолки: панк, гольф и Антониони смешались столь замысловатым образом, что Ли оставалось
только восхищаться. — В сравнении с тобой, — заявил он, — у
нас у всех удалены лобные доли. Ты одна заметила, что основополагающие правила изменились.
— Спасибо! — сказала Карен.
— Да, твои мозги подобны швейцарскому сыру, — добавил
он, отчасти размывая уже сказанный комплимент. — Итак,
что ты собираешься делать с новообретенной свободой, кроме как следовать за Темплом?
— Просто быть собой. Мне нравится обретение иной личности. Все равно что программа защиты свидетеля. Я могу
все бросить и начать новую жизнь, как мама.
— О! А что скажет Темпл, если ты и его бросишь?
— А ему наплевать, кто я на самом деле. Он даже называл
меня Блонди, как собаку Гитлера.
— Тебе следовало бы это прекратить.
— Да это он сегодня утром первый раз так меня назвал.
Может, у него хобби такое. Прозвища — основная форма искусства в сообществах черных. Мамина подружка изучает
негритянскую культуру. Она коллекционирует прозвища. Меня это уже достало. Темпл с ней спелся с полуслова. И начал
обзывать маму ЭАЛ, как свихнувшийся компьютер в “Космической одиссее 2001” Кубрика.
Ли сказал:
— Забавно. Но вернемся к моему вопросу. Есть еще что-то,
чего бы ты хотела и в чем нуждаешься в твоей новой жизни?
Я готов помочь!
— Я думаю, новая жизнь вполне обходится сама. Она сбивает с толку, но возбуждает. Я хочу сказать, что рада, что меня воспитали, как черную, это круче, но ведь именно белые
люди заправляют здесь, ясное дело.
— Не все белые люди.
— Ну, некоторые. Как Бёрди на собственном суде, указывающий судье, чть делать. Это было клево. Я хочу быть именно такой белой.
— Итак, твоя цель в жизни стать белой? Разве это не чуток... ээ... минималистично?
— А зачем мне цель в жизни?

[176]
ИЛ 5/2018

— Тебя трудно пришпилить.
— Что ты имеешь в виду? Как жука булавкой или взяв меня
за руки?
— Ты — дитя своей матери.
— Ну хорошо, если ты действительно хочешь знать, я подумываю о юрфаке, который закончил дядя Трип. Я могла бы
помогать Бёрди. Его планы жилищного строительства ужасны — что хорошего, если бедняки поселятся в богатых районах? Дома, которые строят для бедняков, — плохие. Дома
должны строиться только для богатых, но нельзя дискриминировать жильцов в зависимости от дохода. Пусть люди живут в них, даже если потеряют все деньги.
Ли вздохнул.
— Послушай, дитя мое. Это мило, и ты проницательна, но в
этом есть что-то империалистическое — попахивает мышлением третьего мира; что-то глубоко южное и неверное кроется в
твоих словах и словах твоего брата, когда вы пускаетесь в рассуждения на эту тему. Вы никогда не видели, как вкладывают
деньги, — только как их собирают; вы думаете, что они на земле валяются. Это то, что структуралисты называют гомологией, так думают люди, поверившие в эффект “просачивания”1,
после того как потратили жизнь на ожидание, чтобы наследство к ним просочилось. Бёрди — мой сын, я воспитал его, но в
большей степени он сын своего поколения. И его поколение
может поцеловать меня в зад. Свободный градостроитель. Бог
мой! Он собирается проснуться пятидесятилетним в норке в
Чёрч-Хилле. А Темпл еще хуже. Ему бы в Вест-Пойнт, в военную
академию, поучиться дисциплине, и службу по выходе, и жилье. Но нет, ему нужно в чертов комп пялиться. Эти красавчики-паразиты обанкротят нас обоих. Меня уже тут не будет, чтоб
на это посмотреть, но тебя я уже вижу. Как ты складываешь мозаику, платишь по их счетам... Уравновешенная маленькая женщина, держащая все в порядке. Дорогая, прими мой совет, специализируйся в бухгалтерии. Получи диплом бухгалтера.
На этот крик души Карен ответила соответственно:
— Вот почему я рада, что мы, возможно, переедем в НьюЙорк. Мама говорит, что жене надо быть хозяйкой в доме,
главой. В Нью-Йорке экономика на высоте, и я смогу попрактиковаться. Торт великолепный. Ммм... Впервые в жизни ем
настоящий масляный крем.
Приканчивая “Шоколадную смерть”, Ли обдумывал, как
бы повернуть разговор в направлении безотказного второго

1. Эффект “просачивания благ сверху вниз” — утверждение, будто выгоды
крупного бизнеса совпадают с интересами широких масс населения.

[177]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

свидания. Он хотел узнать дочь получше, в самом деле хотел.
Разговорить ее, вероятно, было не просто, но и самому говорить все время, несомненно, тоже было полной лажей.
Не теряя времени даром, он состряпал запасную стратегию: посмотреть на нее в действии и, предпочтительно, таком, которое заставит ее полюбить его, если уж между ними
не получится взаимной любви. Нужно доставить ей удовольствие за его счет, выставить себя в лучшем свете, не приставать с нравоучениями и не раздражать. Она, может, и не пробудит его любовь, но любовь к себе он ей внушить сумеет.
— Мирей, — начал он, — когда я говорю о цели, я имею в
виду то, в чем ты нуждаешься или просто хочешь, как, например, демисезонную одежду для колледжа. Я помню, что ты
подросток. Я счастлив, что ты не требуешь у меня прекратить войны или найти лекарство от рака. — Он помолчал, отметив мысленно, что раскаяние — не та философия, которой
следует придерживаться, и продолжил: — Тебе нужно зимнее
пальто и одежда, которая сидела бы на тебе чуточку получше.
А что, если нам съездить за покупками в Нью-Йорк? Тебе так
много надо купить — думаю, хорошо бы, пока не начались занятия, нам вдвоем отправиться на эту экскурсию. Поглядеть
на мир. Твой опыт до сих пор был довольно ограничен.
— Съездить за покупками? — спросила Карен.
— Мы можем посетить самое интересное, — предложил
Ли. — Остановиться в “Плазе”. Сходить в театры. В музеи.
Сделать тебе красивую стрижку. Отведать суши.
— Но я и так поеду в Нью-Йорк, — сказала Карен. — Там
ведь Люк живет.
— Ну, не хочешь туда, можно еще куда-нибудь. Лондон, Париж, только назови. Все, что надо, это паспорт. Мы можем
развлечься на полную.
— Куда хочу?
— Куда хочешь.
Она заколебалась.
— В любое место?
Ли закатил глаза и сказал твердо:
— Да.
— Ладно, есть место, куда я всегда хотела попасть.
— Если это Дисней или Эпкот, то лучше не летом.
— Папа. Я могу так тебя называть?
— Конечно.
— Ты когда-нибудь читал “Капут”? Это моя любимая книга,
воспоминания о Второй мировой войне, автора зовут Курцио
Малапарте. Он начинает с визита к другу, Акселю Мунте, живущему на острове Капри, и думает, что друг этот дебил, потому
что только птицами интересуется. Но перед этим он навещает

[178]
ИЛ 5/2018

другого друга, короля Бернадота, у которого хобби — вышивание. — Имена эти она произносила так: Малапарти, Монти и
Бурнадотти, но Ли не улыбнулся. — Он король Швеции, и целыми днями только и вышивает — салфетки. А потом Малапарте
идет на войну. И начинает понимать, что люди на самом деле —
птицы. Что они — невинные свидетели, и только говнюк способен их убить, — тут из глаз Карен ручьем полились слезы, — и
вышивка — это символ лучшего в них. Он проходит всю войну,
видит прекрасных людей и животных, страдающих и гибнущих без всякой причины, но взгляда не отводит. И все записывает. И в конце возвращается на Капри, чтобы построить себе
этот дом... — Она замолчала, увидев как из-под плотно сжатых
век Ли вдруг покатились слезы. — Папа, ты плачешь? Ты думаешь, он фашист? Темпл говорит, что фашист.
Ли сказал:
— Не обращай на меня внимания. Просто перед глазами
пронеслась вся моя жизнь. Я рос, как в келье, а твоя главная
мечта — увидеть виллу Малапарте. И теперь я понимаю, что
передал тебе кое-что с семенем моим. Искру божественного.
Впервые в жизни я чувствую себя мужчиной.
Молчание в комнате было прервано скрипением ножек
стульев — собеседники придвинулись ближе друг к другу.
Молчание углублялось, на комнату снизошел покой. Девушка, попросившая о чем-то, связанном с фашизмом, мужчина в
синтетике, растроганный до слез мыслями о семени своем.
Оба чувствовали, что произошло нечто значительное. Благоговейная тишина — это хватка мироздания. И теперь она ослабилась, выбросив Карен и Ли из обыденных жизней вялого безделья в мир необратимых событий и недвижных
объектов. У нее появился отец. У него — дитя. Подошел назойливый официант и прошептал:
— Сэр...
Они дружно встали и вышли из кафе, чтобы обрести свое
новое пристанище, небо Капри, которое окрасилось темносиним над Кэри-стрит.
Пресса выманила суть происшедшего у разных зевак, так что
вскоре Карен получила письмо из университета с известием,
что ее стипендия для меньшинств и вся финансовая помощь
под угрозой.
— Quand mgme1, — сказала она, запихнув письмо под скатерку.

1. Надо же (франц.).

[179]
ИЛ 5/2018

Нелл Зинк. Разыскиваются…

Ее и Темпла перевели в Нью-Йоркский университет с лучшей из всех стипендией — папочкиными денежками. Оказалось, что родители Ли еще не все растратили. Еще много оставалось, плюс земля, и Ли совсем забыл еще одного прадеда,
который жил в доме престарелых. Пока неожиданно не перестал жить. Он оставил огромное поместье в округе Албемарл
такому огромному количеству наследников, что его пришлось продать. Просочилось много. Ли смог пригласить гидрологов и поднять уровень озера Стиллуотер. Он засаживал
берега с поэтической фантазией — синей шпанкой, плодовым шпалерником. И постепенно поэты стали возвращаться.
К тому же какие-то люди, преподававшие в городском университете Нью-Йорка и владевшие однокомнатной квартирой в Виллидже, планировали вложить деньги вместе с Мэг в
покупку лофта в Чайнатауне. Карен и Темплу даже не пришлось искать жилье.
Мэг покаялась за причиненное зло всеми способами. Люк
откликнулась еще большим сексуальным влечением и сосредоточилась на теле Мэг, сравнив его со скрипкой Страдивари. Мэг понимала, что ей явлено нечто невыразимо совершенное — женщина, буквально без памяти ее любившая. Она
стала разделять веру Люк в то, что никогда не ошибалась.
Люк оказалась ее предназначением, вся ее жизнь была дорогой к Люк.
Освобожденная от вины, Мэг нашла в себе мужество навестить родителей. Те не изменились. Она же была обескуражена.
Вот она — женщина со взрослыми детьми и с красочной, увлекательной историей, а ее мать по-прежнему высаживает пионы и ирисы на те же клумбы. Мать поседела, но сохранила тот
же самый аккуратный перманент. У отца не появилось ни новых хобби, ни новых взглядов на жизнь. Между ними пролегала бездна, через которую нельзя было навести мосты. Это началось тогда, когда Мэг объявила, что хочет, когда вырастет,
стать мужчиной. Тогда-то мать перестала ожидать от нее хоть
какой-то радости. А отец никогда и не ждал. Насколько Мэг
могла судить, ее роль в их планах производства наследников
сводилась к появлению Бёрди.
Карен проходила по разряду сопутствующих потерь. Дедушка и бабушка отказали ей в визите. Они заявили, что пригласят Карен, только если она бросит Темпла, ни минутой
раньше.
— Это разрушит планы на Рождество, — сказала Мэг. — Вы
пренебрегаете вашей единственной внучкой, и не думаю, что
ваш внук с этим согласится.
— Скоро факты переубедят тебя, и ты придешь в чувство, — ответил отец. — А пока мы и сами справимся.

[180]
ИЛ 5/2018

— Мы возвращаемся в Вермонт, — добавила мать.
Проезжая мимо дома Браунов, Мэг заметила во дворе Леона, подстригавшего изгородь. То, что она позаимствовала у
него мертвую дочь, вроде не причинило ему зла. Малыш, сын
или внук, помогал ему, давя одно за другим гнезда гусениц
шелкопряда с помощью обломка кирпича. Целеустремленное дитя.
Нельзя сказать, что Ли моментально сдержал обещание и вел
себя прилично все время. Но его спасительница Карен, не
одобрявшая подлость, вынудила его прекратить насмешки
над людьми, даже такими беззащитными, как Мэг и Темпл, а
потом он и сам бросил это занятие.
Он никогда не хотел быть бесчувственным. Всю жизнь он
не был самим собой. Сексуальное надругательство, бытовое
насилие, дьявольский общественный порядок, поэты, академия и т. д. учили его уважать чужие границы. В мире, где люди ограничены во всем, самое безопасное — быть самонадеянным подонком и выталкивать себя и других наверх. Но
внутри Карен была больше, чем снаружи. У нее не было границ. Все могло причинить ей боль. Она была значительна,
как та атомная бомба, которая помещается в чемоданчике.
Ли начал говорить и слушать, интересоваться мировыми
проблемами, и это изменило его самого.
Он больше не говорил о цели жизни. В жизни есть цель,
заметил он, но твердить одно и то же непродуктивно.
Отдавая любовь отцу, Карен стала меньше отдавать ее
Темплу — и это было неплохо! Ей исполнилось шестнадцать!
Разве шестнадцатилетней необходимо постоянно встречать
безумный взор жениха? Не лучше ли получить пользу от искушенности и знаний великодушного, внимательного родителя? Что, если бы это была ваша дочь, а вы — именно такой родитель?
И все же Карен настояла на том, чтобы жить вместе с Темплом, объяснив Ли, что рядом с ним она всегда может быть
уверена, что в холодильнике лежит какая-нибудь пицца. И ей
никогда не придется готовить. Ли согласился, что это сильный аргумент.

Яромир Тыплт
[181]
ИЛ 5/2018

Стихи
Перевод с чешского и вступление Елены Литинской

Яромир Тыплт — яркая фигура на небосклоне современного чешского искусства и литературы. Он одновременно выступает в нескольких ипостасях: поэт, прозаик, публицист, эссеист, редактор, издатель и исполнитель
своих текстов.
Тыплт родился в 1973 году в городе Нова-Пака (Северо-Восточная Чехия), окончил философский факультет Карлова университета в Праге, работал куратором отдела современного искусства и фотографии в небольшом выставочном зале в городе Либерец.
В начале своего творчества Тыплт находился под сильным влиянием
сюрреализма. В 1994 году он выпустил поэтический сборник “Потерянный
ад”, за который был удостоен Премии имени чешского поэта Иржи Ортена.
(Известный поэт, погибший в оккупированной гитлеровцами Праге.) Тыплт
пишет и прозу, пишет статьи о чешских писателях и художниках, участвует
в создании короткометражных фильмов: “Виноградник” (2012), “Игра теней” (2002), а также театральных постановок, радиопрограмм и звукозаписей. Успешно экспериментирует в области синтеза искусств и связи литературы с живописью, кино, театром, радио.
Предлагаемая поэтическая подборка содержит пять стихотворений
Яромира Тыплта, в которых раскрываются особенности его стилистики и
мироощущения.
Тыплт-поэт обладает тонким, магическим восприятием всего, что его
окружает. Он замечает мельчайшие бытовые детали и явления природы,
© Jaromir Typlt, 1994, 2007, 2016
© Елена Литинская. Перевод, вступление, 2018
Редакция выражает благодарность Яромиру Тыплту за любезное разрешение безвозмездно опубликовать его стихи на страницах журнала.

[182]
ИЛ 5/2018

которые, казалось бы, непоэтичны, обыденны, незначительны и, скорее
всего, неприметны для читателя. Касаясь всех этих предметов и явлений,
он превращает их в поэзию-живопись.
Стихи Яромира Тыплта, свободные по форме, с рассыпанными, неустойчивыми, редкими рифмами и полуощутимым ритмом, ценны своей живописной образностью, драматизмом и ненавязчивыми философскими раздумьями, навевающими чувство сопереживания и меланхолии.

Это удары речи
Лежу
в глубине
еле слышных
гулов и треска.
Еле слышных,
но стойких. Они прорываются
и проникают в меня со дна,
легко касаются моего тела
и отзываются
во мне
легкой, легчайшей
болью.
Будто что-то дергается
между потолком и полом,
где-то там, откуда еще невозможно распознать звуки.
Особенно это высокое,
почти четкое,
временами прерывающееся
дрожание.
Это удары речи.
Наверное, этажом ниже болтают женщины.

Трепетный поток
Серый поток плывет вверх рывками
вдоль серого камня
на уровне твоих глаз
Теперь это просто трепет воздуха
который собирается на скале то здесь то там
не ожидая от нее никакого ответа
так было задолго до того как ты пришел сюда
так и будет когда ты
увидишь кромку заката

Теперь это звучит
как бессмыслица ибо жизнь коротка
и даже самая короткая жизнь
здесь сейчас трепетным потоком лучится
где каждая мошка его частица

[183]
ИЛ 5/2018

Теперь их трепещущий рой устремляется вверх
он словно минуту колеблется
может спуститься вниз
но как известно
нельзя пронзить пустоту внутри мерцания
нет такого клинка
что проник бы до самой сердцевины
и ты не увидишь скалу пока
она это мерцание не отбросит
Серое полчище затвердело
так быстро и рассказать о том
что случилось после
могли бы твои потомки
Но теперь никак не гаснет
даже эта скала

Я жив
Я пишу об этом
но думать об этом не хочу
Не понимаю
почему я всегда цепляюсь за такое
особенное слово
которое в конце концов тащит меня на дно

В тот полуденный час меня била легкая дрожь
тогда на лугу
из травы за мной следила черно-белая кошка
Пришел мне конец
Я вдруг увидел что все пути ведут к ней
и что мне
пока она сидит там

Яромир Тыплт. Стихи

“Это случилось с тобой когда
ты был еще жив?”

[184]
ИЛ 5/2018

уже никуда не скрыться
Я в злобе менял направление
и шел в другую сторону
подальше от нее
но все было напрасно
я шел в другую сторону и вновь возвращался

назад

Окольным путем
Или прямо к ней
Узел затягивался пока она не убежала прочь
Узел
снова одно из этих слов
Как только я нахожу ему подобное
вместо него тут же возникает нечто такое
с чем я вообще никогда не хотел бы столкнуться
И ничто уже не поможет ни отмена слова ни погоня
за другим
Другого просто нет
Но все вместе они могут друг другу что-то подсказать
Не чувствую я больше стихов лишь холодные
каких никто из живых
не хотел бы ни познать
ни пережить
что видимо означает
я жив
Пока это слово не покинет меня
Как тогда

Инстинктивия
Когда собаки собираются в стаи
И, дрожа,
влекомые темной силой,
следуют законам Вечного Бегства,
чтобы лишь изредка остановиться,
втянуть в себя тысячи запахов

объятия

и уловить, навострив уши, импровизации
воющего ветра,
обменяться горящими взглядами
и бежать дальше.
Может быть, стоит тогда
в абсолютной тишине
застрахованных квартир снова прочесть
пожелтевшие письма.
Когда смешные древние собачьи привычки
растворятся
в групповом инстинкте осторожности
и тысячи безумных одиночек
сольются на горизонте в яркий след.
Может быть, уже стоит тогда разорвать
старые бумаги
и под дождем падающих обрывков загадать
новые адреса.
Когда собаки появятся в поле зрения
наших панельных городов
и с разительно холодным спокойствием
в ожидании лягут на землю,
временами издавая дикий лай лишь только для эха.
Может быть, стоит тогда
выйти на балкон
и увидеть, что они видят.

[185]
ИЛ 5/2018

Остановись
В книге, какую ты не написал,
был голос, что все время повторял:
“Убирайтесь через черный ход!”

Ты видел ночью, как искры пронзали хворост,
словно стрелы,
и градом сыпались,
и потом неслись по этажам, как по туннелям,
или по эстакадам скоростных дорог.
В продушинах поленниц
искрились
потоки света, обнажая дырявую хрупкость всего
строения.
Огонь бежал

Яромир Тыплт. Стихи

Ты думал — да, пора исчезнуть.
Но капелька добра в тебе еще оставалась.

[186]
ИЛ 5/2018

по раскидистым ветвям.
Огненный рисунок пронизывал
рисунок дерева.
Будто гнал кровь по жилам.
Ночью ты видел в свете фонарика,
как приближались чьи-то ноги и живот.
А где-то еще —
какие-то части затонувшего корабля.
Ты увидел просвет там, где прежде взгляд
упирался в стену.
Распахнулось пространство, исчезли преграды,
ты стоял на сквозняке времени.
C этажей свисали
тысячи порванных кабелей, труб, перекрытий.
Вот такое
расчлененное белое тело.
Ты наблюдал, как голуби садятся на разломы
бетонных этажей,
словно на утесы,
природа спешит заселить новые формы бытия и
признать их,
пока они еще свежи, созданы вчера или сегодня
утром
мощью разрушительных машин.
Ты — рыба,
у которой вырвали плавник.
А где-то еще
похожее разрушение,
только поменьше. Пополам
сломанные стены.
Видны клочья обоев, тут стоял стол.
Ветер продувал насквозь недостроенный дом —
каркас этажей
и обнаженной лестничной клетки.
Ты свернул за угол лишь для того, чтобы снова
вернуться туда,
где остатки забора,
дырявая сетка и вырванный столб.
Когда ты пролезешь внутрь и встретишь в коридоре
кого-то,
ты остановишься. Когда убедишься,
что остановился и он.

Вам обоим
тут нечего делать.
Вы пройдете мимо, не глядя друг на друга, словно две
нечеткие фигуры.
Но, уходя, ты все же оставишь
Нечеткие следы,
которые выведут наружу,
ни стереть их,
и ни сдуть.

[187]
ИЛ 5/2018

В малом жанре
[188]

Лусия Эчебарриа

ИЛ 5/2018

Цветы для Салли
Перевод с испанского Анны Земляной

К

АЗАЛОСЬ бы, я — широко —известная, признанная актриса, уважаемая женщина, нашедшая свое место в
жизни, но и мне не удалось избежать домашнего насилия. То, что я пережила в тот год, иначе не назовешь, хотя муж
на меня никогда не поднимал руку, ни разу. Ударь он меня, все
бы тут же об этом узнали — у меня довольно открытый сценический костюм: боди, чулки, пояс, туфли и шляпка, синяки и
кровоподтеки трудно скрыть. К тому же я не могу выйти на
сцену некрасивой, мое лицо должно быть безупречным. А вот
того, что муж на меня постоянно орет, никто не знал. Это насилие, настоящее насилие, муж не бил меня, он кричал, зная,
что я беззащитна. Почему беззащитна? Я не могла наорать в
ответ. Он это знал и пользовался этим. Пользовался своим
преимуществом. Я не могла повышать голос, потому что в
шесть вечера мне надо было ехать в театр на распевку, и голос
должен был звучать идеально. Я пела в высокой тесситуре и
брала сложную, высокую ми. Если каждый вечер берешь высокую ми, тебе необходимо высыпаться, много отдыхать, избегать ссор и волнений. Голосовые связки очень чувствительны,
© Lucya Etxebarrya 2003
© Espasa Libros, S. L. U., 2011
© Анна Земляная. Перевод, 2018

[189]
ИЛ 5/2018

Лусия Эчебарриа. Цветы для Салли

они реагируют на все, их нельзя перетруждать, иначе теряется объемность звука, его тон, его бархатистость — любимые
термины моего педагога. Надсадишь голос, и “а” начнет западать. Попробую объяснить: если произносить гласные так,
чтобы звук вибрировал, связки напрягаются меньше, и нужно
петь “а” так, словно поешь “и”, надо извлекать “а” оттуда же.
“И” и “у” — самые удобные гласные, так что лучше менять “а” на
“и”. И обычно так и делаешь, но если перед пением напрягаешь голос или кричишь, то “а” сдвигается назад, формируется
где-то у трахеи и восстановить ее стоит невероятных усилий,
моральных и физических, мало просто упражняться. Потеряешь “а”, и вся работа по укреплению диафрагмы насмарку. Потерять “а” в сто раз хуже, чем потерять золотую карту “Виза”,
настоящая катастрофа, поверьте. А после скандала — прощай
“а”, забудь о ней навеки. Потеряна. “А” теряется, когда кричишь или переживаешь стресс, но хуже всего, если кричишь.
Поэтому многие педагоги советуют как можно дольше молчать после выступления, на сцене ты два часа подряд истязаешь свой голосовой инструмент, и ему надо дать отдых. Следует говорить как можно меньше хотя бы в течение часа после
спектакля, а то и дольше, если возможно. А когда приходится
брать такси, то надо говорить тихонько, как смурфик: На улицу Пинтор Росалес, пожалуйста — даже если таксист решит, что
ты либо идиотка, либо над ним издеваешься, о чем ясно дает
понять его красноречивый взгляд в зеркало заднего вида.
Есть только одно исключение: секс. Занимаясь любовью,
можно кричать сколько угодно, “а” не потеряешь. Когда ребенок рождается, он может без конца плакать и при этом не
сипнет, у него внутри все открыто, все резонирует с общей
фонической системой. Когда женщина испытывает оргазм,
происходит то же самое. Крик идет из нутра, из диафрагмы и
даже ниже. В этом крике участвует репродуктивная система,
а не звуковая. Иными словами, крик идет из вагины. Простите меня за такие слова, но при всей моей деликатности иначе
тут не скажешь. Когда занимаешься любовью, воздух идет из
вагины, не от диафрагмы, не из груди, из вагины, воздух входит и выходит снизу. Ты распахнута во всех смыслах и, сколько ни кричи, голос не сорвешь, если кричать из нутра, осипнуть невозможно. Крик должен идти из вагины! Вы
обращали когда-нибудь внимание на уличных цыганок? Они
орут и орут, но сколько бы ни орали, никогда не сипнут. Чантииии, сюда иди чтоб тебя, пора домоооой....! Они не срывают голос потому, что орут от самой вагины. А мы, люди образованные, избалованные прогрессом, мы потеряли связь с
землей, с собственным телом и потому, когда кричим, напрягаем голос и теряем столь ценную “а”. Поэтому певицам нель-

[190]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

зя орать, мы никогда не должны повышать голос, только на
сцене. И тогда, разумеется, это уже не крик, это пение.
Я играла восемь спектаклей в неделю. По одному со вторника по четверг в восемь тридцать. Дважды по пятницам и субботам: в восемь и в половину одиннадцатого. По воскресеньям
один, в восемь. Мне требовалось десять часов сна, чтобы каждый день в одно и то же время брать одни и те же ноты. Хотя,
по правде говоря, мне никогда не удавалось спать по десять часов, максимум восемь, из-за дочки, в семь она уже на ногах. Я жила как рабыня, из театра — домой, из дома — в театр. Спускалась
со сцены, снимала макияж, быстро переодевалась и бегом ловила такси, голосом смурфика говорила таксисту: На улицу Пинтор
Росалес, пожалуйста, приезжала домой, отпускала няню, снимала
пальто, надевала передник и давай скорей готовить ужин дочке
и мужу. Это если он дома, конечно, потому что через день его не
было. А если я его и заставала, невелика радость, потому что он
орал, а я, конечно же, нервничала. Стоило прийти домой, как
начиналось: КАКОГО ХРЕНА ТЫ ТАК ПОЗДНО — и тому подобное, бред, к тому же я всегда приезжала в одно и то же время, ни минутой позже и, разумеется, на его крики не могла ответить тем же, иначе я потеряла бы тесситуру. Мне приходилось
отвечать голосом смурфика и выходило совершенно по-дурацки. Я всячески старалась не ввязываться в споры, потому что когда он оставался дома, то всегда вопил, как одержимый. А если
его не было, тоже ничего хорошего: он тогда возвращался поздно, вдрызг пьяный, и либо будил меня, а вы помните, что мне,
как актрисе, очень важно, просто необходимо спать положенные десять часов, восемь в моем случае, либо на следующий
день устраивал скандал из-за малейшего пустяка: то ему еда не
понравится, то я не так передам, кто ему звонил. В поводах нужды не было, любой предлог годился. А ответить я не могла, не
могла наорать, сорвись я днем — вечером не смогу выступать,
или смогу, но не вытяну высокие ноты. Преподавательница не
уставала повторять: всегда, когда сердишься, говори вот так. И
она изображала смурфика. Когда так говоришь, голосовые связки не ударяются друг о друга. Так что мне приходилось выслушивать крики мужа, пережидать его приступы гнева, терпеливо
сносить эмоциональный шантаж, после чего я делала глубокий
выдох и говорила своим смурфичьим голоском: Ну что ж, ты закончил кричать? Теперь я отвечу и очень тебя прошу, не перебивай. Но он всегда перебивал. Я начинала что-нибудь вроде: Послушай, все дело в том, что я просто не заметила... И он тут же
перебивал: Не врииии, ты все всегда замечаешь — и, разумеется,
после этого я уже не могла продолжать, мне пришлось бы его перекрикивать, так что я молча ждала, пока он закончит, и, не теряя надежды, пробовала снова: Погоди, я еще раз попробую

[191]
ИЛ 5/2018

Лусия Эчебарриа. Цветы для Салли

объяснить, как всё произошло... Тут его рык снова перебивал
меня: АААААААААААААААААРГХ... И я сдавалась, наступал момент, когда я сдавалась и больше не пробовала поговорить почеловечески. Он кричал, вены на шее набухали, лицо пунцовело, ноздри раздувались, вот-вот лопнут от гнева, глаза красные,
навыкате, казалось, будто налились кровью, — и я отключалась.
Единственное, что я могла сделать — это выключить звук, будто
пультом от телевизора, иначе я никак не могла защититься, кричать-то мне нельзя. Глядела на него и не слушала. Этому я научилась в театральном — концентрироваться и перекраивать окружающую реальность. Так что я на него глядела, но не слушала,
не слышала его голоса.
Весь тот год, что я участвовала в мюзикле, я не могла себе
позволить накричаться как следует, и это подтачивало меня
изнутри, невозможно описать, как горько и обидно мне было. Клянусь, я только мюзиклом и спасалась, без него бы не
выдержала. Приходя в театр, мои коллеги разогревались, начинали тренироваться, чтобы взбодриться, привести в форму себя и голос. Упражнения для укрепления диафрагмы, вокальные упражнения, физические, потому что им надо было
очухаться после сиесты, вставали они поздно. Не то что я, с
семи утра на ногах, нянчусь с дочкой. Так что мои коллеги
приходили в театр работать, что естественно для актера, а я
там отдыхала, расслаблялась после выматывающего ежедневного стресса. Входила в гримерку, разувалась, ложилась, закрывала глаза и предавалась размышлениям. Я любила думать о мой героине, Салли Боулз, это мне очень помогало.
Говорила себе: погляди, бедная девушка, никто не знает, кто
она и откуда. Эта девушка обожает своего отца, а он ей не звонит, не пишет, ни весточки от него, мать вообще неизвестно
где. Эта девушка хочет стать звездой, но вынуждена работать
в нацисткой Германии, в захудалом кабаре, куда то и дело
врывается полиция. Жених Салли сходится с ее главным поклонником, подумать только, всего два человека были ей
опорой и поддержкой, и они крутят шашни друг с другом.
Она делает аборт и на следующий день выходит на сцену и
поет: Жизнь — это кабаре. Мне становилось легче от мысли,
что моя героиня вполне реальный человек, ведь не мог автор
ее просто выдумать, кто-то же вдохновил его на создание этого персонажа, должна же была существовать женщина, прошедшая огонь и воду, не павшая духом, не разучившаяся улыбаться. Я говорила себе: если Салли смогла, то и ты сможешь,
ты сейчас Салли и не позволишь себя сожрать, ни мужу, ни
кому бы то ни было. Сейчас ты выйдешь на сцену с широкой
лучезарной сияющей улыбкой, словно с обложки журнала, и
все разом поразевают рты.

[192]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

А еще мне помогал запах цветов, стоило открыть глаза и
увидеть, что они здесь, яркое белое пятно, излучающее энергию, как сразу становилось легче. Белый — цвет энергии, он
подзаряжает батарейки, любому актеру это известно. Цветы —
это долгая история. Видите ли, у любой уважающей себя примы должен быть поклонник. Серьезно, я не шучу, это очень
важно, хоть и может показаться странным. Если ты уже какоето время участвуешь в постановке, нет ничего необычного в
том, что тебе приносят цветы, конфеты, письма и прочее. Лучше всего, если поклонник постоянный, если он часто приходит на представление и посылает тебе подарки, пока пьеса не
сойдет с афиш. Это всегда очень приятно, особенно, если тебе
тяжело, как в моем случае. Не то чтобы ты на что-то надеялась,
нет, это просто потребность знать, что ты нравишься, что кому-то там, снаружи, ты небезразлична, это нужно каждому артисту, и я не могла смириться с тем, что у чокнутого педика, который играет конферансье, есть собственный поклонник,
посылающий ему гигантские букеты роз и огромные коробки
конфет (ими можно было бы накормить всех голодающих детей Африки), а у меня никого нет. Порой передадут записочку,
да время от времени — букет, но лишь изредка, а вот настоящего, преданного поклонника у меня не было. Тут еще надо
учесть, что мне уже за сорок, хотя по мне этого совершенно не
скажешь, но в нашей профессии очень суровое отношение к
возрасту, и, помимо внешности, которая очень важна, важна
еще и выносливость. В сорок с небольшим, как ни тренируйся,
как ни следи за собой, пусть ты в жизни не возьмешь в рот кусочка шоколада или хлеба, не ешь пасту и не притрагиваешься
к алкоголю, все равно на боках появляются складки, и уже устаешь по два часа отплясывать на сцене, не то что в двадцать лет,
когда после спектакля срываешься в клуб с друзьями. И меня
стали одолевать сомнения, а не старовата ли я для этой роли,
может, поэтому на меня никто не обращает внимания. Но хуже
всего было не то, что я так думаю, а то, что мои коллеги могли
так подумать. Так что, слава богу, стали приходить букеты, раз
в неделю, каждый вторник, всегда белые, если бы не это, кто
знает, что начали бы болтать. Конечно, никто не знал, что букеты заказывала я сама, по понедельникам, в магазине напротив дома, продавец и понятия не имел, кто я такая, он моего
имени в жизни не слышал, и когда я, держа дочь на руках — я ее
везде с собой таскала, муж ею совсем не занимался, — сказала,
что букет надо послать в театр “Аполо”, на имя такой-то актрисы, то поняла, что он совсем не знает, кто эта актриса, то есть
кто я такая, и тогда я добавила: “Это великолепная актриса, не
представляете, как она работает, я посылаю ей цветы, потому
что безгранично ею восхищаюсь”. И этот сеньор поверил, что

1. Премия Гойи — национальная кинопремия Испании, вручается Испанской академией кинематографических искусств и наук. (Здесь и далее
прим. перев.)
2. Хулио Медем — испанский кинорежиссер, оператор и сценарист, начавший свою кинематографическую деятельность со съемок короткометражных фильмов.

[193]
ИЛ 5/2018

Лусия Эчебарриа. Цветы для Салли

я — обычная домохозяйка, чокнутая на театре. По сути, так оно
и было, по крайней мере, так я себя и чувствовала, каждый Божий день моталась из дома в театр, из театра домой, готовка,
стирка, глажка, хотя у меня есть домработница, но и ей нужно
давать задания, к тому же она работала у нас только по утрам, и
всего три раза в неделю, потому что после обеда меня сменяла
няня, а моего дохода на две зарплаты не хватало. Так что дома
я тоже работала, и в театре, и дома. Помогал ли мне муж? Да он
не в состоянии сам кровать застелить, этим все сказано. Мой
муж режиссер, и режиссер хороший, но он часто сидит без работы, такая уж профессия, с каждым днем все хуже и хуже. Когда мы познакомились, он был гораздо известнее меня, видите,
как жизнь непредсказуема, все может встать с ног на голову. Я
тогда была начинающей актрисой, только-только окончила театральное училище, еще почти не выступала, пара номеров в
обычных барах, мне и двадцати не было; а он в свои двадцать
пять уже снял три короткометражки, две из которых номинировали на Гойю1, и всё в таком духе. Когда он меня выбрал на
роль в одной из своих короткометражек, я не могла прийти в
себя от радости. Я всегда думала, что он снимет великий фильм
и станет великим режиссером, новым Медемом2 или вроде того, мы будем работать вместе, и я стану его музой, как Мазина
для Феллини или Ардан для Трюффо, но этого так и не случилось, так ничего и не вышло. Несмотря на хорошие отзывы
критиков о его фильмах, на все те премии, что он собрал на
фестивалях, на все надежды, возлагаемые на него, мой муж так
и не нашел продюсера, готового профинансировать его первый полнометражный фильм. То сценарий слишком сумбурный, то идея не продаваемая, то сегодня тебя обнадежили, а
завтра отказали, то отложили в долгий ящик и перестали отвечать на звонки... Он держался на плаву, снимая документальные
фильмы, серии мыльных опер или делал видеопрезентации
промышленных продуктов для совета директоров и тому подобное... А моя карьера медленно, но неуклонно шла в гору.
Знаете, думаю, он потому и пил. От разочарования, от комплекса неполноценности, оттого что у меня дела идут хорошо, а у
него плохо, и еще потому, что он — натура страстная, если уж
примется за что-то — отдается этому всех душой, понимаете?
Этим он меня и очаровал — одержимостью в работе. По правде

[194]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

говоря, с первого взгляда он не произвел особого впечатления,
такой низкорослый. Ничего выдающегося в нем не было, разве
что глаза, очень красивые, но меня покорили страсть и самоотдача, с которыми он работал. Беда в том, что с тем же азартом
он принимался за все, что делал: и любил, и работал, и грешил.
Если любит, то до безумия. Если работает, то полностью выкладывается. Если напивается, то в хлам.
Так, в нескончаемых ссорах, прошел год, я не уходила от него, во-первых, потому что любила, во-вторых, потому что отчасти его понимала, в третьих, из-за дочки, в четвертых... да Бог его
знает, может, по глупости, может, потому что привыкла терпеть,
а может, я чувствовала вину оттого, что у меня все шло хорошо,
а ему, при всем таланте, никто не звонит, не знаю, но прошел год,
и я держалась, черпая силы в своей роли, если Салли все вынесла, то и я смогу, а еще я глядела на цветы в гримерке, всегда непременно белые, и заряжалась энергией, я сама их заказывала
раз в неделю, сама каждый понедельник выбирала их и составляла букет, хотя могла просто заплатить за месяц, дав указание
присылать по белому букету каждый вторник, но предпочитала
выбирать сама, чтобы каждый раз доставляли особенный, восхитительный букет, не похожий на предыдущие, выбранный с любовью специально для меня; я научилась составлять огромные
букеты за бесценок, продавец из магазинчика проникся ко мне
симпатией, или чем-то в этом роде, возможно, потому что я была одной из лучших его клиенток, и он оставлял для меня белые
ирисы, лучшие розы, заказывал цветы специально для меня, объяснял, как составить роскошнейший и притом недорогой букет,
так что мои цветы сильно превосходили те, что присылали актеру, игравшему конферансье, и вся труппа поверить не могла,
только и обсуждали, что мои букеты, ах, тот, что принесли сегодня — просто прелесть, да он едва в дверь прошел, да он такой разэдакий. В ответ на все расспросы о том, кто мне их присылает,
я только загадочно улыбалась и молчала. Я не лгала, лишь утаивала правду. Поползли слухи, что отправитель — известный режиссер, а я не стала их опровергать, позволив им расти и шириться,
через некоторое время весь театр, наверное, думал, что я — Прекрасная Отеро1 двадцатого века или что-то в этом духе. Слава богу, у меня была Салли и мои цветы, потому что внутри накопилось столько горечи и разочарования... к концу года я думала,
что больше не выдержу, я считала оставшиеся спектакли и предвкушала: “Как только все закончится, в тот же день я так заору,
что стекла задрожат во всем доме”.
1. Прекрасная Отеро — Каролина Отеро, французская певица и танцовщица испанского происхождения, имевшая множество поклонников, в том
числе и среди представителей королевской семьи.

[195]
ИЛ 5/2018

Лусия Эчебарриа. Цветы для Салли

Наконец наступил этот день. Мы год не сходили с афиш, настоящий рекорд, особенно если учесть хорошие кассовые сборы. После спектакля мы, конечно же, отправились в бар, теперь
мы могли делать с нашими голосами все что заблагорассудится,
на следующий день не работать, ни через день, ни через два дня.
Я предупредила мужа, что вернусь поздно, чтобы он, пожалуйста, этим вечером посидел с дочерью, и только услышав, каким
тоном он ответил, я сразу поняла, что дома меня ждет скандал,
но все равно отправилась праздновать. Мы кутили до четырех
утра, в конце концов, я целый год провела как монашка, триста
шестьдесят пять дней ложилась спать в одиннадцать тридцать,
кроме субботы и воскресенья, и каждый день вставала в семь,
включая субботу и воскресенье, жила как монашка-клариссинка.
И вот когда я вернулась домой, он уже стоял ждал, и, не успела я
войти, началось: ОТКУДА ТЫ ЗАЯВИЛАСЬ ТАК ПООООООЗДНО — и он буквально остолбенел, побледнел, когда в ответ услышал: НЕ ВЗДУМАЙ БОЛЬШЕ НА МЕНЯ ОРАТЬ, Я
ЭТОГО НЕ ВЫНОШУУУУУ — потому что, разумеется, он такого не ожидал, думаю, он забыл уже, что я могу кричать не хуже
его, а то и громче. Это была ссора века, проснулась дочь, и, думаю, все соседи в доме. Только вдруг случилось то, чего я совершенно не ожидала: он заплакал! Взахлеб, слезищами размером
с камень, это было душераздирающее зрелище, я не предполагала подобного развития событий, он меня врасплох застал, никогда не видела, чтоб он плакал. Он начал говорить, что я уйду от
него, наверняка уйду, и я ответила, что именно так мне и следует поступить, по правде говоря, без него мне будет легче, да и
дочке, возможно, тоже, ни одному малышу еще не пошло на
пользу целыми днями слушать крики. И тогда он спросил: Ты уйдешь от меня к этому режиссеру? К какому еще режиссеру? —
удивилась я. К тому, с которым крутишь роман, Макинтошу или
как его там. Да ты с ума сошел? Ни с кем я не кручу романов, как
у меня с кем-нибудь может быть роман, если я только и делаю,
что работаю, и дома, и в театре, и тебе это прекрасно известно?
А он давай рыдать: не ври, да все кругом только об этом и говорят, ты меня шутом выставляешь, не представляешь, что я пережил за этот год, он же белые цветы тебе присылал. И тут я села
подле него, он положил голову мне на колени, и я легонько, совсем легонько гладила его по волосам, и тихо напевала, пока он
не уснул, так же как баюкаю дочку, когда ей снятся кошмары.

Анна Аугустыняк
[196]
ИЛ 5/2018

Официантка из Майами
Перевод с польского Владимира Окуня

—Н

ОМЕР телефона прямо на руке, ничего себе... — рас-

В малом жанре

смеялся мужчина, вызывающе глядя Лили в
глаза. —Ну, знаешь ли, в ресторане такого
разряда... — он не договорил. Ей захотелось отвернуться и уйти
отсюда, просто идти и не слышать его голоса, ничего не слышать, но она лишь грустно улыбнулась и подала ему меню. Он
долго молчал, и она начала декламировать: сегодня мы реко1
мендуем рыбный суп халасле в горячем котелке и либамай ,
если угодно... — Он прервал ее. — Лимбай, а печенка там
куриная или гусиная? — Гусиная! Со свежим майораном, пенкой, взбитой из молока с лецитином, все слегка полито
2
эссенцией . — Слегка? — Этот токай слаще меда и самый
дорогой в... — она фыркнула, но быстро вернула на лицо вежливую полуулыбку. Он кивнул, затягиваясь сигаретой. Опять
она позволила захватить себя врасплох. Сколько раз она уже
слышала: “Ты провоцируешь и раздражаешь клиентов”. Шеф
3
как-то отчитал ее, крича, что у него в “The Famous” едят самые
© Anna Augustyniak
© Владимир Окунь. Перевод, 2018
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора.
1. Либамай — венгерский аналог фуа-гра. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Токайская эссенция — густое и сахаристое вино, изготовленное особым
образом.
3. “Знаменитость” (англ.).

1. Американские евреи, венгерские евреи (англ.).
2. Тише, девочка, не шуми! (венг.)
3. Щиплет (венг.).

[197]
ИЛ 5/2018

Анна Аугустыняк. Официантка из Майами

богатые American Jews, Hungarian Jews1, а свое прошлое ей
пора оставить в прошлом. Пусть носит блузки с длинным рукавом.
В ту ночь она плакала. В белом двухэтажном доме, каких
сотни на залитых солнцем улицах Майами, слышались рыдания.
— Pszt, kislаny, egy pisszenеst se!2, — прошептал кто-то по-венгерски, когда она застонала сквозь стиснутые зубы. — Csyp...3 —
уяснив предупреждение, она примолкла. И ощутила сильный
удар металлическим штемпелем. Из штемпеля торчали иглы
длиной в несколько миллиметров. Они сразу вспороли ей кожу.
Становилось все больнее. Горела уже вся рука. Ни к чему было
смотреть. Но она смотрела. На руке появилась различимая надпись А-10862. Жарко, жарко от стыда за то, что с ней делают.
Не случалось такого, чтобы кто-то видел Лили раздетой. Когда
у нее начались месячные, собрались тетки и кузины и объяснили ей: “Твое детство закончилось, ты выросла и стала одной из
нас, тебе нужно прятать свою наготу до дня свадьбы”. А теперь
все вокруг нее голые. Старые, молодые, толстые и жутко худые.
Она не узнаёт ни одной из них, хотя здесь десятки женщин. Но
даже в такой массе они кажутся беззащитными. Так сильно они
унижены. Лили спрашивала себя, будут ли они сопротивляться,
будет ли хоть одна из этих обнаженных женщин сопротивляться? Ее очередь. Мужчины кладут ее на две поставленные рядом
табуретки и бреют по всему телу ржавой щербатой бритвой,
сначала под мышками, потом на лобке и в паху. По коже, в разные стороны, текут струйки крови. Ей бреют голову машинкой.
Полностью, под ноль. Неужели у нее такая же маленькая
птичья головка, как вон у той и у этой, и еще у той и вот этой?
Кто-то толкнул ее, и вот она лежит голая на куче волос, черных,
седых, совсем светлых и таких пепельно-серых.
Лишь позже она увидела себя на снимке. Лили с обритой
головой. Безволосая Лили в первом ряду, четвертая слева, в
черно-сером платье, том самом, в котором она приехала, но
уже без золотых сережек. Высокая, худенькая, со стройными
икрами и маленькой, расцветающей грудью. Стоит, опустив
плечи. На фотографии в альбоме, который она нашла, а
может быть, его послало провидение, ей восемнадцать.
Макс Зельманович вернулся домой. Однажды он заметил
Лили Якоб. Она брела по направлению к станции. В магазине
ему сказали, что она постоянно туда ходит и часами ждет прибытия поезда. Как-то раз он пошел за ней. — Они не вернутся, —

[198]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

прошептал он. — Почему ты так говоришь? — по-детски
удивилась она. — Мои тоже не вернутся. Ни мать, ни жена... Она
холодно взглянула на него, и то, что она процедила, звучало
надменно: — Я вернулась. И они вернутся. — Лили! — вдруг рявкнул он так, будто она стояла не рядом, а где-то очень далеко, и он
должен был призвать ее к порядку. — Ты знаешь, что с ними сделали? Их сожгли в печах или во рвах... — Я не хочу этого
слушать, — крикнула она. — Уйди, уйди! — и начала танцевать.
Она впала в транс, все вертелась и вертелась вокруг своей оси,
а ее юбка поднималась и поднималась волнами, и ему казалось,
что сама Лили вот-вот поднимется и улетит в небо, такой гибкой, словно тростинка, была она в этом вращении. Вскоре он
снова ее увидел. Она шла в сторону станции. И на следующий
день тоже. Вернулось десятка полтора человек из соседних сел,
но не из их Билок1. В конце концов, он стал ходить за ней, и они
вместе ждали поезда, и в один из дней, когда, как обычно, никто
не вышел, он мягко сказал ей: — Может, они и вернутся. И тогда
она ответила: — Идем ко мне, я кое-что тебе покажу. По пути ему
вспомнился последний праздник Шавуот2. За большим столом
из темного дуба они с отцом Лили ели рогалики с творогом,
радуясь хорошим видам на урожай. Мартин сидел во главе
стола, у окна. Макс отлично помнит это, ведь при каждом взгляде на Мартина у него по щекам сразу же начинали течь слезы.
Все смеялись, и это было из-за солнца. Той весной солнце, как
никогда, сильно слепило его. Огорошенный, он стоял на пороге: никакой мебели, лишь постель на голом полу. — Все
разворовали, — бесстрастным голосом объяснила Лили. —
Садись.
Невозможно, невыносимо, ужасно. Этот страшный альбом с
толстыми кремовыми страницами, стянутыми тесьмой, завязанной на узел. Макс переворачивал страницу за страницей и
смотрел на лица людей, которых знал всю жизнь, всю свою тридцатилетнюю жизнь. Раввин Цви Вайс... он бывал на каждой
свадьбе, сосед Осия помогал отцу при выделке кожи, дородная
тетка Таубе с четырьмя детьми, кузина Ханна. — Посмотри, вот
этот с белой бородой, это дедушка Абрахам, узнаешь дедушку? —
Ну, а как же, — воскликнул он. — Не он ли всякий раз встречал
меня словами из псалма: “Господь наш всевышний хочет удачи
слуге своему...” — Она потянула его за рукав. — Взгляни, Зелиг и
Зрилу, мои младшие братишки, — она запнулась. — Мы вышли из
вагона, и им, наверное, стало страшно, они остались позади... —
1. Билки — село на Подкарпатской Руси, оккупированной в 1939 г. Венгрией,
а в 1944 — Германией.
2. Шавуот или Пятидесятница — праздник в иудаизме, связанный с дарованием евреям Торы на горе Синай.

1. Альбом был брошен в казармах СС в Дора-Миттельбау (Тюрингия), и
именно там Лили нашла его. Возможно, его первоначальным владельцем
был Рихард Бауэр.
2. В 1946 г. Еврейский музей в Праге заплатил Лили за право сделать копии
с фотографий из альбома.

[199]
ИЛ 5/2018

Анна Аугустыняк. Официантка из Майами

Сесть в поезд — фото, выйти из поезда — фото, одни идут налево, другие направо, часть сидит под высокими березами —
фото, фото, фото... Это похоже на подробный отчет о далеком
путешествии жителей Билок, а что здесь написано? — спросил
он. — Это, кажется, по-немецки. Лили, о чем тут речь? — Его
взгляд стал серьезным. — О чем это все и откуда это у тебя? —
Нашла, — опустила она голову. — Правда, нашла1. Я болела
тифом, тряслась от озноба... — она забормотала, как в бреду, — я
искала в шкафу, чем укрыться, понимаешь, одеяло, свитер, чтонибудь в этом роде, и тогда выпал этот фотоальбом, я стала
листать его и вдруг увидела почти всю свою семью, я думала, что
у меня галлюцинации, что мной овладели демоны, что я во сне.
Наконец, я потеряла сознание. Когда я очнулась и вновь увидела эти снимки, то уже знала: это благословение, чудо, это чудо,
кричала я, сама не зная кому. В конце концов, я выбилась из сил.
Проснулась на полу, с альбомом на животе, и в голове у меня
шумело: мы столько времени не виделись, а тут они все и наше
путешествие, мы тащим свой багаж и идем, и братья со звездами Давида на пальтишках, мы вместе с мамой их пришивали, и
в черном платке бабушка Шнейделе, и я, еще полная жизни...
вот, смотри, это я. — У Макса перехватило дыхание, он не мог
произнести ни слова. Лили, моя Лили, ты коснулась непостижимого, думал он, гладя ее по голове. Твои волосы, у тебя выросли волосы!
Она варила бульон с морковкой, зеленым сельдереем и
клецками. Клецки будут мягкие и пышные, она лишь капнула в
них чуть-чуть растительного масла, иначе бы они стали жесткими. В последнее время она постоянно размышляла по поводу
этого альбома. Ведь тогда она была похожа на скелет, сама не
верила, что выживет. Большинство женщин из ее барака умерло. И все же она не позволила отобрать его ни американским
солдатам, ни советским, никому. Правда, потом она продала
несколько снимков за 10000 крон2, чтобы у них было на что
уехать. Выкопанных в сарае драгоценностей матери хватило
лишь на первое время. — Поехали в Израиль, — убеждал ее
Макс. — Поехали к своим, там мы будем в безопасности.
Америка, свобода, Америка... С тех самых пор как Лили вернулась домой, она мечтала о свободе. Жаждала свободы! Когда
они поселились во Флориде, и распространилось известие о
том, что у Лили “те самые” фотографии, к ней стали приезжать

[200]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

евреи со всей Америки. Каждый хотел найти в альбоме своих
родных1. В молчании они рассматривали черно-белые снимки
людей, которые не улыбаются. Людей, запечатленных на одно
маленькое мгновение перед тем, как они исчезнут навсегда.
Иногда раздавался крик. Эстер была уже большой девочкой,
зато малышка Бонни сразу начинала громко плакать. Правда,
мало кому удавалось отыскать на фотографии своего брата,
мать или ребенка, но если это случалось, то крик проникал
сквозь стены, проникал с этого света на тот или еще какойнибудь другой. Соседи не переносили этих воплей. Поэтому
они с Максом и дочерями все время переезжали. Одна квартирная хозяйка в Хомстеде как-то спросила: — Это ваш номер
телефона? — Лили замялась, но все же решила расставить все
по местам: — Да. Это именно мой номер телефона, номер тех,
кто выжил в блоке BIIc, в том, вблизи лагерной кухни. Звонит
телефон. Я говорю: “Алло?” и слышу: “Это Адольф Гитлер, вы
еще там? Вы в Освенциме?”
— Я выступлю на телевидении, — пропела ему на ухо Лили. —
Ты хочешь рассказать о...? — Макс удивился. В общем-то, он
предпочел бы, чтобы она, наконец, забыла о тех временах. Он
взял жену за руку. В любом случае он поддержит ее, как бы там
ни было. — Я попала в “Королеву”, я выступлю в “Королеве на
один день”! Не хочешь меня поздравить? — она вырвала руку и
захлопала в ладоши. — Это та программа с тремя желаниями для
золотой рыбки. — Она громко рассмеялась: — С одним... — и просто захлебнулась воздухом, так ей хотелось побыстрее все
рассказать. — Ты высказываешь одно желание, а телезрители
выбирают, которая из женщин станет королевой, и тогда... ее
желание исполняется2. Макс кивнул. Он знал все о желании
Лили. О том, что она не хочет быть номером, выбитым на
собственном теле, не хочет постоянно чувствовать себя хуже
других, не хочет помнить, не хочет...

1. “Освенцимский альбом” авторства двух эсэсовцев, Эрнста Хофмана и
Бернхарда Вальтера, содержит более двухсот снимков депортации
венгерских евреев в конце мая — начале июня 1944 г. Он начинается с
посвящения — “На память моей дорогой и незабываемой от всегда верного
Хайнца”. Фотографии тематически сгруппированы, в том числе “Приезд”,
“Селекция на платформе”, “Регистрация трудоспособных”, “Дезинфекция”,
“Личные вещи и имущество”, “Нетрудоспособные женщины и дети”,
“Дорожка к газовым камерам”...
2. 20 ноября 1958 г. в американском телевизионном шоу “Королева на один
день” телезрители проголосовали за желание Лили Якоб Зельманович. Она
сказала, что хочет удалить освенцимскую татуировку А-10862. И это произошло: ей сделали пластическую операцию. Это случилось за два месяца до
ее тридцать третьего дня рождения. Один из клиентов ресторана в Майами,
где она работала официанткой, подшутил над ней: “Эй, а где твой номер
телефона? Ты что, стерла его?”.

Фуминори Накамура
[201]
ИЛ 5/2018

Огонь
Перевод с японского Татьяны Делюсиной

Н

АЧНУ с огня.
Впрочем, об этом я уже говорила. О том, что играла с огнем и из-за этого погибла моя семья. Только
все это неправда. На самом-то деле я вовсе не играла с огнем.
Я, конечно, была тогда мала, но не настолько ведь, чтобы не
знать, что будет, если поджечь занавеску. Вы, доктор, мне
еще сказали, что я всегда говорю так, будто в чем-то виновата. Что, наверное, мне это вообще свойственно — чувствовать себя виноватой. Что я до сих пор не могу простить себе
ту историю с пожаром... Небось, у вас в голове уже возникла
мысль о “травме”. А мне вообще не очень понятно, что это такое — “травма”? Неужели вы, врачи, считаете, что люди устроены настолько примитивно? И их так легко разделить на
определенные типы? Скажете “травма” — и дело с концом...
Ой, простите, что-то меня опять занесло не туда. Нет, на самом деле я вовсе не чувствую себя виноватой...
Я уже вам говорила, что до сих пор ни к кому не обращалась,
ну, я имею в виду так, как сейчас. Нет, я, конечно, бывала в разных местах, но чтобы вот так, всерьез, это впервые. А что, мне,
© 2008 NAKAMURA Fuminori
All rights reserved.
© Татьяна Делюсина. Перевод, 2018
Редакция выражает благодарность Фуминори Накамура за любезное разрешение безвозмездно опубликовать его рассказ на страницах журнала.

[202]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

правда, не нужно ложиться? А то я в кино видела — в таких случаях пациент, ну как я вроде, обычно лежит, а доктор мельтешит где-то на заднем плане... А у вас по-другому — я просто сижу
вот здесь, а вы там... Впрочем, мне так даже спокойнее. Хотя,
трудно это, ничего не скажешь. Я имею в виду выкладывать все
как есть — что подумала, что в голову пришло. Но ведь это нужно для того, чтобы вылечиться, да, доктор? Боюсь только утомить вас излишними подробностями. Но это ведь в порядке вещей, да? — врач просит пациента говорить все, что приходит
тому в голову, и постепенно вникает в мучающую его проблему.
Если пациент начинает запинаться — значит, подошли к самому
главному... Я не права? Ведь ваша задача — проанализировать,
что мы говорим и как, и понять, что за всем этим стоит... Вот
ужас-то! Но ничего, сегодня я готова говорить. Ведь, насколько
я понимаю, если ничего не рассказывать, вы не сможете подобрать подходящий способ лечения... Вы, доктор, такой серьезный... Впрочем, я где-то читала, что, общаясь с пациентом, врач
не должен выдавать своих чувств...
Ладно, продолжим. Вы слушаете меня вроде бы совершенно
спокойно, но, боюсь, что на самом деле вас многое коробит...
Росла я в неблагополучной семье. Отец редко бывал дома, а когда приходил, мать встречала его в полной боевой готовности,
набрасывалась с упреками, истерически рыдала. Я могла бы сказать что-нибудь вроде — в такие моменты на ее лице появлялось
примерно такое же выражение, как у меня сейчас... И любой
врач с радостью ухватился бы за это! Но, увы, на самом деле это
не так. Уж простите. Ничего общего. А впрочем, не знаю... Мне
ведь тогда было всего восемь. Кто знает, может, она так орала,
чтобы защитить меня от пьяного отца? А может, он начинал
буянить именно потому, что она орала? У меня тогда была зажигалка. Мамина. Я очень ее любила. Такая маленькая, за сто йен,
черненькая, блестящая, а вокруг тоненькая золотая каемка. Кажется, мама принесла ее из закусочной, где работала, а может,
еще откуда-то. Иногда, играя на улице, я поджигала бумагу. Было
весело смотреть, как крохотный язычок пламени, вспыхнув, вырывается из рук и стремительно разрастается. Однажды, не зная
чем себя занять, я слонялась возле оконных занавесок, а мать и
отец спали в соседней комнате. Не знаю, зачем я это сделала. Может, из любопытства? А может, захотелось испробовать какие-то
новые возможности? Сейчас вот возьму да и сожгу их. А может,
просто чтобы их попугать? Трудно сказать. Не помню, что я тогда ощущала. Что-то вроде — дай-ка попробую. Вот будет классно!
Во всяком случае, все как-то изменится, а сама я пройду сквозь
что-то такое... Ну, в общем, получу острые ощущения. Точнее сказать не могу, но в голове у меня вертелось нечто подобное. Короче, я щелкнула зажигалкой и пламя поползло вверх. Оно распро-

[203]
ИЛ 5/2018

Фуминори Накамура. Огонь

странялось куда быстрее, чем я себе представляла, поднималось
все выше и выше, полыхало все сильнее. Оно было совсем как
живое. Оторопев от неожиданности и страха, я отскочила в сторону, но ярко пылающий рыжий огонь был таким красивым. Ничего более прекрасного я никогда не видела. При этом он мог существовать только сжигая все вокруг себя... Такое красивое зло...
Мне казалось, огонь вот-вот поглотит и меня, я стояла, завороженно на него глядя, и думала — как было бы хорошо оказаться
там, внутри этого бушующего пламени. Я готова была смотреть
и смотреть на него до бесконечности, но потом все-таки убежала. Потому что вдруг повалил черный дым. Если бы не этот дым,
я бы, может, так и осталась стоять... Их я будить не стала, боялась, что они разозлятся и побьют меня. Наверное, у многих
жизнь сложилась бы удачнее, если бы я тогда тоже погибла в огне. Звучит сентиментально, правда? Но вы-то, доктор, меня понимаете? Иногда хочется впасть в сентиментальность и винить
во всем только себя, это как-то успокаивает... Короче, я открыла
тяжелую железную дверь нашего подъезда и выскочила на улицу.
Сердце бешено колотилось, но я говорила себе — вот и отлично,
ну, что-то вроде. С одной стороны, я испугалась того, что сотворила, а с другой — думала: “Вот здорово!”.
Вас это удивляет, да? Ничего не поделаешь. Это правда... Было ли у меня намерение их убить? Может, вы, доктор, сумеете в
этом разобраться? Самой мне трудно понять. Я просто-напросто не знаю, хотела я их убить или нет. Но то, что я их ненавидела, это точно... Каждый божий день крики и ругань пьяного
отца, вопли матери, а если я случайно попадалась им под руку,
оба накидывались на меня и принимались колотить, причем
мне становилось больно заранее, еще до того, как они начинали меня бить, странно, правда?.. Естественно, я их ненавидела.
Возможно, с моей стороны это действительно была попытка
все изменить? А огонь... это ведь высшая форма насилия, доступная ребенку по отношению к взрослым. Разве не так?
...Как внимательно вы меня слушаете, доктор. А ведь, может, я все это рассказала для того, чтобы вас завлечь. Не знаю
только, куда именно. Вы женаты, и в этом плане не представляете для меня интереса. И тем не менее я с удовольствием слежу за вашей реакцией... А вы, в свою очередь, наблюдаете за
мной, анализируете, делаете выводы, да? Заранее предупреждаю — в том, что произошло со мной, никто не сможет разобраться... Но рассказывать о себе почему-то так приятно. Как
бы вам объяснить... Возникает такое странное ощущение... Я
слишком много болтаю, да?
Ходить в школу для меня было сущей мукой, я всегда чувствовала себя там неуютно. Кто-то пустил слух, что я приютская, и
надо мной стали издеваться, сначала мальчишки, а потом и дев-

[204]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

чонки. Впрочем, об этом я уже говорила. Была у нас в классе одна девочка, прыщавая такая, она выросла примерно в таких же
условиях, как и я, но я с ней не водилась. Как бы это сказать...
Мне неприятно было заводить друзей по такому принципу. Но,
честно говоря, после того как я перешла в среднюю школу, издеваться надо мной перестали. Не хочется хвалиться, но я была
очень хорошенькой... Я связалась с дурной компанией и сошлась с одним парнем. Он был тогда еще школьником, но отличался невероятной жестокостью, к тому же от меня ему нужен
был только секс. Правда, как я сейчас понимаю, по части секса
он был слабоват, но на что можно было рассчитывать в таком
возрасте — учился-то он тогда в третьем классе. Изо рта у него
пахло какой-то химической дрянью, он все время меня лизал, в
общем, мне было скорее противно, да и не понимала я — почему
при этом должно быть так больно... Когда я перешла во второй
класс, то сошлась с другим, он был байкером и учился в колледже. Подзалетела и сделала аборт... Обычная история, правда? А
скольким такие обычные истории стоили жизни? Одна девчонка ехала со своим байкером на мотоцикле, сидела у него за спиной, упала, угодила под другой мотоцикл, колесо переехало ее
прямо по глазам, и она умерла. А другую заставили заниматься
рэкетом, может, она просто слабенькая была, не знаю, в общем,
умерла от наркотиков, сердце остановилось... Когда я забеременела, мне было страшно, и только. Никаких детей я, конечно
же, не хотела, а тут еще дошло до нашего классного руководителя, короче, такое началось, жуть... А этот парень, когда я ему сказала, — залетела, мол, — только вытаращился на меня с глупой
улыбкой, рожа премерзкая, так противно стало... Ну да ладно,
зато больница была хорошая. И доктор попался такой добрый.
Санитарка, правда, была не очень... Маленькая белая больница
в пригороде Сайтамы, в тихом таком местечке, в горах... Пошли, конечно, разговоры, но прямо в лицо мне никто ничего не
говорил. Потом я закончила среднюю школу... Да, все-таки закончила... А из колледжа я ушла, со второго курса. Ну а потом...
Устроилась работать на завод, в канцелярию.
О чем я тогда думала? Сейчас и не припомню. Со мной тогда
был Р. С ним было так хорошо. Мне довольно было просто сидеть рядом с ним в машине, привалившись к спинке сиденья...
Пожалуй, я никогда не чувствовала себя лучше. Заниматься с
ним сексом тоже было приятно... Он многому меня научил,
ведь до него я не получала от секса никакого удовольствия. Где
он работал? Этого я не знала, но машина у него была классная —
синяя такая, шикарная... Мне хотелось приобщиться к наркоте, но он мне не разрешил, мол, ни к чему тебе. В конце концов,
его одного и замели. Оказалось, что за ним там еще много всего числится. Короче, рано утром к нам нагрянула полиция. Ко-

[205]
ИЛ 5/2018

Фуминори Накамура. Огонь

гда я проснулась, они уже с ним беседовали. А я лежала на кровати, прикрытая махровой простыней... В такие минуты я както плохо соображаю что к чему... Я только что проснулась и никак не могла врубиться: то ли происходит что-то, не имеющее
ко мне никакого отношения, то ли случилось что-то неожиданное, что затронет и меня тоже... Меня тут же осмотрели, как бы
желая убедиться, что в руках у меня ничего нет, велели одеться,
я послушно делала все, что мне велят... Потом, ничего уже не
понимая от страха и трясясь, как последняя дура, я потащилась
вместе с Р. в полицию, но меня почти сразу же отпустили. А его
посадили, и довольно надолго. Что он такого сделал — этого,
доктор, я не могу вам сказать, но он, правда, был очень хорошим человеком... И мне жаль, что я его не дождалась. Почемуто взяла и выскочила замуж. За брата своей сослуживицы.
Что-то я запуталась, да? Вам не кажется, что здесь жарковато? Или вы, доктор, мерзляк? Это как-то по-женски... Впрочем,
я-то как раз не мерзлячка... Знаете, раньше я о таких вещах никогда особенно не задумывалась... А теперь... как бы это лучше
сказать... мне кажется, я никогда ничего в своей жизни сама не
решала. За некоторым, правда, исключением... Я всегда пассивно подчинялась обстоятельствам, а когда ситуация менялась,
снова уклонялась от всяких решительных шагов и оставалась на
месте, не пытаясь ни приноровиться к новым обстоятельствам,
ни отстраниться от них... А тут эта моя сослуживица устроила
смотрины, да даже и не смотрины никакие, а просто познакомила нас. Мне тогда был двадцать один год. Рановато, конечно,
для замужества. Но ее брат неожиданно произвел на меня довольно приятное впечатление. Да, можно и так сказать... К тому
же у него было много денег. Я быстро забеременела и не знала,
что делать, а тут еще врач сказал, что еще один аборт, и я уже не
смогу иметь детей. Ну, короче, он сделал мне предложение. В то
время он был настроен довольно серьезно. Вот только говорил
как-то странно, вроде как принимал на себя полную ответственность, но при этом на лице его было написано такое упоение самим собой, что у меня невольно возникли неприятные предчувствия... Но я, как всегда, поплыла по течению, вышла за него
замуж и родила ребенка. Девочку. Планировалось, что мы будем
жить отдельно, но пришлось жить вместе с его родителями...
...Да, с ними вместе... Одной семьей. Его отец был членом парламента, у них был большой дом в провинции, в Сайтаме. Братья отца владели фирмой... Короче, семья была богатая. Муж
мой работал на этой фирме. Но я сразу же почувствовала, что
мне не хватает воздуха. Свекровь не оправдала моих надежд, и я
ее невзлюбила... Она отняла у меня ребенка. При каждом удобном случае перемывала мне косточки. Однажды муж жестоко
избил меня: я, видите ли, осмелилась возмутиться, узнав, что он

[206]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

мне изменяет. И даже тогда никто не принял мою сторону... Типично, правда? Да, такой была моя жизнь, как это ни печально.
Впрочем, наверное, у всех так — если какая беда, то непременно
типичная... Так что расстраиваться глупо. Вот у вас, доктор, небось, если и бывают огорчения, то наверняка какие-нибудь мелкие, да? К тому же такие, о каких и рассказать не стыдно... Ну
там, не смог найти общий язык с пациентом, или с детьми чтото... А ведь для большинства людей типичны трудности совершенно иного рода, как правило, связанные с чем-то жестоким и
непристойным. Разве не так?
...После того как я родила, я стала, если можно так сказать,
погуливать... Сама не знаю почему. Может, на меня повлияло
знакомство с Р. или вообще это было мне свойственно... Секс с
мужем постепенно стал для меня чем-то совершенно невыносимым. А если он принимался экспериментировать, у меня мгновенно возникала мысль: а, это он научился у той своей бабы.
Или нет, скорее у другой... Стоит начать так думать, и все, конец.
Короче, я стала потихоньку встречаться с мужчинами на стороне. Мне ведь было тогда всего двадцать шесть. Желающих заполучить меня оказалось предостаточно... А я никогда не могла понять — когда надо сразу уступить, а когда лучше еще немного
помурыжить. Мне было приятно чувствовать себя кому-то нужной... Впрочем, нет, ничего такого я тогда не думала. Скоро меня стали попрекать, что я часто ухожу из дома, муж начал подозревать, что я ему изменяю. Так ведь всегда бывает, человек,
который сам погуливает на стороне, уверен, что и все остальные ведут себя точно так же. Он стал часто бить меня, пинал ногами. Однажды дочка, тогда совсем еще маленькая, увидела, как
он меня бьет. Она вовсе не была привязана ко мне, для нее матерью, скорее, была эта дура свекровь. И смотрела она с опаской
не на отца, который бил, а на меня, которую били. Увидев ее лицо, я задохнулась от гнева. У нее были такие глаза... В общем, ясно было, что она предпочитает наблюдать за происходящим со
стороны. Представляю, что ей напела обо мне свекровь. Но я,
конечно, и сама виновата. Не смогла найти общий язык с собственной дочерью. Иногда мне казалось, что так даже лучше... Ну
что свекровь у меня ее отняла. Я решила уйти из дома. Но не
просто так — взять и уйти... Я слишком ненавидела эту подлую
семейку, которая использовала меня, всячески унижала, не ставила ни во что... Нет, я не подожгла их дом — ведь именно это
пришло вам в голову, правда, доктор? Ха-ха-ха. Забавно, да? Нет,
я поступила иначе — положила глаз на свекра.
Ну, нельзя сказать, что это случилось ни с того ни с сего. Я и
раньше ловила на себе его взгляды. И вот — скорее всего, это
произошло, когда я уже твердо решила уйти, — однажды, воспользовавшись тем, что свекровь куда-то отлучилась, я стала

[207]
ИЛ 5/2018

Фуминори Накамура. Огонь

вертеться возле него, то как бы случайно касалась его рукой, то
заглядывала в глаза. Разумеется, он сразу же завелся. А у меня в
тот момент, сама не знаю почему, возникло какое-то такое ощущение, ну, что вроде бы я не одна. К сожалению, свекровь вернулась слишком быстро. Но он уже распалился и стал делать
все, чтобы поближе сойтись со мной. Мне было его жалко, и я
согласилась пойти с ним в отель... Мужчины, почти утратившие
мужскую силу, существа довольно примитивные, ими можно
вертеть как угодно... А может, я просто привязалась к нему, не
знаю... Как бы то ни было я попросила подругу сфотографировать нас... Как-то в очередной раз мы пошли в отель, а надо сказать, что к тому времени я уже могла из свекра веревки вить. У
входа я, дурачась, нарочно стала упираться, мол, не пойду и все,
а свекор, тоже дурачась, обхватил меня руками и стал тащить
внутрь. Эту-то сцену она и запечатлела. Ну и повеселилась же я,
когда показала им это фото за ужином. Вы бы видели, какие у
них были лица — у мужа, свекра и свекрови... Ведь все действительно выглядело так, будто я сопротивляюсь и не хочу идти в
отель. Мало того, эту фотографию я послала потом на фирму
братьев свекра и в их благотворительный фонд. Причем обставила дело так, будто ее послал какой-то тайный недоброжелатель свекра, ну, он же был членом парламента... Когда мне сказали, что я не могу больше оставаться в их доме, что мужа
грозятся уволить, я постаралась выдавить из себя слезы... В общем-то мой свекор был хорошим человеком. Пусть он и предпочитал не замечать, как обходятся со мной муж и его мамаша, но
в целом он был хорошим человеком. И зачем я все это затеяла?
Но мне так этого хотелось, так хотелось... Я плакала, и все во
мне дрожало. Дрожало от радости... Я сидела, скорчившись, не
поднимая глаз, и мне казалось, что на меня смотрит моя дочь, ее
лицо было как раз на уровне моего. Громко всхлипывая, я с трудом сдерживала непроизвольную улыбку.
На следующий день я ушла из дома и некоторое время жила
в квартире мужа, потом он меня выставил, и мне пришлось снимать себе жилье. Работала я в клубе, и приходилось мне несладко, потому что я плохо переношу алкоголь. Беседовать с клиентом один на один — еще куда ни шло. Но принимать большие
группы гостей было совсем уж невмоготу. Я молча улыбалась,
иногда заставляла себя смеяться... Ощущение премерзкое. И
еще я совершенно не выносила, когда у меня на глазах кто-нибудь из клиентов отдавал явное предпочтение другой девице. И
ведь всегда находились болваны, которые проделывали это нарочно, причем с большим удовольствием. В нашем заведении
было полно девиц куда моложе меня. Мне ведь было тогда уже
двадцать восемь. И когда какая-нибудь пигалица делала мне замечание, я просто из себя выходила. Желающих же поучать ме-

[208]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

ня было предостаточно. Причем говорили они как бы от имени заведения, получая от этого особое удовольствие. Я часто
меняла место работы, но везде было одно и то же. Так прошло
несколько лет. Уволившись из последнего заведения, я почувствовала, что теряю почву под ногами. К тому же и здоровье у меня стало пошаливать... Впрочем, я никогда не отличалась крепким здоровьем...
Вы ведь меня слушаете, да, доктор?.. Я уже очень долго говорю... Небось, не знаете, как от меня отделаться, думаете, ну вот
попал, с этой наверняка хлопот не оберешься... Может, вам лучше отказаться от меня? Впрочем, скорее всего, вы так и поступите. Ведь сегодня только предварительный прием. А может,
вам здесь холодно? Неужели вам каждый день приходится выслушивать подобные глупости? Интересно, такие пациенты,
как я, у вас бывали? Ну, я имею в виду, которые с места в карьер
начинают нести ахинею, будто только и ждали подходящего
момента? Которые непрерывно звонят, чего-то требуют...
Странная у вас работа. Зато, наверное, зарплата хорошая, да? А
вы знаете, каково бывает, когда нет денег? Когда их действительно нет, а не когда говорят ради красного словца — ах, вы
знаете, я что-то совсем обнищал! Когда радуешься до смерти,
если удастся перехватить у кого-нибудь хоть немного деньжат.
И знаешь, что сможешь, наконец, купить какой-нибудь еды и заплатить за квартиру... А потом все по новой. Сумма долга растет, а ты стараешься не думать об этом, будто это тебя вовсе не
касается, будто это так, не по-настоящему... Получаешь одно за
другим уведомления о задолженности и требования ее погасить, они становятся все более угрожающими, потом тебе начинают звонить, приходят какие-то люди... Знаете, есть поговорка: “Не в деньгах счастье”. Глупости! Так могут считать либо
те, у кого денег куры не клюют, либо те, у кого их вообще никогда не бывает. Так называемым “людям со знаком минус” ничего подобного и в голову не придет... Отсутствие денег лишает
человеческого достоинства. Ну я-то никогда не была образцом
порядочности и все же... Испытываешь постоянный стресс. Думаешь только о деньгах. Ощущаешь себя несчастной, слабой,
беспомощной... И это действительно так. Все время думаешь о
том, какое впечатление производишь на окружающих. В супермаркете, глядя на других покупателей, невольно прикидываешь — есть ли у них долги или нет. И если нет, как же они должны быть счастливы... Впрочем... Я вряд ли могу сказать, что так
уж счастлива теперь, когда умер мой дед, которого я ни разу в
жизни не видела, и оставил мне все свои денежки...
Как-то мне написал по имейлу один мой старый клиент, мы
встретились, пошли в отель, и я получила за это деньги. Поскольку вид у него был вполне презентабельный, я осталась до-

[209]
ИЛ 5/2018

Фуминори Накамура. Огонь

вольна... Потом как-то незаметно это стало для меня основным
занятием. Я писала старым знакомым по клубу и продавала им
себя... Они знакомили меня со своими знакомыми, и круг моих
клиентов постепенно расширялся. Поначалу я отказывалась
знакомиться с несимпатичными мужчинами, такая уж у меня
была причуда, но потом... Я стала спать со всеми подряд... Тутто и возник этот Т.
Среди моих клиентов были разные люди. Большинство —
служащие фирм... Впрочем, я не знаю, действительно ли они
были служащими... Я бы выделила два основные типа. Одни,
перед тем как приступить к делу, оживленно болтали, были
очень ласковы — то есть явно чувствовали себя прекрасно, а после того, как все заканчивалось, у них резко портилось настроение, они замыкались в себе и угрюмо молчали. У других все было наоборот: до того они вели себя грубо — может, робели, не
знаю, зато после становились очень ласковыми, внимательными такими... Лицемеры вроде вас, доктор, наверное, относятся
к первому типу, я угадала? Ха-ха-ха... Но я всегда имела слабость
к мужчинам второго типа. Как бы это лучше сказать... Мне казалось, что я помогаю им освободиться от всего дурного... Жалела их, что ли... Ну и старалась, как могла, это дурное принимать
на себя... Вы презираете меня, да, доктор? Ха-ха-ха... Наверняка
презираете. Ну и пусть, мне теперь все равно...
Вы готовы и дальше меня слушать? Ну вы даете! До бесконечности слушать одно и то же... Но знаете, у меня такое
странное ощущение. Это какой-то даже кайф... Вот так сидеть
с закрытыми глазами и постепенно выкладывать все, о чем я
никогда никому не рассказывала... Да, я ведь начала говорить
о Т. ...О, он был страшным человеком. Надеюсь, вам, доктор,
известно, что на свете бывают страшные люди? Впрочем, вернемся к Т. ...Знаете, бывают такие мужчины... Они вроде бы и
не преступники, во всяком случае, за ними не числится преступлений, совершенных по глупости, как, скажем, за мной, и их
не отнесешь к этим задавленным бытом и духовно опустошенным субъектам, каких часто показывают в новостях... Не знаю,
как лучше объяснить. Вроде бы и настоящим злодеем его не
назовешь... Откуда он обо мне узнал? Понятия не имею. Какоето предопределение, что ли... Вообще, проституцией имеет
смысл заниматься только под чьим-то прикрытием. А если действовать так, как действовала я, то обязательно раньше или
позже нарвешься на какого-нибудь Т...
Да, это, увы, неизбежно... Сначала он вроде бы ничем не отличался от других клиентов. Молча меня раздевал, занимался со
мной сексом, платил и уходил. Доволен он был или нет, сказать
невозможно, его лицо никогда ничего не выражало. Но однажды он стал выламывать мне руку. Я сказала — перестаньте, боль-

[210]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

но, но это его не остановило. Сил у него было предостаточно, я
боялась, что он действительно ее сломает... Перепугавшись ни
на шутку, я закричала, тогда он отпустил руку, но тут же вцепился мне в волосы, словно пытаясь их выдрать, потом стал душить
меня. Он все сильнее и сильнее сжимал мне горло, глядя прямо
в глаза. При этом у него был совершенно отсутствующий взгляд
и лицо оставалось бесстрастным... Такими-то ручищами и до
смерти задушить недолго — думала я. Естественно, дышать я уже
не могла, но больше всего боялась, что он раздавит мне горло...
Едва он ослабил хватку, я отскочила в сторону, зашлась мучительным кашлем, заплакала. А он все с тем же каменным выражением лица навалился на меня сверху и опять стал выкручивать мне руку, казалось, еще вот-вот и она сломается.
Одновременно он занимался со мной сексом. Я плакала и отбивалась, но от этого делалось только больнее... “Прекратите”, —
закричала я, но он сказал: “Ничего, потерпишь, это еще только
начало...”
Он был совсем не таким как С. или М. Он ко всему относился, как бы это сказать, безучастно... Делая мне больно, он всегда
внимательно следил за выражением моего лица. При этом его
собственное лицо оставалось спокойным и совершенно бесстрастным. Он как бы старался выжать из меня мою боль, мое
горе... Выжать все горести и страдания, которые таились у меня внутри, выжать все, что только можно было выжать, до самой последней капли... И, что уж тут говорить, наверное, добился бы своего, и я стала бы полным инвалидом...
Когда в следующий раз он заявился ко мне без всякого
предупреждения, я отказала ему. Тогда он, лениво размахнувшись, ударил меня, повалил на пол и насильно овладел мной.
Потом связал мне руки и принялся фотографировать мое
жалкое нагое тело. Все снимал и снимал, никак не мог остановиться. После этого я уже не сопротивлялась. Самое странное, что он всегда мне платил. Причем именно ту сумму, которую я назвала в самом начале, не больше и не меньше...
Все это... удивляет, да?.. Что ж, ничего не поделаешь. Сегодня я все расскажу. Я так решила, когда выходила из дома, я все
хорошенько обдумала... Так вот, именно тогда... Или нет, пожалуй, даже раньше. Да, значительно раньше. Ко мне вдруг заявилась моя дочь. Она училась тогда в средней школе. У нее были
крашеные волосы, и она была точной копией меня, ну, в смысле, какой я была когда-то... Она стала требовать денег. Это у меня-то, которая совершенно погрязла в долгах и даже вынуждена была заниматься проституцией... Ну, я конечно ей отказала,
и она стала кричать — тогда я буду торговать собой, ну что-то в
этом роде. Типичный случай испорченного ребенка, а какой
еще она могла вырасти в той семье, которую я разрушила? Ко-

[211]
ИЛ 5/2018

Фуминори Накамура. Огонь

гда я спросила, как там бабушка, она ответила, что бабушка
умерла. Умерла-то она от болезни, но, думаю, я сыграла в этом
далеко не последнюю роль. Помимо воли я расплылась в улыбке. Ну вот, уж ее-то, по крайней мере, удалось вогнать в гроб,
можно сказать, что жизнь прожита не зря. Да, такая вот мысль
у меня возникла. О муже я и спрашивать не стала. И так ясно,
что живется ему несладко, достаточно было увидеть дочь.
Сумма, которую она просила, была ерундовая, вполне допустимая для школьницы. А всякие там заявления о том, что она
будет торговать собой, это так, лишь бы пыль в глаза пустить,
на самом-то деле она совсем еще ребенок. Я ведь как-никак ее
мать, и уж такие-то вещи мне понятны. Манерой говорить она
напомнила мне свекровь, и, хотя меня это разозлило, мне невольно вспомнились те годы, когда я жила вместе с ними. Да,
хорошее было времечко. Разумеется, я имею в виду только себя, не семью. Проявляя определенное терпение и не обращая
внимания на семейные дрязги, я могла сколько угодно развлекаться на стороне, встречаясь с теми мужчинами, которые были мне симпатичны. Мне не приходилось ложиться в постель
со всякими грязными типами и никаких жизненных трудностей у меня не возникало. Наверное, можно было спросить ее
и о свекре. Может, ему тоже недолго осталось... А если так... Да
нет, что за праздное любопытство в самом деле...
Проценты были большие и выплачивать их удавалось только понемногу. Я и думать не думала, что придется так туго, ведь
я брала в долг не у какого-то там ростовщика. Клиентов у меня
постепенно становилось все меньше. Многим было неприятно, что у меня на теле появлялись все новые синяки и ссадины.
Но так или иначе я кое-как сводила концы с концами и понемногу расплачивалась с долгами. Честно говоря, ничего другого
мне просто не оставалось...
Проституция считается преступлением. Хотя мне это кажется странным, ведь я продаю свое собственное тело или, правильнее сказать, работаю, используя собственное тело... Какое
же это преступление? Разве человек не вправе распоряжаться
собой? Как вы считаете? И тем не менее мои действия квалифицировались как преступление. В этом смысле положение мое
было, скажем так, очень шатким, я чувствовала себя слабой и
беспомощной. Человек вроде вас, ну такой добропорядочный,
что ли, оказавшись в сложной ситуации, будет вести себя совсем
по-другому. Скажем, если у него расстроится здоровье, он обратится в службу социальной защиты, если у него непомерно возрастут долги, наймет адвоката, а если над ним станет издеваться
какой-нибудь Т., обратится в полицию. Так ведь? Я же в то время
была совершенно неспособна на разумные действия. Да и вообще, всякие там учреждения, полиция, казались мне чем-то... Ну,

[212]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

из другого мира, что ли... Я была далека от всего такого... приличного. Ну не могла я бесстыдно выставлять на всеобщее обозрение свое грязное белье... рассчитывать на то, что кто-то войдет в мое положение и оно изменится к лучшему... Нет, все это
было не для меня... Я все решала сама. Собственно, это-то и привело меня к трагическому исходу. Действовать по собственному,
причем весьма ограниченному, разумению, весьма и весьма
опасно. Если бы я пошла в полицию, рассказала бы там о Т., призналась бы, что занимаюсь проституцией, на этом бы все и закончилось. Не думаю, что попала бы в тюрьму. Вряд ли. Ведь даже о поджоге им ничего не было известно... Но я боялась
обращаться в полицию, мне было стыдно, что всплывут мои фотографии... То есть, беспокоясь о каких-то ничего не значащих
мелочах, я только ухудшала свое положение. У меня и мысли не
было — идти в полицию. Честно говоря, я всегда предпочитала
обходиться без нее...
Но какой же это кайф, доктор! Вам, наверное, не очень приятно все это выслушивать, но у меня никогда не было случая
вот так вот выговориться... Т. ...Так вот, этот Т. дважды в неделю... Вы слушаете, доктор? Дважды в неделю являлся ко мне. Я
терпела все его издевательства, давала дочке, когда та ко мне заглядывала, небольшие карманные деньги и следила за тем, как
понемногу уменьшается сумма долга. Так вот и жила. Т. больно
щипал меня за кожу возле глаз, бил затылком о стену, душил, насиловал... В те дни моим единственным прибежищем был
С. Да, тогда я верила, что он мое единственное прибежище.
С. был неплохим человеком... К тому же мы идеально подходили друг другу физически. Так было хорошо лежать с ним рядышком после секса... С. преподавал в частной школе. Ему было чуть за тридцать, он коротко стригся. Правда, может быть,
он был излишне сдержан и суховат... Он всегда хорошо одевался, не скажешь, что учитель, в общем, производил приятное
впечатление... И хотя его неудержимо влекло к такой женщине, как я, в дневное время он в школе объяснял своим ученикам
вполне серьезные вещи. Стоило ему поманить меня, я тут же
бежала за ним, как собачонка. Я даже говорила: не надо денег,
так мне хотелось, чтобы он звал меня почаще. Но он все равно
мне платил. Мне это было... неприятно. Да, неприятно. И я все
твердила — не надо никаких денег... Тогда он стал мне платить
только по десять тысяч йен. И эти десять тысяч отдаляли нас
друг от друга. И тем не менее... Вы, наверное, считаете меня дурой? Так себя вести, когда не знаешь как расплатиться с долгами... Ну да, я дура. Но тогда я думала только о том, как бы видеться с ним почаще...
...Когда Т. положил глаз на мою девочку, я была в шоке. И откуда только он о ней узнал? Понятия не имею. Он стал требо-

[213]
ИЛ 5/2018

Фуминори Накамура. Огонь

вать, чтобы я свела его с ней. Ну, то есть чтобы я позвала ее к
себе, потом сама бы куда-нибудь ушла, а он тут как тут — ключи
я должна была дать ему заранее. Естественно, я отказалась. Вернее сделала вид, что не принимаю его слова всерьез и попыталась перевести разговор на другую тему. Но на самом-то деле
все это было всерьез. Я сказала: и не думайте, расплакалась... А
он, когда понял, что я ему отказываю... Посмотрел на меня озабоченно и сказал: “Что ж, раз так, придется пустить в ход...”
Причем с таким видом, будто беспокоится за меня... Понимаете? Будто он мне сочувствует. А ведь пускать-то в ход фотографии будет он сам... Нет, может, он и в самом деле сочувствовал
мне, зная каково мне будет, когда мои фото будут выставлены
на всеобщее обозрение. Да что говорить, в нем всегда ощущалась какая-то явная ущербность... Интересно, как бы все повернулось, если бы я тогда обратилась в полицию? Скорее всего,
он просто убил бы меня на месте. Не преминув при этом позаниматься со мной сексом.
Не могу забыть, какое странное, отсутствующее выражение
было тогда у него на лице. Я придумала, как заставить его отступиться. Позвонила дочери и сказала — больше не могу с тобой
встречаться, не приходи. Она недовольным тоном спросила:
это еще почему? Поскольку истинную причину, то есть что коекто ее домогается, я никак не могла ей открыть, то ответила,
что выхожу замуж. Я думала, она станет кричать и ругаться, но
она просто бросила трубку.
Все это было очень неприятно, но я успокаивала себя тем,
что, по крайней мере, достигла своей цели. Т. я решила сказать,
что дочка вернулась к отцу, и он не разрешает ей разговаривать
со мной даже по телефону. Но едва я начала говорить, он меня
ударил. Потом связал и опять принялся фотографировать в
разных позах, еще более непристойных, чем раньше. “Зря ты
мне не помогла”, — сказал он. Потом приговаривая: “Понимаешь теперь, что надо было сделать так, как я просил?” — принялся избивать меня, норовя ударить побольнее.
Да провались он пропадом, подумала я. Ведь если бы его не
было, я бы каждый день встречалась с С., потихоньку освобождалась бы от долгов... С. я не стала ничего говорить. Просить
его совета я не решилась, все-таки он был не тем человеком, к
которому я могла бы запросто, по-родственному обратиться за
помощью. Да я на это никогда и не рассчитывала. К тому же он
узнал бы, что у меня есть дочь, что Т. меня фотографировал, а
этого мне меньше всего хотелось. Однажды, выйдя за чем-то в
магазин, я увидела дочку, она стояла рядом с нашей стоянкой
машин, в руке у нее был школьный портфель. Ну и разозлилась
же я... Я-то из кожи вон лезу, чтобы ее уберечь, а ей наплевать —
что хочет, то и делает... Или вы скажете, детей надо жалеть?

[214]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

Скажете это мне, которая в таком же примерно возрасте живьем сожгла своих родителей? Которая, увидев во сне огонь, каждый раз просыпается, ужасаясь собственной жестокости? Ну, я,
конечно, задала ей хорошую головомойку. Она была так похожа на меня, какой я была когда-то... Ругая ее, я думала: отвяжись
от меня, наплюй на родителей, забудь о том, что они у тебя вообще есть, будь такой, какой была я... Я ругала ее самыми последними словами, ее, которая так тянулась ко мне...
Т. с каждым днем распоясывался все больше. Он повредил
мне плечо, а поскольку страховки у меня не было, к врачу я обратиться не могла. Однажды, когда Т. в очередной раз издевался надо мной, я от страха, что он окончательно сломает мое бедное
травмированное плечо, так плакала и кричала, что в конце концов потеряла сознание. У меня потемнело в глазах, собственные
крики доносились до меня как бы издалека... Поле зрения, попрежнему затянутое черным, стало сползать куда-то вбок, и скоро слева возник дом, охваченный огнем... Горело в каком-то микрорайоне, а мои вопли как бы накладывались на картину
пожара... Тут Т. опять набросился на меня, и я очнулась. Но
очень скоро перестала вообще что-либо ощущать. Как бы это
вам объяснить... Мне было больно, но я уже не могла ни плакать,
ни кричать... Естественнее, наверное, было плакать, кричать, но
почему-то у меня только очень сильно билось сердце... Отсутствие какой-либо реакции с моей стороны приводило Т. в бешенство. “Ах тебе мало?” — приговаривал он и расходился все больше...
А я вглядывалась в его застывшее, лишенное всякого выражения
лицо, в его пустые глаза, и мне хотелось понять, что скрывается
там, за ними. Сквозь глаза разглядеть внутреннюю полость его
тела... И мне казалось, что там, — не знаю, как это лучше объяснить, — ну, словом, есть там что-то очень мне нужное... Что-то неотъемлемое от человеческой жизни, и, как бы это сказать, что-то
такое, что существует за пределами нашего мира... Я настолько
ослабела, что даже к С. ходить была не в силах. Других же клиентов принимала в полубессознательном состоянии... Наверное,
мне просто было противно. Клиентов становилось все меньше.
Если бы не было Т... Если бы только я смогла уйти от него... Ни о
чем другом я не думала. Даже когда вглядывалась в его лицо...
Еще я думала, что он наверняка уже начал продавать мои фото...
Когда я увидела его с моей дочерью... я была в шоке. Я уже
подходила к дому... тут вдруг появились Т. и моя дочь. Я спряталась. Зачем — непонятно... Спряталась и в полной растерянности смотрела на них. Бережно поддерживая ее за спину, Т. открыл дверь. Не знаю, откуда он взял ключ. Дочь явно
робела. Т. добродушно улыбался. Раньше я никогда не видела
его улыбающимся. И никогда не видела на его лице такого,
вроде бы добродушного, но вместе с тем отвратительного

[215]
ИЛ 5/2018

Фуминори Накамура. Огонь

выражения... Право же, человеческое лицо... Короче, эта дурочка, наверное, опять меня подстерегала, а Т. заметил ее и
сказал: мама дома, пойдем, или что-нибудь в этом духе... Или
нет, скорее, было так: дочь приняла Т. за человека, за которого я якобы выхожу замуж... И ведь все же каким-то женским
чутьем она ощущала опасность, потому и не решалась входить... Я плохо помню, что было потом. Да нет, помню. Отлично помню. Я не пошла домой, чтобы защитить свою дочь,
а остановила такси и отправилась к С.
Это такси подъехало прямо к нашему подъезду. Я, можно
сказать, машинально подняла руку, в голове билась только одна
мысль — скорее, а то уедет... Даже уже сидя в машине, я не понимала, что, собственно, происходит. Сердце у меня отчаянно колотилось. Задыхаясь, я широко открытым ртом хватала воздух,
и в голове крутилось только одно — такси уносит меня все дальше и дальше от квартиры, все дальше и дальше от квартиры,
где сейчас находятся Т. и моя дочь. Теперь я смогу уйти от Т. Да
нет, не смогу... Надо же, как странно... Даже если я пожертвую
дочерью, пожертвую дочерью, как того хотел Т., мне не удастся
от него уйти. Все, что я делаю, совершенно бессмысленно. Я
снова поступаю так же, как тогда, когда убежала из горящего дома, оставив родителей гибнуть в огне, нет, даже хуже. К тому же
мои действия не поддаются никакой логике... И все же... И все
же. Альтернативы у меня не было, вернуться домой мне и в голову не приходило. Несмотря на то что я вовсе не желала дочери зла, несмотря на то что мне была нестерпима мысль о том,
что она подвергается насилию... Я ведь заранее знала, что поступлю именно так. И теперь представляла себе в подробностях, как все происходит в моей квартире, и у меня мучительно
перехватывало горло... Зло предстало передо мной во всей своей огромности, вобрав в себя и то зло, которое совершила я сама, когда сожгла живьем своих родителей... Подъехав к дому,
где жил С., я бегом поднялась в его квартиру. Сначала он удивился, да... Но тут же на лице его появилась похотливая улыбка.
“Что это вдруг? Ах ты бесстыдница такая...” — бормоча что-то в
этом роде, он привлек меня к себе. У меня было такое ощущение, будто мое тело, повинуясь силе притяжения, вдруг переместилось из одного места в совершенно иное. Он прижимал
меня к себе, явно не испытывая ничего, кроме похоти, шептал
всякие глупые непристойности... Не выдержав, я начала истерически хохотать. Никогда так не смеялась... Он обнимал меня,
а я видела огонь, видела как Т. опрокидывает на пол мою дочь,
и в голове у меня помутилось. На меня накатывала какая-то непонятная тревога, опять начинало отчаянно биться сердце, но
еще миг и жгучее наслаждение пронзало тело. С., лежа на мне,
ритмично двигался. Мое разгоряченное тело пылало в его объ-

[216]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

ятиях, мне казалось, что я вот-вот лишусь сознания. На меня
раз за разом накатывала тревога, пронизанная жгучим наслаждением. Рисуя себе страшные картины разворачивающихся в
моей квартире трагических событий и ощущая себя их участницей, я, громко крича, кончала снова и снова. Подхваченная
неистовым порывом, я превращалась в какое-то иное, отдельное от меня, высшее существо... Находясь внутри зла, погружаясь в зло, я становилась единым целым с чем-то высшим, чем я
сама, с чем-то более сильным, огромным... Представляя себе Т.,
всем телом навалившегося на мою девочку, представляя себе
ее, плачущую и пытающуюся ему сопротивляться, глядя на пылающий огонь, я выходила за пределы своего “я”... Все теснее и
теснее прижималась к С. и сама становилась наслаждением как
таковым... Потом я потеряла сознание. Мне казалось, я где-то
на улице. Где точно, не знаю, в каком-то странном месте, похожем на школьную спортивную площадку...
Когда я пришла в себя, то обнаружила рядом с собой С., отпускавшего всякие гнусные сальности в мой адрес. Он явно был
очень доволен собой, но мне было все равно, что бы он ни говорил... Я попросила сигарету и, глядя в потолок, закурила. С. продолжал изощряться в остроумии насчет моего вида. Глядя на его
равнодушно-холодное с правильными чертами лицо, я как бы
невзначай сказала: вероятно, полиции скоро станет известно,
что я занимаюсь проституцией. К тому времени мне было совершенно наплевать на все. А уж на такую мелочь... Станет ли
Т. распространять мои фото, заберут ли меня из-за дочери в полицию... Ничего особенного... Если Т. ко мне придет, хорошо
бы его убить. А если не получится, хорошо бы он убил меня. Ничего особенного... Но С. спросил: “С чего вдруг?” — “Да какая
разница”, — ответила я. С. взял сигарету и нервно затянулся...
Лучше бы он с присущим ему хладнокровием сказал что-нибудь
вроде: “Не вздумай упоминать там обо мне”. Тогда я бы ответила
“Ладно”, хотя на самом деле, если бы это могло помочь дочери,
я бы даже от полиции ничего не стала скрывать... Но он громко
спросил: “Но тебя ведь кто-то крышует?” Небось, считал, что
проституцию всегда контролируют мафиозные группировки.
Мне все это надоело, и я ответила что-то неопределенное. Но
от него не так-то просто было отделаться, пришлось соврать,
что в помещении той организации, которая меня крышует, был
шмон и кое-кого арестовали. Тут С. затушил сигарету, прикурил
новую, вылез из-под одеяла и сел на край кровати ко мне спиной. Некоторое время он молчал, я тоже молчала. Потом он
спросил: “Но откуда? Откуда они узнают? Я имею в виду — обо
мне?.. Я ведь не то, что другие твои клиенты!”
Я смотрела на него с недоумением. “Ну да, я ведь совсем
не то, что другие клиенты. Мы ведь с тобой вроде как любов-

[217]
ИЛ 5/2018

Фуминори Накамура. Огонь

ники... Ты сама мне говорила — не надо, мол, денег. Разве не
так? Точно говорила. Я прекрасно помню. Правда, я и потом
тебе платил, но, так сказать, чисто символически... Да ты и
сама это знаешь! И потом, я ведь тебе нравлюсь. Так что я совсем не то, что другие твои клиенты”.
Я непонимающе смотрела на него. Несмотря на напускное
спокойствие, он явно перепугался и был сам на себя не похож...
Во мне вдруг вспыхнула ярость — что за отвратительная мелочность, какое ничтожество, только о себе и думает... Мне стало
тошно, я хотела уйти, а он попытался меня задержать. Но делал
это иначе, чем Т., его жалкие судорожные потуги были неспособны меня возбудить... Кровь бросилась мне в голову... В глазах помутилось от гнева. Почему-то вдруг возникла мысль: и ради этого я отдала Т. свою дочь... Как можно волноваться из-за
такой ерунды? Да что он вообще такое? Чего он собственно хочет? И ради этого я отдала Т. свою дочь... В голове у меня помутилось, в поле зрение попал кухонный нож. С. что-то настырно
бубнил, еще надеясь меня уломать.
Его прикосновения были мне неприятны, и я схватила нож.
И пырнула им С., этого гадкого, настырного С., все еще что-то
бубнившего... С первого раза у меня ничего не вышло, нож
только скользнул по его коже, но С., остолбенев, перестал ко
мне приставать, и тогда я пырнула его еще раз... Удар оказался
не очень сильным, сначала нож словно наткнулся на что-то
твердое, потом, преодолев сопротивление зажавших его
мышц, мягко вошел в тело. Отпихнув С., я стянула грязное платье, умылась, не обращая внимания на доносившиеся из комнаты жуткие стоны, набросила на себя пальто и выскочила из
квартиры. Я не смогла его убить, но ведь его ничтожная жизнь
не имеет никакого смысла... Вы так не думаете? Полиция пока
еще не пришла за мной, думаю, С. меня не выдал. Небось, сказал, что его хотели ограбить или что-нибудь в этом роде. Мне
это без разницы...
...Когда я вернулась в свою квартиру... то некоторое время
стояла в растерянности. Никого не было, но в мусорном ведре
лежала порванная одежда... Висевшее над кроватью бра было
разбито, на кровати валялось скомканное покрывало... некоторое время я непонимающе глядела на все это, как бы еще не
осознав, что произошло, потом ноги у меня подкосились, и я
рухнула на пол. Странно, правда? Ведь я с самого начала знала,
что он изнасилует мою дочь... У меня перехватило дыхание.
Кровь прилила к голове, неистово застучала в висках, все поплыло перед глазами... Нет, сказала я себе, этого просто не может быть, глупо так психовать... Горло по прежнему судорожно
сжималось, я вдруг совсем обессилела... И тут я услышала чейто голос. Наверное, это был голос моей матери. Так мне, во вся-

[218]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

ком случае, показалось. Он звучал где-то внутри головы. Произносил этот голос что-то крайне неразборчивое, я уловила только: пока нет. Странно, правда? Чего — пока нет?.. И еще этот голос как бы ругал меня не за то, что я сделала, а за то, что я
позволила себе в сложившихся обстоятельствах потерять контроль над собой, за то, что не умею держать удар... Я повалилась на ковер, чувствуя себя совершенно разбитой... Мне вдруг
примерещился устремленный на меня взгляд Т. Сильно заболела голова, как будто кто-то методично и последовательно рвал
на мелкие части мои кровеносные сосуды, меня затошнило. Я
потеряла сознание... А потом меня опять начал изводить голос.
Голос, неразборчиво произносящий слова... Опять мне слышалось что-то вроде “пока нет“... Но чаще — крики... Кричали гибнущие в огне, кричала я, истязаемая Т., кричала моя дочь. Громкие крики переплетались, крутились водоворотом... Потом
вроде бы голос матери произнес: пока нет!, еще недостаточно!..
Странно, правда? Чего недостаточно? Того, что я сделала? Или,
может, я не довела дело до конца, и кто-то остался неудовлетворенным? Разве я не все делала сама? Ведь вроде бы все, что я делала, я делала по собственной воле? Или же... нет? Почему
мать, которая, как известно, умерла... Это же абсурд, разве такое бывает? Этот голос... откуда-то издалека, словно из глубины
зрачков Т. ...Ах, при одной мысли об этом, становится жутко,
просто невыносимо. В самом деле жутко... Да что же это такое?
Должны же быть причины! Как им не быть, вы же и слушаете
меня, чтобы до них докопаться!.. Ха-ха-ха! Вы слушаете меня
так внимательно, доктор. И пусть для вас это всего лишь работа! И пусть даже вы лицемерите! Мы же, доктор, разные люди...
Вы ведь совсем не то, что я... В моих-то делах никому не разобраться... И вот что я вам скажу, доктор — все это вранье! Ха-хаха! Я ведь смотрела, не отрываясь, как насилуют мою дочь.
Смотрела, да еще и с улыбочкой! Да-да, именно так... И это еще
не все. Да, не все! Я ведь наверняка держала дочь за руки, пока
Т. ее насиловал... А потом еще, и дочь, и всю эту семейку!.. Нет,
никакого огня. Тогда-то я просто баловалась. Я сожгла их живьем и глазом не моргнув. Никакой проституцией я не занимаюсь. А дочь и сейчас вполне...
Ну как, доктор, можно мне жить?

Томас Гунциг
[219]
ИЛ 5/2018

Великий князь
Перевод с французского Нины Хотинской

Э

ТО ужасная история, ужасная, просто жуткая, начало
у нее скверное, продолжение еще хуже, а конец и вовсе в помойной яме. Плюх! Прямо носом туда. Эта история — урок будущим поколениям, чтобы усвоили хорошенько, что мы рождаемся на свет не для веселья, что
счастье — это пиар-ход службы маркетинга, что жизнь — дорога впотьмах, длинная и вымощенная собачьим дерьмом. В
этой истории полным-полно бед и невзгод — тут тебе и побои
с поножовщиной, и надругательство, и угроза, и запрещенные приемы, и свободная продажа оружия, и дети-наркоманы, и массовая гибель животных, и озоновые дыры, и дорожные аварии, и высшая мера, и многое-многое другое. Но я
должен это рассказать, должен. Пусть люди посидят и послушают. Плевать я хотел, что ничего в этом нет веселого, плевать, что непохоже на сказочки Уолта Диснея, я на вашего
Бэмби клал, и на Короля Льва с Питером Пэном до кучи. Я
скажу — все равно что огорошу: “Мадам, мсье, у тебя рачок-с,
скоро двинешь кони, да не просто так, а в страшных мучениях, и нигде не будет тебе ни покоя ни отдыха, и жизнь твоя
поганая превратится в ад”.

© Thomas Gunzig. Au diable vauvert, 2003
© Нина Хотинская. Перевод, 2018

[220]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

Мать твою, мать и перемать. Родителей своих я помню. В
нашей гнилой глухомани, гнилой — не то слово, гнилее, чем
тропический фрукт на дне тары к концу базарного дня, они
мне говорили: “Вот увидишь, Эджи...” — зовут меня так,
ЭДЖ, Эме, любимый, стало быть, в честь отца, Дезире, желанный, в честь деда, и Жюло, в честь Жюло Бокарна1, это
типа бельгийская звезда первой величины, родители его песни знали, наверно, с тех пор, когда белые отцы-миссионеры
приезжали прививки нам делать от черной оспы. Так вот, короче, говорили они мне: “Увидишь, Эджи, Бельгия — чудострана, там все живут счастливо и благополучно”. Я помню,
отцы-миссионеры привезли старенький телевизор и старенький видик “Бетамакс” и подключили все это к батарее
своего грузовичка. У себя в Бельгии они записывали передачи канала РТБФ2 и крутили нам кассеты, чтобы мы подольше
посидели в школе. Ополченцы Революционной армии были
совсем близко, в паре километров от нашей деревни, ходили
слухи, что они отрубают людям руки-ноги, женщин насилуют, а потом сжигают, у пленных заживо вырезают печень и
едят. Во мля! А нам было по барабану! Мы смотрели “Зеленый свет”, как белые ребята играют на гитарах, смотрели
“Чудесный сад” с репортажами про колонии пингвинов на ледяных горах, и главное, главное — смотрели “Зигоматикораму”3. Татайет4, умора, брал интервью у важных шишек: “Слушай, а правда, что ты часто ходишь по-большому из-за
бесконечных обедов в министерстве?” Ух-ха-ха! Мы помирали со смеху. “Мсье, какой у тебя красивый костюмчик, верно,
дорогой. Богатенький ты, да? Богатенький?” Ух-ха-ха-ха! И
еще съемки скрытой камерой, и мсье Зиго потешал народ до
упаду. За ним мы слышали, как смеется вся Бельгия. Страна,
где живут счастливо и благополучно. Ааааах.
А потом пришли-таки ополченцы Революционной армии.
И правда поотрубали в деревне дофигища рук — клац! клац!
клац! Помню, я подумал тогда, классная штука мачете, работает безотказно. Безрукие люди бегали по деревне, глядя на
них, я вспомнил скетч мсье Зиго с манекенами из универмага
“Инновасьон”. Ополченцы изнасиловали мою сестру, и мою
мать, и еще других женщин, но сжечь не сожгли, потому что
бензин кончился. Все сбежали из деревни, кроме отцов-миссионеров, те остались со своей Библией, телевизором и ви1 Бельгийский певец, поэт и актер (р. 1936). (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Государственный телеканал Бельгии.
3. Передачи бельгийского телевидения — развлекательная, научнопопулярная и юмористическая.
4. Кукла, постоянный персонаж “Зигоматикорамы”.

[221]
ИЛ 5/2018

Томас Гунциг. Великий князь

диком “Бетамакс”. Ну а дальше, мадам судья по исполнению
наказаний, был ад, нет, хуже ада. Ад покажется средиземноморским курортом по сравнению с тем, что мы пережили.
Свалили мы все в горы, безрукие, изнасилованные и дети, немногие, что уцелели, мадам прокурор, ели что придется, листья, траву — бее! — корешки — бее! — даже червей — бееее! —
пили горькую росу из лужиц, госпожа генеральная директорша, из мутных ручейков воду пили, люди мерли, как мухи, раны воспалились, безрукие метались в жару и бредили, им чудилось в кошмарах, будто их отрубленные конечности
обращаются к ним с того света, изнасилованные женщины
мучились амебиазом, жить им не хотелось, они просили, чтобы их прикончили, “как шелудивых сук”, — это я цитирую, мадам надзиратель, — “как шелудивых сук”.
Ну вот, в конце концов нас подобрали люди из Красного
Креста и отвезли в палаточный лагерь. Санитары отмыли
тех, кто еще не загнулся, они все были в резиновых перчатках — СПИД подцепить боялись. Дали нам пуловеры и пожрать. Приехали люди с РТБФ, с камерами, и я их спросил, а
вы знаете мсье Зиго? Они его знали, а как же. И даму из “Визы в мир” знали, и другую даму, из “Чудесного сада”, а звукооператор съемочной группы, мадам Королевский прокурор,
тот вообще брал интервью у Жюло Бокарна и сказал — это я
опять цитирую, мадам временно исполняющий обязанности
мэра, — что Жюло “самый что ни на есть настоящий человек”. И я подумал про себя: “Ух ты! Я тоже хочу быть настоящим человеком!” Но я был лишь жалким ниггером в дерьмовом пуловере с надписью “Best Montana” на груди... Тьфу ты!
“Best Montana”!
Я вам говорил, что вся моя история — жуть кромешная.
Короче, в общем так, это еще не конец. Дальше — больше. Лагерь, где нас держали, — вот это был ужас так ужас. Задница
больного пса, мухами обсиженная, да и только. Дождь нас поливал без продыху, жили все равно что в болоте, день жили,
неделю, полгода, год. Там я превзошел азы медицины, мадам
исполнительный директор: дифтерит, холеру, токсоплазмоз,
туберкулез распознаю на раз, точно вам говорю. Ладно, проехали! Так вот, однажды прилетел к нам какой-то министр, а
от одного добровольца из “Международного строительства”
мы узнали, что в Бельгии как раз идет избирательная кампания полным ходом. Министр этот явился с телевизионщиками и вот ходит по нашему лагерю, только головой качает слева направо, будто говорит: “Боже мой, Боже мой, это
немыслимо!”. Он усвистал на своем вертолете в тот же день,
только его и видели, а через две недели прилетели самолеты,
доставили нам продовольствие. Что в Бельгии-то люди едят?

[222]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

Не знаю, как это вышло, кто распорядился, ошибка чья-то
или что, но получили мы тридцать ящиков сахара, двенадцать ящиков арахисового масла и четыре ящика зубной пасты. И ЧТО, СПРАШИВАЕТСЯ, НАМ С ЭТИМ ДЕЛАТЬ?
МЛЯ! Вот тогда-то мне всерьез захотелось задать стрекача из
этого лагеря. Когда я увидел, что получается, если смешать
зубную пасту, масло и сахар, — гипс получается, мадам унтерофицер, гипс. Два с лишним десятка человек дуба дали от заворота кишок. Это ж колом не протолкнуть. Спасибо, спасибо, вот спасибо-то. Ради моих стариков, да и ради
собственной шкуры надо было сваливать туда, где благополучно. В Бельгию.
После этого, когда репортажи про лагерь показали по телевидению, явились к нам какие-то субчики, то ли из Нигерии, то ли из Гамбии, хрен знает, и стали предлагать, у кого
есть деньги, мол, переправят в Бельгию. Не стану рассказывать, как я добыл нужную сумму, мадам министр инфраструктур, в какой грязи ради этого валялся, пришлось и украсть,
мадам федеральный судья, пришлось и убить, мадам начальник исправительного учреждения. В общем, собрал я наконец деньги, и вот эти нигерийцы или гамбийцы засовывают
меня в контейнер и велят сидеть тише мыши задом в мазуте,
с собой немного фруктов, чтоб с голоду не подохнуть, да бутылка воды, и еще пятьдесят душ таких же лохов и лохушек,
как я, которые и крали, и убивали, и ложились за деньги под
добровольцев из “Международного строительства” ради
того, чтобы попасть сюда, мадам атташе посольства, ради одной только надежды зажить спокойно и благополучно в гостеприимном городе. Впереди было счастье, мадам главнокомандующий пехотными войсками, сытость и изобилие, и
мсье Зиго, и Татайет, и Жюло Бокарн, и пуловеры с радугой
на груди, впереди был конец пути, новая жизнь, чистая и достойная, мадам главный редактор, страна, где впервые за мою
поганую жизнь со мной ничего больше не могло случиться, —
контейнер был последним испытанием.
Ладно, все, спокойно, дышим глубже. Я не помню точно,
что там было, в этом контейнере, не помню, спал ли я, ел ли,
сколько это продолжалось. Помню, что было жарко, потом
холодно, потом опять жарко. А может, наоборот, поди знай.
Мы ж дышали парами мазута, они проникали в мозг, и что-то
там от них коротило. В какой-то момент, мадам вице-консул,
контейнер перестал двигаться, снаружи послышался шум, топот, голоса, но что там говорили — мы ни хрена не понимали.
Нам там, внутри, уже совсем поплохело, один парень заколотил в стенку ногой: бам, бам, бам! “Выпустите меня отсюда,
выпустите меня отсюда!” Какая-то девушка плакала и моли-

[223]
ИЛ 5/2018

Томас Гунциг. Великий князь

лась, только путала слова псалма с титрами комикса: “За морями в далекой стране жила красавица-пчелка...” А я, чтобы
успокоиться, думал о Жюло Бокарне, о Бельгии, о Брюсселе.
А потом какой-то дерганый толстяк, белый, открыл наш
контейнер. Фыркнул: “Goed verdomme, ну и вонища!” И оказались мы на обочине шоссе. Дерганый белый рявкнул: “А ну
валите, живо, adios!” — и укатил на своем грузовике. Как вам
описать, мадам муниципальный советник, этот звук, когда
разбивается мечта? Попросту ужасный, иначе не скажешь,
нет других слов, мне он напомнил звук ножа, отрубающего
руку: КЛАЦ! Вот что произошло, когда я оказался на обочине
этого широченного бельгийского шоссе и понял, кто я есть —
жалкий наивный лох, а Татайет, мсье Зиго и Жюло Бокарн —
только мечты жалкого наивного лоха. Было темно, холодно,
и дождик ваш национальный сыпал, мелкий такой и мерзкий, вроде и нет его, а в две секунды вас до костей промочит.
И от всего этого моя мечта растворилась в дожде, испарилась в потемках, — пффф! — как кошачий пук. Вот так, сразу,
на этом бельгийском шоссе, в бельгийском запахе, в гуле
бельгийских машин с бельгийцами, куда-то спешащими среди ночи, под бельгийским дорожным указателем с надписью
“Брюссель 6; Дрогенбос 1” меня будто осенило: мы, бедные
африканцы с обочины, тут на фиг не нужны. Хоть бы мы
сдохли на месте, хоть бы нас вовсе никогда не было на свете,
никому от этого ни жарко ни холодно, а нас и вправду не было, не было, и все тут, вроде как человеки-невидимки, понятно? Мать вашу, мать, мать и перемать! Может, Жюло Бокарн
нас бы увидел, не знаю, мадам начальник цеха, но это была
моя последняя крупица надежды. Жюло Бокарн, мадам программист-аналитик кассационного суда. Жюло Бокарн.
Люди, которые были со мной в контейнере, разбежались
в разные стороны. Что-то нам подсказало, что ораву оборванных ниггеров на обочине дороги ночью ничего хорошего не
ждет.
Я пошел по стрелке “Брюссель 6; Дрогенбос 1”, а за мной
увязалась бабенка, та, что путала молитвы с комиксами. Она
всхлипывала и тоненько попискивала: “В Карамельной стране, как в любой другой...” Она меня достала, мадам поверенный в делах. Я на нее цыкнул: “Ты меня достала уже, заткнись, достала, если недовольна — кинься под машину, и все
дела!” Она заткнулась. Под машину не кинулась, но реветь перестала. Только икала время от времени: ик, ик, ик... Как будто канарейку я выгуливал.
Я не знал толком, куда мы идем. Только чувствовал, что
этим курсом приближаемся к Брюсселю, к центру. Хрен знает
почему. Гравитация, мадам секретарь-делопроизводитель. Я

[224]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

ни о чем больше особо не задумывался, а это, скажу я вам, фигово. Признак отчаяния, признак близкого конца. Но надо было держаться, что-то во мне, твердое как камушек, не хотело
сдаваться, что-то во мне знало, что еще есть шанс. Шанс выбраться из дерьма для меня, а может быть, и для канарейки,
что увязалась следом, или даже для всех лохов, что были со
мной в контейнере, мадам главный прелат, или даже для всех
лохов, что стремились в этот город, надеясь что-то здесь найти, или даже для всех лохов, что еще жили в гнилой глухомани
и были сыты по горло гнилью, или даже... “Она мне обещала,
красавица моя, она мне обещала, красавица моя...”1
Дождь сыпал и сыпал, все такой же мелкий, будто и нет его,
когда мы дотопали наконец до Дрогенбоса 1: “Леруа-Мерлен”,
“Карфур”, “Ди Спорт”, “Карпетланд”, “Пицца-Хат”. И прочее, и
прочее, целый торговый континент, мадам судебный следователь, западный кошмар, порнография капитализма, плевок в
морду третьему миру, стоишь и обтекаешь: спортивные шмотки, гоночные велосипеды, торшеры на ножках, плетеные ковры, кожаные кресла, домашние кинотеатры, дубовые столы,
встроенная техника, обои, газонокосилки, зонтики с ультрафиолетовым фильтром, платья, юбки, брюки, лыжные комбинезоны, ботинки на микропористой резине, крем-депиляторий, шампунь для любого типа волос, мусорные мешки,
километры чипсов, сыров по рекламным акциям, салями по
сниженным ценам, батареи кастрюль, лаки для ногтей, подгузники для бельгийских младенцев, тарелки для бельгийских обедов, презервативы для бельгийских членов, гвозди для бельгийских стен и бельгийские картины, чтобы вешать на них портрет
Татайета, портрет мсье Зиго, портрет Жюло Бокарна, бельгийский экологически чистый виноград, бельгийская мраморная
говядина и жратва, жратва, жратва. И от всей этой жратвы, мадам распорядительница крематория, мне так поплохело, что
виделось одно дерьмо, дерьмо, бельгийское дерьмо. Фффууу! В
жизни не видел столько дерьма сразу. Я попытался успокоиться,
а то ведь, когда так поплохеет, жди беды, попытался сосредоточиться на чем-то позитивном, Жюло, Жюло. Мы долго шли, мы
продрогли, канарейка, поспешая за мной, цокала зубами. Меня
злил этот звук, но это была не ее вина, и я молчал. Я смотрел на
таблички с названиями улиц: улица Сталь, цок-цок, авеню Брюгманн, цок-цок, шоссе Шарлеруа, цок-цок... Это звучало издевательски. Тут канарейка за моей спиной заговорила: “Я голодная,
надо хоть чего-нибудь поесть, а то сдохнем здесь...” Я посмотрел
на нее, она стояла, промокшая до костей, за ней светилась рек-

1. Начало песни Жюло Бокарна “Канарейка”.

1. “Радуйся жизни” (англ.).

[225]
ИЛ 5/2018

Томас Гунциг. Великий князь

лама: “Enjoy your life”1, рядом с ней еще одна реклама: “Миллион
клиентов — это наш труд каждый день”, а над ней третья реклама: “Чековый счет почтой — островок надежности в бурю”. Умора, да и только. Я тоже хотел на островок надежности в бурю, я
хотел чековый счет почтой, хотел разъезжать на машине и спокойно смотреть на всю эту рекламу, слиться с ней, отогреться в
ее теплом и совершенном мире, хотел войти в одну из здешних
квартир и сказать жене: “Я дома, киска, что у нас сегодня по телевизору?”, хотел быть бельгийцем, и любить этот дождь, и чтобы этот дождь любил меня, и знать, куда я иду, и знать, что в конце этого долгого пути хоть что-то есть, мадам попечитель,
какие-то вечные ценности для каждого человека, душевное тепло, жареная картошка, люди, которые думают о вас, Жюло Бокарн.
“Говорю тебе, я есть хочу”, — заладила свое канарейка. Почему, спрашивается, она говорила это мне? Она что, ослепла?
Чем я был лучше ее, такой же убогий, мадам контролер пункта
приема, такой же тощий, такой же замерзший, такой же промокший под вашим дурацким дождем, такой же оборванный и
такой же голодный, а она обращалась ко мне, как будто я знал,
что делать. “Что-нибудь придумаем, все будет хорошо”, — только и сказал я в ответ. Но, наверно, сказал неубедительно, потому что она заплакала. Прикиньте, чернокожая девчонка стоит
и плачет под дождем, я подумал, что бы сделал на моем месте
Жюло Бокарн, — и обнял ее. Поцеловал в лоб — он был как печка. А тельце-то — ни дать ни взять, мешок костей, игра микадо,
мадам ректорша. Она дрожала как осиновый лист. Я повторил:
“Все будет хорошо, сейчас что-нибудь придумаем, потерпи еще
немного”. На этот раз мой голос звучал получше. Канарейка
чуть приободрилась, это я придал ей сил, как островок надежности в бурю, как чековый счет почтой. Я взял ее за руку, и мы
пошли дальше по указателям: “Центр-Centrum”, по-французски
и по-латыни, видно, отцы-миссионеры и здесь вес имели.
Брюссельские улицы ночью — как длинные холодные змеи,
мадам независимый эксперт по внутренним делам, особенно
когда хочется есть и не знаешь толком, куда идешь. Стены домов закопченные, словно стенки очага, давным-давно погасшего, плиты тротуара шатаются и окатывают вам ноги грязной водой. Кто бы мне рассказал такое — ни в жизнь бы не
поверил. В эту ночь я много чего нового узнал: я узнал, что и в
вашем большом городе что-то угрожает жизни, это что-то пострашнее ополченцев Революционной армии, оно съест однажды вашу печень, дайте только срок, оно бесформенное, безы-

[226]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

мянное, подстерегает за стенами, под булыжником мостовой,
над крышами, оно запалит однажды большой огонь или выпустит наружу всю гниль, скопившуюся под землей, это что-то
жалкое и убогое, но оно растет, растет из всех отбросов, которые вы выкинули, из всех несчастных лохов, которых вы бросили подыхать, из всех уродливых башен-муравейников, которым вы дали разрастись, из всех незавершенных строек, из
всех дебильных реклам, из всех банкоматов, которые вам отвечают “Остаток средств недостаточный”, точно наотмашь по
морде бьют, мадам эксперт страховой компании.
Короче, короче, извиняюсь. Идем мы, значит, вашими
темными улицами по стрелке “Центр-Centrum” и вдруг видим — маячит кто-то впереди, вроде его штормит. Высокий, в
плаще. Два шага шагнет — прислонится к стенке, еще два шага — привалится к машине. Вот он уже совсем близко, слышно, как бормочет, вроде сам с собой разговаривает: “Он знал,
он знал, он знал...” — повторяет. И вдруг — бум! Падает. Прямо нам под ноги. Канарейка взвизгнула, а я быстро обмозговал это дело, и какой же мой вывод, мадам уполномоченный?
А такой, что бухнулся я на коленки рядом с этим типом, от которого разило водкой, и обшарил его карманы. Нашел бумажник, а в нем — сидите крепче, — две бумажки по пятьдесят
евро. Сотня евро, сотня евро, сотня евро. Мать твою, мать
твою, мать твою. Наверно, кто-то там, наверху, решил, что
мы заслужили пару минут передышки. Твою мать! Сотня евро, почти хватит открыть чековый счет почтой. Канарейке я
сказал: “Все будет хорошо, теперь все будет хорошо”, она
смотрела на меня так, будто бог спустился на землю, чтобы
спасти людей, а богом был я, и я сказал ей еще: “Я спасу нас
теперь, вот увидишь”. В тот момент я был так счастлив, что
вправду в это верил, не сомневался ничуточки, я все могу,
прорвемся. Тут тип в плаще, который так и лежал пластом,
зашевелился и попробовал встать, но с литрами и литрами
водки, которыми он залил свои внутренности, это было делом непростым. В конце концов ему все же удалось принять
более-менее вертикальное положение, он посмотрел на меня
своими красными глазами в мои черные, и прошипел:
“Обезьяна хренова, ты стырил мои деньги”. Я снова, как в самые трудные минуты этих последних часов, подумал о Жюло, попытался представить, что бы сделал Жюло на моем
месте и, как давеча, когда я утешал канарейку, так и сейчас обнял этого типа и сказал ему: “Ничего, ничего, прорвемся”.
Тип весь напрягся, оттолкнул меня, да с какой силой, подчеркиваю, мадам деканша факультета, со злобной силой, и как
заорет: ОТДАЙ МОИ ДЕНЬГИ, МАКАКА ЧЕРНОЖОПАЯ!
Я опять попытался думать, как Жюло, мадам попечительни-

[227]
ИЛ 5/2018

Томас Гунциг. Великий князь

ца благотворительного фонда, две бумажки по пятьдесят евро лежали скомканные в моем кармане и грели меня не хуже
мазутной печки, и я так и не додумался, что сделал бы на моем месте Жюло. Тогда я попробовал думать, как Татайет, и все
стало проще: я схватил типа за горло и стал сжимать изо всех
своих оставшихся сил. Татайет говорил: ТАК НЕХОРОШО,
МСЬЕ, АЙ-АЙ-АЙ, ТАК НЕХОРОШО! ТВОЮ МАТЬ! Все
смотрели на меня: белые отцы-миссионеры, рубщики рук из
ополчения Революционной армии, дама из “Чудесного сада”,
канарейка, Жюло Бокарн, и я чувствовал, что мои руки стали
твердыми, как два разводных ключа. Тип упал, но я не выпустил его, мадам директриса по кадрам, о нет, и не надейтесь
даже, не выпустил. Он посинел, потом почернел, и, только
когда перестал дергаться, я разжал руки. На шее у него остались следы моих пальцев, как ожерелье из белых пятнышек.
Канарейка молчала, мне показалось, будто она погасила свои
глаза, как лампочки — щелк, щелк, — чтобы этого не видеть. Я
сказал ей: “Ладно, пойдем поедим чего-нибудь”. Мы оба чувствовали себя получше. Не то чтобы совсем огурчиками, но и
не такими мертвяками, как давеча в Дрогенбосе 1. Мы пошли
дальше по стрелкам “Центр-Centrum”, ночь еще не кончилась, но на улицах теперь было полным-полно народу и больше ни капли дождя. Мы с канарейкой приободрились, откудато взялся свет, откуда-то взялись запахи, веселым местом
оказался этот “Центр-Centrum”, праздник, да и только. Мы
вышли на улицу с миллионом ресторанов, вернее, это был
миллион раз один и тот же ресторан, и готовили там одно и
то же блюдо — гиро-питу. Греки, марокканцы, албанцы, турки — все продавали и ели гиро-питу. Ну вот, и мы с канарейкой тоже по гиро-пите взяли. Шесть евро сорок плюс две кока-колы, “Enjoy your life”. Шесть евро сорок. Еще и на жизнь
осталось. Мы пошли на вашу Гран-пляс, мадам постоянный
представитель, и, как все люди, сели куда-то, чтобы поесть. Я
эту Гран-пляс раньше видел на фотках и в передачах РТБФ:
“Этот уникальный ансамбль, жемчужина архитектуры, привлекает ежегодно миллионы туристов, и бла-бла-бла...”. Гдето взревела полицейская сирена, и канарейка прижалась ко
мне. “Не бойся, — сказал я ей, — это для твоего благополучия...” Мы доели питу, допили кока-колу, посмотрели на жонглера, который подбрасывал и ловил булавы, пять штук сразу,
на маленькой улочке, забитой народом, я купил бусики с висюлькой в виде птички и подарил их канарейке. Я вдруг увидел, какая она красивая, как ясное солнышко, она улыбалась,
ей было хорошо. Я остановился, посмотрел на нее долгим
взглядом, как в кино, когда герой вот-вот поцелует девушку,
мадам суперинтендант, но я ее не поцеловал, решил, что не

[228]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

стоит торопиться, женское сердце этого не любит, лучше повременить, еще успею. Мы с ней будем жить в этом городе, у
нас родятся дети, теплые и ласковые, как котята, и евро потекут рекой, и Жюло будет иногда приходить к нам в гости:
“Привет, друзья, как дела, всё путем?”.
Полицейские спросили у нас документы и, посмеиваясь,
отвели в участок. Канарейка опять задрожала, и меня тоже
прошиб давешний озноб. Все провернули в рамках законности, мадам уполномоченный от национального производства,
а законность — это решетки, длинные вонючие коридоры,
прокуренные кабинеты, железные шкафы с текущими делами,
фотографии анфас и в профиль, череда постных рож, бесконечные телефонные звонки, четырнадцатизначные идентификационные номера, выключение света строго по часам, адвокаты, едва вышедшие из пеленок, да, мадам протокол его
превосходительства, едва вышедшие из пеленок, и часы ожидания, и все опаздывают и даже не извиняются, и плевать им
на чужое горе с высокой колокольни, мы их типа отрываем от
дел, они нам большую милость оказывают, что вообще тратят
на нас время, мадам Панчен-лама, и печати, штампы, скоросшиватели, “интервью” в центре приема беженцев, езда тудаобратно в фургоне с придурками, которые только и знают, что
резаться в карты, и фамилии, фамилии, они звучат набатом у
меня в ушах, как имена всадников Апокалипсиса: мсье Де Риддер, мсье Де Декер, мсье Де Мольдер, мсье Корбитер, мсье Де
Старпер и мсье Ван Ден Хер с его недоверчивым прищуром, с
его запахом кофе, с его трезвонящим телефоном: “Алло? Да,
ага, да-да, вернулись, съездили на выходные, ага, хорошо на
море, ага, да”.
Что сталось с канарейкой, не знаю. Верно, шляется по
улицам, где ж ей еще быть: по улице Брабант, по улице Аарсхот, по улице Экюйе, по улице Маршала Вандеркакеготамхрензнает, и отсасывает по цене гиро-питы с кока-колой у
мсье Де Риддера, мсье Де Декера, мьсе Де Мольдера, мсье
Корбитера, мсье Де Старпера и мсье Ван Ден Хера, который
вернулся с моря, но всегда пахнет остывшим кофе. “Enjoy
your life”.
А я? А что я? Смотрю на небо, смотрю на стены, иногда
пою песни моей родины: “Она мне обещала, красавица моя,
она мне обещала, красавица моя...” Что вы хотите, это жизнь,
я же сразу сказал — дорога впотьмах, длинная и вымощенная
собачьим дерьмом, и ни мечты, ни надежды, только карма,
кому хорошая, кому плохая, да еще пуловеры с портретом
Жюло.

Нгуен Тху Чан
[229]
ИЛ 5/2018

Поселение американских
прислужниц
Перевод с вьетнамского Игоря Бритова

А сей раз, когда Смит вошел в дом, Чынг не прикрыла за ним плотно дверь — осталась небольшая щелка.
Девчушка Бать в нерешительности стояла у веранды.
С противоположной стороны грунтовой дороги по краснозему через два ряда цветущей китайской розы долетел грозный
окрик матери девочки:
— Бать... иди домой! Чего стоять там и пялиться на голых
американцев?!
Каких еще голых американцев? Прежде Чынг всегда плотно закрывала дверь, и Бать не могла знать, что происходит
внутри, но сейчас-то она была в курсе. Через дверную щелку ей
прекрасно было видно, как Смит, уткнувшись лицом в грудь
Чынг, рыдал так, что, казалось, разразилась гроза. Удивительное дело: взрослый, да к тому же еще американец, нюни распустил! Почему Смит так ревет? Чынг гладила его по голове, словно ребенка, и что-то тихонько говорила на тарабарском языке.
Бать, вытянув шею, еще раз заглянула в неприкрытую дверь...
За спиной девочки раздался резкий свист хлыста.

Н

© Игорь Бритов. Перевод, 2018
Публикуется с разрешения Союза вьетнамских писателей.

[230]
ИЛ 5/2018

— Вот паршивка! У американцев хочешь работать, что ли?
Быстро домой!
Вот так тростниковым прутом, который оказался больше,
чем сама Бать, мать покончила с любопытством семилетней
девочки.
***

В малом жанре

Сидя на террасе своего дома, Бать заметила сквозь живую изгородь из китайской розы, что в соседнем доме из приоткрытой двери на нее смотрели две пары глаз, показывали ей высунутые языки:
— Эй, позор, позор: девочка подглядывала за американцем без штанов, и ее за это наказала мама, как не стыдно...
Бать — из тех, кто может постоять за себя. Плюнув в сторону своих сверстников Ли и Ань, она огрызнулась:
— Отстаньте! Откуда вы знаете про американцев без штанов? Значит, это вы подглядывали...
Пара глаз и два дразнящих высунутых языка еще какое-то
время оставались в приоткрытой двери, но Бать не обращала
на них никакого внимания, ей совершенно не хотелось с ними препираться. Она по-прежнему думала о Смите: “Интересно, перестал ли этот тип плакать? Нет, не так, перестал ли
этот сэр плакать? И почему все, кто живут в этом поселке рядом с американской частью, не позволяют детям называть
американских солдат мистерами или сэрами?”
Как-то в разговоре с Ли у Бать вырвалось “мистер Мит1”. Услышав это, дядюшка Там, мывший поблизости с ними свою повозку, возмутился: “Не называй американских солдат мистерами! Молодчики, хмыри, гады — вот кто они, так и говори!”
Чынг, которая стояла за забором в кофточке, наполовину обнажавшей грудь, и сушила на солнце волосы, залилась хохотом:
“По-всякому можно, а короче — you you!” Да, you проще. Смит
you, Том you, Джон you, Генри you. Но Бать больше нравилось
Смит you. Смит самый симпатичный.
“Этот сэр... — Бать огляделась по сторонам. — Так это же
мои мысли в голове, их никто не слышит, поэтому взрослые
ругать не будут. У этого сэра красивая улыбка, он с удовольствием носит на плечах Тэо, сыночка дворничихи Си. Волосы у
этого сэра золотистые, глаза — бирюзовые. Этот сэр часто
гладит меня по голове и приносит мне шоколадки. Чынг говорит, что там, в Америке, у Смита есть младшая сестренка
1. Во вьетнамском языке нет слов со спаренными согласными “см”, поэтому
вьетнамцам трудно произнести такое сочетание букв, они трансформируют сложное для них имя в привычное слово: “Смит — Мит”. (Здесь и далее —
прим. перев.)

моего возраста...” Бать перевела взгляд в сторону комнаты
Чынг. В это самое время дверь распахнулась, и оттуда вышел
Смит. “Ой, чего так рано сэр уходит? Видать, это потому, что
он сегодня плакал, а не такой веселый, как обычно”. Смит быстро прошел мимо Бать на красную грунтовую дорогу, по которой часто приезжал сюда. Девочка проводила его взглядом, а потом пулей бросилась вслед за ним:
— Мит, хэ-ло, но кан ду1!
Бать не понимала, что именно произнесла, а Смит, восприняв это как выражение сочувствия маленькой подружки,
погладил ее по голове и произнес: “Бай-бай!”. Бать вернулась
к своему дому, опять села на террасу и через дорогу увидела
Чынг, вешавшую сушиться белье. Она кому-то отвечала:
— Да, Смит ушел рано, так как сильно горюет, вчера в бою
погиб его закадычный друг.
Чынг наклонилась, чтобы взять еще одну кофту. И вдруг
раздался ее недовольный голос:
— Чего уставился, мужичара? Иди отсюда, сделай милость! Мои сиськи точно такие же, как у твоей благоверной!
Га, прослывший самым похотливым бабником во всей округе, захихикал и поплелся восвояси. Чынг, продолжая развешивать белье, запела: “Назначил свидание сегодня вечером, а самого почему-то нет. Душе от ветра стало зябко. Вокруг то ли
туман, то ли дым от твоих сигарет. Как ты мог не прийти, тебя
все не видно. Зачем назначать свидание, а потом забывать?! Теперь кому-то в зеленом платье приходится в ночи ох как страдать...” Бать подперла рукой подбородок и тяжело вздохнула:
“Как же печально поет Чынг! А у Смита, оказывается, погиб
друг, так вот почему в этот раз он не принес мне конфетку...”

[231]
ИЛ 5/2018

Деревню, в которой жила Бать, стали называть “поселением
американских прислужниц”, а все потому, что многие местные
жители сдавали комнаты в своих домах девушкам, которые работали при американской воинской части. Рядом с деревней
Бать на аэродроме Биенхоа располагалась крупнейшая американская часть. Там американским военным были нужны те,
кто бы убирал, стирал, делал какой-то массаж, и для этого им
вполне годились не имевшие работы вьетнамские девушки от
восемнадцати до двадцати лет. Бать знала, что, став старше,
кто-то из них попадал на работу в штаб американцев, становился переводчиком. А все квартирантки в деревне Бать были
исключительно уборщицами в помещениях американских во-

1. Исковерканная фраза на английском языке.

Нгуен Тху Чан. Поселение американских прислужниц

***

[232]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

енных. Кроме Чынг, это еще и Суан, и Хонг, и Тует... После работы каждая из них возвращалась в свою съемную комнатушку
с кем-то из американцев. Они на несколько часов уединялись
за наглухо закрытыми дверями. Потом американцы садились в
джип и гнали на аэродром. А девушки собирались вместе и резвились как дети или с таким же озорством принимались стирать или умываться.
Жители этой деревни ненавидели американских вояк и
презирали особ, состоящих у них в услужении, но не смогли
бы прожить, если бы не оказывали своих услуг этим девушкам. По меньшей мере пять семей в деревне имели доход с того, что сдавали им комнаты. Бабуля Бонг кашеварила за помесячную плату для Чынг и ее приятельниц. Они исправно
платили поварихе установленную сумму за месяц, независимо от того, всегда ли ели ее стряпню или нет. Тетушку Си
Смит пристроил в американской части дворничихой. Из груды мусора ей удавалось выуживать сладости, банки консервов, книги... Все это она носила продавать на рынок, а вырученные деньги тратила на сыночка Тэо, росшего без отца.
Даже самый ярый в деревне ненавистник янки дядька Там не
мог отказаться возить девушек на своей трехместной колымаге с мотором на работу в американскую воинскую часть.
Ненависть к американцам и презрение к девушкам, их обслуживавшим, местные жители выражали разными способами.
Всякий раз, когда заморские вояки наведывались в деревню к
своим зазнобушкам, через живую изгородь китайской розы,
что росла по обе стороны дороги, в их адрес летел поток ругательств и проклятий, вырывавшихся из уст главным образом
сельчан преклонного возраста. “Мать вашу, вы не только нашу
страну оккупировали, так еще и наших девок вам подавай! Черт
подери ваших дедов и бабок, все вы вонючие хорьки, за километр от вас смрадом несет!” На это американцы, похохатывая,
скалили зубы. А если бы понимали, что им говорят, то наверняка им было бы не до смеха. Конечно, они чувствовали, что старики и старухи чем-то недовольны, но полагали, что это наверняка из-за какой-нибудь ерунды, — а потому чего не поржать.
Дети бегали за американскими военными гурьбой. “Эй, хело, Том, но кан ду!” И глядишь — получали конфетку. А вот у кого
жизнь действительно была несносной, так это у таких девушек,
как Чынг и ее подружек, работавших на американцев. Когда они
возвращались со смены и до дома, в котором временно ютились,
оставалось всего несколько десятков метров, они вдруг подвергались обстрелу — в грудь и ягодицы летели пульки. Это были
скатанные из бумаги шарики размером с кончик детского мизинца, ими стреляли из самодельных рогаток мальчишки-озорники,
укрывшиеся в ветвях деревьев, что росли по обеим сторонам до-

1. Речь идет об армии и ополчении Республики Вьетнам (Южного
Вьетнама).

[233]
ИЛ 5/2018

Нгуен Тху Чан. Поселение американских прислужниц

роги. Взрослые, конечно же, знали про проделки малышни, но
на это — ни слова упрека, зато в адрес девушек звучали недобрые
выражения. “Да наплевать на этих чертовок, что якшаются с янки!” — покрикивала обычно бабуся Дань, которая торговала сигаретами в конце деревни. Как-то, услышав это, тетушка Си с сарказмом спросила: “А не будет этих соблазнительниц, кто придет
тогда сюда за твоими сигаретами?”. Выяснение отношений между ними закончилось разодранными лицами и порванным ухом.
Но наибольшую опасность для американцев представляли молодые парни из этой деревни. Про таких юнцов, как Тонг, Там...
речь не идет, они все с головой ушли в учебу, по характеру парни
смирные. Бояться же надо было тех молодых ребят, которые
бросили учебу и уклонялись от службы в армии или в ополчении1. По вечерам они собирались вместе, пьянствовали, горланили военные песни, барабаня по котелку или металлическому
подносу, а потом затевали драки с американскими солдатами.
Как заметил ополченец Тинь, причина их задиристости всегда
была одна и та же — они с янки, греховодящими с вьетнамскими
женщинами и девушками, не могут жить под одним небом. Однажды они всем кагалом напали на Тома и Джона, дружков Хонг и
Тует, запихали их в мешки и облили головы креветочным соусом, разбавленным водой. А потом всей этой компании пришлось уносить ноги и прятаться, Том и Джон вернулись с оружием в каждой руке, чтобы отомстить. На счастье местных парней
вскоре этих двух американцев отправили на фронт. А Хонг и Тует подцепили себе новых заморских вояк.
Смит, также обвиненный в том, что совратил вьетнамку, однажды попал в руки подвыпивших местных парней, они его
привязали к стволу бетелевой пальмы, на котором была тьма
красных муравьев. Произошло это у дома бабуси Дань. У Бать,
ставшей свидетельницей этой расправы, сердце чуть не выскочило из груди, она бросилась со всех ног к Чынг сообщить о
случившемся. Но Чынг не оказалось дома. Вот горе-то! И для
чего Смит явился в деревню, если знал, что Чынг нет?! Бать бежала как очумелая, точно муравей, заползший на раскаленную
сковородку. “Есть кто? Ну, кто-нибудь, спасите Смита!”
Нельзя позволить, чтобы этот сэр погиб от рук пьяной
кодлы. Он такой душка. Только вчера он дал старушке Шау
деньги на лечение, а позавчера оплакивал на похоронах погибшего в бою солдата Хоа. Даже отец Бать говорит, что
Смит хороший, что Смит самый симпатичный из всех американцев, которые бывают в их деревне у своих подружек. Вот

[234]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

с такими мыслями, будоражившими ее сердце, Бать наткнулась на Киета, он переходил канал по хлипкому мостику —
ржавой решетке, переброшенной с одного берега на другой.
Этот мостик соединял деревню с бескрайним полем на той
стороне канала, там проходила железная дорога. В тех местах
не было жилых домов. Попадались лишь временные лачуги
тех, кто разводил уток. В одной из таких хижин обитал Киет. С
того самого дня, как он объявился в их деревне, Бать ни разу не
видела его родителей, братьев, сестер или другой родни, он
всегда скитался один. Сейчас он нес на палке, что лежала у него на плече, чем-то набитый мешок, в нем — как пить дать — была
груда только что выловленных лягушек для продажи в деревне.
— Киет!
— Что, малышка?
— Выручи Смита!
— Выручить Смита? Что это ты его так полюбила?
Слезы катились по щекам Бать. Она никогда не задумывалась о своей любви к американцу, чувствовала лишь, что
Смит добрый, и не хотела, чтобы его закусали до смерти полчища красных муравьев. Несмотря на свой резкий вопрос,
Киет подошел к девчушке и погладил ее по голове:
— Ладно тебе, чего хныкать?! Показывай, где эти пропивохи устроили расправу над Смитом?
Киету было всего-то восемнадцать-девятнадцать лет, но местные забулдыги относились к нему с почтением, он отличался
красноречием, мог с ними много выпить и не опьянеть, а еще
он частенько угощал их тем, что ему удавалось добыть. Если он
брался за какое дело, то непременно доводил его до конца, и
все, что выходило из-под его рук, было выполнено умело. Долговязый и тощий, от солнца он стал черным как головешка,
круглый год носил темные крестьянские штаны и рубаху, голову прикрывала разодранная шляпа нон из листьев, целый день
он пытался отвоевать в поле что-нибудь у природы, если не удавалось поймать лягушек, отправлялся на рыбалку.
В деревне ходили разговоры, что Киет — засланный в тыл
противника вьетконговец1, и не мешало бы держаться от этого
парнишки подальше, а то, когда его схватит военная полиция,
можно вместе с ним угодить в тюрьму. Как и в случае со Смитом, кто бы что ни говорил про Киета, у Бать он вызывал симпатию, и этого ей было достаточно. Как-то раз, возвращаясь
поздно вечером с охоты на лягушек, он заглянул в лавку в начале деревни, чтобы купить пакетики лапши быстрого приготов1. Вьетконг, Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама, —
военно-политическая организация в Южном Вьетнаме, являвшаяся одной
из воюющих сторон во Вьетнамской войне.

[235]
ИЛ 5/2018

Нгуен Тху Чан. Поселение американских прислужниц

ления, но лапша закончилась, тогда он кликнул Бать, чтобы та
попросила мать наложить ему пиалу вчерашнего риса. Мать
сквозь зубы ей прошипела: “Какая смелая нашлась, разве не
знаешь, кто он такой, а хочешь рисом его накормить?” Но тут
за спиной Бать раздался голос отца: “Ну что ты несешь?! Что
серьезного может грозить девочке, которая помогла соседу в
трудную годину?” И он наложил Киету полную пиалу риса, тушенного с рыбой, перцем и луком, на поверхности этого кушанья аппетитно поблескивали глазки жира...
Как утопающий хватается за соломинку, так и Бать, протянув руку, на которой рукав кофты был мокрым от слез, вцепилась в ладонь Киета и потащила его за собой... И вот он, широко расставив ноги, уперев руки в бока, обратился к шумно
гудящим подвыпившим парням:
— Кто это додумался Мита привязать к дереву?
Из толпы послышался хриплый голос:
— Твое какое поганое дело? Видать, тебе этот америкос дедулей приходится, что ты так печешься о нем?
— Он не мой дедуля, но он такой же человек, как и все мы.
Пьяная компания зашумела, один перебивал другого:
— Чаво это ты его Митом кличешь? Лучше уж мятой обзови! Небось, америкашки у себя дома выращивают ее?
— Как же, янки ведь слезу пустил на похоронах погибшего
на фронте Хоа, знамо дело, теперь и его самого пожалеть не
грех.
— Побойся Бога, это все фуфло, это он о своей шкуре подумал тогда, что и его укокошат на фронте, вот и расхныкался.
Киет не выдержал:
— Но есть и те, кто похуже него будут. Я о тех, кто от службы в армии отлынивает!
— Мать твою, чаво ты тут гонишь?
Но Киет, как ни в чем ни бывало, продолжал:
— Говорю, отпустите Мита, не хватало, чтоб сюда еще военная полиция нагрянула. Вам уж точно тогда не поздоровится!
— Ты чего нас стращаешь полицией янки? Да нам с десятью америкосами справиться, как в туалет сходить. Ступай
наябедничай им! Подумать только, засланный вьетконговец
заступается за американца! Охренеть, братцы!
— На войне плевать, вьетконговец ты или американец, каждый должен быть мужиком, — поучал Киет. — Если вы такие
бравые, отправляйтесь на фронт, а нечего мелкими пакостями потешаться. Смех один!
Киет развернулся и пошел прочь. Сердце Бать вновь бешено заколотилось. “Как же так? Никто не спасет Мита?” Девочка кинулась за Киетом и вцепилась ему в руку:
— А как же Мит?..

[236]
ИЛ 5/2018

Киет почувствовал, что его схватила за плечо еще одна рука, и это была рука явно не Бать:
— Э-э. Мы пошутили, а ты и вправду смываешься. Что
дашь за америкашку?
Киет протянул им набитый мешок:
— Здесь рыба, лягушки. Завязывайте пьянствовать и прекращайте играть в свои детские страшилки с американцами,
слышите?! А если чего такого хотите, то это должно быть понятное и достойное мужика дело!
— Давай хряпни с нами!
— Нет уж, я пошел!

В малом жанре

***

Том и Джон больше в деревне ни разу не появлялись. Бать както услышала от Чынг, что оба они вроде были ранены и их отправили на родину. Хонг и Тует меняли ухажеров как перчатки. В деревне все заметили, что они выглядели какими-то
потасканными. Однажды, уплетая крабовый суп тетушки Бонг
в харчевне на рынке в конце деревни, Чынг в компании приятельниц возмутилась:
— Чего вы лифчик не носите? Сиськи болтаются, аж противно смотреть!
Тует, взяв палочками кусочек тофу1 и обмакнув его в креветочный соус, фыркнула так, что из ее рта до Чынг долетел
неприятный запах чего-то приторного и алкоголя:
— Скоро все американцы вернутся к себе домой, они терпят одно поражение за другим. А ты что, не слушаешь по радио новости о том, что на фронте творится?
У Чынг глаза на лоб полезли от изумления. Положив в
пиалу Бать, сидевшей с ней рядом, еще один кусок крабового
мяса в кляре, она выпалила:
— Ну, уйдут американцы, и Бог с ними. Вам-то что?
— Знамо дело, по тебе-то вон как Мит сохнет, потому тебе
и дела нет. Он в штабе служит, чего ему бояться, от пули не
помрет, не то что наши хахали.
— Да болтовня все это! А коли американцы уйдут, то работу придется найти подходящую и жизнь свою переиначить!
Хонг пожала плечами:
— Жизнь переиначить? Ты что не видишь, с каким презрением все в этой деревне к нам относятся? Мы для них — стая
сучек вонючих, и только!
Сидевшая неподалеку от этой компании и уплетавшая лепешки Суан тяжело вздохнула:

1. Соевый творог.

— Будет вам тявкаться! Одни здесь оставайтесь, другие — в
свои родные края подавайтесь.
Тует обернулась к ней:
— На кой хрен нам домой возвращаться?
Голос Суан задрожал от слез:
— Не знаю зачем, но Генри больше нет...
Чынг пнула ногой под столом Тует:
— Не расспрашивай ее ни о чем, Генри сильно любил Суан, вчера вечером стало известно, что он погиб на фронте.
То, что говорили девушки, у Бать в одно ухо влетало, в другое вылетало. Она не имела никакого представления, что такое боевые действия, что значит получить ранение, погибнуть на фронте. Знала она лишь одно: теперь все меньше
американцев приходят в гости к ним в деревню. Девушки, работавшие на американцев, стали одна за другой отказываться от комнат. Дядька Там со своим драндулетом потерял клиентов, по утрам цеплял гамак между столбами своего дома и,
лежа на нем, распевал старинную песню о том, как жена ночью тоскует по мужу. Бабуля Бонг лишилась стабильного ежемесячного дохода от своих услуг поварихи, ей пришлось купить тележку и торговать с нее хлебом на улице. Тетушка Си
отвезла сынка Тэо к своим родителям, а потом и сама уехала
туда жить, говорят, пашет там землю.

[237]
ИЛ 5/2018

Теперь во всей деревне только Чынг снимала комнату. Уволившись из американской военной части, она ждала, когда
вместе со Смитом уедет в США. Видя, насколько у них крепкая любовь, старушки больше уже не поносили Смита, когда
тот каждый день после службы приезжал на велосипеде в деревню на свидание к Чынг. Однажды вечером после сильного ливня местные жители услышали вдалеке стрельбу, звук
доносился со стороны лагеря для военнопленных на той стороне ручья.
Подобные случаи стали уже привычными, как пиала риса
к ужину. Дядька Там предположил: “Похоже, часовые на наблюдательной вышке опять заснули и проворонили, как вьетконговцы проникли в лагерь и утащили автоматы или гранаты”. После этого в деревне прошла волна обысков, с особой
строгостью допрашивали парней и молодых мужиков. Подозрения сразу пали на Киета — кто как не он баламутит деревенских!
Местные жители не раз с укором говорили ему об этом, а
ему хоть бы хны — в ответ лишь посмеивается: “Давно надо
было устроить часовым работку, разве государственные харчи положены за то, что дрыхнешь на службе?”. Недовольство

Нгуен Тху Чан. Поселение американских прислужниц

***

[238]
ИЛ 5/2018

сельчан ограничилось лишь упреками, ведь у них не было никаких доказательств, что это Киет похитил оружие... После
стрельбы наступило затишье, но недолгое, вскоре жизнь
деревни потрясло новое происшествие: раздались крики о
помощи — кто-то тонул в ручье. После проливных дождей ручей, который словно змея извивается по деревне, превращался в бурный поток, не иначе дух воды извергал из себя
все накопившиеся запасы влаги.
Ежегодно в ручье тонуло почти столько же людей, сколько погибало от пуль. Жители деревни бросились на берег, бежал и Смит. Бать, только когда стала на цыпочки, смогла заметить в несущемся водном потоке то появлявшуюся, то
исчезавшую черную точку. Увидела она, и как Смит сиганул в
ручей. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. И вот наконец-то, замелькали над водой руки — это греб Смит, оказавшийся прекрасным пловцом, он тянул за собой к берегу человека. Толпа ахнула, когда увидела, что спасенным оказался
Киет. Все изумились: как же так, Киет сам очень хорошо плавает, почему же он пошел ко дну? Наверняка у него начались
судороги. Смит с Чынг, а потом и все остальные по очереди
стали делать Киету искусственное дыхание...
К всеобщей радости у несчастного появилось еле ощутимое дыхание. И тут послышался вой сирены полицейских машин. Прозвучало требование расступиться, полицейские принялись обыскивать Киета. Забравшись вместе с Ли и Ань на
самые высокие сучья росшей на берегу ручья гуайявы, Бать оттуда наблюдала, как стражи порядка переворачивали бедолагу
туда-сюда, словно это был не человек, а жарившийся блин. Не
обнаружив ничего подозрительного, полицейские сели по машинам и рванули с места, оставив грязно-белое облако выхлопных газов. Бабуля Бонг от злости выругалась в сердцах:
“Едрит твою мать, вечно прикатят с помпой, с шумом, а толку
от них ни хрена!” На песчаном берегу остался витиеватый рисунок крупных следов от ботинок. Киет лежал недвижимо, как
будто его только что достали со дна во второй раз, Чынг и
Смит развели рядом с ним костер...

В малом жанре

***

Спустя более тридцати пяти лет Смит и Чынг приехали во
Вьетнам — впервые за все это время. Им обоим было под шестьдесят. Они все так же были счастливой парой. Супруги
отыскали ту самую деревню, в которой когда-то жили вьетнамские девушки, работавшие на американцев. Направились
туда, чтобы повидать Бать, свою бывшую маленькую подружку. Бать жила на прежнем месте, но старый дом матери с
обычной черепичной крышей заменили хоромы в три этажа.

Такое можно было сказать не только про дом Бать, в деревне
появилось много красивых современных зданий. Позитивные изменения в жизни были разительными. Деревня стала
одним из районов города Хынгфу.
Смит узнал Бать по ее улыбке, обнажавшей неровные зубы, эта улыбка навсегда осталась в его памяти. Как и в те давние времена, он обнял Бать за плечи:
— Здравствуй, Бать! Как здоровье?
От удивления она выпучила глаза — Смит говорил по-вьетнамски. Чынг объяснила, что, когда она обучала вьетнамскому
языку двух их детей, то Смит тоже был ее учеником. “Оказывается, у Чынг и Смита двое детей! — восхитилась про себя Бать. —
Каких только чудес не связано с войной!” После приветствий
Смит спросил про Киета. “Киет теперь очень большой человек, — ответила Бать, подбирая понятные Смиту слова. А потом
добавила: — Он один из высших руководителей провинции”.
Смит поинтересовался, как можно с ним встретиться. Бать пообещала свести их. Чынг повела Смита навестить и других бывших своих знакомых в этой деревне. Бабуля Бонг, у которой
Чынг когда-то снимала комнату, пригласила их к себе ужинать, и
они весь вечер просидели за задушевной беседой.

[239]
ИЛ 5/2018

Киет пригласил Бать, Чынг и Смита в ресторан. Киет, как и
прежде, был разговорчив, весел и бодр. Особое удовольствие
ему доставляло беседовать со Смитом по-вьетнамски. В самом начале ужина он попросил у женщин разрешения наполнить две рюмки горячительным:
— Смит, моя рюмка ждала тебя более тридцати лет, чтобы
я мог сказать тебе спасибо!
Смит склонил голову и отозвался:
— Это я должен тебя благодарить!
— За что же ты должен меня благодарить?
— Если бы не Бать и не ты, в тот день я бы помер от полчищ красных муравьев.
От смеха у Киета ходуном заходили плечи:
— Извиняюсь, в тот день я спас тебя только потому, что
меня вывели из себя те малодушные парни. А не... так что извини, жители деревни не ошибались, подозревая, что я был
засланным вьетконговцем. Действительно так оно и было. В
то время я являлся связным одного из подразделений, действовавших в тылу противника, работал на подпольную организацию. К счастью, ты и другие американцы, у которых были подружки среди вьетнамских девушек, не входили в сферу
наших интересов.
Смит тоже рассмеялся:

Нгуен Тху Чан. Поселение американских прислужниц

***

[240]

В малом жанре

ИЛ 5/2018

— Война есть война! А тебе тоже вовсе не стоит меня благодарить. Когда я прыгал в бурлящий ручей, то не знал, что
спасаю нынешнего крупного чиновника Киета...
Чынг не удержалась от тоста:
— Мы с Бать хотим присоединиться и поднять бокал за то,
что жизнь свела двух настоящих мужчин, которые, “если
встретят на пути несправедливость, то не пройдут мимо”1!
Обед получился душевным и продолжался больше двух часов. Его участники наперебой вспоминали истории тех далеких лет. В компании старших по возрасту Бать вновь почувствовала себя девочкой и была безумно счастлива. Пусть она
стала учительницей и у нее двое детей, но она посчитала, что
все равно вправе, как маленький ребенок, положить голову на
плечо Чынг, и ей было приятно вдыхать аромат гледичии2, который источали волосы давней знакомой. Бать не вслушивалась в разговор, она закрыла глаза, и ей вспомнился сон, который она увидела накануне возвращения Смита на родину.
Той ночью, после слезного прощания с Чынг и Смитом,
Бать не сомкнула глаз: дорогие ее сердцу люди уезжали в далекие края и неизвестно, когда вернутся. Только под утро она
ненадолго задремала, и ей привиделся сон, в котором Смит и
Киет высоко подбрасывали ее над железной дорогой, проходящей за домом. А сами скользили по рельсам, будто парили
над ними. Втроем они летели навстречу набиравшему скорость поезду, мужчины смеялись, а Бать кричала как резаная... Вскочив утром с постели, она кинулась в дом, где жила
Чынг, но ее уже не было, они со Смитом давно уехали в аэропорт. От их отсутствия в Бать зародился страх одиночества,
она пробежала по ржавом мосту и стрелой помчалась к хибарке Киета, там тоже было пусто... Никто не знал, куда делся Киет. Через несколько дней армия Хо Ши Мина начала наступление на соседний город, Бать увидела сидящего на
танке Киета, он указывал дорогу...
...Пора было завершать встречу, у ворот ресторана настойчиво сигналил автомобиль, который должен был отвезти в аэропорт Чынг и Смита, улетавших в этот день в США. Уже и
простились, но никто не хотел расставаться. В конце концов,
первой поднялась Чынг, а следом за ней и Смит.
— Все, Смит, нельзя больше мешкать! You верни Киету!
Киет удивился:
— Что вернуть?

1. Строчка из стихотворения вьетнамского поэта ХIХ в. Нгуен Динь Тьиеу.
2. Гледичия — вид деревьев из семейства бобовых. Листья используются в
косметологии.

Смит понизил голос:
— Да, у нас есть долг перед тобой! Держи! Это — оружие, которое я обнаружил у тебя в кармане, когда ты чуть не утонул
в ручье. Я знал, что, если его оставить — тебе несдобровать.
Все было так, как я и предполагал: нагрянули полицейские...
По голосу чувствовалось, что Киет ошарашен:
— Ой... Так, ты хранил это столько лет...
— Нет, я не сумасшедший оставлять это у себя, сколько головной боли было бы у меня, если бы я попытался тайком пронести оружие через таможню двух стран. Несколько дней назад мы
навестили бабулю Бонг, которая сдавала комнаты работавшим
на американцев вьетнамкам. Помнишь ее? Так вот у ее дома изпод корней фикуса мы откопали все это. К счастью, то дерево
еще не срубили и на его месте не построили дом. Вот смотри,
больше тридцати лет прошло уже, они покрылись ржавчиной,
как мост, что ведет на поле, где ты когда-то обитал...
Киет весь трепетал, беря из рук Смита два пистолета. Он
был настолько сам не свой, что даже не сказал ничего на прощание и не поблагодарил бывшего американского солдата. А
Чынг и Смит заторопились к машине. Автомобиль рванул с
места и скрылся в слепящем потоке солнечных лучей ясного
дня... Бать, присев рядом с Киетом, налила ему чашку чаю.
Он гладил Бать по волосам, как это делал много лет назад, и
умильно улыбался:
— Вот чертов американец, зарыл пистолеты под деревом
и ничего мне не сказал. А я по его милости через несколько
дней, когда спала вода, шаря по дну ручья, руки и ноги в
кровь изодрал!
— Это ты украл из тюрьмы пистолеты?
— Я, кто ж еще! Как назло, в тот день вода бешено бурлила, мне вслед стреляли, пули свистели над головой. Правильно говорят, беда не приходит одна, в воде у меня начались судороги, и я чуть концы не отдал...
— А ты часто вот так воровал оружие?
— Так часто, что и не рассказать даже! Я ж говорил уже:
жители деревни не ошибались, когда на меня грешили! Бать,
не выпьешь со мной рюмочку?
— За что?
— За все то хорошее и плохое, что было у меня со Смитом,
тебе ведь известно!
Бать подняла рюмку и выпила до дна, но пила она не за то,
что так много противоречий было между Киетом и Смитом,
а за свою великую веру, что в каждом человеке есть светлое
начало; независимо от ситуации оно несет добро другим...

[241]
ИЛ 5/2018

Из классики ХХ века
[242]

Юргис Кунчинас

ИЛ 5/2018

Стихи из книги
“Путь через лес ”
Перевод с литовского Никиты Аграновского

От переводчика
По мнению многих, Кунчинас — крупнейший прозаик Литвы последней
трети ХХ века. А кроме того, переводчик, поэт, городская легенда Вильнюса, “внутренний эмигрант” и, судя по свидетельствам современников, запойный алкоголик.
Российскому читателю он известен благодаря русскому изданию его
лучшего романа “Туула” и сборника рассказов “Менестрели в пальто макси”. Это зрелые тексты автора, где окончательно сложился даже не столько язык, сколько правила и сущность мира его текстов — фантасмагорических путешествий на границе реальности и сна, населенных маргиналами
и алкоголиками и созвучных героям “Москвы—Петушков” Ерофеева, которые идут своим странным путем сквозь тщету бытия.
Тем интереснее контраст, который призваны показать данные переводы. С этого небольшого издания, входившего в серию “Первая книга”, началась литературная карьера Кунчинаса, но ее будущие контуры едва ли
можно угадать в приводимых ниже стихах — неровных, часто неаккурат© Jurgis Kun ј inas, 1977
© Никита Аграновский. Перевод, 2018

ных по форме и нередко отдающих дань традициям мягкой официальной
советской лирики, ее неизбежному романтизму. И вместе с тем — вспыхивающих сильными метафорами, неожиданной оптикой наблюдений и их
монтажом, создающим поэтический текст.

[243]
ИЛ 5/2018

***
В меня направлен властный взгляд зимы.
Очерчен город — контуры и краски.
Сдаваясь притяжению земли,
Всё ближе наши головы к развязке.
Когда в предместьях серые дома
Сулят тебе покой, уютный сумрак,
Ясней пророка видишь, кем дана
Та простота, сокровище безумных.
Поверх белесых крыш, подъездов, труб,
Поверх холмов, поверх садов бесплодных,
Я пробиваю первую из троп —
Таких прямых, отчетливых, бесплотных.
Я не отвел глаза. Тогда зима
Рванулась прочь, окрылена морозом.
Прорезавшая лица полутьма —
Как мимо прогремевшая угроза.

В финале августа — обрыв,
Конец, как у молитвы — amen.
Приходит дождь, листву омыв,
Но под ветвями — пыль и камень.
В финале августа, дрожа,
Ждет голос, никого не встретив.
В финале августа — пожар,
Без нас зажженный кем-то третьим.
Без нас — шумящие леса,
Массив осин, берез и сосен.
Как гребень ведьмы в волосах —
Мотив, с которым входит осень.

Юргис Кунчинас. Стихи из книги “Путь через лес”

Август

[244]

В финале у всего — обрыв.
Твои шаги — необратимы.
Так и останешься, застыв,
Под багровеющей рябиной.

ИЛ 5/2018

Когда за городом
Когда за городом долины и холмы
Полны покоем, пьют протяжный холод,
Когда блестит металл антенн хромых,
Как светляки, где полог тьмы проколот,
Все стынет — голос радио и твой,
Когда окну не победить румянца
Деревьев, расстающихся с листвой,
Мои слова не к нам с тобой стремятся.
Глаза смыкает память, а не сны.
Там череда пейзажей, на которых
Бежим вдвоем у колоннад лесных,
Ты чуть быстрей. И не сбавляешь скорость.
Потом как будто пусто. Трепет джаза.
Совсем не джаз, а комариный вихрь.
Потемки прячут контуры пейзажа,
Где ты меня нашла не в нас двоих.
А может, так и лучше. Снова в город.
Но ждет, что за чертой осталось и
Что долго после остужает морось;
Когда приятна изморозь листвы,

Из классики XX века

Когда становятся честны и хрупки люди,
Вода горчит, смывая с горла сласть,
Так тих и так разумен звук прелюдий.
Что понимаю: осень началась.

Отражение
Смолкают споры. Мысли. Как в конверте,
в скорлупке лба теснятся чудеса.
Тускнеет лето, будущие смерти
приходят в разнотравье и леса.

Раз так — прощай, мой крошечный корабль
и добрый незнакомый человек!
Пусть реки здесь кривы, как сноп парабол,
пусть ты, седое небо, рвешься вверх.
Последний свет под крышей гасит вечер,
и лишь лицо в окне — мазок огня.
Сырой проулок сберегает, им подсвечен,
усталость неба, странника, меня.

[245]
ИЛ 5/2018

***
Все будет ждать: забытые дела,
густая боль и плотный мрак подлеска.
Луга цветут так медленно. В глаза
вонзается обман — легко и резко.
Все это — не впервые. И опять
ты, онемев, сидишь, согнувшись втрое.
Как знак вопроса на упрек настроен,
и только SALVE может исцелять
в который раз. Дрожит во тьме рука,
как влажный камень легшая на плечи.
Так летняя жара друзей калечит
и гонит прочь. И бережет врага.

***
Дождь — выше и дольше стен.
Ноют у мёртвых головы.
Мы медленно движемся к тем —
Тяжелым, будто из олова.
В любимые дали — дрозд.
Куда ж ему деться —
Послушному тяге гнезд?
Миграции? Памяти детства?

Юргис Кунчинас. Стихи из книги “Путь через лес”

И ты один. А клены — высоки.
И не желая понимать и помнить,
ты сам не знаешь места и строки,
что записал. Там полдень? Сумрак? Полночь?

[246]
ИЛ 5/2018

А может, не осознав
Ошибку, что путь — бесплодный,
Ты принял за пух гнезда
Звезду, ее шар холодный?
Дождь выше и дольше стен.
Мы тише и строже многих.
Сквозь головы — гнёзда — день
И ночь: прямота дороги.

Весна с горы Бекеша

Из классики XX века

прогалина в восемь углов распахнулась ладошка
дозору
как движутся вёсны что сделано вёснами что
ты можешь увидеть смотри как вращается воздух
мужчину с удилищем женщину с белым бельем
ревущего мальчика группу смакующих пиво
едва уловимого взглядом кота под антенной хвоста
найдешь в себе силы вдыхать едко пахнущий дым тот
дым осени прошлого года дым листьев твоих
почерневших
увидишь ли девушку в ровном проборе дороги
а если увидишь сумей угадать ее мысли
строй воинов все еще бойких старух прозорливых
худой и возвышенный ксендз одиноко шагает
ты видишь как двое дерутся а третий стоит и глазеет
руины строения с грохотом рушат в прицепы
с прогалины в восемь углов той ты многое можешь
увидеть
когда встало солнце и если смотреть не устанешь
пока ты смотрел стали башни тонуть в горизонте
стыдливые пятна кропят черепичные крыши
весна настоящая если тех крыш не увидеть
сгущается зелень легко заполняя пейзажи
постой на горе уложи это в памяти прочно
и до всех весен грядущих память свою охраняй

***
Вдали от наших дней, дорог, угля —
пир плесени и крошево барокко,
оборка, танцем поднятая робко,
и твердый взгляд из черного угла.

Ряд почерневших окон, ветхий том,
сухой цветок на тысячной странице,
та, кто читает и уснуть боится,
и доски пола, прячущие стон.
Часы, давно стоящие, фаянс
глотает муть, текущую из крана,
пронзительность мышиного сопрано,
фальшивит пианино — си-фа-ля.
Дороги, что порой не различить,
в траве улитка выставляет рожки.
И птичьи гнезда под коньком сторожки,
июльский день, последние лучи.
Слепая старость, перечень потерь,
где не хватает лишь последних строчек.
Одна, совсем одна. Боль не отсрочишь.
И только ветер открывает дверь.

[247]
ИЛ 5/2018

Статьи, эссе
[248]
ИЛ 5/2018

Владимир Колязин
Брехт — сталинист или
антисталинист?
Моральный суд над Брехтом в Доме Брехта
Хвалить ошибки лучше, чем их
оправдывать

Б. Брехт Ме-ти. Книга перемен

1. Дискуссионные и
незаконченные стихи
Брехт, великий мастер диалектики, творец этики перемен,
движется к нам, сам постоянно
изменяясь. Ведь “неизменяемость — признак старости”, как
говорил один из его литературных двойников г-н Койнер. Тогда как в начале двухтысячных
особый упор делали на изучение неидеологического Брехта-поэта, “виртуозного апологета человеческой бренности”
(“Франкфуртер альгемайне цайтунг”), ныне внимание перемещается в сторону Брехта-мыслителя, Брехта-философа, Брехта — виртуоза политики, как со
знаком +, так и –.
Историк и переводчик Сергей Земляной, предваряя издание “Книги перемен” Брехта
(написана в 30-е годы, издана в
Западной Германии в 1965 году,
в России — в 2004-м), специфи© Владимир Колязин, 2018

ческую позицию немецкого писателя по отношению к Сталину и его политике описал психоаналитически как “двуединую установку”, высказав при
этом важную, хотя далеко не
бесспорную мысль, что в анализируемой книге автор “на 20
лет опередил штатных коммунистов в критике культа Сталина”. И до сих пор колебания поэта-антифашиста вызывают
споры, негодование, тревогу и
сожаление.
Зимой 2017 года в Берлине
на Литературном форуме при
Доме-музее прошли очередные
Дни Брехта, приуроченные ко
дню рождения поэта (известные в прошлом как “Брехтовские диалоги”). Девиз Дней —
“Я готовлю свое очередное заблуждение...” (цитата из “Историй господина Койнера”. Койнера, философа в маске клоуна,
спрашивают, чем он сейчас занимается, он отвечает: “Готовлю заблуждение...”). Темой нынешних диалогов стал “Брехт и
Советский Союз” (скажем языком брехтовских парабол “Кин-е

столько знакомые, часто пафосные стихи, прочитанные
по-новому, сколько глубокое,
многомерное интонирование,
соединенное с остраненной игрой, производящей сильное
впечатление благодаря изящно
и точно поданной музыке Ханса Эйслера. Критик, философ,
поэт Берт Брехт был подвергнут критике Брехта и нового
времени. Потом уже в дискуссии чтецы делились суждениями и сомнениями, мучавшими
их в процессе репетиций:
А. Можно ли сегодня произносить эти гекзаметры?
Б. Как нам найти точки соприкосновения с этими странными текстами, которые сами
работают против себя?
В. Какой он разный — то
Сократ, то Эзоп, то Маяковский! И как к поэту-скептику
относиться без иронии и скептицизма?
В молодости — мятежник,
рьяный агитатор, в старости —
Диоген в бочке... Часто когда
один студент исполнял стихи с
приподнятой агитинтонацией
времени их написания (скажем,
“Великий Октябрь”, зонги из
“Матери”, “Хвала коммунизму”),
другой, стоящий за его спиной,
старался передать всю гамму современного отношения к этим
стихам мимикой и жестами.
Взяв на вооружение брехтовскую самоиронию, бушевские
студенты прочли революционную и “околосоветскую” лирику
Брехта, словно демонтируя ее,
подвергая ее жесткому историко-философскому анализу и в то
же время подтверждая уникальность личности Брехта-поэта.
Удивительным образом этот
принцип доминировал и во второй вечер, когда за стол сели

[249]
ИЛ 5/2018

Владимир Колязин. Брехт — сталинист или антисталинист?

и Су”). Для нас это еще один повод задуматься о смысле судебных инвектив, предъявляемых
Брехтом Сталину и нынешнего
времени Брехту.
Я назвал бы нынешние Дни
своего рода драматической постановкой, процессом-развенчанием легенды о безупречном, идеализированном Брехте, процессом с документами в руках, напоминающим, с одной стороны, авангардистские дискуссии
в Советской России 1930-х годов, с другой — спектакли-процессы “жарких” леворадикальных 1960—1970-х. Брехту это
“мероприятие” понравилось
бы... Не он ли предлагал устраивать драматизированные
процессы, выводящие “на чистую воду”? Не он ли обдумывал
в конце 30-х годов план Общества Дидро, дабы вместе с другими европейскими мыслителями формировать критический “образ антиметафизического и социального искусства”, и, обсуждая эту идею с Пискатором, намеревался пригласить в этот круг советских друзей — Эйзенштейна, Охлопкова, Третьякова? И пока мы не
готовы дать на все поставленные в ходе этого процесса вопросы, давайте отнесемся к нему как к вызову, провокации,
призывающей к дальнейшим
исследованиям темы.
Наиболее любопытно отношение к поведению Брехта молодого поколения немецких
интеллектуалов. Не случайно в
первый вечер студенты Высшей школы сценических искусств имени Буша под руководством режиссера-педагога Хольгера Тешке сыграли композицию по стихам и дневникам
Брехта. Интересны были не

[250]

статьи, эссе

ИЛ 5/2018

брехтоведы Эрдмут Вицисла
(директор архивов Брехта и
Беньямина), Дитер Хеннинг,
Флориан Вазен и режиссер
Б. К. Трагелен. Разбирали детально, как на учебном занятии,
можно сказать, структуралистски стихи Брехта, посвященные главным образом Сталину и
времени советской утопии, сопоставляя их с брехтовскими
размышлениями, препарируя в
духе памятной дискуссии Брехта и Беньямина о сталинизме, о
“диктатуре над пролетариатом”,
о вожде и народе. Брехт предстал, с одной стороны, растерянным, нерешительным и слабым перед деяниями и метаморфозами сталинского молоха, с
другой стороны — философомциником, выражающим свою
позицию в “альтернативном”
слове и образе, “двойном языке” — варианте эзопового.
Поэт назвал Сталина в стихотворении “заслуженным убийцей народа”, однако публично
оглашать эти стихи не стал (говорят, даже вычеркнул крамольную строку); он высмеивал Сталина в образе “великого осла”,
покорно тянущего плуг и заведшего народ в никуда. Сегодня
все чаще обращают внимание
на стихи, которые прежде никогда не рассматривались в плане
критики сталинизма, в толковании которых притчевое начало
преобладало ранее над выявлением скрытого антисталинистского пафоса. “Никто и подумать не мог, например, что в ‘Речи к великому ослу’ речь идет о
Сталине” (Вицисла). В России
эти стихи до сих пор не переведены. Эти произведения называют “дискуссионными и незаконченными”, требующими пристального анализа. Одно “собра-

ние понятий” в них сбивает с
толку — откуда оно? Важно было
ныне, в начале XXI века, услышать суждения о поэтике Брехта в сопоставлении с поэтикой
Босха и Ницше, задуматься над
тем, насколько в творчестве и
поведении Брехта отразились
максимы древней китайской
философии. Снова и снова фигура Брехта-поэта, мыслителя,
драматурга, человека, вопрошающего к разуму, вызывает
удивление, восторг, смешанные
с чувством сомнения и отрицания.
И в последующие брехтовские Дни (таких вечеров-дискуссий было пять) доминировала
тема противоречивости его поэзии, стремившейся возвыситься над печальными реальностями эпохи, воплощающей утопические идеи на практике. Попробуем подвергнуть “драматургию” брехтовских дней пристальному анализу, последовав
за спиралью этой действительно драматичной дискуссии.

2. Поведение Брехта
в эмиграции сомнительно
Полемически заостренный доклад историка Райнхарда Мюллера “Так значит, молчать — это самое лучшее? Бертольт Брехт и
московские процессы” был выслушан в полном молчании и
вызвал горячие споры. Прежде
эта тема лишь эпизодически
поднималась в работах послевоенных брехтоведов — Вернера
Миттенцвая, Льва Копелева,
Ефима Эткинда. Райнхард Мюллер известен как отменный знаток московских архивов, в том
числе и секретных, как публикатор и комментатор документов

низма, хотя знал о его парижском докладе о недостойном
поведении коммунистов и социалистов, но публично на эту
тему не высказывался. Уже в
1935 году Брехт слышал о тогдашних процессах, о более
поздних процессах читал в специальной брошюре — читал, но
в текстах, против обыкновения
своего, ничего не подчеркивал.
Неудивительно, что Райнхард
Мюллер прокомментировал
эти факты весьма саркастично,
в духе брехтовского Койнера:
“Диалектик ли Брехт, не знаю”.
Докопаться до понимания
тактики Брехта во многом мешает закрытость многих дел в российских архивах (так, архив Димитрова по-прежнему недоступен, тайная часть архива Михаила Аплетина, секретаря зарубежной комиссии СП, которая могла бы пролить свет на секреты
пребывания Брехта в СССР, когда он в 1941 году направлялся в
эмиграцию в США, якобы бесследно исчезла...). Вспоминаю
рассказы моего старшего коллеги Вячеслава Нечаева, много раз
пытавшегося встретиться с Аплетиным для беседы о его личном архиве и о Брехте, но встреча так и не состоялась.
Насколько основательны
упреки Брехту в сталинизме?
Молчание Брехта Р. Мюллер
предусмотрительно называет
“предписанным ситуацией”. В
условиях противостояния сталинизма фашизму молчание,
очевидно, представлялось Брехту чем-то “самым лучшим”.
Много вопросов поставил немецкий историк и перед будущими исследователями (если
им станут доступны московские архивы, недоступные сегодня):

[251]
ИЛ 5/2018

Владимир Колязин. Брехт — сталинист или антисталинист?

о немецкой политической эмиграции в СССР. Эффект разорвавшейся бомбы произвела в
1991 году его публикация стенограммы закрытого партсобрания немецкой секции Союза писателей 4—6 сентября 1936 года
“Чистка” (Die Sbuberung. Moskau 1936: Stenogramm einer
geschlossenen Parteiversammlung. — Hamburg: Rohwolt, 1991.
— 583 S.), которое автор охарактеризовал как “предварительное инквизиционное следствие
против писателей-эмигрантов
накануне московских процессов”. Немецкие писатели, литературоведы и театральные деятели собрались, чтобы выявить
и обличить писателей-фракционеров, еретиков и уклонистов
от генеральной линии партии.
Уже на том бдении Георг Лукач
призвал к “ликвидации вредителей”. Ныне же Р. Мюллер представил историко-философский
комментарий к документам,
проливающим свет на позицию
и поведение Брехта в годы сталинских чисток и репрессий, к
документам, которые всем нам,
немецким и российским брехтоведам, были недоступны.
Брехт получал довольно обширную информацию о происходящем в середине 30-х годов
и, значит, отдавал себе отчет о
размахе репрессий, знал он и о
том, что и его подозревают в
троцкизме, тем не менее прославлял в стихах СССР, страну
Великого порядка, знал он и об
аресте переводчика его пьес
Сергея Третьякова и актрисыэмигрантки Каролы Неэр, обсуждал проблему с Димитровым, набрасывал текст писем
протеста, но так и не отправил
их в Москву. Горячо спорил с
Беньямином о природе стали-

[252]

статьи, эссе

ИЛ 5/2018

— кто организовывал проезд Брехта с семьей через
СССР в 1941 году, не сам ли
Сталин давал распоряжение?
— кто писал доносы на
Брехта из “драгоценного” Коминтерна?
— играла ли роль в интеллектуальном дискурсе “Брехт—
Беньямин” недостаточность
информации о Троцком?
— можно ли рассматривать
его позицию “верного друга
Великого порядка” в отрыве
от антисталинского дискурса
с Беньямином?
Добавим от себя: можно ли
рассматривать брехтовскую
позицию “верного друга Великого порядка” в отрыве от универсального языка притч и от
антиавторитарной сути его
творчества? В пылу политологических обвинений писателю мы часто забываем, что
главным полем высказывания
Брехта-художника были все
же его художественные произведения, его антитоталитаристские драмы-притчи, рождавшиеся параллельно работе
над потаенной “Книгой перемен”. Модель “Круглоголовых
и остроголовых” была направлена не только против зарождавшегося в Германии диктаторского режима, она анализировала функционирование
любой диктатуры.
В дискуссии приняла участие
брехтовед Сабина Кебир, биограф Елены Вайгель, автор нашумевшего бестселлера “Брехт
и женщины” (1987), напомнившая, что в годы американской
эмиграции Брехт бывал в советском посольстве, за что попал в
поле зрения ФБР. Возможно, он
интересовался судьбой репрессированных...

Сабина Кебир напомнила и
о ряде суждений Брехта из
“Книги перемен”, своего рода
учебника диалектики, где писатель, великий моралист, говорил о недопустимости “оправданий аморальных, неэтичных
поступков”. Вопросы, проблемы... “Поведение Брехта в эмиграции экзистенциально сомнительно”... “Достаточно ли у
Брехта моральных оправданий
своего поведения?”
Тезисы Кебир вызвали негодование известного левого интеллектуала и репортера ХансаКристофа Буха, одного из активистов студенческого бунта
1960-х, обвинившего Кебир в
“антисталинистском трепе”. В
итоге вопрос о том, можем ли
мы предъявить Брехту свои нынешние “моральные проклятия”, повис в воздухе. Решение
не было найдено. Очевидно,
расхождения во мнениях неизбежны. Не покидает ощущение, что существует ряд препятствий, обусловленных глубоким кризисом современного
сознания, которые и после выявления основных противоречий мешают доводить интеллектуальные споры до конечной точки, до выявления сущности проблемы.

3. Индустрия
тоталитаризма и
тактика Брехта.
Феномен “двойного
языка“
Ведущий четвертого вечерадискуссии снова поставил вопрос ребром:
— Почему Брехт не спросил Фейхтвангера напрямую о

го вопроса недостает материалов; так, хранящийся в архиве
Брехта драматический фрагмент на тему пакта Молотова—
Риббентропа, где речь идет о
Сталине, Молотове и Ворошилове, до сих пор находится под
запретом наследников.)
— Почему Брехт позволял
себе дипломатично отделываться общими фразами на сообщения друзей об арестах в СССР?
— Как он мог унизиться до
стихов, восхваляющих тирана
(“воплощение надежд всех угнетенных”)?
— Зачем Брехту гэдээровской эпохи нужно было писать
“патриотические послания”,
когда для этого вполне хватало
стихов Иоганнеса Бехера?
Не раз уже Брехта критиковали за то, что его стихотворения об успехах социалистического строительства в СССР
(“тактические баллады”) представляют собой “не объективные репортажи, а сказочные легенды”. Спор вызвали также
“поучительные стихи” о мастере высоких урожаев Лысенко,
не были ли они политическим
заказом и не был ли Брехт лысенковцем?
В стихотворении Брехта,
однажды уподобившего Волгу
“находчивому гению с чертовским чутьем Одиссея”, звучит
мотив исправимости природы,
заимствованный у советской
пропаганды. Неизвестно, слышал ли писатель что-либо о Вавилове. Прискорбно, что Брехт,
принадлежавший к числу великих мыслителей своей эпохи,
показавший в “Галилее” взлет и
трагедию научного знания, так
и не смог прикоснуться к источникам, которые помогли бы ему
разобраться в картине размеже-

[253]
ИЛ 5/2018

Владимир Колязин. Брехт — сталинист или антисталинист?

сути его “сталинского романа”
“Москва 1937”?
— Почему Брехт упустил
свой шанс стать диссидентом?
— Что мы можем сегодня
сказать о брехтовской самоидентификации?
Согласимся, до сего дня
столь остро и столь комплексно брехтоведение эти вопросы не ставило.
Казалось, расследование может двинуться и в сторону фрейдистского анализа, как это уже
было после вызвавших бурную
дискуссию книг Джона Фьюджи
“Брехт и компания: секс, политика и современная драма”
(1994) и Юрия Оклянского “Гарем Бертольта Брехта” (1997).
Но интеллектуальный коллектив устоял от этого соблазна, сосредоточившись на теме индустрии тоталитаризма и тактики
Брехта.
Михаэль Рорвассер, славист
из Вены, призвал брехтоведов к
“филологической точности”,
дабы не повторять ошибок издателя “Доктора Живаго” Фельтринелли, назвавшего Брехта в
своей речи “прототипом коммунистического литератора и
провокатором”. Повторив уже
известный тезис о доминирующем в творчестве поэта и драматурга “двойном языке”, технике
“вскользь обмолвленного слова”, Рорвассер перешел, тем не
менее, к неприятным вопросам,
взывая к ответу дух “непоследовательного поэта”:
— Почему Брехт оставался
верным сталинской партийной линии?
— Был ли Брехт ренегатом?
— Почему даже пакт 1939 года не развязал ему язык? (Выясняется, что для обсуждения это-

[254]

статьи, эссе

ИЛ 5/2018

вания науки и псевдонауки в
СССР и результатах разгрома
советской науки. Хотя следует
признать, что, “по сравнению с
Блохом и Фейхтвангером, Брехт
был все же более критичным наблюдателем”.
В “Ме-ти. Книге перемен”
Брехт развивает теорию социальной утопии и новой этики...
и одновременно демонстрирует противоядие против любого
идеологического рефлекса. Переоценить значение этого
учебника диалектики невозможно, и в нынешних условиях
брехтовские скепсис и дистанция поучительны, спасительны
и взывают к вековой мудрости.
В этом конволюте афоризмов
Ленин предстает в образе
Минь-энь-ле, Сталин — как НиЭнь, Троцкий — То-Цзы, Гитлер — Хи-э, Брехт — Кин. Жаль,
что во время Дней Брехта не
было сделано отдельного доклада об этой книге-параболе, о
сути фашизма и тоталитаризма
в свете нового понимания природы брехтовских колебаний и
философии нового стоицизма.
Разгоряченная неделей дебатов публика требовала от ораторов еще большей информации и четкости аргументов.
Этот многоликий Янус Брехт,
которого потчевали в Москве
шампанским и икрой, который
был абсолютным моралистом в
своих произведениях, рассказывал анекдоты о Сталине —
“оскорбленном трубадуре”, а
Третьякова не защитил... (да
разве только одного Третьякова?! — В. К.). Так почему нельзя
его морально осудить? У другой
части публики “демонтаж Брехта” вызвал нескрываемый гнев.
Брехтовские Дни-2017 закончились множеством вопро-

сительных знаков. Сомнение
Брехт считал гораздо более
продуктивным, чем набор утверждений. В архиве Брехта
обнаруживаются все новые и
новые документы, совсем недавно были найдены несколько
разрезанных на части страниц — “ценнейший филологический конволют”, к которому
никто еще не прикасался. Брехтоведам предстоит разгадать
немало загадок. Когда страсти
улеглись, исследователи сообща пришли к выводу: несмотря
на то что писатель был “функционализирован” гэдээровской
идеологической машиной (Рорвассер), но погубить поэта и
мыслителя эта машина не смогла. И лучше, пожалуй, “не свергать его с пьедестала, а идти
вглубь каждой конкретной ситуации, работать с текстами”
(Трагелен).

4. Читаем стихи.
Маленький
антисталинский
“Декамерон“
Давайте же и мы вместе прочитаем прежде непереведенные на русский антисталинские стихи. Большинство из
них являются реакцией поэта
на разоблачения XX съезда
партии; к ним примыкает обработка “Поэмы для взрослых” польского поэта Адама
Важика, горькой сатиры на
реальный социализм, на попытку создания “нового Эльдорадо”.
Поведение Брехта в эмиграции, его отношение к Сталину
и своим друзьям — жертвам сталинского режима невозможно

теллектуальном романе “Ме-ти.
Книга перемен” (30-е годы) в абсурдистском облике некоего
врача с “дерзкой поверхностностью ума” (“Кому еще могла
прийти в голову идея продолбить больной череп или, при
ампутации руки, извлечь нервные волокна и прикрепить их к
искусственной руке?”). В этой
же поэтике противоречия рассматривался и образ Сталина.
Но не надо забывать, что Брехт,
как метко заметил Беньямин,
“сидел в эмиграции и ждал
Красную армию, следил за русским развитием и изучал труды
Троцкого”. Прозрения приходилось хранить в самом дальнем
ящике стола; прошло много времени после окончания войны,
прежде чем наследники Брехта
решились по частям публиковать положенное в стол.
Рассуждая о “поэтике противоречия”, современные критики склонны говорить о неком
шифрованном, “двойном” и даже “двойственном”, языке. К сожалению, нет пока основательных трудов, которые бы исследовали этот язык в связи с эзоповым языком — давней традицией мировой литературы.
Нам близка мысль Яна Кнопфа,
издателя и комментатора последнего брехтовского 37-томника (1988—1998), утверждавшего, что писатель “и благоговение, и хулу умел выразить одними и теми же словами”. Иными словами, универсальным
языком параболы.
Чем больше стали открываться глазам писателя сущность большевизма, перерождение социалистических идей
в СССР, тем все четче в его
творчестве проявляется антитоталитаристская тенденция.

[255]
ИЛ 5/2018

Владимир Колязин. Брехт — сталинист или антисталинист?

рассматривать в отрыве от его
творчества, от философской
структуры его интеллектуализма и жанровой природы его
произведений. Точно так же
сталинские (антисталинские)
стихи нельзя рассматривать
вне контекста его творчества,
вне параллелей с пьесами-параболами (“Говорящий ‘Да’ и говорящий ‘Нет’” — пьеса, которая читается сегодня как сатира на советскую действительность, “Карьера Артуро Уи, которой могло и не быть”, “Галилей”...) — иначе неизбежны односторонность и передергивания. Утопию социализма, столь
близкую ему по пафосу свободолюбия, писатель проницал
от истока до перевертыша, до
погубившей ее чудовищной антиутопии. И, тем не менее, все
попытки обнаружить в архиве
доказательства, что Брехт был
на самом деле “великий антикоммунист, успехом не увенчались, — заметил Ян Кнопф, —
критика — да, антисоциализм —
нет”. Брехт никогда не испытывал пиетета к властям предержащим, и все же оказался в “ловушке политической лояльности”.
Образ Ленина, провозвестника русской революции и “мирового пожара”, очень быстро
лишился ореола гения. К началу
30-х годов у наиболее прозорливой части немецкой левой интеллигенции, вкусившей множество стадий гитлеровского
“фюрерства”, мотив ожидания
вождя, столь характерный для
10—20-х годов, стал сдуваться,
как сдувается проколотый воздушный шар, чего нельзя было
сказать о мотиве социалистической утопии. Напомним, что
вождь Минь-эль-ле (Ленин)
представал в брехтовском ин-

[256]

статьи, эссе

ИЛ 5/2018

Лучше всех этот поворот охарактеризовал Вальтер Беньямин, верный спутник размышлений Брехта в годы эмиграции. Сомнение Брехта относительно путей развития сталинской России Беньямин называет словом “Verdacht” — подозрением, разделяемым с Троцким, “оправданным подозрением, требующим скептического рассмотрения русского
развития”. В своем дневнике
он упоминает день, в который
поэт принес ему переписанный стих о Сталине “Крестьянин на своем осле” (существовало три редакции), смысл которого не сразу открылся даже
умудренному автору “Московского дневника” — очень уж
хитрая и “сложная” форма, с
невероятными переходамипрыжками, похожими на сальто. Брехт называл свой скептицизм “скептицизмом классика”, мудрее которого ничего
быть не может. Брехт чувствовал, что скоро настанет день,
когда со сталинским режимом — “преступной кликой” —
можно будет “бороться и в открытую“. Это была беседа мыслителей-изгнанников за семью
дверями и семью печатями,
выносить наружу содержание
которой было равносильно
смертному приговору. И о стыде говорил в этот вечер “слишком чувствительный” Брехт:
“Мы заплатили за нашу позицию; наши тела покрыты шрамами. Мы слишком чувствительны, и это естественно” (запись в дневнике Беньямина от
25 июля 1938 года. Напомним,
ода “Великий Октябрь” датирована 1937-м).
Конечно, в брехтовском постижении сути молоха стали-

низма есть несимпатичная нам
сегодня медлительность, этапы
сомнений, подпольно-скрытый
слог. Если Мандельштам, писавший о широкогрудом осетине,
по природе своей все время
“лез на рожон”, то Брехт предприимчиво уходил от прямого
риска, ради очужденного наблюдения и ради сохранения
себя для творчества.
Стихи Брехта не замкнуты
на себя, они обращены к будущему читателю, которому придется взвешивать “за” и “против” сталинского варианта
строительства социализма, “за”
и “против” Сталина. В этом
смысле обращают на себя внимание стихи “Гири на весах”.
Метафора весов как инструмента взвешивания возникает
у Брехта уже в прологе к “Круглоголовым и остроголовым”,
где актеры в поиске критериев
справедливости, вращая в руках “верные” и “неверные” весы, приходят к выводу: “Весы —
это то, что взвешивает”. Точно
так же к скептическому зрителю обращается Брехт в своих
антисталинских стихах, перенося ответственность за процесс с механического инструмента на того, кто взвешивает.
Знаменательно, что к образу
весов Брехт обращается приблизительно в то же роковое
время исторического выбора,
что и Ахматова в стихотворении “Мужество” (1942).
Надо ли антисталинские
стихи, в которых поэт провоцирует, играет смыслами, подтекстами, цитатами, освобождать от маскировки, “тени”,
как требуют некоторые филологи? Брехтовские лирические сатиры не нуждаются в
оправданиях и пространных

Были бы мы бесконечны
Все бы переменилось
Но поскольку конечны мы
Многое остается по-старому.
(1956, одно из последних
брехтовских четверостиший)

Путем Брехта, как мы знаем,
пошел его ученик Хайнер Мюллер (автор афоризма “Не менять Брехта — преступление”) в
своих антисталинских драмах, в
которых тиран предстал в образе жестокого бессердечного
клоуна.

I
В юности был он сноровист
В старости он был жесток
Юношей
Oн не был богом.

[257]
ИЛ 5/2018

Богом себя возомнив
Стал мудаком.
1956

II

Царь разговаривал с ними
Царь разговаривал с ними
Плеткой и ружьем
В Кровавое воскресенье. Затем
Стал говорить с ними плеткой
и ружьем
Все дни недели, каждый божий
день
Заслуженный убийца народа.
Солнце народов
Испепелило дотла своих чад.
Отец и учитель народов
Выкинул из головы
Коммунистический манифест.
Гениальнейший Ленина ученик
Папочке дал по мордам.
1956

III

Гири на чаше весов
Гири на чаше весов
Тяжелы. Брошена
На другую чашу мудрость
И как необходимый кровавый
довесок
Жестокость.
И оглянулись чада:
Ошибка-то в чем? Божество?
Или молитва?
Но машины?
Но трофеи победы?
Но ребенок без куска хлеба?

Владимир Колязин. Брехт — сталинист или антисталинист?

извинительных комментариях. Они достаточно ясны и
убедительны в своей лаконичной притчевой поэтике. Слышащий да услышит.
Эти стихи предназначены
скорее не для чтения, а для рецитации, столь любимой Брехтом поэтически-музыкальной
формы, опробованной с Эйслером и Хиндемитом. Брехтовские строфы полны каденций, ропота, возгласов, их
можно трактовать как песни,
которые поют на хорах разгневанные ангелы. Поэт, то
странник, то монах, то учитель, то охальник-скоморох на
площади, высмеивает идеологемы, лексику сталинизма. Он
играет с образом-тенью дерзко, в духе тысячелетней традиции басни, шванка, китаизированной короткой хлесткой
притчи, средневековой частушки-кричалки. В то же время это стихи, полные трагедийной печали. Цикл можно
было бы в целом назвать маленьким антисталинским “Декамероном”. Кто знает, во что
бы воплотились эти осколки,
проживи Брехт дольше.

[258]
ИЛ 5/2018

Но истекающих кровью
товарищей,
Скованных страхом,
неуслышанный крик?
Тот, кто все обещал,
Сделал не все.
Обещаны были молочные реки,
А хлеба как не было так и нет.
1956
IV

Червиво божество
Колотят чада в грудь ручищами
себя
Как баб своих по заднице
колотят
Упоенно.
V

О выведении новых сортов
зимостойкой пшеницы
Коль мобилизуется уйма ученых
Должны ль социализм строить
Пара слепых в темноте на скорую
руку?

статьи, эссе

Втащит ли вождь вождимых
На гору, известную лишь ему?
На худой конец статистика
Если она запряжется. Не лучше ль
позволить
Вождимым самим вести.
1956

VI

Обращение крестьянина к своему
ослу
По мотивам египетской
крестьянской песни. 1400 лет
до Р. Х.
О великий осел, богом
посланный нам плугарь,
Изволь же ровнее пахать!
Милейший,
Борозды нам не порть! Ведь ты
Впередсмотрящий, лидер ты
наш, цоб-цобе!
Мы горбили спины, чтоб корму
нарезать тебе.
Изволь же до капли все съесть,
кормилец наш дорогой!
Живот набивая,
О борозде ты забудь, жри себе,
жри!
Сарай твой, хранитель семьи,
Мы кровлей укрыли, от боли
кряхтя, нам
И дождик сойдет, только чтоб ты
был в сухом. Вчера
Покашливал ты, большой
языкознанья друг.
Ну ты нас довел. Не вздумал ли
До посевной сдохнуть, ты, пес?
1938

Татьяна Венедиктова
Кто боится Гарольда Блума?
Я критик комический, между
тем как рецензенты читают меня исключительно всерьез.

Гарольд Блум1
Самый знаменитый литературный критик англоязычного мира — с множеством раздраженных критиков и благодарных учеников, с массой читателей и без единого последователя, — вот что такое Гарольд Блум. Как он умудряется
соединять научную фундаментальность с умением привлечь
интерес широкой публики и
позу высокомерного элитаризма с чисто рыночной хваткой — загадка. Его статус знатока литературы, универсального эрудита, профессионала
высшей пробы — вне сомнений, что не мешает ему оставаться фигурой спорной и отчасти сомнительной, особенно, как ни странно, в глазах
коллег по академическому “цеху”. Чем объяснить все эти парадоксы? Может быть, тем,
что в отношении самого Блума к литературе сквозит нечто
большее, чем профессиональная озабоченность, — скорее
гаргантюанский аппетит, или
такое же любвеобилие, безудержное, самозабвенное, диктующее собственные правила.
Из более чем двадцати написанных им книг многие стали бестселлерами, что вообще-

© Татьяна Венедиктова, 2018

то не свойственно научным монографиям. А сколько еще статей, рецензий, предисловий,
сколько составлено антологий
и осуществлено “попутно” редакторских и иных проектов...
если кто считал, получалась,
наверное, цифра с тремя нолями (в одном только издательстве “Челси”, выпускающем серию критических сборников о
поэтах-классиках под редакцией и с предисловием Блума, таковых вышло под четыре сотни). Так что, куда легче перечислить авторов, о которых
ему не довелось писать, чем
тех, о ком он нашел время и
способ высказаться, — от Данте
до Сильвии Плат, от Пушкина
до Агаты Кристи.
Производство суждений о
литературе от Блума впечатляет заводским масштабом, при
этом оставаясь сугубо единоличным. Ни с одним направлением, школой или “измом” он
себя не ассоциирует, не ассоциировал никогда, а к коллек-

1. Salusinszky I. Criticism in Society:
Interviews with Jacques Derrida,
Northrop Frye, Harold Bloom,
Geoffrey Hartman, Frank Kermode,
Edward Said, Barbara Johnson,
Frank Lentricchia, and J. Hillis
Miller. New Accents. New York:
Methuen, 1987.

[259]
ИЛ 5/2018

[260]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2018

тивным программам всегда относился скептически. Пусть каждый и читает, и пишет строго
“как дышит”, — что, кстати, не
обязывает к педантству самотождественности, то есть к
совпадению с собственной вчерашней позицией. Наоборот:
быть собой значит сохранять
подвижность в отношении к
миру, изменчивость и бодрящую парадоксальность точки
зрения. Не удивительно, что
любимый литературный персонаж и в каком-то смысле alter
ego Блума — многоликий шекспировский Фальстаф. А любимый поэт — Уолт Уитмен, не
только принимавший безмятежно собственную противоречивость, но в ней именно видевший поэтическое достоинство: “По-твоему, я противоречу себе? Ну что же, значит, я
противоречу себе. (Я широк, я
вмещаю в себе множество разных людей)”.
Беглый взгляд на биографию Гарольда Блума позволяет
предположить в нем образец
американского “самодельного
человека” (self-made-man), индивидуального предпринимателя собственной судьбы. Он
родился в 1930 году в Бронксе
младшим ребенком в иммигрантской семье. Домашним
языком был идиш — ни мать,
ни отец будущего реформатора американской литературной науки не научились за всю
жизнь даже читать по-английски. Сам он начал осваивать
язык своей родины в пятилетнем возрасте, используя в качестве букварей поэтические антологии. В семь лет упросил сестру взять для него в библиотеке сборник стихов Харта Крейна и вскоре знал все стихи наи-

зусть, многое, естественно, не
понимая. Он и потом гордился
способностью читать стремительно (по собственной оценке, до тысячи страниц в час!) и
запоминать много: студентом,
на вечеринках, случалось, декламировал огромную поэму
Крейна “Мост” — “на манер
обезумевшего магнитофона” и
так же с любой строки он мог
воспроизводить пророческие
эпосы Блейка, “Потерянный
рай” Мильтона и драмы Шекспира.
Из нью-йоркской публичной библиотеки, ставшей вторым домом для Блума-подростка, его путь лежал в Корнельский университет, куда он поступил необычно рано, семнадцати лет, и так же рано закончил. Один из его преподавателей, выдающийся знаток романтизма М. Х. Абрамс, потом
шутил: в Корнеле просто не осталось чему учить этого исключительного студента, да и кому — тоже. Поэтому местом
дальнейшей учебы был избран
Йель. Но что такое Йельский
университет в начале 1950-х годов? Это бастион “новой критики”, где царит культ высоколобых модернистов и “пристального чтения” — изощренной интерпретации самодостаточных, “закрытых” форм.
Творчество поэтов-романтиков большинству местных корифеев не представлялось заслуживающим внимания: слишком наивны, эмоциональны,
стало быть, недостаточно “зрелы”. Намерение аспиранта Блума писать диссертацию о
П. Б. Шелли выглядело на этом
фоне посягательством на господствующую
аксиоматику,
чуть ли не бунтом. Но молодого

1. Художественное творчество для
Блума предполагает поисковую
устремленность воображения “туда
не знаю куда”, трансцендирование
заданных обстоятельств; по определению, оно зависимо от желания
человека быть “не здесь”, а в какомто другом измерении, где только и
возможно стать подлинно — собой.
Отсюда — стойкий и последовательный интерес, с одной стороны, к проблематике сакрального в
его теснейшей связи с эстетическим, с другой — к воплощениям
религиозного опыта в литературном тексте. То и другое Блум исследует в контекстах самых разнообразных, от древнего иудаизма и
иных мировых религий до “гражданской религии” в ее современной американской версии. Это
направление его мысли представлено в ряде книг: Ruin the Sacred
Truths: Poetry and Belief from the
Bible to the Present (1989);The Book
of J: Translated from the Hebrew by
David Rosenberg; Interpreted by
Harold Bloom (1990);The American
Religion: The Emergence of the PostChristian Nation (1992) и др.
2. Shelley’s Mythmaking (1959); The
Visionary Company: A Reading of
English Romantic Poetry (1961);
Blake’s Apocalypse: A Study in Poetic
Argument (1963); Yeats (1970);The
Ringers in the Tower: Studies in
Romantic Tradition (1971).

К началу 1970-х Блум признан виднейшим знатоком романтизма и романтической традиции в поэзии, но это не пик, а
все еще только начало его научной карьеры, по-своему последовательной, хотя и полной неожиданностей. Проработав
почти два десятка лет на йельском факультете английской литературы, он в 1977 году расстается с ним без особых сожалений и с тех пор занимает там
же, в Йеле, положение особое:
фактически, сам себе гуманитарный факультет. Для человека, который всегда представлял
себя “как секту или партию из
одного единственного представителя”, такой статус, по-видимому, оптимален.
Так из историка литературы Блум превращается в теоретика. На почве радикальных
исследований природы литературного творчества резко
усиливается его расхождение с
господствующей формалистической традицией, зато оказывается возможным кратковременное сближение с так называемой йельской деконструкцией — в 1970—1980-х годах ее
представляет блестящая плеяда
ученых: Жак Деррида, Пол де
Ман, Дж. Хиллис Миллер и
Джеффри Хартман. Близость к
ним Гарольда Блума была, впрочем довольно условной и объяснялась общей увлеченностью
изощренным искусством интерпретации текста, а также —
и даже в большей степени — общим взглядом на литературу
как на совокупность опытов и
действий. Произведение — не
самодостаточный, автономный
эстетический объект, а драма,
разыгрывающаяся в сознании
автора и читателя. “То, что мы

[261]
ИЛ 5/2018

Татьяна Венедиктова. Кто боится Гарольда Блума?

ученого интересовал Шеллимифотворец и, шире, — способность поэтического воображения к формированию целостных миров, альтернативных
1
миру реальному . Это направление исследований он продолжит в книге, созданной на основе диссертации (“Мифотворчество Шелли”, 1959) и в серии
работ, написанных в следующее десятилетие и посвященных Блейку, Вордсворту, Эмерсону, Йейтсу, Стивенсу — поэтам, принадлежащим так или
иначе к “компании” романти2
ческих визионеров .

[262]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2018

называем стихотворением, по
большей части не то, что перед
1
нами на странице” , и исследованию подлежит не “текст как
таковой”, а силовые линии,
спонтанно возникающие внутри и между текстами. В 1970-х
годах на первый план в теории
Блума выдвигается понятие
“влияния” (“influence”), которое и останется фокусом, сквозной темой его научного творчества в следующие три десятилетия: от публикации относительно раннего теоретического манифеста “Страх влияния” (1973)
до итоговой книги “Анатомия
влияния: Литература как образ
жизни” (2011).
Литературное влияние, по
Блуму, — не просто передача и
восприятие тех или иных мыслей или формальных свойств.
Это действие, которое всегда
драматично внутренне, поскольку предполагает конфликтность: косвенный вызов
и готовность на него ответить,
состязательную борьбу между
тем, кто оказывает влияние, и
тем, кто его испытывает, между
предшественником и последователем (“эфебом”). Любое стихотворение — ответ на стихотворение, ранее написанное, и
в этом смысле влияние — одновременно сотрудничество и соперничество. Любой творческий индивид зависим от творивших ранее, но руководим
потребностью преодолеть зависимость, обеспечить оперативный простор для собственных
проб и экспериментов — нового начала. Восхищение читаемым неминуемо переходит в на-

1. Цит. по кн.: Imre Salusinsky, op.
cit, p. 51.

растающее беспокойство и протест: кажется, что выдающийся
предшественник уже сказал
все, что хотел и хочешь сказать
1
ты сам , но это не освобождает
от потребности и долга высказаться — ответить на вызов образом неожиданным для всех,
включая и самого себя. В многоголосом диалоге ясно различимы голоса сильные и слабые.
Сила проявляется в актах освоения, присвоения, преобразования чужого, слабость — в
актах почтительно-пассивной
идеализации, благодарной конформности. Великая литература сильна и самодостаточна, даже запальчива, в ней присутствует потенциал “агонистической победительности”.
По ходу творческого “агона” сильный поэт осваивает и
переподчиняет себе манеру
предшественника, делает из
него собственного предтечу.
Поэтому в истории литературы не прошлое влияет на будущее, как мы привыкли думать,
а, наоборот, будущее на прошлое. “Предки” порождаются
“потомками”, в той мере, в какой сохраняют в глазах потомков силу эстетической провокативности. Чем сильнее поэт,
тем вернее слова его воспринимаются читателем как сказанные впервые, притом что
таковыми никак не являются
(отсылают к другим словам, те
к другим и так без конца). Способность создать для себя иллюзию нового начала характеризует сильного поэта, кото1. Это и есть “страх влияния”,
который сам Блум, по собственному признанию, впервые пережил
в двенадцать лет, читая стихи
Харта Крейна.

на. Своему предмету, правда, он
дает только метафорические
(зато многочисленные) определения и от ре-сакрализации канона в консервативном духе
(что ему поспешили приписать
оппоненты) весьма далек. “Неизменного канона не бывает, —
утверждает Блум. — Не может
быть и не должно быть... В канонах нет ничего таинственного. Канон — это просто список,
только и всего”. Составление
“просто списка”, тем не менее,
требует от того, кто за это взялся, упражнения в бесконечно
сложном “искусстве памяти”,
упражнения мысли: “Без канона мы прекратим думать”.
Любое из тех произведений, которые Блум относит к
“каноническим”, располагает
побудительной силой в виде сочетания антитетических, взаимо непримиримых свойств, —
как правило, это сочетание пленяет естественностью и пугает
необычностью и самой своей
парадоксальностью, странностью, стремится “сделать из нас
необычайно деятельных читателей”. Деятельный читатель —
тот, кто, в свою очередь, способен занять в отношении к тексту сложную позицию, сочетая
в ней самозабвение с самоответственностью, влюбленность
с иронией. Великие писатели
Запада, снова и снова утверждает Блум, не плодят конгрегации
единомышленников вокруг спасительных идеологий, а создают ситуации риска, взрывая их
изнутри. Чтение, потворствующее идеологии любого рода,
Блум отказывается считать чтением.
Организующим принципом литературной истории в
книге про западный канон вы-

[263]
ИЛ 5/2018

Татьяна Венедиктова. Кто боится Гарольда Блума?

рый всегда так же и читатель, и
сильного читателя, который
всегда по-своему поэт.
“Всякое сильное литературное произведение творчески
искажает... предшествующий
текст или тексты”, — таковая
главная аксиома блумовской
теории влияния. Читать — значит не только почитать, но и
противоборствовать, тем самым утверждая себя, поэтому
влияние — это “освобождающее бремя”. В сильном прочтении не может быть ошибки —
оно всегда неожиданно, бросает вызов одновременно прошлому и будущему, поддерживает обмен жизненной энергией,
передавая по цепочке “демоническую”, творческую искру, —
и, в каком-то смысле, позволяет человеку превозмочь плен
времени.
Из этой суммы личных убеждений и их непростого взаимодействия с наличным культурным контекстом выросла едва ли не самая знаменитая книга Блума — “Западный канон”
(1994). Уже сочетание слов в заглавии заключало в себе полемический запал (только при
чтении книги в переводе и спустя почти четверть века после
публикации они могут произвести обманчивое впечатление
“чистой академичности”). С
конца 1970-х годов в литературной культуре США бушевали
так называемые “войны вокруг
канона” (“canon wars”): ставились под вопрос его объективность, универсальность, да и самая необходимость. Уже на излете этих яростных битв Блум
эффектно бросил “каноноборцам” перчатку в виде толстого
тома, утверждающего ценности
западного литературного кано-

[264]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2018

ступает позаимствованная у
Вико идея стадий: на Теократической стадии словесность
воспевала богов, на Аристократической (от Данте до Гёте) — славила героев, на Демократической (начиная от романтизма с охватом всего XIX
века) проникалась сочувственной мыслью об универсальногуманном. Далее наступает
Хаотическая стадия — XX век
(Джойс, Пруст, Кафка, Беккет,
Борхес, Неруда), а впереди
маячит новая Теократическая
эпоха, не важно, под знаком какой религии (возможно, Ислама), ее приметы — тотальная
компьютеризация и виртуализация жизни. Литературе все
это сулит новые, непредсказуемые перемены, так что самое
время осознать накопленный
за предыдущие столетия опыт.
Независимо от того, верим
мы или не верим мы темным
пророчествам, обзор общезападной (в каких-то отношениях и всемирной) литературной
традиции, предлагаемый в
этой книге, исключительно ценен. Представлена она двадцатью шестью авторами — от Данте и Чосера до Пессоа и Бекетта. Этим парадом победителей
командует лично Гарольд Блум,
и, в сущности, его занимают
столько же каждый из них в отдельности, сколько интертекстуальные связи, их соединяющие — подчас совершенно неожиданно. Например, о чосеровой иронии важно знать, что
она “есть реакция на надменную пророческую позу, которую избрал Данте”, а о чосеровских образах — что они предшествуют шекспировым (Яго и
Эдмунду), а также образам европейского нигилизма (Свид-

ригайлову и Ставрогину Достоевского). Пессоа, Борхес и Неруда в главе с причудливым названием “Испанско-португальский Уитмен” объединяются в
одной “семейство” — в тени общего символического отца
(Пессоа — “возрожденный Уитмен”)... Нередко суждение о
конкретном авторе подразумевает некое представление о
другом, и о третьем, четвертом
и т. д., как, например, в следующем пассаже о Диккенсе: “Одна из прелестей мощного влияния Диккенса на Кафку заключается в совершенно борхесианском воздействии Кафки на
понимание нами Диккенса.
...Возможно, именно Диккенс,
а не Сервантес, является единственным соперником Шекспира в воздействии на весь
мир и, таким образом, наряду с
Шекспиром представляет собою и Библию, и Коран — уже
доступный нам подлинный
мультикультурализм”. Подобный стиль превращает критическую прозу Блума в интеллектуальное приключение, одновременно предъявляя читателю немалые требования.
В самом простом, сжатом и
емком варианте “Западный канон” по Блуму — это двое: Данте
и Шекспир. О них он пишет
больше и последовательнее всего — как об образцовых воплощениях самобытности и всечеловечности. Обоим присуща, с
одной стороны, когнитивная
мощь, с другой — чисто эстетическая изобретательность, отвага и чрезмерность. И тот и
другой великолепно независимы от культурного контекста —
скорее они сами определяют
контекст. В итоге формула
“Шекспир творит историю” ку-

рие к себе” (Ральф Уолдо Эмерсон — один из кумиров Блума!)
организует полноценное письмо и полноценное чтение любой хорошей книги, включая и
ту, которую написал сам Блум.
Еще о ней можно сказать, что
она пронизана “абсолютным
комизмом” — так Шарль Бодлер называл комизм, свободный от поверхностной развлекательности, способный рождать ощущение глубокой, неразложимой двойственности
жизни.
В финале книги есть такой
озорной пассаж: “Настоящий
литературовед-марксист — это
я, только опираюсь я на Граучо
1
Маркса , а не на Карла, и мой
девиз — великолепное предупреждение Граучо: “Что бы это
ни было — я против!”. Блум отстаивает право противоречить
всем, в том числе самому себе,
поскольку ценит энергию, возникающую из противоречия.
Ценит он и поэзию, происходящую, в соответствии с часто цитируемой максимой У. Б. Йейтса, из наших ссор с самими собой (из наших ссор с другими,
по Йейтсу, происходит риторика) — в случае Блума такая ссора длится пожизненно, явно
способствуя творческому долголетию.

1. Граучо Маркс (1890—1977) —
американский комик.

[265]
ИЛ 5/2018

Татьяна Венедиктова. Кто боится Гарольда Блума?

да более полезна, чем ее же более привычный вариант: “Шекспира творит история”.
Гений никогда не равен себе, поэтому любое его произведение — чудо изменчивости,
процесс, в который нельзя вполне проникнуть и который нельзя исследовать до конца. “Кажется, не найдется двух таких
читателей, которые прочли бы
одного и того же ‘Дон Кихота’,
а сколько раз его переписывали в мировой литературе! Таков же Монтень: в нем одни видели скептика, другие — гуманиста, третьи — католика, или
стоика, или даже эпикурейца,
а, в принципе, можно усмотреть почти что угодно. Жизненный опыт в той мере, в какой это опыт творческий, отнюдь не только гением, но
практически любым человеком осознавается как переход;
личность, соответственно, —
переправа, мостик, метафора.
“Мудрость не есть знание...
Быть мудрым — значит рассказывать о переходе”.
Итак, канонический автор — тот, кто умеет оставить за
собой право последнего слова,
чья власть над читателем бесспорна, даже притом (или
именно потому) что все время
оспариваема. Принцип “Дове-

Письма из-за рубежа
[266]
ИЛ 5/2018

Мария Орлова
Баден-Баден
Вот уже полтора года живу я в
этом красивом, зеленом курортном, провинциальном,
холодном и чопорном городишке.
“Здесь русский дух...” Буйные леса и быстрые ручьи,
окаймленные облачками незабудок, тишина и величие огромных вековых деревьев; луга, благоухающие весной, где
можно упасть на траву и смотреть в высокое небо... Баден
лесной дорог мне, с поваленными соснами, звериными тропами, настоящее Кащеево царство. Здесь живут олени, косули, кабаны, прыгают белки и
фыркают ежи. Тургенев в течение семи лет бродил тут с собакой по окрестным лесам и горам, искал, думал, страдал. Он
чувствовал себя здесь русским,
потерянным и оторванным от
корней...
Это чувство родства с ним
дает мне силы жить здесь. Элементы русской архитектуры —
резные деревянные балкончики и наличники — напоминают Абрамцево, белоснежные
и бледно-розовые усадьбы, заросшие сиренью, возвращают
меня в нашу тихую подмосковную жизнь.
Из влажной туманной зимы, из голубой мглы и одиноче© Мария Орлова, 2018

ства Баден в апреле возрождается безграничными полями огромных сиреневых крокусов и
пением птиц. Затем вылезают
стайки белоснежных нарциссов (особенно романтических,
с маленькой красной серединкой, пахучих, моих любимых).
Наконец, преклоняет свои ветви к воде розовая махровая сакура, и все деревья вокруг превращаются в огромные белоснежные кораллы... Потом наступает время азалий и магнолий, ярких, порою даже крикливых цветов. Перламутровые
весенние вечера с волшебными
ароматами... Все это чудное время возрождения проносится
мгновенно. Затем наступает лето с пышной зеленью и синими
горами, жарой и обильными дождями. Появляется разнообразная публика, заполняющая собой аллеи парков. Листья каштанов, побуревшие по краям,
склоняются к воде, в которой
плавают бесчисленные утки, и
то тут то там стоят цапли. На
Лихтентальской аллее открывается сезон георгинов, от самых
нежных персиковых и лиловых
до черно-бордовых. Пластмассово-прекрасные цветы продержатся до октября...
Зимой Баден вымирает.
Особняки покинуты, ставни
опущены, доцветают последние розы в парке, и по ночам в
лесу жалобно по-женски кри-

писать большие панорамные
пейзажи, с небом и далями.
Зимой тут холодно и неуютно — не натопишь. Раньше были печи и камины, теперь о
них можно только мечтать. Я
собирала мебель и лампы по
блошиным рынкам, пытаясь
воссоздать атмосферу старого
дома. Старинные гравюры и
книги здесь ничего не стоят: за
10 евро можно купить Библию
с иллюстрациями Доре или за
пять евро — полное собрание
сочинений Гёте 1880 года.
Рядом с нашей виллой находятся конюшни и сумасшедший дом. Бывает, просыпаешься от цокота копыт или от протяжного крика какого-нибудь
страдальца. Лошадей много,
породистых и не очень, каждое утро их отводят на выпас.
Иногда попадаются очаровательные жеребята, которые ни
на шаг не отходят от матери.
Недалеко от нас огромный
монастырский луг монастыря
XIV века Лихтенталь, в честь
которого названа главная баденская аллея. В прошлом
весь луг принадлежал монастырю, там сеяли кукурузу и
пшеницу. Теперь часть луга
принадлежит собакам, а часть
предназначена для детей. Нередко там прохаживаются и
пациенты из сумасшедшего
дома. Однажды, выведя на
прогулку нашего пса, я познакомилась с одной милой женщиной восточного вида, обвешенной множеством пестрых
бус. Она подошла ко мне и сказала: “У вас такие же печальные раскосые оленьи глаза,
как и у меня”, — и заплакала.
Более непослушного и своенравного создания, чем наш
пес, не сыскать. Охотник, дам-

[267]
ИЛ 5/2018

Мария Орлова. Баден-Баден

чит птица Сирин. Архитектура Бадена несколько однообразна, но мила. Старинные
виллы с кариатидами и овальными окнами, с коваными балконами и террасами, в основном в три этажа
По невероятному везению,
мы с Йохемом и собакой поселились на одной из этих вилл —
вилле Хиршенау. Она была построена в 1898 году еврейскими банкирами. На третьем этаже располагалась маленькая синагога. Местоположение виллы очень выигрышное. Она
стоит на холме в 3-х км от города, и с балкона в ясную погоду можно разглядеть все основные достопримечательности
Бадена. Прекрасные восходы и
закаты, а также ночное небо,
усеянное звездами, в нашем
распоряжении.
После войны вилла переходила из рук в руки, сейчас
она принадлежит какому-то
азербайджанскому предпринимателю.
Мы живем на высоком втором этаже (потолки тут 4,5
метра), всюду огромные окна,
и от этого вначале у меня было
ощущение неуюта. Белые стены и двери, напоминающие
двери в старых московских
больницах. Бордовые бархатные занавески, пальмы в горшках, лампы в стиле Тиффани.
Йохем захотел сделать охотничью гостиную с ружьями времен Второй мировой войны,
огромными лосиными рогами
и шкурами. Я дополнила ее несколькими картинами: “Белая
лошадь”, “Лев и волк” и “Похищение Европы” Серова — почему-то захотелось сделать копии. Видимо, большое пространство вызывает желание

[268]

Письма из-за рубежа

ИЛ 5/2018

ский угодник, бесстрашный
преследователь и нежный верный друг. Охота у него в крови
(эрдельтерьеров выводили в
Англии для охоты на выдр и
прочих водоплавающих), поэтому при каждом удобном случае он удирает в лес, гоняется
за косулями и лает, так как не
может за ними угнаться. После
получаса такого бега он прибегает бездыханный, падает на
траву и не может отдышаться.
Постоянно ест свежую траву и
пьет воду из ручьев и рек, которых, к счастью, тут много. Однажды его увидел в лесу наш сосед — молодой парень — и не поверил своим глазам: бежит косуля, а за ней волк... Не сразу он
понял, что это не волк, а наш
Юма. В лесу множество кабаньих следов и лежек. Я всегда чувствую себя в лесу как дома, но
однажды, увидев в 20 шагах огромного кабана, пересекающего тропу, испугалась. И вот по
этому горному лесу, чащобам и
буреломам, носится Юма, высунув язык и не помня себя от счастья.
Дома же, наевшись до отвала, развалившись по-барски на
хозяйской кровати, подставляет пузо: почесать. Еду раз в две
недели для него готовит Йохем. Рис, мясо, овощи, витамины. В огромном тазу все это перемешивается, раскладывается на порции и засовывается в
холодильник, после чего Юма
встает в таз и тщательно вылизывает его изнутри.
Йохем — мой друг и спутник. Толстый, мягкий, беззащитный — вспоминается Григорий Остер: “тормозите прямо в папу, папа добрый, он
простит”, — с детскими голубыми глазами. Возвратившись

домой после очередного ночного дежурства на “скорой помощи”, вздыхает и бормочет:
“Стресс, стресс...” Собаку любит безмерно, называет лучшим другом, засыпает лишь
при условии, что Юма лежит у
него под боком. Любовь их
глубока и взаимна. Юма ждет
по вечерам знакомого шороха
колес по гравию, вскакивает и
бежит к двери лаять-петь особенным голосом. Юма вообще
обладает мощным баритоном
и перепоет любую сирену “скорой помощи”.
Про собачий луг стоит рассказать отдельно. Два раза в
день, в 8 и 18 часов, там собираются все окрестные собачники. Это всевозможные дамы
с мальтийскими терьерами,
хаски, лабрадорами и лысыми
собаками и собачками. Но есть
и модники: любители дворняжек, подобранных на дорогах
Европы. Дамы визгливо дрессируют их, пытаясь превратить в утонченных аристократов. Первая ошибка, которую
я допустила: появилась на лугу
в простой одежде и без макияжа. Как это?! В Бадене?! В 7 утра все уже накрашены и обуты
в новенькие резиновые сапоги
от “Гуччи”! Вторая моя ошибка
была совсем непростительной: я попыталась одну милую,
как мне показалось, даму пригласить на свою выставку. Иностранка?! Русская???!!! С тех
пор она обходит меня стороной. Сухие кивки и сдержанные приветствия — вот мой
удел, войти в высшее “собачье
общество” не удалось.
Частенько на лугу появляется дама с 70-килограммовым
мастифом, которого она нежно называет “Мойзе-мышка”,

бы можно было взять в аренду
пару яблонь (ухаживать за ними и потом собрать с них урожай). Проходя по серпантину
на горке, я внезапно увидела
троих мужчин в черных костюмах. Сразу возникло чувство опасности. “Фашисты”, —
сказала я себе и повернула на
соседнюю дорожку. Меня гортанно и резко окликнули и
приказали покинуть сад. Я немного отошла в сторону, решив пропустить их — они направлялись к выходу. Они прошли мимо, прямо передо
мной захлопнули ворота и закрыли на замок. Потом уселись в машину и уехали. Я не
знала, что делать — вокруг забор. Начала искать в нем дырку, через 15 минут развинчивания колючей проволоки руки
были все в крови, но дырку
размером с собаку я уже проделала. Оставалось немного.
Тут подъехал некий мужчина
на велосипеде, открыл ворота
и, пряча в воротник удовлетворенную улыбку, спросил:
“А что это вы забор портите?”
Ощущение бессмысленности многих запретов, беспричинного страха преследует меня повсюду. Встреченный в лесу или в поле человек ощущается как угроза. Мною владеет
непонятное чувство вины и
неизбежного очередного промаха. Каждую минуту ощущаешь мертвенное дыхание закона, и там, где жизнь секунду назад казалась прекрасной и свободной, может вдруг вспыхнуть скандал, грозящий вызовом полиции или даже тюрьмой. Здесь не мелочатся и не
предупреждают ни о чем: орднунг — это религия. Немецкий
закон предполагает непрерыв-

[269]
ИЛ 5/2018

Мария Орлова. Баден-Баден

не обращая внимания ни на
кого вокруг. Почти каждый
день я встречаю почтенную
80-летнюю баронессу с идеально уложенными волосами и в
белом пальто, безупречно воспитанную, в отличие от ее
черной тявкающей собачонки
(тут собакам лаять не полагается). Часто встречается еще
одна пожилая дама с двумя белыми псами и компаньоншей,
с которой они тщательно обходят весь луг в поисках свежих собачьих какашек (а нука, кто не убрал?!).
Если я прихожу домой после очередной прогулки в хорошем настроении — это чудо.
Почти всегда находится ктонибудь, готовый его испортить. То Юма помочился не на
том газоне, то прошел под чужими окнами (третий раз за
этот год!), или стал чаще лаять, и сосед это заметил, а я
должна строже воспитывать
свою собаку, к тому же здесь,
около реки, ей можно стоять,
а через полтора метра — уже
граница — там только на поводке (иначе штраф 40 евро),
а уж собака, гуляющая в лесу
без поводка, подлежит расстрелу, да еще штраф с хозяина 3000 евро. Мы живем у леса, но не можем пойти с собакой в лес!!! В лесу в любой момент может появиться егерь с
хлыстом, однажды такое произошло, и с тех пор пес при
появлении чужих мужчин испуганно прижимается к земле.
Я тоже прижимаюсь, но внутренне, и этого никто не видит.
Однажды, по совету соседей, ранним солнечным майским утром отправились мы с
Юмой в заброшенный городской яблоневый сад, где яко-

[270]

Письма из-за рубежа

ИЛ 5/2018

ное моральное давление и повсеместный контроль. Когда я
устроилась работать с детьми
(кружок при бассейне), оказалось, что я должна следить и за
родителями: куда они идут и
насколько. То есть я должна
быть шпионом...
Я не могу преодолеть страх,
не решаюсь писать этюды на
улицах, не могу по-настоящему
углубиться в работу и созерцание. Кто-то даже предупредил
меня, что нужно получить разрешение, чтобы рисовать на
улице. Вот так. Только дома,
уходя в книги, в рисование, в
музыку, в любимые фильмы, я
могу временно забыть о напряжении и чуждости мира, в котором живу.
Больше половины людей,
которых я встречаю на улицах
Бадена — это тощие немецкие
старухи (тощие не от болезни,
дело в моде) в спортивной одежде самых дорогих марок, все
коротко стриженные крашеные блондинки, с силиконовыми губами-пельменями, пластиковыми зубами неимоверной
белизны, в огромных очках и
шляпах, с ужасными морщинистыми руками в бриллиантовых кольцах, со сто раз прооперированными на ногах венами и в белоснежных кроссовках. Белизна зубов полностью соответствует белизне
кроссовок.
Сидя дни напролет в кафе,
они, в общем, ни о чем не говорят, только злобно оглядывают окружающих. Круэллы
Баден-Бадена. При “похолодании”, когда температура падает до плюс 10, они срочно водружают песцовые шубы розовых и бирюзовых тонов на
свои “хрупкие” плечи. За по-

следние дни две такие дамы
бросились одна — с крыши
старого замка, другая — с крыши дорогого магазина. Похоже, им не так уж весело.
Респектабельные немцы
средних лет в дорогих джинсах, белых рубашках и пиджаках (часто красных или розовых) ведут под руку малазийских женщин неприглядной
наружности, похожих на робких обезьянок. Их выписывают из-за границы в качестве
обслуживающего персонала.
Мрачные толпы женщин в
черных балахонах и в забралах атакуют Баден в августе.
Только их ярко сверкающие
любопытные глаза выдают интерес к жизни. Это жены и любовницы арабских шейхов,
уже выкупивших здание нового баденского замка и грозящихся построить новый самый дорогой отель в мире.
Женщины фотографируются
на фоне баденских достопримечательностей, не снимая забрала.
В центре Баден-Бадена непросто найти продуктовый
магазин, торгующий скучными, но необходимыми продуктами, повсюду лишь рестораны и кафе. Однако два раза в
неделю на центральных площадях можно купить свежесрезанные душистые розы и
клубнику. Дорого, но запах!
Эти розы — победители многочисленных конкурсов — растут в горном розовом саду Бадена, куда нужно долго карабкаться, прежде чем насладишься их красотой и ароматом.
Вообще Баден-Баден находится в ущелье среди гор
Шварцвальда, и центр города

рих) европейском казино”. Казино действительно очень красивое. Росписи и барельефы в
стиле французских дворцов.
Самый роскошный — Флорентийский зал. Оказавшись там
на экскурсии и рассматривая
огромные зеркала и золоченые скульптуры, я вдруг наткнулась на странный объект
прямо в центре одного из залов — застекленную витрину с
грязными, вывернутыми наизнанку носками. То был художественный объект — носки одного из миллионеров: по всему
городу проходила выставка
“Деньги”, и это был один из
экспонатов...
Но все же самыми интересными экспонатами являются
сами игроки! Если вспомнить
Гоголя, Достоевского, да что
там — “Пиковую даму”, вы сразу узнаете всех персонажей,
достаточно зайти в казино на
полчаса! Те же безумные, с остекленевшим взглядом и сжатыми кулаками, молодые и
старые, зачарованные игрой
люди. Встретился как-то бледный юноша в инвалидном
кресле, который неотрывно
следил за вращением рулетки.
Частенько там фланирует пожилой господин в зеленом
костюме с лихо закрученными
рыжими усами. А ставки — десятки и сотни тысяч евро.
При казино действует танцбар, скорее похожий на самый
захудалый, пошлый бар в провинциальном российском городишке, с ярко-неоновой светомузыкой и девками, дергающими бедрами под фонограмму. В
подвале зал игровых автоматов, где один раз в месяц разрешен бесплатный вход с бокалом
шампанского за счет заведения.

[271]
ИЛ 5/2018

Мария Орлова. Баден-Баден

лежит в самой его ложбине, а
все остальные дома и достопримечательности расположены на горах. Для меня, любительницы каблуков, было непросто влезть в обычные кеды,
чтобы ходить по городу — то в
гору, то с горы — по 5—10 км в
день. Мой любимый велосипед
мало может помочь — сплошные подъемы и спуски. Климат
тут неважный(!!!), как говорят
в один голос врачи! Влажность, туманы и плесень —
главные враги домов и людей.
“Летняя столица Европы” —
Баден — хороша только летом,
и то лишь в изнуряющую городскую жару.
Самое притягательное место Бадена, конечно, — казино. С начала XVIII века Баден
приобретает популярность у
русской знати, так как баденская принцесса Луиза вышла
замуж за русского царя Александра I. Согласно ее высочайшему повелению все должны
были посетить ее родину. Так
и поступило множество знаменитых русских фамилий, таких, как Меньшиковы (кстати,
Меньшиков основал до сих
пор популярные скачки в Иффецхайме), Гагарины, Волконские, Трубецкие... Княгини
Трубецкая и Гагарина заложили первый камень в русской
церкви Преображения Господня, иконостас которой сделан
в стиле росписей Васнецова.
Здесь, за год до смерти, был
крещен мой отец.
В XIX веке здесь побывали
почти все знаменитые русские
писатели: Тургенев, Толстой,
Достоевский, Жуковский, Гончаров, Вяземский. Все они увлечены игрой в “самом красивом (по словам Марлен Дит-

[272]

Письма из-за рубежа

ИЛ 5/2018

В такие дни туда набивается самая непрезентабельная баденская публика, охочая до “халявы”. На верхних же этажах казино иногда празднуют роскошные русские свадьбы с дебелыми невестами, под пьяные крики, песни “под Пугачеву”, с сотнями приезжих гостей.
Если прочитать первую
страницу тургеневского “Дыма”, вы почувствуете тот дух Бадена, который еще не выветрился. Каждый вечер перед казино зажигаются газовые фонари, отбрасывающие теплый,
мерцающий свет.
Пожалуй, самое благородное место в казино — концертный зал, где частенько проходят концерты местного оркестра средней руки, а раньше выступали и Лист, и Брамс, и
Мендельсон, и Штраус. Среди
усталых респектабельных музыкантов иногда попадается и
живая, талантливая молодежь
(в основном японцы), обкатывающая здесь, в “культурном и
богатом “ центре Европы, свои
программы. Иногда в отеле
“Атлантик” (бывший “Англетер”) проходят прекрасные
концерты молодых исполнителей, полных огня и любви к
своему делу. Пресыщенная публика, попивая шампанское или
вино, лениво слушает, благородно кладет по 5 евро в общую кассу за 2-часовое выступление и переходит, очень довольная, в казино играть на
миллионы. А молодые музыканты с инструментами за спиной спортивным шагом шествуют по городу — выбирают кафе, где потратить свой мизерный гонорар.
Русских здесь до сих пор
очень много. По слухам, в го-

роде живет около 500(!) русских миллионеров. Общее
мнение: самые богатые — это
русские. Жадные, грубые, примитивные. Давно уже нет тут
русского культурного общества
времен Тургенева. “Русские
немцы”, приехавшие из Казахстана и с Урала целыми деревнями, чуть ли не с лошадьми и
коровами, устроились здесь
основательно. Владеют лечебными заведениями и туристическими фирмами, торгуют недвижимостью и проститутками. У них все “схвачено”, и
встреча немецких законов с
русским воровством проходит
на удивление гладко...
Знаменитые термальные
источники Баден-Бадена, открытые римлянами еще в начале новой эры, популярны и
сейчас. Есть старый бассейн
“Фридрихсбад”, где мужские и
женские купальни расходятся
от центра в обе стороны симметрично, где мозаичные панно и витражные потолки. Там
скучно, как в опустевшем музее. В конце процедуры тебя
заворачивают в простыню, и
ты спишь полчаса. В тот единственный раз, что я там была,
пока я плавала, русская служительница украла у меня из
ящика с вещами 50 евро. Больше я туда не хожу. Второй комплекс “Каракаллы” — современный, с массажными струями, холодными и горячими
бассейнами — очень популярен. К сожалению, из-за популярности термальная вода
щедро сдобрена хлором и прочей химией. Бассейны наполнены целующимися парочками и важными накрашенными
дамами с высокими прическами, порою упрятанными в са-

и пенисов, многочисленные
футболки со звездами и стразами на груди, серебряные и золотые плащи, кеды с кружевами и золотыми носами. В витрине главной галереи города в
роскошных дорогих рамах —
Микки-Маус и Бриджит Бардо,
да еще какой-то многоцветный
переливающийся слон... Около
бассейна стоит скульптура женщины с отрубленными руками
(почему? своего рода Венера
Милосская?), ухоженная и чистая. А в 30-ти метрах — скульптурная группа XVI века “Моление о чаше”, заросшая мхом и
загаженная голубями. Дальше
памятник — понурый Достоевский на приплюснутом земном
шаре. Пожалуй, лишь одна доска с длинным носом — вот вам и
Гоголь — русского скульптора
Бурганова не дурна. Далее памятник Бисмарку, огромный,
как печная труба, зажатый среди домов. Рядом с ним сладчайший памятник принцессе Луизе в стиле советского реализма.
Да, все смешалось... эпохи,
страны, люди...
Если говорить о русской
православной церкви, здесь их
две: зарубежная и Московского
патриархата. Ни в одной из них
христианского духа нет. Бесконечные стычки и распри, дележ
и взаимные наговоры. В храм
можно прийти только к Богу и
лучше не смотреть по сторонам.
А храм прекрасен... Еврейская
же община Бадена, скандально
проворовавшаяся несколько
лет назад, по-прежнему исподволь продолжает свои делишки.
А ведь на тротуарах Бадена хватает золотых плиточек (кстати,
напоминающих вырванные золотые зубы) с именами убитых в
соседнем доме евреев... Грустно

[273]
ИЛ 5/2018

Мария Орлова. Баден-Баден

мые нелепые купальные шапочки. Редко встречаются восточные женщины в черных
трико.
Восточные мужчины же,
оставив своих смуглых жен и
детей, стремятся в сауны —
вдоволь насмотреться на европейских женщин в неглиже.
С изобразительным искусством в Бадене “слабовато”, если
не прибегать к более сильным
выражениям. Есть частный музей “Фрида Бурда”, создатель
музея (помните журнал “Бурда”? Владелица журнала — его
мать) — собиратель немецкого
искусства XX века: Кандинский, Базелиц, Нольде, Хундертвассер, Миро, Рихтер,
Польке. Постоянной экспозиции нет, только выставки — понемецки жесткие, холодные.
Последняя выставка Рихтера,
посвященная лагерям и фашизму, с раскатанными по огромным холстам бордовой краской и песком, имитирующими
кровь, была чудовищна. Есть небольшой городской музей, где
выставлены жидкие акварельные пейзажи Бадена да пара
странных бюстов. Музей Фаберже, основанный русским
коллекционером, где за баснословную плату можно посмотреть две с половиной витрины.
“Музей Фриды Кало” — точная
копия ее дома в Мехико, и все
картины — копии, сделанные
китайскими копиистами (отец
Фриды был родом из Бадена).
Зато витрины магазинов и
галереи впечатляют! Царит
слащавая безвкусица — отличительная черта немецкого мещанства. Всевозможные розочки, сердечки и ангелочки всех
цветов и размеров, шоколадные батончики в виде машинок

[274]
ИЛ 5/2018

и тошно... Лихтентальский монастырь, к сожалению, тоже
стал местом торговли и бизнеса
(гостиничные номера в стенах
монастыря, мастер-классы по
эзотерике, буддийские медитации, медитации молчания с всеобщим часовым бурчанием в
животе). А храм пуст. Только синие витражи, прохлада и Мадонна...
Но все же в заключение хочу сказать, что часто смотрю
на дивное небо над Баденом,

покрытое легкими перистыми
облаками, на розовые закаты,
на серебряную змейку реки,
на вековые секвойи и сосны,
вспоминаю своего любимого
отца и забываю о грусти, о сожалениях, об ушедших людях,
о потерянных отношениях.
Мокрый собачий нос тычется
мне в лицо. Я вспоминаю знаменитый Акафист митрополита Трифона “Слава Богу за
все!”, и все встает на свои места, и можно жить дальше...

Истина вверх ногами

Анджей Кориэлл
Афоризмы из сборника
“Точнейшие из неточностей ”
Перевод с польского Владимира Окуня

Бесконечность легко представить, объяснял я детям, —
это бездонный колодец. Классно! — воскликнули они. — Но
бездонных колодцев не бывает.
Я способен достичь границ бесконечности и увидеть пограничников, здание таможни и собак, которые никогда не
рычат. Взгляд простирается и дальше, до самого белого шлагбаума, где воображение слепнет.
За бытие я отдал бы все это небытие!
Время не признает выражения “время от времени”.
Листья уносятся с ветром, люди — временем.
Время боится только безвременья.
Бог может позволить себе не существовать.
С Божьей помощью и Бог справится.
Чего только не наслушается психоаналитик Господа Бога!
Сколько диоптрий у ока Провидения?
Мир без людей был бы более человечным.
Ангелам запрещено витать в облаках.
Ничто дьявольское в человеке — хвастался Сатана — мне
не чуждо.
Мне под силу спроектировать все что угодно, возглашает
Бог. А Сатане — реализовать.
У смерти не бывает мертвого сезона.
Обезьяне удалось остаться обезьяной, тигру — тигром,
рыбе — рыбой, человеку удалось не стать человеком.
От человечества я не ожидаю ничего, от человека — всего
что угодно.
Однодневки, даже старые, умирают молодыми.
Даже в лике ее смерти виделся лифтинг.
Продам шкаф, двудверный, двускелетный.

© Andrzej Coryell
© Владимир Окунь. Перевод, 2018

[275]
ИЛ 5/2018

[276]
ИЛ 5/2018

А теперь не жить и давать не жить другим — нравоучительно промолвил покойник.
Голубя мира испекли в золе от оливковых ветвей.
У нас на шее будет столько лишних голов! — будоражит общественное мнение бывший палач.
После жестоких завоевателей даже трава не растет. После самых жестоких остаются тщательно подстриженные газоны.
“Любовь слепа” — единственный известный нам афоризм
Нарцисса.
Наше счастье, если у наших жен счастливые любовники.
Осторожно! Секс-бомба с часовым механизмом.
Недаром она отдавалась почти задаром.
Он открыл в себе животное и с тех пор выводит его на
прогулку.
Побывать в шкуре животного, с которого сдирают шкуру.
Встретимся на том свете, говорят оптимисты. Как пессимист надеюсь, что оптимистов я там не встречу.
Строя из себя героя, он экономил стройматериалы.

БиблиофИЛ

Новые книги Нового Света

[277]
ИЛ 5/2018

с Мариной Ефимовой

Rene Weis The REAL TRAVIATA. The Song of Marie Duplessis. — Oxford Press, 2016
Книга, о которой мы расскажем сегодня, — биография красавицы. Начинается биография, как положено, с детства, с
жизни бедной французской девочки Альфонсины Плесси в
Нормандии в 30-х годах XIX века. Тогдашнюю Нормандию —
страну рыбаков и фермеров —
автор биографии Рене Вэйс называет “болотами, в которых
царствовали сифилис, нищета
и грубые, жестокие нравы”, и
отец Альфонсины был угрюмым воплощением этих нравов. Лет с десяти прелестная девочка стала, по выражению автора, “сексуальной игрушкой
сезонных рабочих”. Когда Альфонсине исполнилось пятнадцать лет, она убежала из дома,
и не куда-нибудь, а прямо в Париж. А когда ей было двадцать
лет, она уже стала парижской
достопримечательностью — королевой куртизанок по имени
Мари Дюплесси; любовницей и
музой Дюма-сына, Теофиля Готье и Франца Листа; хозяйкой
изысканного салона, в котором
частыми гостями были министры и даже члены королевской
семьи. В возрасте двадцати
трех лет Мари Дюплесси умерла от туберкулеза и через шесть
Совместно с радио “Свобода”.

месяцев стала Маргаритой Готье — героиней романа Дюмасына “Дама с камелиями”. А еще
через шесть лет она стала Виолеттой Валери — героиней оперы Верди “Падшая” — именно
так переводится на русский
красивое слово “Травиата”.
Книга оксфордского профессора Рене Вэйса называется “Настоящая Травиата. Песня Мари Дюплесси”. Английский рецензент книги Мел Копер пишет в “International
Theatre Reviews”:
Имя Мари Дюплесси (прототипа Маргариты Готье и Виолетты Валери) было, конечно, известно и раньше, но до недавнего
времени не было известно, каким
образом малограмотная девочка
из Нормандии, пятнадцатилетняя швея в одном из парижских
ателье, раздражавшая товарок
своим нормандским диалектом,
стала неотразимой и загадочной
звездой парижского полусвета.
Как убедительно доказал в своей
книге профессор Вэйс, у Мари
Дюплесси был свой Пигмалион
(точнее, свой профессор Хиггинс). Им был герцог Чарльз де
Морни — сводный брат Наполеона III. В Париже он стал первым
покровителем пятнадцатилетней
красавицы-провинциалки.

[278]
ИЛ 5/2018

Герцог де Морни, выудивший Альфонсину из “чрева
Парижа”, поселил ее в уютной
квартире и нанял толпу учителей, каждый из которых был
лучшим в Париже знатоком
своего предмета. Девочка оказалась талантливой ученицей:

БиблиофИЛ

За полтора года обучения
Альфонсина-Мари не только избавилась от акцента и научилась
прилично играть на фортепиано,
но также прочла огромное количество книг и пристрастилась к
опере. За несколько лет она собрала библиотеку, где на полках
стояли Байрон, Шатобриан, Лафонтен, Ламартин, Мольер, Рабле, Руссо, Гюго и Вальтер Скотт.
Мари Дюплесси обладала множеством врожденных достоинств
(не говоря уж о красоте): необыкновенной памятью, отменным
вкусом и редким остроумием. Ей
было восемнадцать-девятнадцать
лет, когда знакомства с ней уже
добивались самые яркие мужчины Парижа. Миниатюрная, женственная, необычайно привлекательная, она, несмотря на свою
насмешливость, вызывала в мужчинах неодолимое желание защищать ее и баловать.

В 1840-х годах тогдашние
парижские “папарацци” охотились за ней так, как теперь
охотятся только за принцессами и голливудскими звездами.
При этом она умела хранить
секреты, была мудра в отношениях с мужчинами и неизменно лояльна к ним. Большинство ее бывших возлюбленных
оставались ее друзьями и покровителями.
Дюма-сын был не только любовником, но и поклонником
Мари Дюплесси, и его роман

“Дама с камелиями” долго считался автобиографическим. Но
биограф Рене Вэйс утверждает,
что в этом романе история Мари Дюплесси представлена с абсолютной точностью, только
прототипом Армана Дюваля
был не Дюма, а граф Эдуард де
Перриго, с которым у Мари были долгие и сложные отношения:
Мари действительно уже больной вышла замуж за графа де Перриго (или готовилась к свадьбе).
На ее похоронах он выглядел обезумевшим от горя. Ее смерть поразила многих. Поэт Теофиль Готье
написал некролог, каких не писали
принцессам крови. Франц Лист,
путешествовавший тогда по России, посвятил ей острую, вызывающе смелую музыкальную пьесу.
В одном из писем своей тогдашней
возлюбленной он написал: “Она
умерла, и мистическая, старинная
элегия звучит эхом в моем сердце — как память о ней”. Лист любил
Мари Дюплесси со страстью, она
тронула какую-то важную струну
его артистической души. Он годами не мог простить себе, что не
свозил ее в Константинополь, как
обещал, хотя знал, что она мечтала
об этом путешествии.

“Сейчас Мари Дюплесси
почти забыта, — пишет рецензент книжного обозрения “Good
Read”, — но долгие годы после ее
смерти она была легендой Парижа. Композитора Джузеппе Верди особенно волновали истории
ярких и талантливых людей, сиой обстоятельств ставших изгоями (его собственная возлюбленная и будущая жена, Джозeфина
Степпони, была таким примером). Возможно, именно поэтому “Травиата” — одно из самых

душераздирающих музыкальных
произведений, когда-либо созданных европейскими романтиками”.
Альфонсина Плесси обрела бессмертие. В опере “Травиата” ее партию пела Мария
Каллас. В пьесе по роману
“Дама с камелиями” ее играли
лучшие драматические актрисы мира, включая Элеонору
Дузе. По пьесе было поставлено больше двадцати фильмов
в разных странах, в которых
играли Сара Бернар, Алла Назимова, Грета Гарбо и Изабелла Хуперт. Биограф Вэйс считает, что Грета Гарбо в американском фильме 1936 года
“Камилла” (режиссера Джорджа Кьюкора) лучше всех других сумела воспроизвести не-

повторимое обаяние оригинала.
Книга “Настоящая Травиата” написана оксфордским профессором и опубликована в издательстве Оксфордского университета. И каждый рецензент мимоходом оправдывает
выбор сомнительной героини
таким высоколобым издательством — оправдывает тем, что
книга содержит огромное количество документов и результатов научных изысканий. Думаю, что Оксфорд не нуждается в оправданиях: Альфонсина
Плесси (она же Мари Дюплесси) вне всякого сомнения была
музой, а музы по праву входят в
круг университетских интересов — даже если они обитают в
домах терпимости.

[279]
ИЛ 5/2018

[280]
ИЛ 5/2018

Информация к размышлению
Non-fiction
с Алексеем Михеевым

БиблиофИЛ

Футуризм, кубизм, экспрессионизм, абстракционизм, концептуализм — повод разобраться с
этими и другими появившимися в ХХ веке искусствоведческими “-измами” дают две книги,
выпущенные в прошлом году
издательством “Ад Маргинем
Пресс”. Краткая история современной живописи английского
историка искусства Герберта
Рида уже выходила несколько
лет назад (М.: Искусство — XXI
век, 2009); в ней описан период

от конца XIX века до 50-х годов
ХХ (первое английское издание
появилось в 1959-м). Нынешняя же книга (перевод Татьяны
Боднарук, Алексея Шестакова. — 360 c.) дополнена одной
важной главой (написана она
уже не самим Гербертом Ридом,
а Кэролайн Тисдолл и Уильямом Фивером) — После абстрактного экспрессионизма, посвященной 60-м и началу 70-х годов
(в английском издании глава
появилась в 1974-м).

На протяжении ста лет почти каждое десятилетие в живописи рождались новые течения, каждое из которых тем
или иным образом сдвигало и
меняло привычные координаты этого вида искусства. Традиционно простое, воздействующее на элементарные эмоции
(“похоже”, “красиво”) отражение так называемой реальности (живопись XIX века) вначале сменилось на рациональноаналитический подход к этому
процессу, затем на создание
собственных, лишь опосредованно связанных с натурой вариантов “реальности”, и, наконец, к полному отказу от изображения ассоциирующейся с
“реальностью” конкретики.
Некоторые ключевые точки
этой эволюции можно (конечно, весьма условно) спроецировать в пространство двух факторов: первый из них — баланс между “пассивным” и “активным”,
второй — распределение ролей
между автором и зрителем.
1. Автор пассивен по отношению к внешнему миру, зритель пассивен по отношению к
автору. Художник выполняет
роль посредника между внешним миром и зрителем, воспроизводя красками на холсте те
или иные фрагменты “реальности”; зритель же включен сугубо эмоционально. Примерно
так можно описать коммуникативную модель традиционного
реализма.

2. Автор активен по отношению к внешнему миру; зритель
же, хотя и остается пассивным
по отношению к автору, но
включается при этом не только
эмоционально, но и интеллектуально. Креативно активный
художник либо препарирует
внешний мир — например,
представляет его в виде сочетания тех или формальных элементов (пуантилизм, кубизм),
либо конструирует те или иные
варианты “реальности” (футуризм, дада, сюрреализм), либо
вообще отказывается от ее изображения (абстракционизм).
Здесь роль художника как посредника утрачивается, и он
становится в том или ином отношении кем-то вроде демиурга. Зритель же остается в роли
пассивного реципиента; впрочем, на него теперь отчасти
возлагается задача разгадывания формальных загадок, которые ставит перед ним художник, предъявляя свой вариант
“реальности”. Иначе говоря, в
этом коммуникационном варианте зритель взаимодействует
не с внешним миром, а с субъективным видением его художником — либо с неким искусственным конструктом.
3. Активны и автор, и зритель. Эта категория достаточно
разнообразна и требует более
развернутого анализа тех принципов актуального искусства,
которые сформировались в
конце прошлого и начале нынешнего века. И помогает разобраться в новой коммуникативной ситуации другая книга того
же издательства: Оссиан Уорд.
Искусство смотреть (перевод с
английского Светланы Кузнецовой. — 176 с.). Для сегодняшнего художника визуальные ха-

[281]
ИЛ 5/2018

рактеристики его произведения становятся не более чем одним (при этом чаще не самым
главным) каналом воздействия
на зрителя. И содержание книги Уорда поэтому лучше отражает не столько название,
сколько подзаголовок: Как воспринимать современное искусство.
Действительно, акцент в сегодняшнем искусстве явно сместился в сторону зрителя. Создаваемые художниками объекты обладают достаточно широким интерпретационным потенциалом, и зрителю отводится роль практически соавтора — тем более что часто он оказывается вовлечен в процесс активного взаимодействия с
предъявляемым ему объектом
(например, инсталляция Карстена Хеллера “Испытательный полигон”, выставленная в
2006-м в лондонской галерее
Тейт Модерн, представляла собой несколько гигантских спиральных труб, по которым посетителю предлагалось съехать
вниз — как в аквапарке — с высоты примерно 3—4 этажа).
Чтобы адекватно оценить
подобное творчество, Уорд
предлагает зрителю максимально абстрагироваться от всех
традиционных шаблонов и

[282]
ИЛ 5/2018

привести свой перцептивный
аппарат в состояние ТАБУЛА
РАСА, то есть чистого листа.
ТАБУЛА здесь, кроме того,
представляет собой аббревиатуру, каждая из букв которой —
это некий необходимый для успешного восприятия инструмент. В русском переводе их
имена звучат так: Терпение, Ассоциации, Бэкграунд, Усвоение, Лучше посмотреть еще раз, Анализ. И
если правильно настроить эти
инструменты, то искусство может обернуться и развлечением, и
конфронтацией, и событием, и посланием, и шуткой, и зрелищем,
и медитацией: именно этим семи феноменам посвящены отдельные главы книги Уорда.
Большую роль в пересмотре традиционных принципов
визуального искусства сыграло
появление фотографии. Вначале она просто унаследовала
функции фиксации внешнего
мира у живописи (позволив ей
развиваться самостоятельно —
что и привело к описанной выше эволюции), однако вскоре
стала самостоятельным художественным жанром, специфика которого описана в выпущенной издательством “Клаудберри” книге Джеффа Дайера
Самое время (СПб., перевод с
английского, 2017. — 368 с.).
Так же как и случае с книгой
Уорда, содержанию здесь более
соответствует не название, а
подзаголовок: Неклассическая история фотографии. История эта
неклассическая в том смысле,
что в книге изложена не столько хронология, сколько некие
общие принципы, темы и мотивы, которые в том или ином
виде встречались у фотомастеров на всем протяжении ХХ века (например, особыми смыс-

лами могли наделяться снимки
слепых уличных музыкантов
или пустых парковых скамеек).
Вообще фотография представляет собой тот жанр, где
роль художника практически
сливается с ролью зрителя. На
современном уровне развития
технических средств автор фотографии уже вовсе не обязан
быть ремесленником; на первый план выходит специфика
взгляда на мир, способность
увидеть его в особой рамке и
поймать некий наиболее подхо-

дящий момент для того, чтобы
просто нажать на кнопку. А
здесь начинают работать, скорее, иррациональные факторы — и если рассматривать эту
коммуникативную ситуацию в
рамках заявленных выше координат “активности — пассивности”, то возникает парадоксальная инверсия, при которой активной стороной логично было бы признать саму “реальность”. Дайер цитирует одного
из фотографов, который говорит, что никогда в точности не
знаешь, как выглядит мир, до
тех пор пока не увидишь сделанный тобой снимок.

Авторы номера
Нелл Зинк
Nell Zink
Американская писательница.

Яромир Тыплт
Jaromir Typlt
[р. 1973]. Чешский поэт, прозаик, эссеист.
Лауреат премии Иржи
Ортена [1994].

Автор романов Стенолаз [The Wallcreeper, 2014],
Никотин [Nicotine, 2016], Персональный романист
[Private Novelist, 2016].
Перевод романа Разыскиваются... выполнен по
изданию [Mislaid. Ecco, 2015].
Автор книг стихов и прозы Кончерто гроссо
[Koncerto grosso, 1990], Подвижные пороги храмов
[Pohyblivе prahy chrаmu, 1991], Борьба с родословной
[Zаpas s rodokmenem, 1993], Потерянный aд [Ztracenе
peklo, 1994], Перед этим [D†yve neє vzаpjty, 1994], Кувырком назад [Opakem o p†ekot, 1996], Ледяное поле в
огне [Rozєhavenа kra, 1996], Тиски [Stisk, 2007], Ладислав Зивр [Ladislav Zyvr, 2013], Михал в ночи [Michal
p†es noc, аудиокнига, 2012], В течение долгого времени
[Za dlouho, 2016]. Его стихи переведены на немецкий, французский, английский и польский языки.
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.

Елена
Литинская

Автор восьми книг стихов и прозы: Монолог последнего снега [1992], В поисках себя [2002], На канале [2008], Сквозь временную отдаленность [2011],
От Спиридоновки до Шипсхед-Бея [2013], Игры с
музами [2015], Женщина в свободном пространстве
[2016], Записки библиотекаря [2016]. В ее переводе опубликованы стихи Ф. Галаса, И. Скалы,
К. Томана, Й. Горы и других поэтов ХХ в. В ИЛ
публикуется впервые.

Лусия
Эчебарриа де
Астейнса

Автор романов Страсть, любопытство, прозак и сомнения [Amor, curiosidad, prozac y dudas, 1997], Беатрис и небесные тела [Beatriz y los cuerpos celestes, 1998],
О видимом и невидимом [De todo lo visible y lo invisible,
2001], Суть молчания [El contenido del silencio, 2011],
У Бога нет свободного времени [Dios no tiene tiempo
libre, 2013] и др.
Текст взят из книги рассказов История любви, в которой нет ничего необычного [Una historia de amor
como otra cualquiera. Espasa-Calpe, 2003].

Поэт, переводчик с чешского. Лауреат премии
журналов Зарубежные
записки [2013] и Зинзивер [2016], серебряный призер международного литературного
конкурса Золотое перо Руси [2016] и лауреат Международного литературного конкурса имени А. И. Куприна [2016].
Вице-президент Объединения русских литераторов Америки ОРЛИТА. С 1979 г. живет в
США.

Lucya Etxebarrya
de Asteinza
Испанская писательница, поэт, сценарист, публицист. Лауреат премий
имени Аны Марии
Матуте [1997], Надаля [1998], Примавера
[2001], Планета [2004]
и др.

[283]
ИЛ 4/2018

Анна
Аугустыняк

[284]

Anna Augustyniak
Польский прозаик, поэтесса, журналист.

ИЛ 4/2018

Фуминори
Накамура
[р. 1977]. Японский прозаик. Лауреат шести престижных литературных
премий, среди них премия Акутагавы [2005] и
американская премия
Дэвида Гудиса за вклад в
литературу нуар [2014].

Томас Гунциг
Thomas Gunzig
[р. 1970]. Бельгийский
писатель. Лауреат премии Виктора Росселя
[2001] и премии Издателей Бельгии [2003].

Нгуен Тху Чан
Вьетнамская писательница, журналист.
Лауреат премий Союза
писателей
Вьетнама
[1993], журнала Искусство армии [2006—2007], а
также совместной премии Союза писателей
Дании и Союза писателей Вьетнама [2008].

Автор двух поэтических сборников Без тебя [Bez
ciebie, 2014], слава богу [dzikki bogu, 2017], трех книг
прозы Граф, литератор, денди. Об Антонии Собаньском [Hrabia, literat, dandys. Rzecz o Antonim Sobaґskim,
2009], Когда ты ушла, я любила [Kochaѓam, kiedy
odeszѓa, 2013], Ирена Тувим. Я не умерла от любви
[Irena Tuwim. Nie umarѓam z miѓoёci, 2016] и многочисленных рассказов. Ее произведения переводились на немецкий, английский, испанский, турецкий, румынский, белорусский, словенский,
сербский, армянский, азербайджанский, русский и иврит.
Рассказ Официантка из Майами [Kelnerka z Miami]
взят из журнала ОДРА [ODRA, 2016, № 9].
Автор семнадцати книг и множества публикаций
в литературных журналах. Его произведения переведены на многие языки. На русском языке
публикуется впервые.
Перевод рассказа Огонь [Хи] выполнен по изданию Пистолет [Дзю. Кавадэсёбо, 2012].

Автор романов Смерть идеального билингвы [Mort
d’un parfait bilingue, 2002; рус. перев. 2004], 10000
литров чистого ужаса [10000 litres d’horreur pure,
2007; рус перев. 2011], Учебник выживания для неприспособленных [Manuel de survie a l’usage des incapables, 2013] и нескольких сборников новелл, в
том числе Самый маленький на свете зоопарк [Le
plus petit zoo du monde, 2003; рус перев. 2006]. В ИЛ
опубликованы его роман Куру [2008, № 4] и рассказ Гамба [2011, № 11].
Рассказ Великий князь [Le grand duc] взят из сборника Ассорти для лучшей жизни [Assortiment pour une
vie meilleure. Editions Au diable vauvert,
2009].
Автор сборников рассказов Рыжая кошка [1997],
Черная кофта с белой окантовкой [2002], Нежная кокетка [2012], Крестьянская родословная [2013], а
также книг для детей.
Публикуемый рассказ взят из сборника Крестьянская родословная [HCM, 2013].

Юргис
Кунчинас
Jurgis Kun ј inas
[1947—2002]. Литовский прозаик, поэт, переводчик, эссеист, представитель контркультуры.

Владимир
Федорович
Колязин
[р. 1945]. Историк театра, доктор искусствоведения, ведущий научный сотрудник Государственного института искусствознания. Лауреат
премии М. Штеффин
[США, 1998], Акции по
поддержке Российских
театральных инициатив [2009] и др.

Автор более двух десятков романов, сборников
рассказов и стихов. Дебютировал в печати в
1968-м как поэт, первая книга стихов Тропа через
лес [Takas per giri, 1977]. В конце 1980-х обратился
к прозе. Наиболее известный роман Туула [Tula,
1993; рус. перев. 2008] признан Союзом писателей Литвы лучшей книгой 1993 г., а в 2018 г. занял
третье место в списке лучших литовских книг ХХ
века, составленном к столетию независимости
Литвы. На русский переведены также его романы Blanchisserie, или Жверинас-Ужупис [Blanchisserie,
arba _verynas-Uєupis, 1997, рус. перев. 1998] и Передвижные Rnntgen’овские Установки. История болезни
и любви [Kilnojamosios Rnntgeno stotys: ligos ir meiles istorija, 1998; рус. перев. 2002]. Переводил на литовский язык Г. Бёлля, Г. Грасса, Э. Юнгера, Э. Елинек, Г. Фалладу, Э. Канетти и др. Его произведения издавались на шведском, немецком, эстонском, английском и др. языках. Стихи в русском
переводе публикуются впервые.
Перевод стихов выполнен по изданию Тропа через лес [Takas per giri. Vilnius: Vagos, 1977].
Автор книг “Верните мне свободу!”: Деятели литературы и искусства России и Германии — жертвы сталинского террора [1997], Мейерхольд, Таиров и Германия. Брехт, Пискатор и Россия. Очерки русско-немецких художественных связей [1998], От мистерии к
карнавалу. Театральность немецкой религиозной и
площадной сцены раннего и позднего Средневековья
[2002], Петер Штайн. Судьба одного театра [2012]
и др. В его переводах опубликованы пьесы
А. Шницлера, М. Фриша, Ф. Дюрренматта,
Х. Мюллера, М. Шперра, П. Хандке, Б. Штрауса,
Г. Хайденрайха, В. М. Бауэра, Теа Дорн и др. В
ИЛ публикуется впервые.

Доктор филологических наук, профессор,
литературовед, переводчик с английского.

Автор книг Поэзия Уолта Уитмена [1982], Современная поэзия США: традиция и новаторство [1989], Человек, который создал себя сам. Американский опыт в
лицах и типах [1993], Обретение голоса: национальная поэтическая традиция в США [1994], “Разговор
по-американски”: дискурс торга в литературной традиции США [2003] и др. В ее переводах опубликованы Удивительный волшебник из страны Оз Л. Ф. Баума, Противники Просвещения И. Берлина и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Мария Орлова

В ИЛ публикуется впервые.

Татьяна
Дмитриевна
Венедиктова

Художник, преподаватель. Живет в Германии.

[285]
ИЛ 4/2018

Марина
Михайловна
Ефимова

[286]
ИЛ 4/2018

Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода. Лауреат премии имени А. М.
Зверева [2012].

Алексей
Васильевич
Михеев
[р. 1953]. Прозаик, переводчик с польского, литературный обозреватель, лингвист. Член Литературной академии
[жюри премии Большая
книга]. Главный редактор интернет-портала
Словари XXI века, модератор групп Библиотека года и Словарь года в сети
Facebook. Кандидат филологических наук. Лауреат премий Человек книги
[2004], имени А. М. Зверева [2010], журнала Октябрь [2010].

Автор повести Через не могу [1990] и многих публикаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.

Автор книг А и Б сидели на трубе: Перевод с советского [2002], Чтение по буквам. Роман-альбом [2012]
и др. В его переводе с польского напечатана пьеса С. Мрожека Портной [Суфлер, 1995, № 4] и повесть Г. Херлинга-Грудзинского Белая ночь любви
[ИЛ, 2000, № 8]. В ИЛ также неоднократно публиковались его статьи. Постоянный ведущий
рубрики Информация к размышлению.

Пе ре во дчи ки

Еле на Юрь ев на
Ка ля ви на
Музыкант, переводчик с английского и польского языков. Победитель конкурса
на лучший перевод стихов
Т. Ружевича [2013] и В. Шимборской [2016]. Лауреат
премий имени С. К. Апта
[2015] и Инолит [2017].

Ан на Иго рев на
Зем ля ная
Переводчик с английского и
испанского языков.
Победитель Семнадцатого
Санкт-Петербургского кон-

В ее переводе изданы произведения Д. Остин, Э. Уортон,
П. Г. Вудхауза, Г. Миллера, Ф. С. Фицджеральда, Э. Бёрджесса, Дж. Керуака, Т. Ружевича, В. Шимборской, Т. Капоте, Э. Манро, Э. Страут, М. Фейбера. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

В ИЛ в ее переводе были опубликованы стихи в романе
Ж. Э. Аугуалузы Продавец прошлого [2013, № 2] и Ш. Моррисси из сборника Параллакс [2015, № 9].

курса молодых переводчиков Sensum de Sensu в номинации Художественный перевод прозы с испанского
на русский язык.

Вла ди мир
Бо ри со вич Окунь
[р. 1955]. Переводчик с английского и польского языков. Лауреат конкурса на
лучший перевод поэзии
прерафаэлитов, Ч. Милоша
[2011], Т. Ружевича [2013].

Тать я на Львов на
Де лю си на
Переводчик с японского.
Лауреат Специальной премии
Японского фонда [1993], кавалер ордена Восходящего
солнца с золотыми лучами
и розеткой [2008].

Ни на Оси пов на
Хо тин ская
Переводчик с французского. Лауреат премии имени
Ваксмахера [2011].

Игорь Вик то ро вич
Бри тов
Переводчик с вьетнамского.

Ни ки та
Агра нов ский
[р. 1988]. Переводчик с литовского и немецкого языков, историк искусства.

[287]
Переведенные им стихотворения включены в сборники
Поэтический мир прерафаэлитов (А. Теннисон, Д. Г. Россетти, К. Россетти, У. Моррис, А.Ч. Суинберн, Э. Даусон),
Милош по-русски. В его переводах опубликованы рассказы
польских писателей Л. Липского, А. Стасюка, А. Титкова,
проза Е. Стемповского, Ю. Виттлина. В ИЛ напечатаны его
переводы стихов У. Морриса [2013, № 5], Т. Ружевича
[2014, № 6], Р. Брука [2014, № 8], А. Пивковской, Г. Квятковского [2015, № 6], В. Шимборской [2016, № 8] и микроромана Л. Липского Петрусь [2015, № 10].
Среди ее переводов — пьесы театра Но, знаменитый памятник начала XI века Повесть о Гэндзи Мурасаки Сикибу,
а также дневник и домашняя поэтическая антология Идзуми Сикибу, проза и поэзия Басё, Бусона, Иссы, повести и
рассказы Дадзая Осаму, Акутагавы Рюноскэ и др. Участвовала в издании тома Японская поэзия серии Золотой фонд
японской литературы, а также антологии современной
японской поэзии Странный ветер. В ИЛ в разные годы печатались в ее переводах подборки классической и современной японской поэзии и прозы.
В ее переводе выходили романы П. Брюкнера Похитители красоты, П. Модиано Дора Брюдер, М. Дюрас Летний
вечер, половина одиннадцатого, П. Констан Банановый
парадиз и Откровенность за откровенность, М. Вяземски Горстка людей, Ф. Аррабаля Красная мадонна и Необычайный крестовый поход влюбленного кастрата, рассказы М. Эме, Ф. Саган и др. Неоднократно публиковалась
в ИЛ.
Автор научных статей по проблемам перевода на русский
язык вьетнамских художественных текстов. В его переводе изданы произведения До Тю, Нгуен Куанг Тхиеу, И Бан,
Та Зюи Аня, Тхюи Ань, Тхюи Линь и др. В ИЛ публикуется
впервые.
Автор ряда статей по изобразительному искусству и кино
США. Куратор пространства прикладных и визуальных искусств Открытые мастерские, а также собственных художественных проектов. В его переводе опубликованы стихи из посмертной книги Х. Радаускаса Простор без имени
и жизни [Дружба народов, 2016, № 8]. В ИЛ публикуется
впервые.

ИЛ 4/2018

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины американской
художницы
Маргарет Кин.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна Михлина.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Секретарь-референт
Ксения Жолудева.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
119017, г. Москва, Пятницкая ул., 41, стр. 1, 2
(почтовый);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт” (фактический).
Телефон (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Москва” (ул. Арбат, д. 20);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул., д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье”
(Нижняя Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в киоске “Книжные мастерские” (ул. Тверская, д.
23, в фойе Электротеатра Станиславского);
в Санкт-Петербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домофон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3-й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская, д.12),
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
0.04.2018
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № .
Тираж 2500 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.