А К'
ПРИКЛЮЧЕНИЯ
РУСТЕМА







Y.:

ТАТАРСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
Казань 1964
Перевел с татарского
Р. КУТУЙ
ДЛЯ ДЕТЕЙ СРЕДНЕГО ШКОЛЬНОГО
ВОЗРАСТА
Адель Кутуй
ПРИКЛЮЧЕНИЯ РУСТЕМА
Редактор В. Воздвиженский
Художник С. Куль бака
Художественный редактор Ю. Лысогорский
Технический редактор В. Галкина
Корректор Л. Бикмуллина
Сдано в набор 18/Х1-1963 г. Подписано к печати 20/III-1964 г. ПФ 06024.
Формат бумаги 70Х108’/з2. Печати, листов 2,63(3,68)+вкл. 0,25(0,35). Уч.-изд^
л. 3,43+вкл. 0,27. Заказ Ш-1561. Тираж 150 000 экз. Цена 39 коп.
Комбинат печати имени Камиля Якуба Управления по печати при Совете
Министров ТАССР.
Казань, Баумана, 19. 1964 г.

Мальчик исчез
Необычно и быстро развивались события. Стояла
весна военного года и Рустему не было.еще тринадцати.
И вдруг он исчез. Утром он весело позавтракал, собрал
учебники и ушел в школу.
И не вернулся. Вот и все.
Так обычное стало необычным.
В тот день бабушка, как всегда, сварила обед, вытер-
3
ла о передник руки и присела на диван. Она любила вот
так посидеть, тихонько прикрыв глаза, слушая, как
стукают часы. Они шли ровно, аккуратно отмечая время
коротким вздохом, точно жалели, что день идет на
убыль.
И бабушка тоже вздыхала — уже и время подошло,
а внука нет. Подняв голову, она посмотрела на часы и
затревожилась: «До сих пор он никуда без спросу не
уходил. Да и суп остыл. Наверное, что-нибудь случилось».
Бабушка в последний раз вздохнула и, надев очки,
сняла телефонную трубку.
— Хашим! Это ты, Хашим? Рустема-то нет... Да. Вот
и звоню, сынок.
— Как нет?
— Уже четыре часа.
~~ Ты не волнуйся. Может быть, он на кружке.
— Ладно бы...
— Не волнуйся, мама.
Теперь уже забеспокоился отец Рустема. Стал зво-
нить директору школы.
— Мальчик сегодня на уроках не был, — ответил ди-
ректор.
— Как не был? А где же он?
— Вам лучше знать.
— Но я не знаю. Ведь он же никогда не пропускал
уроков. Вы ничего не перепутали?
— Нет.
— Что же делать? Он и домой не пришел.
— Подождем еще немного, а потом созвонимся. Хо-
рошо?
— Да. Я позвоню.- Обязательно.
«Может быть, он уже дома и спокойно рассказывает
бабушке небылицы о сегодняшнем дне в школе? А она
слушает и думает:
4
— Какой хороший у меня внук...
Куда же можно еще позвонить? В милицию? В бли-
жайшее отделение...
Но что толку звонить. Надо идти самому, а там уж
они помогут...»
Но в милиции ничего не знали о Рустеме. Город боль-
шой, улиц много — и прямых, и кривых. Где же за всем
усмотреть, тем более, если человеку всего-то двенадцать
лет с коротким хвостиком.
В «скорой помощи» тоже ничего не знали и только
посочувствовали, поудивлялись. На том было и расста-
лись, но зазвонил телефон и врач стала быстро записы-
вать что-то в тетрадь.
— Да, едем, — сказала она в трубку и, обернувшись,
крикнула в открытую дверь шоферу: — Мальчик попал
под трамвай, едем.
— Кто он?
— Не знаю. Пока не знаю.
— Возьмите и меня с собой. Вдруг... Очень прошу.
— Хорошо.
Резкая сирена «скорой помощи», летящие мимо дома,
пешеходы — от всего рябило в глазах и кружилась голо-
ва: скорей, скорей, скорей.
Протискиваясь сквозь толпу вздыхающих и тихо
переговаривающихся людей, отец Рустема все повто-
рял:
— Пропустите. Да пропустите же. Неужели не пони-
маете...
Пропустили.
«Не он!»
Обессилев за несколько минут тревоги, отец Рустема
вытер платком лоб, закурил и пошел медленно по улице:
где же он может быть? Где?
А в это время и мать Рустема, тетя Гайша, бегала
5
по соседям, по друзьям мальчика и везде ее встречало:
«нет», «не видали», «не знаем».
Ночью никто в доме не спал. Каждому мерещились
шаги в коридоре, стук в окно и первой шла к двери мать,
неслышная, кутаясь в платок, и так же неслышно воз-
вращалась назад.
— Он придет, — успокаивал ее дядя Хашим. — Ты
поспи, а я подожду.
Он зажег настольную лампу, погасил верхний свет
и так просидел до рассвета, глядя, как спадает темень
за окном.
Рустем не вернулся и на другой день.
Объявили по радио, что исчез мальчик, и просили
помочь каждого, кто может, но успокоительных вестей
все не приходило.
В доме поселилась тревога.
Еще вчера эти стены слышали его смех, коридор гул-
ко разносил его шаги, и вот все исчезло, как летний лег-
кий одуванчик, развеянный порывом ветра.
Пропасть среди бела дня! Во дворе можно было ус-
лышать об этом немало захватывающих дух историй,
страшных и нелепых. Каждый стремился внести свою
лепту в общую тревогу, а воображение, как известно, не
имеет границ.
Таинственный портфель
Скворешня на высоком тополе жила щебетом. Весен-
ние облака медленно текли по небу.
Скоро упасть первому дождю с грозой и радугой.
И солнышко выйдет промытое, как головка светловоло-
сого мальчугана.
6
Тетя Гайша зашла во двор и ее окатил детский крик«
Мальчишки играли в войну, они поверили в свои дере-
вянные ружья, и лица их раскраснелись.
Тетя Гайша вздохнула и пошла быстро к дому, а
крик летел за ней следом, и от него нельзя было спря-
таться.
Но открыв дверь комнаты, она неожиданно просияла
и вскрикнула.
— Мой мальчик! Он вернулся!
На столе лежал портфель Рустема, лежал по-домаш-
нему, мирно.
Бабушка, бросив полотенце, обернулась на вскрик да
так и застыла на месте, тоже увидев портфель на краеш-
ке стола.
— Где же он? Или спрятался за дверью?
У бабушки закружилась голова от волнения.
— Вот озорник...
Тетя Гайша открыла портфель, порылась в учебни-
ках.
— Кто принес, мама?
— Никто не приносил.
— Как же это никто? Хашим приходил?
— Нет, доченька. Я вот на стол накрывала к твоему
приходу, и никакой сумки на столе не было. Да и не
заходил никто. Может, сама принесла и смеешься над
старухой?
— Перестаньте меня разыгрывать! Говори же, мама,
где Рустем? Куда он спрятался?
Рустем любил прятаться, заслышав стук в дверь, и
выскакивать с криком из шкафа — вот было смеху-то в
доме. И тетя Гайша, зная эту привычку сына, ходила из
комнаты в комнату, заглядывая в каждый уголок.
Она тихо звала:
7
— Ах ты, проказник, вот сейчас найду. Вылезай ско-
рее...
Бабушка не выдержала и расплакалась, а тетя Гаи-
ша, точно вспомнив о чем-то, вернулась к столу, чтобы
взять из портфеля дневник, но удивительное дело — стол
был пуст.
— Мама, ты убрала портфель?
— Я не трогала. Да ты сама, наверное, унесла в дру*
гую комнату.
Теперь уже искали портфель. И не находили. Надо
же такому случиться! Тетя Гайша ругала себя за то, что
сразу не просмотрела тетради и учебники сына. Вот ищи
теперь...
Пришел с работы дядя Хашим и тоже принялся ис-
кать. Тетя Гайша и бабушка уже притомились и сидели
на диване молчаливые, глядя перед собой, думая каж-
дый свое.
Дядя Хашим искал молча. «Очень похудела,—думал
он о жене. — Вот и с портфелем придумала. Им обеим
показалось... Как-то надо того... успокоить».
— Зачем так убиваться, — сказал он, присев рядыш-
ком. — Сердце мое не верит, что Рустем пропал. Возьми
себя в руки. Не плачь. У тебя сдали нервы. Портфель
Рустема остался с ним. Я сам видел, как он собирался
в школу. А ты говоришь: в руках держала. — Дядя Ха-
шим положил ладонь на руку жены. — Тебе показалось.
Ты все время думаешь о нем, и тебе показалось.
Но тетя Гайша вдруг бросилась к столу.
— Вот он! Вот!
Портфель лежал на прежнем месте. Откуда он взял-
ся — никто не знал. И это было похоже на какой-то сон,
где чудо появляется неожиданно, из ничего.
— Я тоже, кажется, схожу с ума!'— сказал поражен-
ный дядя Хашим. — Не может быть, чтобы мы все.,.
8
Тетя Гайша, казалось, обо всем забыла. Она видела
только портфель и быстро перебирала учебники, точно
где-то в тесной глубине за ними мог спрятаться Рустем,
«Не ищите меня»
Горка учебников и тетрадей образовалась на столе.
Все трое: и тетя Гайша, и дядя Хашим, и бабушка рас-
терянно и внимательно перелистывали страницы.
Из учебника химии выпал вдвое сложенный лист.
•— Читай скорее...
«Я своего добился. Исполнилась моя мечта. Да здрав-
ствует бабушка! В моих руках то, во что никто не пове-
рит. Я стал сильным и могучим. Почему я не большой?
Эх, показал бы я фашистам. Родители подумают, что я
пропал, будут плакать. Мама приготовит утром мне
сливки, а меня нет. Но...
Не ищите меня, все равно не найдете,
Я есть и меня нет.
Я ухожу. Так надо. Рустем».
— Слава богу, хоть жив.
— Я же говорил, ничего с ним не случилось. Просто
он зафантазировался.
— Но как понимать записку, Хашим? Или же... Мне
страшно почему-то стало. Вдруг он... сошел с ума? Много
читал — и вот. И немецкий язык учил. Ты настаивал, а
он и рад.
И тетя Гайша снова взялась перечитывать записку.
Она искала ответа и не находила.
— Ну, что же ты? Нельзя вот так сидеть сложа руки
и ждать, когда он придет. Что-нибудь надо придумать.
Дядя Хашим будто очнулся. Поднял глаза,
9
— Не пропадет он. Сейчас я иду в управление мили-
ции. Помогут. В конце концов хватит размышлять. По-
кажу им записку. Возможно...
— Что — возможно?
— Он мог укатить на фронт. Сейчас мальчишки
только об этом и думают.
— Это Рустем-то?
— Да. И не удивляйся. Неделю то^у назад я брал
его с собой в Дом учителя. Там говорили о партизан-
ском отряде, организованном детьми.
Тетя Гайша посмотрела на записку, покрыла ее ла-
донью.
— Почему же он об этом не пишет. Нет, он мал для
фронта. И не решился бы никогда. Там тревожно сей-
час. И потом его давно бы вернули.
— Я пошел в милицию, — сказал дядя Хашим.
В киоске он купил газеты. На ходу пробежал глаза-
ми сводку Совинформбюро.
Грачи в эту весну прилетели с опозданием. Их задер-
жала война. Путь к старым гнездам проходил через ли-
нию фронта.
Дядя Хашим зашел в кабинет подполковника и рас-
сказал о случившемся, положив на стол записку Рус-
тема.
— Да-аа, — сказал подполковник. — Игра не игра, а
тайна. Когда пропал мальчик?
— Двадцать девятого мая.
— Значит, уже четвертый день. А когда нашли за-
писку?
— Сегодня.
Подполковник немного подумал и нажал одну из
кнопок на краю стола. И скоро в кабинет зашел человек
в очках и в рабочем халате.
— Иван Петрович, — сказал подполковник, — есть
10
срочное дело. Выясните, когда и при каких обстоятель-
ствах написана записка. Написал ее мальчик лет тринад-
цати. Он пропал четыре дня назад. Поразмышляйте.
— Слушаюсь, товарищ начальник.
Когда снова остались вдвоем, подполковник, подняв-
шись из-за стола, подошел к дяде Хашиму.
— Я прослежу за всем сам. Думаю, что здесь не
просто детская шалость, хотя жажда приключений былд
наверняка. Но ваш сын жив и значит найдется. А что,
если мне к вам зайти домой?
— Я буду очень рад.
— Только не подумайте, что может быть обыск или
что-нибудь в этом роде... Нет-нет! Меня интересует порт-
фель вашего сына, его книги. Завтра в восемь утра. Как
раз воскресенье.
— Мы будем ждать.
— Всего хорошего.
— До свиданья, — сказал дядя Хашим.
Бабушкина сказка
Когда должна была приехать из деревни бабушка,
Рустем радовался и считал дни. Настенный календарь
таял на глазах, становясь все тоньше и тоньше. Прибли-
жался день приезда.4
— Только пять дней осталось, — кричал утром Рус-
тем.
За окном лежал снег — первый добрый снег зимы, и
день белел сугробами и сиял солнцем.
На этот раз бабушка приехала раньше, и Рустем,
кинувшийся в ее объятия, с удовольствием вдохнув
11
запах свежего сена, негородского морозного ветра — от
бабушкиного платка пахло деревней.
Бабушка привезла внуку теплые носки и валенки, бе-
лую шапку из кроличьего меха, мягкие варежки и мешо-
чек орехов.
— Ух, бабушка, какая ты добрая, — сказал Рустем.
Прошлым летом он гостил у бабушки. Ах, какое это
было лето! Оно запеклось ягодой на губах, солнышком
на плечах, — и если выкатится лето из уголка памяти, то
крепким розовым яблоком покажется. А деревенские
песни! Только спустится вечер, просыплет звезды над
деревней' как песня родится где-нибудь на краю деревни.
Или бабушка тихонько запоет и задержит руки на коле-
нях, будто сама свою песню слушает.
Как не любить такую бабушку! Сядут к столу обе-
дать — первая тарелка Рустему, а он:
— Бабушке, * сначала, бабушке, мама...
Для нее он оставляет даже конфеты и пряники из
школьного буфета. Половину сам съест, половину—ба-
бушке.
А сказки! Каждый раз бабушка привозит из деревни
новые сказки. Таких и в книгах нет — заманчивых, таин-
ственных. В один из зимних вечеров, когда тетя Гайша
и дядя Хашим ушли в театр, Рустем и бабушка остались
дома одни. И Рустем услышал непохожую на другие
сказку? Бабушка рассказывала протяжно, негромким
голосом.
...Папоротник — обыкновенное на вид растение: ни
запаха душистого, ни цвета яркого. Вроде бы как трава,
только высокая с широкими листьями. Однако этот са-
мый папоротник чудеса может делать. Невиданные' чу-
деса. Говорят, что не цветет папоротник. Но кто так
говорит, еще ничего не знает. Он цветет, но только один
из тысячи. И цветок папоротника распускается весною в
12
полночь, всего лишь на несколько секунд. И в момент
расцвета молния сверкает, гром выпадает из тучи, черти
вылезают из своих нор, лес притихший освещается. А
цветок папоротника бывает так красив, что похож на
звезду рассвета, и кто глянет на него, глаза рукой за-
кроет — такая это красота. Легкий, будто волшебный
запах ударяет в голову дурманом и голова кружится, а
темный лес кажется каруселью. Кто успеет сорвать цве-
ток папоротника в полночь и положить его под язык, тот
превратится в невидимку и чудесной силой завладеет.
Еще издавна люди на земле знали о цветах папоротника
и охотились за ними. Кому не хотелось стать невидимкой!
Но оказывается, не так-то легко найти его. Иной человек
всю жизнь ищет, ноги в кровь собьет, несколько стран
пройдет, а так и не отыщет.
И поэтому отказались люди от папоротника, чтоб себя
обмануть — решили, что он не цветет. Но папоротник все
равно цвел. А вот нашелся ли такой счастливец, сорвав-
ший красивый цветок и спрятавший его под язык... Мо-
жет, был, а может, еще найдется... Жил да был в древ-
ние времена такой счастливец. Он долгие годы ходил
невидимкой...
— Вот сейчас бы такому жить, — воскликнул Рус-
тем. — Проучил бы он фашистов. И война бы кончилась.
Бабушка, а скоро кончится война?
— Скоро, мы с тобой еще порадуемся.
— Поскорей бы '’Хотелось.
Потом бабушка уехала к себе в деревню, а Рустем
остался вместе со сказкой в городе. И часто, засыпая,
сквозь ресницы видел лес, притаившийся, с уснувшими
тайнами — и скоро ресницы превращались в тонкие
стебли папоротника и уже во сне Рустем шел по ночному
лесу.
13
Весною
Бабушкина сказка о цветке папоротника изменила
характер Рустема и спокойное течение его жизни. Он
постоянно думал о папоротнике, но никому не говорил
об этом, точно овладел какой-то большой тайной, кото-
рая потускнеет, если рассказать о ней другим. Рустем
хотел стать храбрым, чтоб сорвать цветок папоротника
ночью.
Он и раньше много читал, а теперь книги стали его
лучшими, верными друзьями. Приходя в библиотеку, он
просил дать ему что-нибудь о героях, о приключениях —
и открыл целую страну подвигов. Толстые романы и то-
ненькие книжицы таили в себе то необыкновенное, чем
теперь жил мальчишка, услышавший однажды сказку
и захотевший сделать ее былью, расколдовать ее.
Он жил с Робинзоном на необитаемом острове, дру-
жил с Витязем в тигровой шкуре, через темноту и страхи
леса шел с Данко, освещая сердцем, вырванным из гру-
ди, путь людям, он опускался на дно моря и поднимал
затонувшие корабли, улетал на Луну. Но все эти вообра-
жаемые приключения не выкрали из его памяти волшеб-
ного цветка папоротника. Сколько раз во сне он срывал
его и становился совершенно невидимым: даже во сне
делалось немного страшно. А став невидимкой, он от-
правлялся на фронт.
' Рустем ждал весны. И она пришла — птицы принесли
на крыльях тепло. А когда поднялась трава, когда
выстрелили почки зеленым залпом листьев, он проби-
рался на кладбище, где всегда было тихо и безлюдно,
скатывался в глубокие овраги, воображал себя открыва-
телем пещер — учился бесстрашию. Раньше он боялся
оставаться один дома, боялся тишины и темных окон, и
14
мать с отцом приглашали к нему кого-нибудь из соседей.
Теперь, йаоборот, он только и ждал случая, чтобы
остаться в пустом доме, погасить свет и сидеть в глухой
темноте, а потом ощупью пройти к двери и дальше по
гулкому коридору пробежать во двор, слыша собствен-
ное сердце.
В начале мая бабушка приехала снова, и так хоте-
лось Рустему поделиться с ней своим планом, расспро-
сить ее еще кое о чем, но он ничего не сказал.
И однажды он отправился в лес, объяснив дома,
что задержится на интересном кружке юннатов в
школе.
Лес близко — сел на трамвай № 9, проехал девять
остановок и — пожалуйста. Трава, сосны, птицы. Вслу-
шайся — и услышишь, как дышит лес, точно никак не
может отдышаться от зимних метелей, поскрипывает,
словно разминает затяжелевшие плечи. Ляг на траву,
подложи под голову руки и гляди в небр — его уже тро-
нул закат розовым по голубому...
...Темнело быстро. Рустем привыкал к лесной тем-
ноте, хотя и побаивался немного. И когда смешался
строй деревьев с одной стороны в сплошную ночь, а с
другой проглянули огни города, Рустем направился до-
мой, придумывая на ходу рассказ о голубой весенней
лягушке, которую показали сегодня юннатам.
Мечта о цветке папоротника сделала Рустема суро-
вым. Он по-прежнему много читал, приносил в дневнике
пятерки, но с друзьями стал встречаться реже. Если
кто-то звал егсгна улицу, он отвечал по-взрослому насу-
пясь:
— Разве до игр сейчас. Война... Забот по горло. Не
могу.
А во дворе» в саду кричали грачи, празднуя весну.
Тополиный лист блестел на солнце, он был липок, и
15
пальцы весело пахли от него клеем весны. Скоро пуху
полететь.
Рустем припас все: острый складной нож, спички,
кружку и сухари. Он завалил их под деревом в лесу вет-
ками и слегка забросал землей.
Все было готово.
Потому ли, что чувствовал за собой смутную вину
или его тревожило то неизвестное, что должно войти в
жизнь — но в последние дни Рустем стал послушным,
ласковым.
Утром он проснулся рано, вышел неслышно, поглядел
на небо — дождя не собиралось. Умывшись, сел за учеб-
ники.
— Что так рано поднялся? — спросила мать.
— Выспался я, мама. Разбудить папу? Семь часов
уже.
— Буди, сынок, буди. Я на стол соберу.
Рустем разбудил отца, поставил чай на плитку, вклю-
чил радио — с фронта передавали хорошие вести. Обняв
отца, потерся щекой о колючую щетину. Спросил:
— Ты побреешься, папа?
— Конечно, конечно.
— Пойду помогу маме.
— Что-то у тебя лицо горячее, — сказала мать, целуя
Рустема в лоб. — Уж не заболел ли ты?
— Нет, нет, что ты... — испугался Рустем.
В школу отправились вместе с отцом. Бабушке, вы-
шедшей проводить внука, Рустем подставил щеку.
•— Бабушка, пожелай мне успеха!
На углу расстались — отец пошел на работу, а Рус-,
тем, немного переждав, побежал к трамваю.
16
В лесу
Вы бы побывали в наших лесах, побродили бы по
просекам, посвистывая, как птица. Российские леса таят
в себе заколдованность чащ, лосиные следы на вы-
рубке.
Пройдешь по тишине и, точно испугавшись ее, крик-
нешь в полный голос:
— Э-эээ-эй!
Пролетит голос, погаснет вдалеке эхом, — а может, и
не погаснет, а отделившись от губ, не твоим станет голо-
сом, и лес затаит его и вернет кому-нибудь другому, как
и ты, прокричавшему в чаще. Сколько голосов собрано
в лесу! Ведь каждый кого-то звал, или заблудившись,
или нечаянно решив потревожить покой столетних де-
ревьев. Грибной воздух стоит в березняке, насквозь
просвеченном голубизной. Молодые листья, не тронутые
пылью, подставляют свои ладошки ветру. И ветер хло-
пает по этим ладошкам, и шорох бежит по лесу.
Сначала Рустем даже забыл, зачем пришел в лес.
Стоял, слушал и вдруг, не выдержав, присвистнул ле-
гонько и, сложив рупором ладони у губ, крикнул:
— Ого-го-ооо-ооо!
Только вчера на уроке литературы учитель рассказы-
вал о брянских лесах, о партизанах, — они вели в лесах
войну, трудную, скрытную. И, наверное, птицы там поют
иначе, спугнутые йеожиданными взрывами. Если б не
было войны, в брянском лесу ребятишки собирали бы
ягоды, гонялись за бабочками с сачками... Да, война,
война!
Рустем повесил свой портфель на сучок и стал искать
папоротник. Папоротник любит тень и листья выбрасы-
Зак. ш-1561 - 2
17
вает близко к земле. В небольшой низине было зелено
и прохладно. Папоротник закрыл ботинки Рустема. Ко-
торый из них зацветет? Папоротника в лесу было много,
и Рустем не знал, где остановиться. Наконец выбрал что-
то вроде поляны — папоротник здесь рос густо и даже,
казалось, был зеленее, чем в других местах. Рустем при-
лег отдохнуть, погрызть сухари, но от земли потянуло
холодом и по рукам разбежались зябкие пупырышки.
— Надо место приготовить, — сказал он себе, —
устроюсь-ка на дереве.
Пока собирал хворост, на случай, если придется раз-
вести костер, пока пристраивался на толстых ветвях де-
рева, упали незаметно сумерки.
• — Вот и хорошо. Ни волк меня не тронет, ни змея
не ужалит, и папоротник весь на виду.
Неподалеку бил ключ. Спустившись с дерева, Рустем
напился студеной воды* поел сухарей. А сумерки уже
полонили лес. На дереве было теплее.
Рустем лежал на боку, обняв крепкую ветвь. Ветер
понемногу усиливался. Птицы засыпали. Как тонко по-
скрипывает ствол... И листья шепчутся. Они знают о чем-
то своем, лесном, что человеку недоступно. У каждого
дерева единственный скрип. Тише, лес! Не шуми, не
заговаривай. Остановись, ветер. Рустем уснул; он прито-
мился немного. Нелегкая штука — ночевать мальчишке
в лесу. Мечта у него, — вот и перешагнул через страхи.
Постель чистую да мягкую оставил дома, за тайной в
лес пришел.
Рустем проснулся. Показалось — спал очень долго, а
всего-то час прошел с небольшим. Спрыгнул с дерева.
Высоко стояли звезды. Одиноко ночью в лесу. Звезды с
тобою, но им-то что, холодным и далеким — не согреют^
не помогут, если беда случится ненароком.
18

Шорох пробежал по траве — ветер или ящерица, не
поймешь. Засопел кто-то в кустах, два глаза угольком
вспыхнули и погасли.
Рустем шептал:
— Не боюсь. Мне что? Совсем не боюсь. А чего
бояться? Ночь как ночь. Лес как лес. Дураки пусть боят-
ся... — А сам в два прыжка вскарабкался на дерево,
обхватив горячими руками ствол.
Час сменялся часом, но папоротник на зацветал.
Рассвело.
Рустем спустился вниз и стал ждать солнышка, при-
слонившись спиной к дереву. Скоро он уже видел сон —
сквозь ресницы в глаза входило солнце.
Когда проснулся, решил было идти домой, но взгля-
нул на папоротник и задумался. Один из стеблей был
похож на смешного маленького человечка в большой зе-
леной шляпе. Человечек будто говорил Рустему:
— Трус ты, испугался. Иди' домой себе. Для труси-
шек мы не цветем. А если останешься еще на одну ночь,
не пожалеешь...
Рустем отвернулся от папоротника. Прикрыв глаза,
ор увидел мать.
— Почему ты не возвращаешься? Ведь мы даже не
знаем, где ты. Второй день ждем, — сказала она.
Рустем раздумывал. Ну, придет он домой, его, ко-
нечно, спросят, где ночевал. Что он ответит? Обмануть,
сказать, что играл у товарища в шахматы? Смотреть в
глаза матери и бессовестно врать? Нет! Он этого не сде-
лает. Он сразу покраснеет, и все поймут, что он лгуниш-
ка. Допустим, он скажет правду jfoMa, а в школе?
— Будь, что будет, — сказал он себе. — Остаюсь еше
на одну ночь.
Чуть прихрамывая, Рустем пошел к роднику и оку-
нулся всем лицом в тихий маленький островок холода,
2*
19
открыл глаза в воде и увидел водоросли, раскинувшиеся
внизу русалочьими волосами.
Потом развел костер у самого ключа, вскипятил в
кружке чаю и уселся завтракать.
— Плохо дело,—рассуждал он вслух, осматривая
свои запасы. Если сразу съесть все сухари, можно, ко-
нечно, наесться. А что потом делать? Надо растянуть на
три раза.
Поделив сухари, Рустем заварил чай, сорвав несколь-
ко листочков земляники, и принялся чаевничать. Но е{чу
показалось, что слишком не поровну он разделил свои
припасы, и из оставшихся двух частей он взял еще по
полсухаря, и завтрак получился славный. Мальчик пове-
селел.
День тянулся медленно и скучно. Слоняясь среди
деревьев, вспугивая птиц, Рустем думал о том, как его
ждут дома, и ничто не могло поправить его настрое-
ния.
— Скорей бы ночь настала, что ли, — пробормотал
он и хлестнул веткой по стволу.
Если в эту ночь не зацветет папоротник, он больше
не придет в ночной лес. Хватит с него. Пусть другие
спят на деревьях.
Чтоб скорее бежало время и ночь поторопилась сме-
нить день, он опять лег спать. Никак не засыпалось. Отец
в таких случаях говорил:
— А ты посчитай до ста. Можешь слонов считать,
можешь крокодилов...
И он стал считать—медленно, не шевеля губами;
раз, два, три...
20
Волшебные цветы
Проснулся. Спускался вечер.
— Вот и вторая ночь приходит...
Рустем потянулся, затекла нога. Сколько же он спал?
Дышалось легко, усталости не было. Холодно стало, и
сны все прошли, — ведь снилась-то Африка, и слоны,
и крокодилы, и было жарко во сне. И все время хоте-
лось пить.
Снова проступала сквозь деревья ночь, закрашивая
черным просветы неба. Бабушка говорила, папоротник
зацветет в полночь. Но когда она наступит? Надо было
захватить с собой будильник. Он и звенит красиво, —
хоть знаешь, который час...
Потянуло холодом. Далеко прокричала птица и
смолкла. Она, наверное, о чем-то предупреждала. И от-
куда взялись тучи? — Беззвездная ночь страшнее в лесу.
А вот и гром. Вымокну весь. Угораздило же именно
ночью. Ах, да, бабушка рассказывала, что папоротник
цветет обязательно в грозу, озаренный молнией.
Рустем пощупал в кармане спички, пальцы дрожали.
Резкая молния ударила над лесом, бросившись в
темноту. Закачал лес вершинами, и такая поднялась ка-
русель шорохов, внезапного света и мгновенно сменяю-
щей его тьмы, что Рустема взяла оторопь. Но он, не от-
рываясь, глядел на папоротник.
Он боялся, и любопытно было ему стоять вот так,
прижавшись к дереву, посередке начинающейся грозы.
И никуда он не собирался бежать — он был частью гро-
зы и леса. Он все смотрел, смотрел, как листья будто заго-
рались и тут же превращались в черный пепел...
И вдруг он ахнул, — таинственный запах закружил
голову.
21
Цвел папоротник.
Цвел!
Волшебные белые цветы поднялись в ночь, и лес
просветлел и примолк, словно застигнутый врасплох
этим светом.
Рустем срывал цветы и целой горстью подносил к
губам. О, удивительное ощущение прикосновения к тай-
не! Цветы таяли во рту. А Рустему казалось все мало,
мало, мало... И он, опустившись на колени среди папо-
ротника, наклонив лицо, уже не руками, а прямо губа-
ми брал цветы, как воздух.
А что было дальше? Нет, этого он не помнит. Сильно
закружилась голова, и он упал.
Кто спрашивает?
Пройди по лесу, вглядись попристальнее в разбросан-
ные тут и там цветы, в каждую тощую травинку —
сколько тайн еще на свете. Они ждут тебя, открывай.
Может быть, вот этот невидный цветок с крошечным
венчиком, спрятанный в высокой траве, даст человеку
вторую жизнь, когда смертельная болезнь подступит к
сердцу. Ведь чудеса бывают не только в сказках. Но что-
бы открыть на земле чудо и взять его на ладонь, надо
верить в необыкновенное...
Рустем так и не узнал, что всю ночь напролет лил
дождь. Потемнели, набрав влаги, стволы деревьев, свежо
заблестели листья.
Он спал больше суток, а когда проснулся, почувство-
вал такую легкость, такое приятное ощущение простора
и света, что и не заметил сам, как выбрался из леса, как
расступились перед ним деревья, остались за спиной
птицы.
22
Но дойдя до первого дома, остановился. Как он Дер-
нется домой? Так хочется есть! Сколько уроков пропу-
щено, пока бегал, как дурак, за цветком папоротника...
Что ответить учителю? Соврать? Или, может быть, рас-
сказать все по самой правдашней правде: мол, услышал
одну сказку, забрался ночью в лес, ждал чуда два дня,
дождался, но ничего не произошло сверхъестествен-
ного,— все осталось тем же. Чтоб все ребята смеялись?
И больше никто бы ему не верил? А задавака Вали ска-
зал бы: «Не верьте этому хвастуну. В лесу, видишь ли,
он ночевал. Да он бы со страху умер. Ха! Около бабки
своей спал и орехи щелкал. Обманщик!» И другие ста-
нут приставать: «Невидимкой хотел стать. Завирай
да меру знай. Если цветок съел, почему же тебя
видно?»
— Эх, бабушка, бабушка, подвела ты меня! — поду-
м-ал Рустем.
Первым делом, увидев бабушку, он скажет ей: «Ни-
каких чертей, не видел. Цветов папоротника досыта
наелся. А меня все равно все видят, и я вижу всех».
Он подошел к трамвайной остановке. Который же
час? На углу стоял мужчина с портфелем, на его руке
поблескивали часы.
— Дядя, сколько времени? — спросил Рустем.
Мужчина вздрогнул, огляделся, поморгал удивленно,
покачал головой. Немножко прошел дальше и, будто
между прочим, посмотрел на часы, приговаривая:
— Восемь часов уже... Померещилось видно. Вроде
бы кто-то спросил... Ерунда какая-то...
Рустем отбежал назад и все понял. Радость закри-
чала в нем.
— Я — невидимка! Ура, бабушка!
.Желая еще раз убедиться, что это так, что мужчина
не ослеп, Рустем подкрался к двум мальчишкам, висев-
23
шим на подножке трамвая, и щелкнул одного по носу.
.Тот заорал на своего приятеля:
— Ты что, окосел, что ли! Как дам вот — слетишь о
трамвая!
Завязалась драка. Рустем поддавал тумаков тому,
кто был посильнее. Мальчишка кричал и злился и все
время держался за свой нос.
Значит, правда! Они меня не видят. Теперь скорее
домой. В трамвае не поеду, побегу лучше. Или нет, пока
свободно, на второй подножке можно проехать несколько
остановок. Скорее!
Дверь была заперта изнутри. Рустем заглянул в ок-
но и увидел бабушку. Сначала он хотел постучать и
крикнуть:
— Открой, бабушка!
Но бабушка может испугаться. Надо подождать пока
она выйдет во двор вытрясать половики. Сев на зава-
линку, Рустем ждал. Но не дождавшись, забарабанил в
дверь. Очень уж хотелось есть. На одних сухарях далеко
не уедешь.
— Кто там? — спросила из-за двери бабушка.
Рустем растерялся. Но всего на минуту. Изменив го-
лос, громко сказал:
— Это я... Из школы. Рустем не пришел? .
— Нет, сынок. Не пришел он. А ты кто? Как звать?
Приговаривая, бабушка открыла дверь. Рустем про-'
скользнул в дом.
— Батюшки, уже убежать успел,— только и сказала
бабушка, заглянув за угол дома — там мирно сп^ла на
солнце кошка. Заперев дверь на крючок, бабушка про-
шла в комнату, где, прижавшись спиной к стене, стоял
Рустем., Она прошла близко около него, даже коснулась
фартуком. На кухне булькал суп — бабушка побежала
снимать крышку.
24
Рустем раскрыл буфет, отрезал толстый кусок хлеба
и, намазав маслом, понес его ко рту. Из руки выпал
нож — будто пол зазвенел, будто потолок откликнулся
звоном.
Бабушка, вытирая ладони о фартук, встала у двери.
— Крысы, что ли^ завелись. Надо кошку принести.
Рустем чуть не рассмеялся и одним пальцем погладил
бабушку по плечу: дескать, это я, бабушка, столько
шуму наделал, крысы не умеют мазать хлеб маслом.
Следом за бабушкой он вошел в кухню. После мяг-
кого хлеба захотелось воды. Рустем на глазах у ба-
бушки напился из ковшика и легонько стукнул им о
ведро. Бабушка, вооружившись сковородником, загляну-
ла под стол.
— Кыш, кыш, проклятые!
Рустем не выдержал и прыснул в кулак. Бабушка
села на стул и вздохнула. О чем она думала? О том ли,
что постарела слишком и скоро возвращаться в деревню,
а внук так и не нашелся. Вадыхала бабушка.
А Рустем писал записку. Он торопился. Аккуратно
свернув письмо, вложил его в учебник по химии. Немного
почитал учебники. За эти дни, наверно, много интерес-
ного было в школе. Войти бы в клact и сказать: «А я не-
видимка!» — то-то бы все примолкли, а он бы, спустив-
шись вниз, выкрал у дежурного колокольчик из кармана
и кончил бы урок на целых пятнадцать минут раньше.
Когда вернулась тетя Гайша, первое, что бросилось
ей в глаза, — это портфель. Рустем, сорвавшись с места,
рванулся было навстречу матери, но застыв на лету,
едва успел сделать шаг в сторону. «Что же я наделал?
Она теперь не видит меня, и, может, больше не увидит
никогда. Я могу поцеловать ее, только когда она ляжет
спать. Мама! Я тебе сделал больно. Я же вижу, как ты
устала и встревожена. Я не могу сказать тебе ни слова.
26
Что я наделал? Они все думают, что я могу еще вер-
нуться...»
Пока мать выбегала на улицу, надеясь увидеть сына,
Рустем принял решение. Надо уходить, нельзя смотреть,
как убивается мать. Если он останется, ему станет се
жалко. Идет война, и он нужен на фронте. Фашистам не
поздоровится от него. Они узнают, где раки зимуют.
Рустем, прихватив под мышку портфель, зашагал к
двери, а в это время с улицы в дом вернулась мать —
в ее глазах была радость и растерянность. Портфеля на
столе не было.
Мы знаем как долго искали исчезнувший портфель.,
Рустем еле сдерживался, слыша, как вздыхает мать.
Поймав ее взгляд, покраснел. Хорошо еще, что она опус<
тила глаза. Того и гляди Рустем разревелся бы и открыл
себя.
Портфель снова лег на стол.
Пока читали его записку, он сердился, что так мало
написал. Может, совсем не надо было тревожить их пись-
мом? Начнут разыскивать повсюду. Розыски могут ему
помешать. Но ведь все равно его не найдут. Вот он стоит
рядом с матерью, отцом и бабушкой и одним вскриком
может обрадовать их, но он этого не сделает. Нет. Он
невидим. Он есть и его нет. Сейчас он нужен войне. Он
будет спасать раненых, взрывать немецкие штабы.
Скорее!
Что Ъелатъ?
Вместе с отцом Русте:/ вошел в отделение милиции.
Он слышал разговор с начальником. Сначала он улы-
бался. Ему казалось забавным — сидит человек с пого-
нами подполковника и думает о каких-то мелочах. Ду-
26
мает, как найти по записке пропавшего мальчишку. Рус-
тему захотелось тут же в милиции выкинуть такой номер,
чтоб все милиционеры почесали затылки. Но чем дальше
говорили отец и подполковник, тем беспокойнее чувство-
вал себя Рустем. Природа дала ему силу — почему же он
медлит? Родина в опасности, горят деревни,- горит земля,
детей и взрослых увозят в Германию в одних вагонах со
скотом. Надо спасать их. Немедленно. Только бы про-
никнуть в тыл врага. Каждого вставшего на его пути
фашиста он постарается уничтожить. По сто фашистов
в день! А долго ли он будет невидим?
Может быть, завтра к нему вернется прежний облик?
Добравшись до фронта, он вдруг станет в какую-то ми-
нуту видим врагу и его убьют? Он даже не успеет ни за
кого отомстить. С кем бы поговорить об этом? С ученым!
Но с каким?
— Найду, — решил он.
На улицу он вышел вслед за отцом, но постепенно
отстал от него. Куда теперь идти? Он брел медленно,
понурив голову, и чуть не столкнулся с двумя мальчиш-
ками, которые стояли у столба и курили. Они ругались,
небрежно поплевывая. Один из них был Вали, тот, что
всегда подтрунивал над Рустемом.
Сейчас Рустем ему скажет несколько слов, после чего
Вали начнет заикаться.
Рустем сжал кулаки, огляделся по сторонам. Вали
курил, пуская дым из носа, и хвастался, что может даже
из ушей выпустить струйку дыма. Рустем подошел
вплотную к нему и вырвал папиросу. Вали с ужасом
уставился в пустоту, где исчез окурок. Рустем ударил
его по щеке, по другой.
— Не кури больше! Не кури, понял? Не ругайся
всякими словами! Язык отрежу...
Вали бросился бежать, спотыкаясь с перепугу.
27

Рустем легко догнал его и хлопнул по спине.
— Не-еее-бу-ууу-ду-уу1 — завопил Вали. — Я че-ее-
го?
— Закури еще только! Еще только ругнись! Я тебя
за уши к проводам привяжу.
Оставив в покое Вали, Рустем свернул в Ленинский
сад и сел, чтобы собраться с мыслями, на скамейку.
Его вдруг потянуло домой, в школу, к ребятам. Вот про*
учил Вали, за дело проучил. Теперь курить не будет.
А если бы опять встретить, в кино можно было бы схо-
дить вместе — Рустем бы отвлек билетершу, а Вали
как ни в чем не бывало прошел бы потихоньку мимо.
Дела-ааа!
Возле дома отец Рустема разговаривал с соседкой.
Дверь была открыта. Рустем незаметно вошел в дом.
Мать и бабушка уже легли спать, они, наверное,
сильно устали от догадок и тревог за мальчика. Пока
отец разговаривал на улице, Рустем поел и, устроившись
на диване, стал ждать. Отец вскоре вернулся, запер
двери, помыл руки и, включив настольную лампу, сел
читать книгу. Рустем грустно смотрел на него. Подошел
близко-близко. Отец не читал, а смотрел не моргая
в одну точку. Так он делал всегда, если о чем-то думал
или что-то не получалось. Рустем коснулся его волос.
Отец поднял голову, обернулся назад. Рустем по-ко-
шачьи отпрыгнул в сторону. Отец поднялся из-за стола
и прошелся по комнате, словно что-то искал. Рустем
прижался к спинке дивана.	__ .
...Утром он проснулся раньше всех.” Но как пройти
к умывальнику, пока закрыта дверь? Ведь можно разбу-
дить бабушку, и тогда она опять примется ругать крыс
и удивляться открытой двери. Рустем решил подождать.
Как он любил воскресенье, как радовался ему каждый
раз, но сейчас, лежа одетым на диване, думал, что
28
теперь кончились детские воскресенья, теперь он живет
иной жизнью.
В десять часов утра, как и было условлено, пришел
подполковник. За чаем он расспрашивал бабушку, тетю
Гайшу и дядю Хашима о Рустеме. Бабушка, разволно-
вавшись, скороговоркой рассказывала про внука. А тот,
невидимый, стоял за ее спиной и улыбался. Но вот он
вздрогнул, услышав слова бабушки:
— Уж очень он любил сказки. Просто терпенья нет,
как любил. Бывало едем мы с ним...
Сказки? Какие сказки? Неужели бабушка сейчас
вспомнит о цветах папоротника? Рустем придвинулся
ближе, чтобы помешать бабушке открыть тайну, если
она начнет говорить именно об этом. Он просто тронет
ее руку, и все...
Подполковник осмотрел книги Рустема.
— А где его портфель?
Портфель в это время был в руках Рустема, и, зна-
чит, оставался невидимым. Как цепко он сжал ручку
портфеля! И снова все принялись за поиски. Ну, сейчас
опять всех можно удивить. Например, подбросить порт-
фель к потолку и поймать, на какие-то секунды он будет
всем виден, но, коснувшись Рустема, исчезнет. То-то
ахнет подполковник...
Рустем положил портфель на стол прямо перед под-
полковником.
— Может быть, вот этот портфель? — Покрутив его
в руках, подполковник загадочно произнес: — Да-аа!
«Отчего же я его раньше не видел» — подумал он
про себя.
Разговор как-то смялся. Каждый чувствовал, что в
доме творятся какие-то странные вещи, но вслух об этом
никто ничего не сказал. Подполковник, собравшись
29
уходить, попросил дядю Хашима проводить.его немного.
Рустем выскользнул за отцом.
— Исчезновение вашего сына меня очень заинтере-
совало. Здесь не так все просто, — сказал подполков-
ник. — И я не знаю, как вам объяснить это. Чего-то мы
не понимаем. Я пришел к выводу...
— Какому?
Рустем прибавил шагу, чтобы не пропустить ни од-
ного слова.
—• Ваш сын здесь, в Казани. Вчера он был дома.
Не исключена возможность, что и сегодня...
Дядя Хашим даже присвистнул, — он и обрадовался
и удивился.
— Его видел кто-нибудь?
— Нет. В том-то и дело, что никто не видел. Но ту
записку он написал вчера и написал ее дома, сидя за
столом.
— А что касается портфеля...— подполковник не
договорил, точно что-то скрывая.
Дядя Хашим поторопил его.
— С портфелем совсем непонятное происходит.
— Да. То исчезает, то появляется. Конечно,, здесь
где-то разгадка. Впрочем... мы еще встретимся. 'Порт-
фель я повесил на гвоздь возле письменного стола. Пусть
до него никто не дотрагивается. Следите за ним. Я по-
ручу это дело одному человеку. Скоро мы все узнаем.
А пока нам только известно, что ваш сын возвращается
домой, когда вы его не видите, и с портфелем происхо-
дит что-то необычное. Женщинам пока об этом не гово-
рите.
— Конечно. Конечно. Понимаю, — сказал дядя
Хашим.
Они попрощались.
30
— Если буду нужен, мой телефон 0-35-45, 0-35-46,
Звоните.
— Хорошо.
Вы здесь, Рустем?
Он все обо мне знает. Нет, пока не все. Но он дога*
дывается! «Скоро мы все узнаем», — так он сказал.
И потом эти розыски. Зачем надо было подкладывать
портфель, зачем?
Отец давно уже ушел, а Рустем шел рядом с началь-
ником милиции и не знал, как поступить. С первого дня,
как он стал невидимкой, все перемешалось в его голове —
сначала от радости, а потом от множества событий и
волнений. Надо было поговорить с кем-то, посовето-
ваться, выложить все свои сомнения. А что, если от-
крыться начальнику? Он сразу прекратит розыски,
успокоит родителей и наконец подскажет, что делать
дальше.
— Я хотел бы с вами поговорить.
Начальник обернулся на голос, но никого не увидел.
Тем не менее он не остановился, а продолжал спокойно
свой путь, будто ничего и не произошло — просто он
ослышался.
— Мне нужно с вами поговорить, — повторил
Рустем. — Если можно...
— Кто вы?
— Рустем Асадуллин.
— .Что же случилось? Где мы можем поговорить?
Вот так по улице шел человек и разговаривал словно
сам с собой. Со стороны казалось — он размышляет
вслух.
31
«— На улице много народу. Нельзя на улице. Над
вами начнут смеяться. Идемте в сад или...
— Ко мне в кабинет?
— Можно. Я буду идти следом за вами.
 Теперь только бы никто не помешал.
У начальника было такое ощущение, будто он дотро-
нулся до чего-то горячего, но не почувствовал ожога.
Время от времени, желая убедиться, не исчез ли его
собеседник, он спрашивал:
— Сколько тебе лет?
— Скоро будет тринадцать. Осенью. Если считать по
году рождения. •
— А если не считать?
— Тогда надо добавить четыре года.
—-Почему?
— За эти дни я вырос как раз на четыре года.
Прохожие не обращали внимания на тихо разговари-
вающего человека—пусть себе говорит, если хочется.
И подполковник, немного наклонив голову, шагал бы-
стро и смотрел только вперед.
— Дома сильно беспокоятся...
— Я знаю. Поэтому мне и нужно с вами поговорить,
чтобы все встало на свое место.
Они подошли к серому зданию, поднялись по лест-
нице. В кабинете подполковник снял плащ, сел к столу
и нажал кнопку. Принесли два стакана чаю.
Потом он защелкнул замок и, достав папиросу, спро-
сил:
— Ты здесь, Рустем?
— Я сижу напротив, — ответил голос.
— Вот стакан чаю, не стесняйся. Теперь тебе и чай
нельзя спокойно выпить.
— Да. Спасибо.
— Ты не куришь?
32
— Нет, что вы!
Стало тихо. К форточке тянулся папиросный дым.
Чай был выпит. Начальник сидел за столом, подавшись
вперед, словно все время стремился увидеть собеседника.
— А все-таки Рустем, как это случилось?
S- Обещайте мне, что никто не будет знать о нашем
разговоре.
— Обещаю.
— Клянитесь.
Подполковник улыбнулся. До сих пор никто так
бесцеремонно не требовал от него клятвы. По долгу
службы он докладывал вышестоящим органам о чрез-
вычайных происшествиях, знакомил их со всеми интерес-
ными обстоятельствами дела. Но как поступить в дан-
ном случае? Это слишком чрезвычайно. Умен маль-
чишка? Да. Далек ли от преступления? Конечно!
— Для чего нужно, чтобы я поклялся?
— Я понимаю, что со мной произошло и насколько
это серьезно, — сказал Рустем,, не ответив на вопрос.
Поднявшись из-за стола, начальник произнес тор-
жественным голосом:
— Даю слово. Крепкое слово, что никому не открою
твоей тайны. Никто не знает о нашем разговоре.
— Спасибо... Я ходил по лесу, нашел невиданную до
сих пор траву и съел ее. У меня болели зубы, вот я и
ушел в лес. После того, как я съел траву, я стал неви-
димкой.
Рустем из предосторожности сказал не совсем правду,
и ему стало немного стыдно. Ученому он расскажет все
по порядку, ничего не утаит.
— Об этой траве многие знали, но найти ее не могли.
Долго ли я буду невидимкой? Что это была за трава?
Хорошо, если бы на эти вопросы ответил какой-нибудь
ученый.
Зак. Ш-1561 — 3
33
Рустем замолчал, ожидая, что скажет начальник, но
он курил и, кажется, раздумывал над словами Рустема.
— Я ухожу на фронт. К партизанам. Думаю, что им
я нужнее". Прошу Вас, успокойте как-нибудь моих роди-
телей. Мне трудно было глядеть на них. Скажите —
Рустем в армии. Не на фронте, а в армии, так лучше.
— А еще?
— Еще? — Рустем застенчиво произнес. — Не сер*
дитесь, но если после клятвы вы откроете мою тайну и
начнете розыски, я найду вас и отомщу.
— Верю. Верю, — рассмеялся начальник. — Мы о
тобой друзья и у нас один общий враг — фашист. Пра-
вильно?
— Да. Сейчас я уйду. Как бы мне узнать фамилию
и адрес ученого, с которым я мог бы посоветоваться?
— Подождите немного. Я вернусь.
Рустем прошелся по кабинету. Мягкий ковер прятал
шаги.
«Кажется, все налаживается, — думал Рустем. — По
крайней мере, дома будут спокойны. И потом, ведь
можно писать им письма».
Он вздохнул, услышав в коридоре звуки. Вошел
подполковник. Притворий дверь, спросил:
— Рустем, ты здесь?
- Да.
— Вот на этом листе адрес профессора Богданова.
Ему можно рассказать все, не опасаясь.
— Спасибо.
Рустем свернул листок, спрятал в карман и протянул
начальнику руку.
— Вы чувствуете, я жму руку?
— Чувствую, чувствую, — сказал начальник. —
Встретимся мы еще или нет?
— Если будет нужно, да. До свидания.
34
Открылась дверь^ и закрылась. Ничего будто не про-
изошло — начальник сидел в кабинете один, как вчера,
позавчера, но впервые за все время работы он разговари-
вал сегодня с пустым креслом.
И странно, кресло отвечало ему человеческим голо-
сом-.
— Рустем, ты здесь? — спросил подполковник.
Ртвета не последовало.
Непредвиденный случай
Профессор Богданов — какой он? Наверно, с бород-
кой и в очках: ученые ведь всегда в очках. И ходит
Богданов с тросточкой. Ворчун или добрый? Все равно.
Рустем увидел, как старый ученый, открыв рот, глядит
в пустоту, откуда раздается человеческий голос. Он
улыбнулся, представив изумленное лицо профессора, и
зашагал к научно-исследовательскому институту.
Тихий коридор. Лаборатории. Люди в белых халатах,
в разноцветных очках, в резиновых перчатках. Длинные
столы. А вот и кабинет, указанный начальником мили-
ции. Но прежде чем войти туда, Рустем заглянул еще
в одну комнату, сплошь заставленную колбочками и
пробирками. В колбочках булькала и шипела бесцвет-
ная жидкость. Кто-то засыпал в кипящую жидкость
белый порошок, и колбочка, выбросив из тонкого гор-
лышка пар, успокаивалась, превращаясь из бесцветной
в желтую и загораясь, как маленькое солнце. Редкие
пузырьки поднимались со дна и бесшумно разрывались
на поверхности.
— Вот это да-аа, — прошептал Рустем.
Он ходил среди длинных столов, вдыхал резкие,
возникающие вокруг запахи и раз даже дотронулся
3*
35
пальцем до пробирки, а потом старательно дул на
ожог.
В глубине коридора за большой, обитой клеенкой
дверью должен был находиться Богданов. Рустем без
шороха, мягко проник за дверь и увидел лысого чело-
века, без халата, но тоже колдовавшего над колбоч-
ками. Вот он стремительно подбежал к столу и принял-
ся что-то писать, приговаривая.
— Можно? — спросил Рустем.
— Нет! — закричал сердито лысый человек.
И даже не посмотрел в сторону голоса. Еще немнож-
ко подумал над цифрами, взял трубку телефона и
быстро-быстро шевеля губами, заговорил:
— Я тысячу раз просил. Да, да, тысячу, чтобы в. ка-
бинет никто не входил, когда я работаю. У меня идут
опыты. Понятно? Как никто не входил? Глаза у вас на
месте, батенька? Все. Поразмышляйте.
Рустем чуть не расхохотался. Конечно, это Богданов.
Так вот какой он сердитый. Видно, поэтому и лысина
у него большая. Выждав минуту, Рустем снова спросил:
— Можно?
— Черт возьми, наступит предел или нет! — взор-
вался ученый и двинулся было к двери, но его тут же
остановил голос, словно перегородивший дорогу.
— Не расстраивайтесь, профессор. Во всем виноват
я. Я вошел, не спрашивая разрешения. Есть важный
разговор. Не трите глаза. Бесполезно... Меня вы не
увидите.
— Кто вы? Что вы хотите от меня? Когда вы вошли?
Ученый взял со стола мелко исписанный лист бума-
ги и спрятал в карман.
— Я невидимка, — сказал Рустем. — Я пришел за
советом. Ведь вы профессор Богданов?
36
— Зачем вам профессор Богданов?
— Мнё нужен совет. Я уже сказал об этом.
— Я вас не вижу. Если вы стоите, то присядьте.
Они сели друг против друга. Кажется, ученый успо-
коился. Он сидел прямо, положив перед собой на стол
руйи.
— Говорите, я слушаю...
И Рустем стал рассказывать. Он старался ничего не
упустить. Да, конечно, его помощь нужна фронту.
Именно поэтому все и произошло. Но теперь его трево-
жит другое: вернется он в прежнее состояние или не
вернется? Если да, то — когда?
Серые глаза ученого смотрели возбужденно, с ка-
ким-то влажным блеском. Недобрыми были глаза — так,
по крайней мере, показалось Рустему.
— Может быть, я ошибся? Вы — Богданов?
— Не волнуйтесь. — По худощавому лицу пробе-
жала улыбка. — Вы вошли именно в ту дверь. Я могу
оказать вам кой-какую помощь. Но скажите мне, почему
вы пришли в нашу лабораторию и кто вас послал?
— Никто, — соврал Рустем. — Я сам. Сам пришел
и все.
Ученый начинал ему не нравиться: слишком колю-
чими были его глаза, слишком осторожными вопросы.
И Рустем решил тоже быть осторожным: разболталсяГ
— Сколько вам лет?
— Вам это ни к чему. Рустем неслышным шагом
подошел вплотную к лысому ученому и шепнул ему в
самое ухо: — Мне необходимо видеть профессора Богда-
нова.
— Это я. Какой еще Богданов вам нужен? И не
сомневайтесь.
В дверь постучали. Ученый вытер лысину платком:
— Кто там? Я занят. За-ааа-нят!
37
Из-за двери мягко сказали:
— Матвей Кузьмич, Вас просит к себе профессор
Богданов.
— Неужели не могли сказать, что я ушел по неот-
ложному делу. Я за-ааа-нят!
Подойдя к двери, он запер ее на ключ и резко обер-
нулся. Ключ спрятал в карман.
Рустем заметался. Рванувшись было вперед, отсту-
пил, переменил место — «теперь все ясно». Зайдя сбоку,
громко сказал:
— Обманщик! Сколько раз я вас спрашивал, Богда-
нов вы или нет. Зачем вы присвоили чужое имя? Я могу
вам сейчас же отомстить. Но я не сделаю этого. Открой-
те дверь!
— Не надо кричать.
— Я не кричу. Я прошу открыть дверь.
— Я все объясню сейчас, беспокойный вы человек.
Ведь не может все делать профессор Богданов. У него
не сто рук и всего одна голова. Поэтому у него есть по-
мощники. Один из них я. Профессор уже довольно стар
и лишние волнения могут повредить сердцу. Нерез
каждый час он пьет капли.
— Мне не надо приема,. Откройте...
— Давайте говорить и мыслить разумно. — Теперь
голос ученого стал мягким и уговаривающим. Он заго-
варивал Рустема как малого, набедокурившего ребен-
ка. — Помощь я могу оказать вам сам, без профессора.
Я отвечу на ваш любой вопрос. А если хотите, потом я
о результатах доложу профессору.
— Тогда скажите: смогу ли я вернуться в прежнее
состояние?
— По-моему, да.
— Когда?
— Надо сделать анализ.
38
— Какой?
— Я возьму у вас кровь. Несколько капель. Состав
крови и расскажет мне обо всем. Может быть, если пере-
лить часть вашей крови другому человеку, он...
— Тоже станет невидимкой.
— Возможно, я не утверждаю.
Только теперь Рустем понял цену своей крови. Кто
же этот человек? Говорит, что помощник профессора, но
ведь дело совершенно секретное и помощник не должен
решать его один.
— Не спешите, Матвей Кузьмич. Вы забываете, что
не видите меня. Как вы возьмете кровь?
«Помощник» достал из шкафчика инструменты и
два стеклышка.
— Я все расскажу. Я научу вас, и вы сами все сде-
лаете. Это очень легко.
— Я не согласен, — сказал Рустем. — Хватит. Дайте
мне ключ.
— Неужели вы боитесь? А я-то думал: вот храбрый
мальчишка, непременно герой.
— Я не боюсь.
— Тогда в чем же дело? Я должен взять у вас кровь,
чтобы помочь вам же. Без этого нельзя.
Рустема осенило. Он даже покраснел — слава богу,
румянец не был виден.
— Бесплатно кровь не отдам.
— Но разве вы мне отдаете? Ради себя же... Ради
науки, ради страны...
— Я вам не верю. Мою кровь потом вы вольёте себе
и тоже станете невидимкой. Боюсь, вдвоем нам будет
тесно... Бесплатно не отдам.
— О, это пустяки, мальчик. Не бойся. Мы скрепим
наш договор не только кровью...
39
— Золотом?
— Если хочешь, называй так.
— Кто мне его даст?
— Я— Давай начнем.
— Откройте дверь. Я иду на фронт. Зб-ооо-лото!
— Мальчишка! Да разве ты что-нибудь понимаешь!
Для тебя фронт — игрушка, а там смерть! Ты должен
знать, что тебя ожидает. Вдруг враг увидит тебя? Ведь
такое может случиться сразу. Вот инструмент, бери...
Матвей Кузьмич пошарил рукой в воздухе:
— Бери...
Прыгнув вперед, он поймал пустоту. И сразу бро-
сился в сторону. Но и там было пусто.
— Все равно я тебя поймаю. Иди сюда. Слышишь?
В этой пробирке газ, я могу разбить ее и тогда... никто
не приходил к профессору Богданову. А сам я выйду. Ты
понимаешь?
— Теперь понимаю. Прочь! — крикнул Рустем и рас-
крытой ладонью хлопнул по клеенчатой двери. Затопал
ногами.
Прощай, Казань!
Если говорить по правде, то Рустем струсил, но не
настолько, чтобы забыть, что он невидимка. Этот чело-
век злой и хитрый, и избавиться от него тоже нужно
хитростью. Подкравшись к столу, Рустем сгреб пробир-
ки и с силой бросил их на каменный пол. По стенам
брызнули осколки. Схватив колбочку, Рустем пустил ее
в потолок, как раз над тем местом, где стоял ошелом-
ленный Матвей Кузьмич. Ага, коленки трясутся! Мат*
40
вей Кузьмич поджал губы и схватился за голову. Он
ждал нападения. Но стало тихо, и в этой тишине хлопну-
ла форточка и заколыхалась штора.
«Неужели сбежал в форточку?» — ахнул Матвей
Кузьмич. Ради предосторожности не опуская от головы
рук, он сделал несколько робких шагов, ожидая какой-
нибудь - новой опасной выходки пришельца. Сказал
вслух:
— Он действительно подумал, что я могу выпустить
газ. А я бы очень хотел ему помочь?
Услышав эти слова, невидимка должен был снова за-
говорить — так казалось Матвею Кузьмичу, для этого
он и обмолвился вслух о своем желании помочь. Но
лишь хрустнуло стекло под каблуком, отчего Матвей
Кузьмич вздрогнул, и в распахнутую форточку е шоро-
хом вошел ветер.
Прошло пятнадцать минут.
«Уж не померещилось ли мне все?» — спросил себя
Матвей Кузьмич. Вставив в дверь ключ, он прислушался
и вышел в коридор. Вернулся и тяжело опустился на
стул, держа руку на пульсе.
Пока он, прикрыв глаза, считал удары, кто-то быстро
прошел наискосок кабинета, и опять тот же голос при-
казал:
— Слушайте внимательно, я здесь не был, и вы ни с
кем не говорили. Иначе... Ни слова.
В кабинете осталось битое стекло, остался Матвей
Кузьмич, так и не приоткрывший глаз, а только вздрог-
нувший ресницами...
Как трудно узнать человека, как легко ошибиться!..
Рустем зашел в телефонную будку:
— 0-35-46? Кто со мной говорит? Товарищ подпол-
ковник? Да, это я. Нет, я не мог увидеть профессора. Да,
41
конечно, ходил, но к Богданову меня не пустили. Кто? Я не
знаю фамилии. Матвей Кузьмич. Он меня заманил, начал
стращать, хотел взять кровь. Он назвался Богдановым.
Нет, больше я туда не пойду. Что? Сейчас, бегу на
вокзал. Матвей Кузьмич работает вместе с Богдановым.
До свидания.
«Бегу на вокзал» — это пришло сразу. Уехать сегод-
ня же — там видно будет, что делать дальше. Надо дей-
ствовать. В Казани тихо — не бомбят, можно и в кино
пойти, и мороженое купить на углу, а где-то далеко —•
фронт, и дым закрыл солнце. Когда передают «Послед-
ние известия», прямо на улице у репродуктора останав-
ливаются люди и молча слушают. Тревожно. У Пеги
Старостина глаза стали большими, и смеяться он пере-
стал: отца у него убили, и весь класс молчал около Пети
Старостина, около его парты. Война, фашисты... Открыл-
ся страшный смысл этих слов: мальчик без отца, человек
без дома, беженцы на дорогах, сгоревшие села. Теперь
надо мстить. Мстить за Петю Старостина. О, как он бу-
дет мстить!
Рустем сжал кулаки. Он шел, опустив голову, точно
нес все горе земное — и ничего не видел он, и никто не
видел его. Он шел к вокзалу.
Решено — он едет. И привокзальный сад, и вокзал
были наполнены военными и женщинами, и музыкой, и
детьми, и слезами.
Здесь все смешалось — и непонятно: то ли все при-
ехали, то ли все уезжают, то ли все смеются, то ли все
плачут. Война!
У ограды спит девочка, спит средь всего этого шума,
обняв куклу. Она не узнает, куда ее везут. Рядом маль-
чик держится за мешок. Ему тоже хочется спать, но го-
лова сестры удобно пристроилась на мешке и никак нель-
42
зя лечь рядом. Война. Как хочется спать мальчику. Вот
он наклоняется все ниже, все ниже. Подбегает мать.
— Не спи, сйнок. Подожди, маленький. А то украдут
мешок. Я вот только билёты возьму. Ах, боже мой...
Теперь ты у нас один мужчина.
•г— Я потерплю, — отвечает мальчик. И женщина убе-
гает к кассам. Рустем стоит рядом с мальчиком. Тот уже
заснул, держась за мешок. Когда же придет мать? Маль-
чик сторожит мешок. Рустем сторожит мальчика, его се-
стру и куклу. И течет ночь. Появляется мать и, опустив-
шись подле детей, обняв их руками, как птица широкими
крыльями, тоже засыпает. Война.
— Когда на Москву?
— Да я не знаю.
Рустем открывает глаза. Около него разговаривают.
Женщина и дети завтракают хлебом и луком. Все трое
выспались. Смахнув последние крошки с подола, женщи-
на берет мешок, мальчик — чемодан, девочка — куклу.
— Приедем в Москву, все узнаем. Намучились.
Что они узнают в Москве? Рустем тоже направляет-
ся к поезду. И видит подполковника. Тот тоже уезжает
в Москву с маленьким чемоданчиком.
Вот повезло. Вдвоем спокойнее и веселее. Можно бу-
дет поговорить. Нельзя все время молчать.
Рустем зашел в вагон за подполковником и, простре-
лив бегом коридор, встал у дальнего окна. Поезд дер-
нулся, и поплыли мимо лица, всплеснулись платочки.
— Только возвращайся. Слышишь? Воз-вра-щайся.
Девушка бежала, прижав кулачки к груди. Девушка
кричала, и слезы стояли в ее крике.
Били колеса, заглушая голоса. Девушка отстала.
Только рука с платком плескалась в воздухе: возвра-
щайся! Рустем помахал девушке, но вспомнив, что рука
его невидима, снял с головы, стоящего рядом мужчины
43
фуражку и протянул ее уходящему перрону. Вдоль по-
езда поплыла фуражка. Кто-то вскрикнул:
— Фуражка! Фуражка!
Рустем вернул фуражку назад, на голову остолбе-
невшего мужчины. Тот, ничего не понимая, смотрел пря-
мо перед собой. Наверно, он сильно любил девушку. Две
женщины ахнули:
— Он гипнотизер. Иллюзионист.
Невидимка улыбался. Он прижался лбом к холодно-
му стеклу и тихо сказал: — Прощай, Казань. Прощай.
И несли колеса, повторяя на разные лады:
— Про-про-щай! Возвра-щай-ся!
В поезде
Дорога, дорога... Большое слово. Кто дружит с доро-
гой, тот многое узнает.
Рустем вел себя скромно и незаметно. Ничего не слу-
чилось удивительного в этом пути. Подполковник —•
Рустем уже знал, что зовут его Яков Михайлович —•
устроился в четвертом купе и сразу же забрался на верх-
нюю полку. Он очень устал за эти дни. От бессоницы шу-
мело в голове. Если бы он знал, что в коридоре его ждет
Рустем! Ждет, чтобы о многом рассказать — о Матвее
Кузьмиче. Ведь об этом человеке обязательно надо знать
Якову Михайловичу. Уже прошло два часа. И потом у
Рустема нет даже хлеба, чтобы немного утолить голод.
Конечно, можно войти в любое купе и взять со стола
что угодно. Но Рустем не хочет быть воришкой. Яков
Михайлович накормил бы его, и со сном они что-нибудь
придумали. Впрочем, с едой можно подождать, а вот
спать хочется — просто мочи нет.. Закрыть бы глаза и
44
слушать колеса — они укачивают. А сесть некуда. Пас-
сажиры выходят в коридор покурить и долго глядят в
окно на пролетающие деревья, перебрасываются слова-
ми. Будто негде больше поговорить.
Рустем перешел в соседний вагон. Им владело одно
желание — непобедимое желание спать. Но и здесь он
не встретил ничего утешительного. В тамбуре был слыш-
нее грохот колес и сна поэтому было меньше. Он повер-
нул назад, в вагон дяди Якова, но дверь уже заперли, и
Рустем, вцепившись в ручку, чуть не заревел с досады.
В этот момент он увидел подростка, висящего между ва-
гонами. Вдруг сорвется!
— Сам знает, если повис. — Рустем посмотрел на-
верх. На крыше вагона сидели люди и пели.
Соловьи тихой ночью поют,
Отпевают военное лето.
Соловьи очень грустно поют,
Утром в бой — мы не спим до рассвета.
На остановке Рустем все-таки перебрался в мягкий
вагон. Дядя Яков обедал. Никого рядом не было. Соседи
по купе вышли на станцию поразмяться. Яков Михайло-
вич аппетитно нарезал мясо.
Рустем взял крайний кусок и отправил в рот. Пока
Яков Михайлович смотрел в окно, Рустем выпил стакан
чаю. Ах, что это был за чай! И хлеб какой, а уже о мясе
и говорить нечего. Яков Михайлович, обернувшись, даже
прихлопнул в ладоши. Чудеса и только! Другой бы ис-
пугался... а он запел:
В дом приходят гномы
Ночью...
Накормлю я их. Накормлю.
Рустем написал на клочке бумаги несколько слов и
положил перед Яковом Михайловичем: «Спасибо. Я по-
45
ел. Хочу спать. Где'мне лечь?» Яков Михайлович откинул
одеяло с верхней полки. Сбросил вниз ремень и фуражку.
Постель готова
Ложись, мой сын.
Приснится сон, ты мне расскажешь.
У двери кто-то стоял и с интересом слушал Якова
Михайловича.
— А у Вас баритон, голубчик. Песню только такую
не слыхал. Это, может быть, из оперы?
— Не смейтесь. У меня такая привычка: петь что-
нибудь, когда настроение есть. Хотите чаю?
— Спасибо. Я уже пил. Поспать, видно, любите. Ночь
далеко, а постель готова.
— Хочу отоспаться сразу за год.
— А я, знаете, не могу в дороге спать. Книгами ба-
луюсь.
— Может, и мне дадите что-нибудь почитать?
— Пожалуйста, выбирайте.
На полке лежала кипа книг. Яков Михайлович в^ял
сверху одну и углубился в чтение. Он читал быстро, пе-
ребрасывая страницы — сначала он просто делал вид,
что читает, но потом настолько увлекся, что забыл о
Рустеме. А Рустем спал. Он притомился и спал, раски-
нув руки, спал глухим сном усталого человека.
— Это вы храпите? ,
Яков Михайлович вздрогнул.
— А что? — спросил наугад. — Видно, и вправду я
придремнул. Потом дочитаю.
Он отложил книгу и лег рядом с Рустемом. Лег тихо,
боясь помешать ему. А поезд летел. И странно, на самом
краешке верхней полки спал большой человек, а осталь-
ная часть полки была пуста. И как он не падал? Все,
кто видел это, улыбались.
43
Рустем проснулся поздно.
— Тише, не шуми, — шепотом сказал Яков Михай-
лович. — Если надо поговорить, выйдем в тамбур.
— Пойдемте, — тоже шепотом сказал Рустем. Ста-
раясь не шуметь, они выбрались в коридор — здесь ни-
кого не было.
'— Измучился? — спросил Яков Михайлович. Голос
его тепло ударил по сердцу.
— Я теперь один. Мне нельзя даже ни с кем загово-
рить. Всегда один.
— А ты сам с собой разговаривай. У тебя есть то,
чего у других нет. А ну-ка, подними выше голову.
— Я улыбаюсь. Мне не повезло как-то.
— Ты о Матвее Кузьмиче?
- Да.
— Тебе повезло. Нет, ты не понимаешь... Ты помог
нам открыть врага. Разве тебе этого мало?
— Правда? — чуть не закричал Рустем. — Я тоже
подумал, что это враг. Иначе он не стал бы меня задер-
живать. С вами мне спокойно, дядя Яков.
— Я тебя не вижу, но слышу. У тебя хорошее, доб-
рое сердце. Слушай меня. Ты приготовил себя к боль-
шим делам и должен все очень хорошо взвесить. Скоро
мы приедем в Москву. Там расстанемся и, может быть,
больше не встретимся. Запомни мои слова... Ты слуша-
ешь меня?
— Слушаю, дядя Яков.
— У нас с тобой одна Родина, один большой дом и
нет ничего его дороже. Сейчас этот дом хочет сжечь фа-
шист. Он жесток. Он глумится над старым и малым. Он
топчет сапогом хлеб. Он пришел в наш дом, чтобы убить
и растоптать все, что мы построили. Человек без дома
не может жить. А когда человека в его же доме хотят
превратить в жалкого раба, тогда не жди пощады. И мы
47
с тобой должны защитить Родину. Иди, расправив пле-
чи и с открытою душой. Пусть тебя никто не видит, но
слышит: свой человек — доброе, чужой — беспощадное.
Если веришь в себя, ты силен. Не трогай добра тех, кто
пострадал от войны. Но и не ходи голодный. Я был на
войне. Это страшное место. Береги себя и пиши мне. Что
узнаю о тебе я — услышат и твои родители. За них не
беспокойся. Ты меня понял?
- Да.
Рустем покраснел.
— Дядя Яков, помните, я взял у вас клятву не го-
ворить никому о нашем разговоре в кабинете. Теперь я
даю вам клятву. Никогда и нигде я не изменю своей Ро-
дине. Пусть отсохнет мой язык, клянусь. Я невидимка,
и фашист не найдет меня, а я его найду везде.
Утром, чтобы не мешать дяде Якову, Рустем отпра-
вился в соседние вагоны. С тех пор, как он стал неви-
димкой, он вслушивался в себя, разговаривая сам с со-
бой. Это вошло в привычку.
Он вошел в туалет и с интересом посмотрел в зер-
кало. Он увидел там только свои глаза. Согласитесь, чи-
татель, что странно видеть только одни глаза — и стран-
но, и необыкновенно. Рустем надвинул пониже кепку.
Поезд остановился. Рустем спрыгнул с подножки,
чтобы размять ноги. Увидел старика со старухой. В лап-
тях, с заплечными мешками, они словно бы остановились
мимоходом поглазеть на поезд.
Старик все время хмурился.
— На Петра пришла похоронная, — сказала ста-
руха.
— Убивалась?
— Ясное дело. Маша глядеть уже не может, как на-
ревелась. Беда.
— Бе-да-аа, — протянул старик. — Была бы шапка-
48
невидимка, надел бы Семке на голову и сказал бы:
«Иди, сынок, оторви голову поганому Гитлеру».
— Оторвать бы. Святое дело, — откликнулась ста-
руха.
Грянул гудок, и Рустем вернулся в вагон. Яков Ми-
хайлович еще спал. А в соседнем купе уже шумели, кто-
то напевал. Рустем зашел туда. Здесь угощались кури-
цей, и Рустем, решив, что трое от одного не пострадают,
присоединился к ним, завтрак получился на славу.
Вот и Москва. Весь вагон зашумел, задвигался. В ко-
ридор выплыли чемоданы. Рустем стоял в тамбуре, гото-
вясь сойти первым. Якова Михайловича он потерял в
толпе. И увидел только на вокзальной площади. Не
боясь, что его услышат, Рустем попрощался:
— До свидания, дядя Яков.
— Значит, расстаемся!
— Да, — голос Рустема был грустным.
— Во всяком случае, ты зайди-ка ко мне. — Яков
Михайлович достал блокнот. — В течение трех-четырех
дней до десяти утра я буду находиться по этому адресу.
Зайдешь?
— Зайду.
Мимо к стоянке машин хлынула толпа. Спустя ми-
нуту, Яков Михайлович позвал: — Рустем! Ты где?
Но отозвался ему лишь один из прохожих:
— У вас потерялся сын? Пусть объявят по радио —
найдется. Надо только пройти в вокзал.
Яков Михайлович вздохнул и пошел к трамваю.
Глаза в воздухе.
Два дня в Москве — и много, и мало: Красная пло-
щадь, метро, Кремль. Голова пойдет кругом. И она дей-
Зак. Ш-1561 — 4
49
ствительно закружилась у Рустема. Выйдя из Кремля, он
увидел легковую машину с открытой дверцей и решил
отдохнуть на мягком сиденьи — ведь нельзя же челове-
ку все время ходить. Только он пристроился и прикрыл
глаза... как заснул, а когда проснулся, рядом с ним си-
дел генерал и изучал, разложив на коленях, военные
карты. Машина уже была за городом. Остановилась она
на аэродроме. Солнце горело на крыльях истребителей.
Пока генерал беседовал с летчиками, Рустем оббшел во-
круг самолета, с уважением наглаживая ладонью по
крепкой обшивке.
Когда вернулись в Кремль, был уже вечер. Генерал
ушел, и Рустем опять остался один. Его томило одино-
чество. Он медленно пошел по улице к Большому
театру. Теперь ему не нужны были билеты — така^ сво-
бода сначала ему нравилась, но скоро надоела — никто
его не видел, никому до него не было дела. Если бы
раньше он попробовал пройти без билета, поднялся бы
шум, а сейчас... он был невидимкой и мог взять свобод-
но любой билет бесплатно — только подойди к кассе и
протяни руку.
Но ему бесплатный билет не нужен.
Он сидел в зале и слушал концерт.
Выступал мальчик-скрипач. В черном строгом костю-
ме он был похож на маленького взрослого человечка,
исподлобья глядящего в зал. Ему долго аплодировали, и
мальчик, взяв скрипку под мышку, кланялся. Рустем
тоже хлопал и думал. Вот бы рассказать Вали об этом
концерте — тот от зависти язык бы проглотил.
После концерта народ разошелся, а Рустем остано-
вился у мягкого дивана в фойе — здесь отлично можно
было выспаться.
Утром он вскочил от крика:
ЕО
— Что это такое? Поглядите, глаза будто в воздухе
висят. Айк
Бросив к ногам тряпку, уборщица прижала ладони к
щекам. Рустем кинулся прочь. Ну, вот, начинается:
сначала глаза, потом нос, потом... Он спешил к Якову
Михайловичу. Еще рано, и он должен быть дома. Надо
что-то придумать.
Рустем без стука вошел в комнату. Яков Михайлович
сидел за столом.
— Здравствуйте,—сказал Рустем.— Вы меня в’идите?
— Нет, — ответил Яков Михайлович.
Рустем отнял от глаз ладонь.
— А теперь?
Яков Михайлович даже привстал.
— Я вижу два черных глаза. И, кажется, из них вот-
вот потекут слезы.
— Я не знаю, что делать, дядя Яков. Теперь мне
опасно ходить по улицам. Люди будут шарахаться. Нуж-
но закрывать глаза, но не могу же я все время ходить
с закрытыми глазами.
— Да-аа. Положение серьезное, — сказал Яков Ми-
хайлович.
— Мы что-то должны придумать. Знаешь что, пой-
дем-ка к одному ученому. Он все объяснит.
— А кто он такой?
— Академик Караваев. Профессор Богданов много о
нем мне рассказывал. Этот ученый знает все растения и
выращивает новые. Надо идти, Рустем.
— Надо, — согласились глаза.
Старый академик принял их в лаборатории, похожей
на сад. Он как-то уютно умещался среди множества
цветов, близоруко щурясь поверх очков и покашливая.
— Здравствуйте, здравствуйте, — сказал он. — Пой-
демте в мой кабинет.
4*
51

...Здесь я немножко отвлекусь. Когда я собирал ма-
териал для повести, я подолгу беседовал с Яковом Ми-
хайловичем. Не один стакан чаю выпили мы с ним. О,
как взволнованно рассказывал, он о приключениях Рус-
тема. Как любил быстро повзрослевшего мальчугана,
ставшего невидимкой... Я говорю «любил», потому что,
пока я писал повесть, Яков Михайлович... Но об этом
после.
Я прочитал две тетради, переплетенные кожей — это
был дневник Якова Михайловича. Ведь у каждого в
жизни случается такое, о чем хочется написать и как-то
сохранить в памяти.
Несколько страниц из «Записок Я. М. П.» я сохраняю
и переношу полностью в повесть.
Из <<3аписок Я. М. П.»
«Я стал естествоведом. И как это оказалось интерес-
но! Это целый мир со своими законами, одно государ-
ство, где правит свет солнца. И во всем виноват маль-
чишка, которого я и в глаза не видел. Да его и не уви-
дишь. Он стал невидимкой, съев цветок папоротника.
А я углубился в книги. Не сумели мне во время поло-
жить под руку книги о Мичурине, о Бербанке, о Тими-
рязеве, Павлове. И вот теперь они лежали передо мной,
а я будто вернулся в детство и, не зная, с какой начать,
начал выбирать книгу с картинками. Наконец взялся
за книжку американского садовода Лютера Бербанка.
Он смотрел на меня с портрета. В изящном костюме сре-
ди вишневого сада он походил на доброго волшебника.
52
И вот я забрался в этот сад. Чего я там только не уви-
дел!
Вот гигант-вяз, протянувший могучие ветви — вста-
нешь под них, и неба не видно. Можно подумать, что вя-
зу сто лет, а ему всего пятнадцать. А вот близко-близко к
вязу, точно прислонившись слегка, стоит громадное оре-
ховое дерево — «королевское», так назвал его Бербанк.
Я прошел в аллею лилий: среди белых великанов стояли
карлики — так мне показалось, когда я смотрел на ли-
лии. Я сорвал чернослив, и он едва уместился на ладони.
Бербанк «поколдовал» над летней розой, и она стала
цвести круглый год. А гордый подсолнух, который смо-
трел только на солнце, после того, как прикоснулся к
нему Бербанк, склонил свою тяжелую голову к земле.
Может быть, и в лесу, когда мальчик пришел за ба-
бушкиной сказкой в заросли папоротника, родилось
чудо? Сколько я перерыл книг, но нигде я не встретил
сведений, что папоротник цветет.
Нужны были столетия, чтобы из древнего папорот-
ника появился в земной толще каменный уголь. Как
знать, возможно, в ту далекую пору целое лето подни-
мались белые цветы папоротника. Однажды Тимирязеву
принесли липовые листья с крупными пятнами и спроси-
ли: «Что это, Клемент Аркадьевич? Липа погибает? Он
улыбнулся. — Нет. Это не болезнь — это жизнь. Сахар,
сахар, друзья мои». Оказалось, что в очень жаркие дни
листья превращают влагу в пар и откладывают кристал-
лики сахара. Откуда же взялись цветы папоротника? Са-
хар?
Кончится война — я обязательно займусь садоводст-
вом. Начну с розы. О, если бы у меня что-то получи-
лось. Ведь смог же американец Джорджи Скупер вы-
растить розу в пять метров. И цветы на ней были с чер-
ными бархатными лепестками. Черная роза. Он же пер-
53
вый сорвал и голубую розу. И, наверное, сам удивил-
ся, увидев розу, наполовину белую, наполовину нежно-
красную. До сих пор, я знал одну березу — среднерус-
скую. А на Дальнем Востоке тоже есть береза, но ствол
ее крепок, как железо; не то что топор, пуля — и та не
берет его.
Заманчивый мир
открылся передо мной
В прошлом веке жители одного небольшого городка
Смеялись друг над другом — у них стали распухать
носы. И смех, и грех! Какие только порошки они не
пили, какими мазями не пользовались — ничто не по-
могло. Как июль подоспеет жарой — глаза йачинают
слезиться и носы распухают* И что бы вы думали, — во
всем были виноваты дикие ореховые деревья из породы
«Астраханских», посаженные на улицах города по при-
казу самого градоначальника. Пришлось выбирать: или
ореховые деревья или нормальные носы...
Я вспомнил, что Рустем говорил: «Когда я рвал па-
поротник, в лесу было светло». Откуда появился этот
свет? Молния? Цветы?
Сначала мне казалось невероятным подойти к кому-
то и сказать: «Знаете, я час тому назад разговаривал с
невидимкой». Кто бы поверил? «Зафантазировался чело-
век» — сказали бы. Но академик Александр Павлович
Караваев не рассмеялся мне в лицо — слишком взволно-
ванно и серьезно я рассказал ему о невидимке. Сначала
54
я пришел к нему один, а потом с моим новым невидимым
другом.
Академик похож на Льва Толстого — смотрит спо-
койно, говорит неторопливо. Он разговаривал с нами,
как со старыми знакомыми. Удивительный старик, ничем
такого не удивишь. «Природа на все способна», — толь-
ко и сказал он. Глядя на него, я вспомнил своего деда,
добролицего, широкобородого, с усталыми руками на
коленях — его я мог слушать целыми днями, он всегда
рассказывал о том, чего никто не знал. А когда я спра-
шивал его, откуда он столько знает, дед отвечал:
«С мое проживешь — голос земли начнёшь пони-
мать».
Вот слова академика Караваева:
— Я сам долго работал над созданием краски, ко-
торая смогла бы сделать предметы невидимыми. Такая
краска не повредила бы нашим самолетам. Конечно, че-
ловек по своей сути в природе — против войны, он рож-
дается, чтобы жить, а не воевать, но пока... Задавали ли
вы себе вопрос — почему я вижу вас, почему вы видите
меня? А в темноте? Разве ночью вы не двигаетесь
ощупью даже в своей комнате? Значит, причиной нашей
беспомощности в темноте является отсутствие света. Все
предметы отражают свет, поэтому мы их и видим. Неви-
димка же не отражает лучей света и потому он незрим.
— Но его одежда? — спросил я. — Ее мы тоже не
видим.
— А представьте себе воришку. Он украл и сбежал.
И вот по его следу идет собака. Очень долго идет и
находит вора. Почему? Его след сохранил запах... Ну-
ка, дружок, надень мою шляпу, — обратился академик
к Рустему.
— Надел, — сказал Рустем. Шляпа повисла в воз-
духе. Нельзя было не улыбнуться.
55
— Если бы он поносил мою шляпу день-два, она
тоже стала бы невидимой. Ее пропитало бы то же из-
лучение, которое пока нам неизвестно. Как след челове-
ка сохраняет его запах, так и одежда невидимки — его
излучение.
...А ты дружок, — сказал академик Рустему, вернее,
шляпе и глазам, — пойми, что тебе нельзя ничего наде-
вать из чужой одежды.
— А если будет холодно?
— Надо что-то придумать. Да, с этим вопросом дей-
ствительно сложно.
— И глаза никуда не спрячешь.
— С глазами еще сложнее. Если их спрятать, ты
ничего не увидишь.
Академик не спешил с ответом на главный вопрос —
почему именно цветок папоротника обладает такой чу-
десной силой.
Когда мы собрались уходить, Рустем спросил: .
— Но когда-нибудь я ведь стану видимым,?
— А ты хочешь?
— Нет. Пока...
— По-моему, тебе еще долго быть невидимкой. Только
надо опасаться очень сильных ультрафиолетовых лучей,
— А что это такое?
— Лучи солнца.
От академика мы вышли в солнечный день, и Рустем
потянул меня за рукав:
— Перейдем на другую сторону, там тень.
Потом, немного помолчав, грустно сказал:
— А я любил загорать...
На Тверском бульваре мы сели на скамейку. Я сде-
лал вид, что читаю газету. Никто не обращал на нас
внимания.
Мы тихо разговаривали.
56
•— Дядя Яков, мне уже пора на фронт.
Я не видел его глаз, вероятно, он опустил голову.
Тонкий прутик чертил на земле рельсы.
— А на какой? Ты думал об этом?
— Где трудно, туда...
Гитлер начинал летнее наступление.
Зима отбросила его от Москвы. И тогда, как обозлен-
ная собака, Гитлер бросился на Приволжье. Бросился
жечь, убивать, рушить. Какое сердце не заболит, в ка-
ком сердце не родится ненависть, когда убивают твоих
близких. Когда дороги, русские дороги с березками по
обочинам, топчет безжалостный сапог смерти. Горит
хлеб, горят деревни, улетают птицы...
— Ты поедешь на фронт, а там жарко. Там труд-
но, Рустем.
- Да.
Я подарил ему пистолет, когда мы вернулись домой.
У него загорелись глаза. Он, как взрослый, пожал мою
руку:
— Спасибо. Первых десять фашистов я убью от Ва-
шего имени, дядя Яков.
Когда-нибудь, после войны, мы с тобой пойдем в
кино, — сказал я. Не знаю почему, но мне вдруг захо-
телось поговорить с ним как с простым мальчишкой —
заядлым киношником и футболистом. — Сразу на два
фильма сходим и мороженого наедимся. А потом Куда?
На стадион?
— Конечно, на стадион.
— А сейчас давай разберем пистолет. Ты должен
знать его устройство.
Прошло не больше часа, и Рустем спрятал пистолет
в карман. Он готов был стать бойцом. Он готов был в
дорогу. Его глаза смотрели спокойно и я подумал о том,
как рано пришлось ему стать взрослым, — мяч бы го-
57
нять да на солнышке загорать, да смеяться, да за пти-
цей следить высокой. Но вот война подошла к- порогу
твоего дома...
Проводил я его до вокзала на машине. Не стану опи-
сывать, как прощался с ним. Будто в последний раз ви-
дел черные глаза, в последний раз держал его руку.
Сказать бы ему слова особенные, потрепать по голове,
но мы простились молча.
— Держись поближе к кухне в дороге, — сказал я.—1
С гвардейцами едешь.
Глаза улыбнулись.
— Постараюсь.
— Вот и все, иди в вагон. Дай обниму.
— Мать с отцом успокойте.
— Обязательно.
Вернувшись в Казань, я с головой окунулся в рабо-
ту. Лишь изредка я думал: как он там? Кто с ним ря-
дом? Не мерзнет ли по ночам? Что-то не пишет, не под-
кралась ли беда?
Наконец я получил письмо. Его принесли, утром и
секретарша удивилась, увидев, как я просиял — она при-
выкла видеть меня хмурым и, наверно, думала, что я и
улыбаться-то разучился. Письмо было коротким.
«Дядя Яков!
Воюю! Не писал раньше, потому что хотел выпол-
нить слово, которое дал вам. Я не хвастаюсь — десять
фашистов узнали, что такое Россия.
Адреса у меня нет. Если долго не будет от меня пи-
сем, значит нельзя писать, но я жив и бью фашистов.
Как у нас дома? Привет бы передать всем.
Расад».
Смотри-ка, — Расад, Рустем Асадуллин.
Воюй, мой мальчик, остерегайся шальной пули, а
когда война кончится...»
58
Два солдата
За поездом по верхушкам сосен катилось солнце.
Оно уже занималось костром заката, когда эшелон при-
был на станцию. Быстро разгрузились, по широким на-
стилам скатили машины, пушки. Было тихо. За дорогой
начиналось поле. Ветер шел по кончикам поднявшихся
колосьев, настороженный, едва приметный. Казалось,
вот-вот сорвется он и упадет волнами на рожь.
По глухой тишине и стрекоту кузнечиков никак не
верилось, что совсем недалеко проходит фронт, но из
ржи смотрели в небо зенитки, а вокруг дороги чернели
вывороченной землей воронки.
Кто-то вдруг крикнул:
— Воздух! В рожь!
У обочины остались замаскированные ветками маши-
ны. Рустем тоже побежал в рожь. Но небо было пустым.
Оставленное солнцем, оно несло большое облако, и ни-
каких самолётов не было. Рустему не терпелось увидеть
их — и любопытно, и страшно.
Рядом в ложбинке лежали два солдата. Рустем под-
полз к ним и прислушлася к разговору. Пожилой солдат
спокойно смотрел в небо. Он будто и не боялся ничего,
а просто прилег отдохнуть и вот задумался.— наверно,
вспомнил дом.
Второй, молодой и смуглолицый, сняв пилотку, гля-
дел беспокойно — видно и он впервые, как Рустем, ждал
самолетов.
— Ну что, увидел?
— Чего?
— Самолет. Не елозь, ложись и жди. Сегодня ночью
много идти придется, дай ногам отдых.
— Откуда ты знаешь, что ночью?
69
— А ты, видать, к войне непривычный. В новинку
тебе все.
— В первый раз я...
— Тогда других слушай, пока не обвыкнешь. Ло-
жись. А ночью, я предполагаю, долгонько нам идти...
Прилетел, голубчик, закружился, вот тебя сейчас угос-
тят, — проговорил пожилой солдат, с прищуром вгля-
девшись в облако.
— Слышишь, верещит, фашистская «рама».
И вот показался самолет с крестами на крьгльях.
Тут же ухнули зенитки.	,
— Никому не стрелять, — передали по цепи. Но кто-
то не выдержал и выстрелил несколько раз подряд.
— Вот дурень! — сказал солдат. — Зенитка бьет»
взять не может, а он из винтовки. Герой!
•—< Пусть стреляет. Случайность может быть.
— Умный ты, гляжу. Обучишься. Ты думаешь, она
бомбить пришла, «рама»-то? Вот полетает, полетает,
засечет, что надо, и по радио передаст своим бомбар-
дировщикам — мол, на станции стоит эшелон, по дороге
шла колонна, укрылась во ржи, один дурак стрелял от-
туда. Понял? А те и тут как тут... Вот видал — смывает-
ся. Не сбили. Теперь жди гостей. Самое лучшее ночью —
темнота. А сейчас придется место менять.
И действительно, раздалась команда:
— Выходи, стройся!
Полк двинулся дальше. Рустему не хотелось расста-
ваться с добродушным, видавшим виды солдатом, и
он пристроился с краю колонны, стараясь шагать в
ногу.
— Откуда? — спросил солдат.
Рустем вздрогнул и прикрыл глаза ладонью. Неуже-
ли глаза увидел и спрашивает. А если ответить? Кажет-
ся, что и говорить-то разучился.
60
— Из. Казани я, — опередил Рустема молодой сол-
дат. Рустем опустил голову — очень хотелось ему заго-
ворить, сказать: — «Вот я, я тоже иду с вами, меня
только не видно...»
— Татарин, значит, если из Казани?
•*- Да.
— А я из Сибири. Был когда-нибудь у нас?
— Нет.
— Много потерял. Сибирь, она вот где у меня, —
солдат положил руку на грудь. — Считай, половина
России-матушки. И татары у нас там есть.
Он словно припоминал что-то и посветлел лицом.
Пыль лежала на его погонах.
— Слыхал про Хасана Гумерова?
— Нет.
— Да-аа... Никак у нас с тобой разговор не полу-'
чается. В Сибири ты не был, Хасана Гумерова не зна-
ешь. А что знаешь?
Молодой солдат обиделся. Даже отвернулся куда-то
в сторону: дескать, говори себе, а я вот и не гляжу на
тебя. И вдруг, резко повернувшись к старому солдату,
отрезал:
— Ничего я не знаю. Хасана Гумерова не знаю, Си-
бири твоей не знаю.
— Осерчал. Эх, голова. Шучу же я. Шутка — минут-
ка, а веселит час. Я, что ли, виноват, если ты Сибири
моей не видел, по тайге с ружьишком не лазил. А Ха-
сан Гумеров друг мне, понимаешь, воевали вместе. Вот
и медаль на пару взяли. — У старого солдата на груди
светилась медаль «За отвагу». — Гумеров, он тоже из
Казани, с лица только другой, да и ростом пониже, а па-
рень что надо. Отстал я от него, пока в госпиталях от-
леживался. Ладно бы жив он был, случится — встре-
тимся... А тебя как звать?
61
— Фатых Уразаев.
— А я Федор Громов. Вот и хорошо мы с тобой по-
знакомились. Человек человека греет. — Солдат что-то
вспомнил и, улыбнувшись, пошевелил усами.—И воевать
я тебя научу. В атаку идешь, Фатых, не думаешь о
смерти. Забываешь. Тут у тебя перед глазами враг, и
злость на него поднимается. Ужасно большая злость.
Пуля подле уха посвистывает, смерть играет. К"о по-
трусливее, того она и находит. Главное, не трусить. На
меня вот один фриц бежал, а я ему как крикну: « — Их
бин сибиряк Федор Громов!», то-есть по-ихнему это зна-
чит: «Я сибиряк Федор Громов», — гляжу, фашист и
споткнулся, а тут и конец ему. Знай наших, а я еще
пуще ору: « — Их бин сибиряк Громов», — страху наго-
няю. А на меня глядя и Хасан как свистнет да аукнет?
«— Их бин татарин Хасан Гумеров!». ...Да ты под
ноги-то не гляди, голову повыше подними, ногам станет
легче. Пообвыкнешь. Военная жизнь сразу не дается.
Рустем не отрывал глаз от бойкого солдата. Возле
него совсем не страшно было, но Рустем устал. При-
лечь бы на траву и заснуть. Он и сам не заметил, как
отстал и присел у березы, вытянув ноги. Полк шел мимо.
Запыленные гимнастерки, загорелые лица, выцветшие
на солнце пилотки, тяжелый шаг, гряда пыли вдоль ко-
лонны. За колонной показались машины. Рустем обра-
довался и забрался в кузов. Так он проехал несколько
минут и, утомленный, было задремал, но скоро опять
прокатилась команда:
— Воздух!
Дорога опустела. Машины остановились,- Гул повис в
воздухе. Вылезать из кузова не хотелось. Закинув го-
лову, Рустем принялся считать самолеты: один, два,
три... пять... десять. И тут началось! Рустем зажал
62
уши — визг и грохот окружили его, казалось, никуда от
этого ужаса не спрятаться. Самолеты пикировали и
сбрасывали бомбы. Били зенитки, но их почти не было
слышно. Больше всего бомбили станцию. Оттуда подни-
мался дым. И там, где раньше во ржи прятался полк,
тоже было темно от клубящегося дыма. Два самолета
кружили над дорогой. Плавно разворачиваясь, они за-
ходили с разных сторон, а Рустем зажмуривался и при-
жимал ладони к ушам. Какая-то сила выбросила его из
машины, и он очнулся в придорожной канаве. Грохот
стих, и всплыла тишина, но ненадолго — все началось
снова.
Припав к земле, Рустем ждал, когда самолеты уйдут.
Одному под открытым небом было не по себе. «Най-
ти бы Громова» — подумал он.
— Наши летят! — крикнул кто-то.
— Ага, удирают!
Немцы ушли. Наши истребители приклеились к их
хвостам. Воздушный бой разгорелся за лесом.
Солдаты выходили из ржи на дорогу. Закуривали.
Раненых пронесли в машины. Немного погодя раздался
залп, Рустем кинулся туда. Возле телеграфного столба,
сжав в кулаках пилотки, стояли солдаты у свежей мо-
гилы. На фанере, прибитой к столбу, было написано не-
сколько фамилий. Одна из них оказалась знакомой —
Фатых Уразаев.
Через трудности
Шли всю ночь. Темнота стояла у глаз. Солдаты ус-
тали. Привал был где-то там далеко, за полосой рассве-
та. Ни папироски не вспыхнет, разговоры вполголоса.
Хоть бы песня поднялась к звездам — прошла бы уста-
63
лость, сон отлетел прочь. Но нельзя петь. Тишина нуж-
на. Вздрогнет солдат на ходу — задремал. И только
Громов все шутит: «— Ноги на то и даны, чтоб шагать.
До краю земли дойти можно...» Будто и не устал он,
будто всю жизнь ходил ночью.
— Привал! — с облегчением проносится по строю.
Кто сразу засыпает, едва только коснулась голова тра-
вы, кто курит, пряча в кулаке огонек, кто портянки пе-
рематывает.
Рустем заснул. Сон охватил голову теплом, и за-
кружилась карусель.
— Спать, — шептала трава. — Спать...
Когда проснулся, кругом было пусто. Полк ушел.
Рустем бросился на дорогу, но сразу же снова опустил-
ся на траву — ноги не слушались, затекли. Во рту пере-
сохло. Где найти воды? Хотя бы глоток. И он почему-то
вспомнил летний день на даче: он стоит посреди двора,
и бабушка окатывает его из ведра водой. Как хорошо
было бы сейчас оказаться над светлой струей воды!
— А еще считаешь себя солдатом, — сказал Рустем
вслух. — Надо было дома сидеть.
На дороге то и дело проносились машины. Закри-
чать: — «Посадите»? Никто не услышит.
А небо накоплялось тучами, как большой голубой
чан, где вот-вот закипит и заплещется дождь. Тучи вы-
тягивались в одну линию, тяжелели и вдруг будто вздох-
нула облегченно их темная сердцевина, и полился дождь.
Рустем обрадовался — под таким дождем, завернув
по колено штаны, мальчишки бегают по лужам, мокро-
волосые, со счастливыми лицами, где сияет восторжен-
ное: «Дождь!». Но то было в городе, у мирных тихих
домов, а здесь Рустем стоял у придорожной ямы, ловя
лицом капли, а потом, не выдержав, лег грудью на тра-
ву и принялся пить дождевую воду, собравшуюся круг-
64
лым зеркалом на дне ямы. Он пил и не мог оторваться.
Одежда вымокла, зябкие пупырышки усеяли кожу —
будь дома, он бы переоделся, согрелся чаем, а здесь
стой, как мокрый гусь под большим небом. Нет, стоять
на одном месте нельзя, надо идти. И он пошел, оскаль-
зываясь, не обращая внимания на машины.
В деревню он вошел, устало волоча ноги. Улицы
заросли травой. До войны это было радостное и светлое
село, петухи кричали, ведра звенели у колодца — теперь
здесь торчали над развалинами закопченные печи, си-
ротливо веяло от горелого дерева. Сохранилось всего
пять-шесть домов, но и они смотрели неприютно, точно
тоже ждали смерти.
Рустем увидел палатки с красным крестом. Заспешил,
жадно втянув горячий запах жареного лука. На кухне,
куда он подошел, топилась печь и вкусный пар шел от
огромных котлов. Здесь, прижавшись спиной к теплу,
можно было ни о чем не думать, только вдыхать сытный
запах, только наслаждаться теплом.
Обогревшись, Рустем взял со стола хлеб и прицелил-
ся к котлетам, аппетитно шипящим на сковороде. Он
отправил, сам того не заметив, три котлеты в рот, пока
не почувствовал, что сыт, согрет — ив это время около
него раздался крик:	'
— Куда подевали котлеты? Ах ты, боже мой! На-
чальство ждет, а что я скажу?
Выскользнув на улицу, Рустем забрался на сеновал
чудом сохранившегося дома.
Ночью он видел сон. Война окончилась. Гитлер убе-
жал в темный лес, но его поймали. Поймал Рустем, и
все удивились, что кто-то привел Гитлера в деревню, а
сам скрылся... Бабушка бы, конечно, разгадала этот сон.
Так, вспоминая подробности сна и еще переживая
ночную погоню, Рустем подошел к палатке, куда прини-
Зак. ш-1561-5
65
мали раненых. Их спускали с машины на носилках.
Рустем стоял рядом, вглядываясь в обескровленные
лица, точно мог кого-то узнать.
Когда последние носилки вынесли из машины, поя-
вился быстрый лейтенант и махнул рукой шоферу:
•— Поехали.
Рустем забрался в машину.
Просохшая дорога неслась под колеса. Кругом сто-
ял острый запах молодой травы. Подбрасывало на вне-
запных ямах. Рустем крепко держался за сиденье, но
от резкого толчка все-таки ударился головой о стенку —
в ушах зазвенело. Потом он понял, что это звон не от
удара — где-то разорвался снаряд. Машина пошла мед-
леннее, петляя. На дороге стало больше воронок...
Говорят: «Кто ищет, тот всегда найдет». Было и го-
лодно, и холодно, и недосыпать приходилось, и ног от
усталости не чувствовать — Рустем вышел на передовую
линию фронта.
Расад
Это были люди какой-то не виданной доселе отваги.
Казалось, они даже забыли о смерти. Точно одно боль-
шое сердце, они встали перед врагом. Откатывались
танки, остановленные нечеловеческим усилием.
Воевал и Рустем, и в первом же бою шальная пуля
задела левую ногу. Рана была легкой, но кровоточила.
Прихрамывая, он отбежал к развалинам дома. Его Мало
беспокоила рана, в конце концов не так уж было боль-
но, а после того, как перевязал ногу платком, и малая
боль прошла — не идти же разыскивать санитаров. Му-
чило другое: в первом бою, не успев даже выстрелить,
он был ранен. Если так будет продолжаться, могут и
66
убить. И никто об этом не узнает. Даже домой никто не
напишет письмо. Нечаянно потревожив рану, Рустем
вскрикнул. Пронзительная боль прошила ногу. Что те-
перь делать? Надо терпеть. Вот лейтенант, когда ему
раздробило руку, не кричал и не стонал, лицом только
побелел, в глазах затаил боль. Надо терпеть. Не сидеть
же здесь и не ждать манной каши.
Он пробрался к блиндажу. Разведчики готовились к
заданию, перед ними лежала карта.
— Эх, если бы их шугнуть с тыла, — сказал один.
—• Сейчас туда не проберешься.
— Ночью можно.
— Пробовали, сам знаешь. Прожекторами все вы-
свечивают.
— Нам бы из окопчика кого-нибудь взять за язык.
— Ну да, сидит фриц, язык высунул, тебя ждет...
Тепло в блиндаже, накурено. Около людей всегда
тепло, и рана не болит. Подживает. Теперь ясно, что де-
лать. Вот только наступит ночь.
И ночь наступила, чернотой покрыла город, спрята-
ла развалины. Изредка длинная пулеметная очередь раз-
рывала темноту. Ругтем шел по самой середине дороги.
Немцы вдруг принимались бешено стрелять, точно вспо-
лошившись со сна. Рустем пережидал. Прожекторы рас-
катывали ленты света, обшаривали землю. Ракеты
красными, белыми, зелеными звездами падали с неба.
Рассвет застал его на перекрестке дорог. Роса лежа-
ла на тр%ве. Розово засвечивалось небо.
Около дерева, постелив на землю плащ, сидел немец.
Ему не спалось в окопе. Он просто смотрел перед собой.
Губная гармошка лежала рядом на плаще.
Рустем выстрелил. Из нагрудного кармана офицера
достал карандаш и записную книжку. Крупно написал:
<Я убил. Партизан Расад». Немного подождал — не
5»
67
проснулись ли в окопе. Нет, было тихо. Фашисты спали,
уже привыкнув к выстрелам. Рустем в рост подошел к
окопу, сказал громко:
— Вы дождались своего! —.и выстрелил несколько
раз. Что тут поднялось! Немцы били из автоматов в
пустоту. Приняв офицера у дерева за партизана, стре-
ляли по нему.
А Рустем, проникнув в самую гущу фашистов, на-
граждал каждого пулей, повторяя:
— Это за дядю Фатыха! Это за дядю Якова! Это
за всех!
Так продолжалось несколько дней. Каждое утро в
немецких окопах находили короткую записку: «Я убил.
Партизан Расад». Это имя стало символом грозного
мстителя. И Рустем с удовольствием слышал, как гор-
танно и гневно выкрикивал какой-то толстый офицер;
— Ферфлюхте Расад!
Офицер успокоился, когда упал на землю. В глазах
его застыл ужас.
А Рустем шел дальше. Ночью он наткнулся на не-
мецкие машины со снарядами. Машины, наглухо закры-
тые брезентом, таили в себе смерть. Рустем два часа
трудился подле колес, штыком убитого часового проты-
кал шины. Когда кончил, лицо было мокрым. И здесь
оставил пометку: «Партизан Расад».
Утром прикатил полковник с красными глазами. Он
размахивал руками, выстроив перепуганных часовых.
Он грозил каждому расстрелом. Часовые стояли ни жи-
вы ни мертвы. Рустем поднял камень и ударил визгли-
вого полковника по голове. Тот разом сел, вытаращив
глаза. Пока кругом стреляли, Рустем поднес к глазам
полковника записку: «Партизан Расад». Полковника от
страха хватил удар. Последнее, что он успел сделать,—
поднять руки.
68
Татарская песня
Рустем жил среди врагов. Они не знали, когда и от-
куда ждать нападения таинственного Расада. Уж не сам
ли дьявол ходит по окопам? Что толку увеличивать
посты? Он проберется везде.	;
А «дьявол» уплетал на свежем воздухе горбушку
хлеба. Ему надоело слушать разговоры немцев. Услы-
шать бы свою родную речь, хоть песню. Он прикрывал
глаза, ложась на траву, вспоминал школу — шумные
перемены с беготней по коридорам. Он вспоминал, как
получил двойку и целый вечер прятал от матери глаза.
Уже ложась спать, он, глядя в сторону, сказал: « — Я
получил двойку...» Да, далеко теперь дом. Будь он там,
ни одной -двойки не стоя-ло бы в дневнике.
...Вспоминая, Рустем смотрел в небо, где звездами
копилась ночь. Рядом загалдели фрицы. Рустем запус-
тил в них камнем. Как по приказу раздались выстрелы
и установилась тишина.
— То-то... — проворчал Рустем.
Глубокой ночью он не выдержал и запел, Эта песня
была тоской по родному языку.
Пусть шумит наша песня..,
— пел Рустем вполголоса.
Обер-лейтенант Фогель не спал. Ему померещился
кошмар. Он заткнул уши пальцами, но песня не смол-
кала. Песня звучала в офицерском блиндаже. Фогель от-
лично помнил: он лег последним, запер дверь на два
засова. Что за чертовщина! Откуда взялась песня? Он
поднял краешек одеяла, выглянул. Темнота и песня.
Обер-лейтенанта бил мелкий озноб. Он вспомнил запо-
ведь: «Единственно верный друг немецкого офицера —
Зак. Ш-1561 - б
69
пистолет» и, дрожащей рукой вытащив из-под подушки
пистолет, выстрелил в песню.
После выстрела полуодетые офицеры, как горох, вы-
сыпали из блиндажа. Едва ворочая языком, Фогель при-
нялся рассказывать. Его подняли на смех.
— Тебе уже и во сне кажутся партизаны, — рявкнул
офицер в кальсонах.
А Рустем лежал на полу, пуля пробила рукав, но
руку не задела. Он рассердился:
— В песню стреляете, да? Убить ее хотите? Я вам
покажу, как стрелять в песню.
Он выбрался из блиндажа. Неподалеку он спрятал
в яме грайаты. Сейчас он их отыщет.
Обер-лейтенант Фогель теперь уже ничего не помнит.
Но если бы ему случилось выйти из блиндажа сразу,
он наверняка запомнил бы слова песни;
Пусть шумит наша песня...
А потом взрыв.
Смерть
За одного убитого фашиста немцы расстреливали
десять ни в чем неповинных людей. Они приходили в де-
ревню и расстреливали взрослых и детей. Им было все
равно. Рустем видел, как били детей, его погодков, и
ему тоже было больно. Он сжимал губы. Поднималась
злость. После взрыва в блиндаже немцы кинулись в
деревню. Они разыскивали Расада. О да, они были
щедры — они не только били и истязали — за пойман-
ного партизана Расада, они обещали в награду лошадь,
корову и еще денег. А если Расад не будет найден —
сгореть деревне дотла, не быть ни одной живой душе'на
пепелище.
70
Рустем увидел Фогеля. Того самого. Живуч оказался
фашист. Обер-лейтенант важно расхаживал по улицам
деревни. За ним по пятам шли молодчики с автоматами.
— Где партизан^* — бесновался у каждого дома Фо-
гель. — Ми вам покажет!
Он посещал деревню каждый день, высохший от
злости и похудевший от тревоги.
— «Погоди же. Погоди, — думал Рустем. — Мало
тебе? Сполна получишь...»
У входа в блиндаж стояла усиленная охрана. Рустем
вошел в блиндаж. Фогель сидел за столом и кусал ног-
ти. Он будто что-то собирался писать, но не притраги-
вался к чернилам. Рустем с отвращением смотрел на
немецкого офицера.. Убить его? Это просто, но тогда на
другой же день сгорит деревня. Расселся здесь, как хо-
зяин! Рустем пинком отшвырнул валявшееся полено.
Фогель вздрогнул, как от удара по лицу.
Ввели пленного солдата в изодранной гимнастерке.
Его видно сильно били, прежде чем привести на допрос.
Со лба текла кровь, руки закручены сзади.
•»= Пришель! — завопил Фогель, оторвавшись от ног-
тей и выскочив на середину блиндажа. — Партизан?
— Я не партизан, — ответил русский солдат.
Он смотрел в бешенные глаза фашиста, спокойно и
прямо. Изможденное лицо, заросшее рыжей щетиной,
показалось Рустему очень знакомым. Подойдя поближе,
Рустем чуть не вскрикнул: «Федор Громов!».
— Кто же ты есть? — допытывался Фогель.
— Солдат я. Солдат Красной армии.
— Воеваль?
— Своя земля, своя воля. Ты хочешь взять мою
волю, а я тебе ее не отдам. Понял?
— Коммунист?
— Коммунист.
6*
71
— Какая часть?
— Не скажу.
— Скажешь! — Обер-лейтенант, сжав кулак, ударил
Громова по лицу. — Скажешь!
И будто сам испугавшись собственного крика, сел на
место.
— Хоть убей, не скажу, — сказал Громов.
Фогель выхватил пистолет. Наклонив голову, пошел
на Громова. Рустем дернул обер-лейтенанта за рукаи'и
сказал тихо в самое ухо:
— Зитцен зи зих!
По щекам офицера пошли красные пятна, он разом
побледнел и обмяк, опустившись на табуретку. Попро-
бовал себя ущипнуть — уж не сходит ли он действитель-
но с ума? Поглядел на стол. Там лежало неначатое
письмо, но странно — на листе появились слова:
«Фогель! Я твоя смерть. Я все знаю. Перед тобой
стоит Федор Громов. Если не веришь, спроси сам. Я
все знаю, что будет завтра с тобой. Ты понял? Теперь
ты будешь выполнять мой приказ: не тронешь никого в
деревне, а тех, кого схватил, выпустишь. Федора Громо-
ва проводишь до конца деревни и отпустишь. Я твоя
смерть. Советую не забывать об этом.
Расад».
Фогель окончательно лишился ума. Он глядел на
лист бумаги, не отваживаясь обернуться.
— Чего встали? Убирайтесь! — гаркнул он на кон-
воиров и повернулся к пленному.
— Как зовут — Федор?
— Да, Федор.
— Фамилия?
— Громов...
1 Знтцзн зи зих! — Садитесь!
72
Обер лейтенант немного знал русский язык, но ужас-
но картавил. И задавая сейчас вопросы Громову, он
страшнсгбоялся исказить русские слова. Кого он боялся
прогневать? За спиной никто не стоял, по крайней мере
там была пустота. Офицер достал сигарету и зажег
спичку. Она погасла. Зажег еще одну,— и она погасла.
«Смерть моя тушит», — горестно подумал Фогель и
смял сигарету.
Все требования Расада он выполнил.
А вечером писал обер-лейтенант письмо домой:
«...Милая Матильда, зачем мы пришли сюда? Кто я
теперь? Во мне сейчас не осталось ни ума, ни воли.
Постоянно по пятам за мной ходит страх. Я ничего не
могу поделать. Мы убиваем людей и сжигаем дома. Нам
мстят пратизаны. Они невидимы. Я даже ночью думаю
о смерти. Она стоит рядом. Наверное, больше не уви-
димся...»
Рустем сунул в карман Громова письмо в Казань,
а сам отправился в лес искать партизан. Они должны
быть в лесу.
В загадочном доме
Наш маленький храбрый герой не хотел отдыхать, но
усталость давала о себе знать. Выпадали холодные дни,
и тогда в своей ватной одежде он не знал, куда спрятать-
ся. Брюки прохудились, на рубашке осталась одна пуго-
вицау подошвы на ботинках стерлись. Да и в бане он
давно не был. Однажды, когда ударили холодные дожди
и Рустем вымок, ничего не осталось, как зайти обогреть-
ся в избу. Он накинул чужой пиджак и, забывшись, вы-
шел на улицу.
73
Глянь, пиджак идет! — закричали деревенские ре-
бятишки.— Сам идет!
Пришлось тут же сбросить пиджак. Ребятишки еше
долго шептались над упавшим пиджаком. У них все за-
мирало в груди от происшедшего — надо же, пустой пид-
жак шагал по улице.
В лесу можно обжиться в новой одежде. Там никто
не увидит. Шалаш спрячет от холодов. Как, наверно, хо-
рошо после .бани надеть чистое белье.
Но не так-то просто найти в большом лесу партизан.
Броди себе, хрусти сухими ветками, обрывай паутину.
Устал, отдохни на старом пне. Немцы боятся заходить в
лес.
Ночь Рустем проспал, свернувшись на валежнике.
Оттого ли, что намаялся за день, сон был крепок. Над
головой стояла светлым кругом луна.
Утром на озере выстирал рубашку и трусы. Сам по-
мылся. А потом, пока сушилось белье, грелся на сол-
нышке. Он словно вернулся назад в беззаботное детство.
Но так продолжалось недолго. Он услышал шаги и
увидел мальчишку. Рустем удивился, как тяжело тот
шел. Схватив в охапку непросохшее белье кинулся
вдогонку. Мальчик шел тяжело, но быстро. Шел прямо,
никуда не сворачивая.
Уже и рубашка просохла, а они все шли друг за
другом. Куда он идет? И почему один? Может быть, он
разведчик и идет к партизанам?
Мальчишка шагал настороженно, время от времени
приостанавливаясь и слушая лес. Вот шорох раздался
в чаще, и он отпрыгнул в сторону. Сколько ему лет? Че-
тырнадцать? Лицо бледное, а ресницы длинные и черные.
Рустем немного отстал, заправляя рубашку в брюки,
а когда поднял голову, мальчика не было. Рустем бро-
сился вперед и сразу же наткнулся на пещеру. Вот те
U
раз! Он скользнул в темноту и пошел по узкому ходу,
ведя рукой по стене. Неожиданна широкой полосой
вспыхнул свет — мальчик открыл дверь.
Большая, чистая, светлая комната распахнулась пе-
ред Рустемом. У стола стояла женщина. Она обняла
мальчика, радость осветила ее лицо.
— Что так долго, Женечка?
Сейчас расскажу.
Он прошел в глубь комнаты и только сейчас, следя
за ним глазами, Рустем заметил три койки, стоящие
будто в тени. Три парня привстали навстречу Жене.
— Как дела? — по-взрослому спросил тот.
— Отлично. Как твои? Что на белом свете слышно?
Женю засыпали вопросами. Он улыбался.
— Кого надо, видел. Вот лекарство и бинты. Немцы
еще не отступают, но трусят страшно. Отряд партизана
Расада объявился. Ух, и работают. Никого из них пой-
мать не могут фашисты. Народ только и говорит об этом.
Крикнуть бы им: «Здесь я! Это я Расад. Здорово им
от меня досталось. И еще достанется...» Рустем сел на
пол. Сейчас, наверно, его глаза светились в пустоте и
смеялись. Среди этих людей было легко. Война оста-
лась где-то далеко за темным коридором пещеры, за
лесом.
Из того, что Рустем услышал, он понял следующее:
Женя с матерью и сестрой убежали из деревни в лес,
начали рыть пещеру, чтоб спрятаться от немцев и холо-
дов. Рыть было трудно, но однажды вечером к иим на
помощь пришли два советских солдата, бежавших из
плена, еще трое лежали в кустах раненые. Теяерь Оста-
лись только эти трое. Они ждали, когда подживут раны.
Пока Женя ел, Рустем старался не смотреть в его
сторону. Хоть кусок хлеба пожевать...
— Надька! вдруг закричал Женя.
75
— А я ждала тебя. Ты же знаешь, как я переживаю.
Надя села рядышком с Женей и стала смотреть; как
он ест.
— Ешь, ешь, — приговаривала она. — Скоро грибы
будут.
— Целое ведро наберем,сказал Женя. — Как Мал
нечка?
— По тебе скучает.
— Пошли к ней, я уже поел.
Рустем вышел следом. Манечка—пятнистая коро-
ва, жевала траву и грустно глядела на деревья, точно
на своих телят.
— Маня! Ма-аа-ня, — позвал Женя.
Корова перестала жевать и обернулась на голос.
•—> Ночью погуляем с тобой немного. Хватит тебе
стоять на одном месте. Понятливая ты у нас, — Женя
гладил Маню рукою, и она, словно ласкаясь, опускала
к ладоням Нади большую голову.
А Рустем раздумывал, обняв дерево. Остаться здесь?
Нет, им самим трудно: шесть человек и одна корова.
А куда идти? Может быть, заговорить с Женей, он, ка-
жется, смекалистый парень и лес хорошо знает. Мог бы
провести к партизанам. Но это значит открыть секрет.
А умеет ли Женя молчать?
Разговор с пустотой
Надя ушла в пещеру. Женя остался один. Он сел на
траву возле коровы и подгреб к голове сено. Небо спо-
койно набирало сумерки. Они тихо опускались на вер-
шины деревьев. Женя заснул.
Рустем забрался на дерево и позвал оттуда.
— Же-ее-ня-яаа!
Открыв глаза, Женя прислушался.
76
— Приснилось, — пробормотал он и снова закрыл
глаза.
«Только бы не пришла Надя», — думал Рустем.
— Же-ее-ня-аа! — позвал он снова. — Не бойся.
Вскочив, Женя огляделся. Никто не подкрадывался
к нему, лес притих к ночи.
— Я хочу с тобой поговорить, — раздался голос, —1
Не бойся меня. Ты можешь мне помочь.
— Кто ты? — хрипло спросил Женя.
Что ответить? Рустем растерялся.
— Мне трудно тебе объяснить. Меня невозможно
увидеть. ВысЛушай мою просьбу. Мне нужны партиза-
ны. Ты меня смог бы провести к ним?
— Я не знаю, где они. Поищи сам. Найдешь.
— Ты не доверяешь мне. Но поверь, Женя, парти-
заны — мои друзья. С Расадом я уже знаком. Вот и с
тобой познакомились. Я все про тебя знаю. Ведь ты са-
мый маленький партизан?
Женя покраснел от удовольствия.
— У тебя есть еще сестра Надя. Маму твою я тоже
видел, — Рустем перешел на шепот.— Трое раненых у
вас в пещере.
— Где же ты прячешься? — спросил Женя.
— Не ищи меня. Не найдешь.
— Но кто же ты?
— Об этом я расскажу тебе как-нибудь потом. Сей-
час у меня мало времени. Если ты мне поможешь, посла
войны я к тебе приеду. Я знаю немецкий язык, русский
и татарский.
Женя достал из кармана лист бумаги, спросил:
•— Вас ист дас?
— Дас ист дас папиер.
— Зна-аа-ешь, — протянул Женя.
— Вот сейчас я напишу тебе записку.
17
— Пиши.
Ждать пришлось недолго. Напрасно Женя пытался
разглядеть карандаш и бумагу. Он слышал только сла-
бый шорох, но то мог быть ветер. С дерева, как сухой
лист, слетел клочок бумаги. Женя прочитал?
«Я думал, ты умный мальчик. Но ты боишься меня.
Я хочу есть. Принеси мне молока и хлеба. Но только
никому не говори обо мне. Ладно?
Твой друг».
Женя поднял голову.
— Сколько принести?
•— Не очень много. Столько, сколько самому тебе
надо. Хлеб у вас есть?
— Есть. Я быстренько сбегаю. Ты подожди.
Вернулся Женя скоро.
— Ты здесь? — спросил он. — Я принес.
— Положи на траву. Только сам отвернись. Я не
могу есть, когда смотрят.
Представь, мой маленький читатель, что это не Женя,
а ты стоишь под деревом и разговариваешь с таинствен-
ным незнакомцем. Удержался бы ты, чтобы не подсмот-
реть? А вот Женя, оставив на траве хлеб и молоко, от-
вернулся и зажмурился, чтоб даже нечаянно не увидеть,
как тот будет есть. А то еще обидится и исчезнет.
. — Я поел, — послышался голос.
— Уже? — удивился Женя, оглядев пустую чашку.
— У вашей Мани вкусное молоко. Знаешь, мне нуж-
ны брюки и пиджак, чтобы теплее одеться.
— Я принесу, — обрадовался Женя. — У меня есть,
— Только, когда темно будет.
— Я тебя увижу?
— Нет. Нельзя. А если ты мне отдашь одежду, тебе
самому останется?
78
— Останется. Не думай, пожалуйста, об этом. Мы
ничего не оставили немцам.
—’ Очень хорошо.
Поверив таинственному голосу, Женя в конце кон-
цов рассказал и о партизанах. Партизаны стоят за кри-
вым оврагом, и идти к ним надо через лес.
— Ты найдешь?
— Найду. Спасибо тебе.
Чуть свет Рустем переоделся. Сначала надел то, что
принес Женя, потом сверху натянул свои брюки и от-
правился к партизанам.
А Женя спал спокойно. Он все жалел о том, что не
договорил с незнакомцем до конца. Не сказал ему, как
разыскать после войны село, куда вернутся они с ма-
терью и Надей. Ведь не оставаться же в пещере... «Те-
перь уже дела не поправишь», — думал он сквозь сон.
У партизан
Здесь были и учителя, и рабочие, и научные работ-
ники. Они ушли в лес, чтобы мстить. Мирная жизнь
осталась далеко.
Взлетали в воздух эшелоны. Рушились мосты. Про-
селочные дороги поднимали немецкие машины в воздух,
оставляя только дым да щепки.
Партизанский отряд был беспощаден. Состоял он
всего из пятидесяти человек. Но какой был это отряд!
Каждый взвод располагался в избе-блиндаже. И Рус-
тем долго раздумывал: к какому блиндажу пристать.
К лазарету? Но там скучно и пахнет лекарствами. К кух-
не? Там всегда тепло, но какой партизан будет жить
около котла с кашей? Рустем выбрал поменьше избу,
где жил Иван Владимирович. Его все звали «дядя
Эфир», Но «дядя Эфир» был не только радистом, а еще
79
и Сапожником, и пулеметчиком, И в его избе всегда зву-
чало радио.
Вот рай-то — Рустем первые два дня только и слу-
шал радио, «Дядя Эфир» был молчалив, и очень скоро,
на третий день, Рустем решил перейти к кому-нибуд!»
другому. С утра он ходил по пятам за командиром от-
ряда — Батей. До войны Батя был секретарем райкома,
а когда пришли немцы, ой ушел в лес. Высокий, весе-
лый, широкоплечий — глядя на него, казалось, что тако-
му все легко, никакая тяжесть не пригнет его к земле.
На командный пункт собрались командиры взводов.
Батя отдавал приказы. Он говорил тихо, а в ответ зву-
чало короткое:
— Есть!
— Первому взводу добыть «языка».
— Есть!
— Но не простого, — пояснил Батя. — Нужен штаб-
ной работник или такой, который был бы знаком с пла-
нами командования. Нужен офицер.
Второму взводу досталась железная дорога.
— Разведать основательно, — приказал Батя. — Нам
нужно узнать график движения поездов. Подготовьте
места для заминирования.
— Есть!
— Третьему взводу взорвать ночью мост на главном
шоссе.
— Есть!
— Вопросы есть?
— Нет.
— Выполняйте.
Рустем готов был отправиться сразу со всеми. Про-
никнув в штаб, он бы достал лучшего «языка», хоть гене-
рала. И мост взорвать для него пара пустяков. С кем же
пойти?
80
Ему понравился партизан «Непоседа». Небольшого
роста, подвижный, с блестящими глазами, он все время
улыбался. И что он тут видел смешного, сидя прямо на-
против Бати?
' — Куда непоседа, туда и я — решил Рустем. — Ему
наверняка мост поручат взорвать.
Не ожидал Рустем, что «Непоседа» пойдет на желез-
ную дорогу. Но уж как решил, так тому и быть.
На операцию вышли втроем: «Непоседа», еще один
партизан — Тимофей Николаевич и Рустем. Вышли
ночью по ярким звездам.
Сливаясь с деревьями, шагали осторожно невидимой
тропой. К рассвету за придорожными кустами засе-
ребрились пути. Партизаны залегли за бугорком и ста-
ли наблюдать.
С ближнего болота безмятежно квакали лягушки. Им
наплевать было, что идет война. Они квакали каждое
утро.
Полчасц наблюдал за станцией «Непоседа». Полча-
са— Тимофей Николаевич. «Непоседа» ворочался с
боку на бок, покусывая травинку.
— Два года назад, Тимоша, здесь наши уезжали в
Москву учиться. Весело было. Цветов нанесли. Смех!—
шептал он.
— Ты, случаем, тоже не уезжал?
— Нет.
— С цветами, стало быть, стоял?
— Ну, и стоял... А вот фриц пришел — и нету цве-
тов. Танки, танки... не могу я спать, Тимоша. Всех бы
их взорвал.
4 — Все-таки поспи малость.
«Непоседа» не ответил. Помолчал с минуту.
— Сейчас бы и я уже в институт уехал. На инженера
учился бы. Или на учителя можно. Детишек люблю.
81

— Ты что, в разведку вышел или фантазиями голову
мне морочишь? — рассердился Тимофей Николаевич.
Спи давай.
— Спи, спи... Заладил. Человек и так полжизни
спит. А что бы ты сделал, Тимоша, если бы сказали
тебе: «Война кончилась». Ты, наверно, целую неделю
спал бы.
— Ты перестанешь или нет? — Но Тимофей Николае-
вич не удержался и тут же спросил сам:
•— А ты чего бы делал?
— Я бы целую неделю не спал бы. И дома всем бы
не давал спать. Все говорил бы да говорил. Сначала с
отцом, потом с матерью, с сестренкой. Со всеми...
— Какой шустрый.
— Эх, и сестренка у меня, Эсенька. Шесть лет ей
было, когда в лес ушел. Нынче в школу ей идти, а какая
теперь школа. Немец в школе. Эх, Тимоша, как она,
Эсенька-то, узнала, что война началась, заревела, в го-
лос: «Не надо!» Как сейчас вижу. Слово, что ли, пока-
залось ей страшным?
— Да-ааа... — вздохнул Тимофей Николаевич.
— Была бы жива.
— Перестань сердце надрывать... или у меня детей
нет? Припоминай молча.
— Молчу.
Рустем тоже вспомнил дом. Вот к нему подходит
мать: «Ты не устал, сынок?» Ее теплая рука касается
лба. Он закрывает глаза. Что сейчас делают дома? Отец
читает газеты, мать смотрит в окно. И каждый думает о
нем. И каждый будто спрашивает: «Где ты сейчас?»
Поднявшись с земли, Рустем тихо пошел к железно-
дорожному полотну. Оттого ли, что вспоминая о доме,
он так ясно увидел себя посредине комнаты, среди зна-
комых вещей, ему стало грустно, и он шел, будто слепой,
Ь2
заложив по-взрослому руку за спину. Тропа кончилась,
осыпалась хрупким шлаком.
— Один... два... три... — считал Рустем шпалы.
Незаметно он дошел до будки стрелочника. Возле нее
стоял немецкий солдат с автоматом.
Обгоревшая и разрушенная станция имела плачев-
ный вид. Можно было подумать, что она и существовать-
то перестала, если бы не часовые, расхаживающие вдоль
составов, и танки, танки, уставившие ввысь свои пушки.
Рустем пересчитал танки и отправился к коменданту
станции. Тот разговаривал по телефону, кричал:
— Когда пройдет тысяча четыреста тридцать пер-
вый?
В тетради, лежащей перед комендантом, точной ко-
лонкой были выписаны проходящие через станцию поез-
да. Рустем переписал их номера и, резко вырвав из руки
коменданта телефонную трубку, опустил ее на телефон,
потом он зашел к телеграфисту, написал ему записку.
«Готовься к смерти. Это говорю тебе я — партизан
Расад».
Телеграфист, втянув голову в плечи, прочитал напи-
санное и что-то стал лопотать, закрыв глаза.
— Молится! — решил Рустем.
Перрон был изрыт воронками. На стене, оставшейся
от вокзала, висела газета. «Фашисты все врут» — напи-
сал Рустем крупно. Полюбовался, отойдя на несколько
шагов. Увидел колокол — и тут же все часовые оберну-
лись на тревожный сигнал. А Рустем забрался в паро-
возную будку, он точно снова вернулся к детским играм.
Ему стало весело и интересно — он ни разу в жизни не
залезал на паровоз. Машинист глядел в окно. Рустем
дернул за рычаг. Паровоз вздохнул и послушно тронул-
ся. Машинист было оглянулся, но в это время Рустем
подтолкнул его к двери.
83
— Прыгай!
— Куда? — оторопел машинист.
— Прыгай!
Рустем спрыгнул следом.
— Стой! Сейчас срочный пройдет, — охрипшим голо-
сом вопил бросившийся к паровозу комендант станции.
Пора назад к «Непоседе». Еще ночь впереди. Ох, и
покажут они фрицам!
Часовой все стоял у будки стрелочника. Из-за даль-
него поворота с грохотом выходил поезд. Рустем оста-
новился. Что в этом составе? Опять танки...
Он выстрелил часовому в грудь и перевел стрелку.
А потом на станции грянул взрыв. Танки доехали до
своего кладбища.
Вот теперь бегом к своим.
...«Непоседа», вернувшись в лес, принес «Бате» пись-
мо, которое обнаружил в своем кармане. Письмо кон-
чалось словами: «Сегодня я устроил небольшое круше-
ние. «Непоседа» видел. Расад».
Как ни старался «Батя» разыскать неуловимого Ра-
сада, чтоб обнять его, ничего ие получалось.
— Слыхали, но никогда не видели, — отвечали все,
кого расспрашивали о Расаде.
А на прошлой неделе, когда немцы особенно хваста-
лись, йередавая сводку, кто-то крикнул несколько раз:
«Не верьте, это ложь!»
Уж не Расад ли это?
39 коп.
TAWCK9E

WOE ИЩТЬЛЮПО
1в«4
л