Памятник Ф. М. Достоевскому в Санкт-Петербурге.
Скульпторы Любовь Холина, Петр и Павел Игнатьевы.
Открыт 30 мая 1997 г.

Общество Достоевского
Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского
в Санкт-Петербурге
ДОСТОЕВСКИЙ
И
МИРОВАЯ КУЛЬТУРА
Альманах No 11
«Серебряный век»
Санкт-Петербург
1998

В одиннадцатом номере альманаха «Достоевский и мировая культу­
ра» печатаются статьи известных отечественных и зарубежных исследо­
вателей, посвященные религиозно-философской проблематике наследия
Достоевского, вопросам поэтики его произведений, а также связям твор­
чества Достоевского и Микеланджело, Кальдерона, Камю. С разных
позиций рассматривается гипотеза о Ф. М. Достоевском как авторе раз­
бора драмы Островского «Гроза». Публикуются материалы к родослов­
ной Достоевских.
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Института «Открытое Общество» (Фонд Сороса)
Главный редактор К. А. Степанян
Редакционный совет
H. Т. Ашимбаева, В. И. Богданова,
И. Л. Волгин, В. Н. Захаров,
Т. А. Касаткина, Л. И. Сараскина,
Б. Н. Тихомиров, В. А. Туниманов,
Г. К. Щенников
Ответственные редакторы номера
H. Т. Ашимбаева, Б. Н. Тихомиров
© Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского
в Санкт-Петербурге, 1998; составление
© Коллектив авторов, 1998
© В. В. Уржумцев; оформление
ISBN 5-93099-001-8

СОДЕРЖАНИЕ
От редактора.............................................................................................5
ХУДОЖНИК И МЫСЛИТЕЛЬ
Гр. Померанц (Москва)
БОРЬБА С ДВОЙНИКОМ
(Сергей Фудель — исследователь Достоевского)................................. 9
В. Котельников (Санкт-Петербург)
ХРИСТОДИЦЕЯ ДОСТОЕВСКОГО.................................................... 20
A. Тоичкина (Санкт-Петербург)
ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО
1860-х ГОДОВ. (Роман «Идиот»)..........................................................29
B. Ветловская (Санкт-Петербург)
АПОКРИФ «ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ПО МУКАМ»
В «БРАТЬЯХ КАРАМАЗОВЫХ» ДОСТОЕВСКОГО............................35
Р. Клейман (Кишинев, Молдова)
«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
(К проблеме констант художественного мира Достоевского
в контексте исторической поэтики)...................................................... 48
ПАРАЛЛЕЛИ
Гарольд Ван де Перре (Дендермонде, Бельгия)
О ДОСТОЕВСКОМ И МИКЕЛАНДЖЕЛО...................................... 71
Стефано Алоэ (Верона, Италия)
ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО.................................... 76
В. Туниманов (Санкт-Петербург)
БОГ ИЛИ АБСУРД?
(Этико-религиозный аспект темы
«Альбер Камю и Федор Достоевский»)................................................ 95
ДОКЛАДЫ
Т. Касаткина (Москва)
«ХРИСТОС ВНЕ ИСТИНЫ»
В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО...................................................113
Фр. Каутман (Прага, Чехия)
ДОСТОЕВСКИЙ И Т. МАСАРИК...................................................... 121
ПРИГЛАШЕНИЕ К СПОРУ
Б. Федоренко (Санкт-Петербург)
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ
А. Н. ОСТРОВСКОГО «ГРОЗА»...................................................... 131

Б. Тихомиров (Санкт-Петербург)
КТО ЖЕ БЫЛ АВТОРОМ РАЗБОРА
ДРАМЫ А. Н. ОСТРОВСКОГО «ГРОЗА»?
(О статье Б. В. Федоренко «Ф. М. Достоевский —
автор разбора драмы А. Н. Островского „Гроза”»)............................148
М. Герман (Санкт-Петербург)
ДОСТОЕВСКИЙ О ЖИВОПИСИ
И ЖИВОПИСЬ ДОСТОЕВСКОГО..................................................... 156
РАЗЫСКАНИЯ
Л. Сараскина (Москва)
К БИОГРАФИИ НИКОЛАЯ ВСЕВОЛОДОВИЧА СТАВРОГИНД:
ПОЛЬСКИЙ СЛЕД................................................................................ 171
Б. Тихомиров
МАТЕРИАЛЫ К РОДОСЛОВНОЙ ДОСТОЕВСКИХ......................188
ПЕРЕВОДЫ
Петер Воге (Осло, Норвегия)
ЛОГИКА, ВОЛЯ И ДОСТОИНСТВО.................................................201
СЕКРЕТ ДОСТОЕВСКОГО................................................................ 208
(Гпавы из книги. Пер. Ирины А. Воге)
РЕЦЕНЗИИ
Б. Тихомиров, Вл. Туниманов
ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА
В НАСЛЕДИИ ДОСТОЕВСКОГО И НИЦШЕ..................................217
СОБЫТИЯ. ДАТЫ. ЛЮДИ
«ДОСТОЕВСКИЙ. ИЗВЕСТНЫЙ И НЕИЗВЕСТНЫЙ»
(Выставка в Бельгии).............................................................................229
ВЛАДИМИРУ АРТЕМОВИЧУ ТУНИМАНОВУ — 60................... 235
БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ В. А. ТУНИМАНОВА
О ТВОРЧЕСТВЕ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО........................................238
ПАМЯТИ В. Г. БЕЗНОСОВА.............................................................. 247
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ................................................................. 251

От редактора
8-11 ноября 1997 г. в Литературно-мемориальном музее Ф. М. Дос­
тоевского в Санкт-Петербурге прошла XXII Международная конферен­
ция «Достоевский и мировая культура». В основе большинства статей,
публикуемых на страницах нашего альманаха (рубрики «Художник
и мыслитель» и «Параллели»), лежат доклады, прочитанные участника­
ми этой конференции. В ряде случаев (рубрика «Доклады») выступления
печатаются по стенограммам, просмотренным авторами. Публикуя
(в рубрике «Приглашение к спору») доклад известного петербургского
искусствоведа М. Германа, мы даем возможность нашим читателям под­
ключиться и к бурной полемике, возникшей в зале заседаний после этого
выступления. Продолжаем знакомить наших читателей (рубрика «Пере­
воды») с работами о Достоевском современных зарубежных
исследователей: в этом номере печатаются две главы из книги норвеж­
ского писателя, журналиста Петера Bore «Федор М. Достоевский»
(Gyldendal Norsk Forlag, 1997). В рубрике «Рецензии» анализируется
монография В. Дудкина «Достоевский — Ницше. (Проблема человека)»,
выпущенная издательством Карельского педагогического института
(1994). В этом номере появилась новая рубрика «События. Даты.
Люди». В ней публикуются материалы о выставке в Бельгии из фондов
Литературно-мемориального музея Ф. М. Достоевского и Пушкинского
Дома; поздравление с 60-летним юбилеем Владимира Туниманова, из­
вестного исследователя творчества Достоевского, члена редколлегии
альманаха «Достоевский и мировая культура», а также Слово прощания
с нашим товарищем, коллегой Владимиром Безносовым.
Как и прежде, все цитаты из произведений Достоевского, его черно­
вых записей и подготовительных материалов, писем и т. п. приводятся
по тридцатитомному Полному собранию сочинений (Л., Наука, 1972—
1990). При цитатах указываются арабскими цифрами том и страница;
для томов 28-30 — римской цифрой номер полутома. Текст, выделен­
ный самим Достоевским или другим цитируемым автором, дается
курсивом; подчеркнутое в цитате автором статьи — жирным шрифтом.
Авторы некоторых статей, цитируя тексты Достоевского по Полному
собранию сочинений, восстанавливают в ряде случаев написания
с прописной буквы таких слов, как «Бог», «Богородица» ит. п. Сверив
эти написания с текстами прижизненных изданий Достоевского, редак­
ционный совет счел возможным согласиться с такой правкой, которая
в дальнейшем в текстах статей при цитации по Полному собранию сочи­
нений специально не оговаривается.

ХУДОЖНИК
и
МЫСЛИТЕЛЬ

Гр. Померанц
БОРЬБА С ДВОЙНИКОМ*
(Сергей Фудель — исследователь Достоевского)
Я никогда не знал лично Сергея Иосифовича Фуделя, хотя это было
возможно. Даты его жизни (13.1.1900-7.III. 1977) пересекаются с моими. Не
случилось встречи. Наверное потому, что жил Сергей Иосифович в 60-е
и 70-е г г. в Покрове, Владимирской области, в Москве бывал понемногу,
у своих старых друзей, болел, постепенно слеп от глаукомы. Облик его
сложился у меня из текстов, большею частью машинописных, попадавших
из рук его друзей и знакомых. Все, что он писал (начиная с 1956 года, ко­
гда кончились его тюрьмы и ссылки), было написано сердцем и прямо шло
в сердце. И тогда когда он свидетельствовал как очевидец (об отце —
священнике Иосифе Фуделе, о Флоренском, об исповедниках гонимой
церкви), и в размышлениях о раннем христианстве, очень от него далеком
во времени и пространстве. Эти странички о первохристианстве, попавшие
ко мне без заглавия, стопочкой машинописи, не менее достоверны, чем
воспоминание о юродивой, рассказывавшей Богородице, что кончилась
заварка и нельзя чаю напиться; или рассказ, как автор по глубокому снегу
полз к могиле праведника на заброшенном кладбище.
Жизнь его в последние годы была трудной: сил не хватало на заго­
родный быт. Но со страниц, написанных «на 101-м километре» (без пра­
ва жить в Москве), лучится свет. Заметки «У церковных стен» — видимо
сознательный противовес розановским «Около церковных стен», роза-
новскому чувству плоти православия. У Фуделя острое чувство не пло­
ти, а духа, и люди, о которых он пишет, начинают светиться, даже очень
сложные люди — Флоренский, Достоевский. Он не приукрашивает.
Он просто видит свет, видит радость любви сквозь темные провалы.
Как будто его мысленные собеседники естественно, невольно открывают­
ся ему своей светлой стороной, своей стихией и засветившейся глубиной.
В Фуделе церковь, брошенная в катакомбы, открывает заново дух
раннего христианства. У него нет «рассказов о видениях», которых сего­
дня много и в которых все недостоверно, все смешано с воображением.
* Статья Г. С. Померанца основана на работе С. И. Фуделя «Наследство Дос­
тоевского», которую автор рассматривает по рукописи. Во время подготовки на­
стоящего альманаха к печати работа С. И. Фуделя вышла отдельным изданием —
см. прим. 1.— Ред.
© Померанц Г. С., 1998

ГР. ПОМЕРАНЦ
Просто сердце чувствовало сердце и прочитывало то, что давно написа­
но, но не всем открывалось. По словам св. Силуана, на которого Фудель
несколько раз ссылается,— «написанное Святым Духом может быть
прочитано только Святым Духом». И Достоевского Фудель прочел Свя­
тым Духом. Всем опытом своей жизни он чувствует и передает духов­
ный свет, правящий в мире Достоевского, в контрапункте со тьмой. Все
правдиво, но все .светлее, чем мы обычно видим.
Книга Фуделя о Достоевском не филологическое исследование, не
анализ поэтики. Меньше всего в ней о романах, которые могли бы ос­
таться и сами по себе, как тексты Шекспира, без всякого знания писем
и т. п. источников. Фудель смотрит не на тексты, а в сердце Достоевско­
го, как оно помимо мысли о форме выразилось в письмах, заметках, пла­
нах, дневниках. Ему представляется, что чудо художественного творче­
ства росло из этого сердца само собой, и не хочется доказывать, что чудо
есть: кто его станет отрицать! Хочется подчеркнуть идею, христианскую
идею в ее подлинной, неискаженной раннехристианской чистоте, дух
христианства, открывшийся Достоевскому на каторге, так же, как для
поколения Сергея Иосифовича он раскрывался и обновлялся в советских
тюрьмах.
В собственно художественной критике Фуделя есть ошибки, есть
неточности. Они связаны со слишком прямолинейным, слишком ревно­
стным проведением основной линии, в общем верной: что искусство
Достоевского связано с его верой, верой Иова (к этому мы еще вернем­
ся). Так, слишком резко проведен рубеж между ранним творчеством
и зрелым: «...До 1865 года краски его были почти сплошь черные, что
особенно сказалось в последней вещи этого периода— „Записках из
подполья”. Тьма заливает страницы его повестей и рассказов, делая их
бессветными, а потому непосильными для читателя. Но вот Раскольни­
ков берет в руки Евангелие и позволяет надеть на себя крест. <...> Хри­
стианский луч пронизал темноту страниц, ждавших его, как иссохшая
земля влаги»1.
Оценка всего раннего творчества писателя как темного противоречит
тому, что сам Сергей Иосифович писал о «Бедных людях», о «Записках
из Мертвого дома». Но еще более поразительно, что ничего не написано
об «Униженных и оскорбленных»: они просто забыты. Как теоретик,
Фудель неопытен и повторяет ошибку многих теоретиков: он забывает
факты, не ложащиеся в концепцию. Вот пример: приводится несколько
высказываний Достоевского, что на каторге ему стала ясна неразрыв­
ность Христа с народом. Все эти высказывания поздние. А непосредст­
венное впечатление, выразившееся в письме к брату Михаилу,— ужас.
Ужас от бездны зла, раскрывшейся в человеческой душе. Ужас от жизни
в одном бараке с уголовниками. Этот ужас пропущен. Хотя именно от
10

БОРЬБА С ДВОЙНИКОМ
него Достоевский рванулся к воспоминаниям детства, к образу «Христа,
которого узнал в родительском доме еще ребенком и которого утратил
было, когда преобразился <...> в „европейского либерала”» (26; 152).
Христос вырастает в душе Достоевского как противовес истине, что че­
ловек ужасен, что человека нельзя любить. В этом — один из смыслов
слова «истина» в символе веры Достоевского из письма Фонвизиной,
1854 г.: «Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действи­
тельно было бы что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оста­
ваться со Христом, нежели с истиной» (2 8,1; 176). Конечный итог, кото­
рый подводит Фудель, верен, но путь спрямлен.
Вернемся, однако, к «Униженным и оскорбленным». Есть большая
группа читателей, которые этот роман находят светлым и отшатываются
от тьмы, раскрывшейся в «Преступлении и наказании». Если бы Сергей
Иосифович вспомнил все факты, оставшиеся на неосвещенной перифе­
рии его ума (например, очень мрачный рассказ «Бобок», вошедший
в «Дневник писателя» 1873 г.), возникла бы новая проблема: как провес­
ти границу между естественным светом человеческой доброты и сверхъ­
естественным, мистическим светом, вспыхивающим в глубине тьмы.
Тогда можно было бы глубже понять переход Достоевского от Макара
Девушкина и Вареньки Доброселовой к контрапункту тьмы и света
в «Преступлении и наказании». Этот переход трактуется Фуделем очень
наивно: «„Похорошевшие Марианны” и слава соллогубовской гостиной
дорого стоили Достоевскому: он потерял вдохновение и мог потерять
навсегда талант. Нельзя пройти мимо этого страшного факта его жизни.
Красивая ненужность повести „Белые ночи” не спасала положение для
писателя, предназначенного соединить величайшее художественное мас­
терство с проповедью христианства» (с. 58-59).
Между тем, отличие «Двойника» от «Бедных людей» не в упадке талан­
та, а в переходе от реализма в духе английских писателей XVIII века к ро­
мантизму — что, собственно, вполне логично, но очень не понравилось Бе­
линскому и его кружку, считавшим романтизм окончательно похоронен­
ным. Не нравилось само направление, сама тема двойника, а не слабости в ее
разработке. Что касается пороков Достоевского, то они не исчезли и после
каторги и как-то уживались со взлетами его творчества; следовательно, не
объясняют слабости «Хозяйки». Достоевский сказал о себе (в 1867 г., после
«Преступления и наказания»): «...Натура моя подлая и слишком страстная:
везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту пе­
реходил» (28, II; 207). В 60-е гг., в период между двумя браками, он и раз­
врата не избежал, а потом еще пристрастился к рулетке; наконец, как раз
между 1865 и 1875 гг., в какой-то связи с творческим взлетом, произошел
в нем взрыв ненависти ко всему европейскому, ко всему чужому.
Вл. Соловьев с недоумением писал: «Если мы согласимся с Достоевским,
11

ГР. ПОМЕРАНЦ
что истинная сущность русского национального духа, его великое достоин­
ство и преимущество состоит в том, что он может внутренне принимать все
чуждые элементы, любить их, перевоплощаться в них, если мы признаем
русский народ вместе с Достоевским способным и призванным осуществить
в братском союзе с прочими народами идеал всечеловечесгва— то мы уже
никак не можем сочувствовать выходкам того же Достоевского против «жи­
дов», поляков, французов, немцев, против всей Европы, против всех чужих
исповеданий»2.
Любопытно, что у раннего Достоевского ксенофобии не было; а по­
сле 1875 г. она смягчается: французы и немцы были прощены. Тут одна
из загадок в развитии Достоевского3. В книге С. И. Фуделя ксенофобии
Достоевского просто нет. Хотя,— если говорить о пороках,— вряд ли
ксенофобия принесла меньше зла, чем половая распущенность.
Объяснения С. И. Фуделя сами по себе требуют объяснения. Его ху­
дожественная восприимчивость складывалась в мире иконы и литургии.
Он верно чувствует, что в контрапункте света и тьмы, начиная с «Пре­
ступления и наказания», есть перекличка с литургическим искусством,
а в раннем творчестве такой переклички не было. Поэтому оно Сергею
Иосифовичу не интересно, как не интересны и «Мертвые души». Он пи­
шет о них: «темные и выдуманные „Мертвые души”»; «тупик „Мертвых
душ”» (с. 55); классическая проза Гоголя отбрасывается за господство
плоти над духом, «Белые ночи» — за романтическую мечтательность, за
отсутствие православного «трезвения» и даже малейшего поворота к
Христу и церкви. Но тут сразу же возникает вопрос: а почему избежали
осуждения «Бедные люди»? Ведь именно они с восторгом были приняты
Белинским и его кружком, именно они соответствовали направлению
кружка (гуманизму без религиозной основы). Здесь, мне кажется, в на­
ших руках ниточка за которую надо потянуть, чтобы распутать весь
клубок.
Достоевский как читатель жил в Европе середины XIX века. Его пер­
вый опубликованный труд— перевод «Евгении Гранде». Но физически
он оставался подданным Николая I, то есть жил в условиях, близких ско­
рее к Европе XVIII в., когда впервые поставлен был вопрос о правах че­
ловека и гражданина. Отсюда перекличка «Бедных людей» с «Кларисой
Гарлоу» Ричардсона. Варенька и Макар противостоят господину Быкову
совершенно так же, как Клариса и Грандисон (которым восхищалась
г-жа Ларина) — развратному лорду Ловласу. С одной стороны — добро
(и только добро), с другой — зло (и только зло). Эта расстановка акцен­
тов во Франции была доведена до революционной резкости и закончи­
лась Великой революцией. Однако перекличка у Достоевского не
с французами, а с английским Просвещением, где сложилась амальгама
христианства и гуманизма, духовно противоречивая, но исторически
12

БОРЬБА С ДВОЙНИКОМ
устойчивая. В совершенно другой обстановке подобная амальгама обра­
зовалась и у молодого Достоевского; по-моему, она никогда полностью
не была изжита им (и, может быть, объясняет любовь Достоевского
к Диккенсу и отсутствие взрывов ненависти против англичан, даже со­
чувственное изображение их в его романах). Герои «Бедных людей» не
проповедуют Евангелия, как Соня Мармеладова, но их нравственный
облик— христианский, в духе английской традиции от Гольдсмита до
Диккенса. И С. И. Фудель правильно почувствовал в них что-то свое.
Логика развития раннего Достоевского, при всех его зигзагах, очень
проста. Читатель Бальзака не мог остановиться на психологии Ричардсо­
на. с резким делением на добрых и злых (только добрых и только злых).
Он начал исследовать переход от униженного и оскорбленного к деспоту
и мучителю. И натолкнулся на два препятствия. Во-первых, социально­
историческое: в России Николая I тема преступления и наказания еще не
могла быть поставлена. Маленький человек был связан по рукам и но­
гам, его злым порывам негде было развернуться. Двойник Голядкина
может проявить себя только в мелких служебных интригах. Как ни отде­
лывай текст, это несколько скучно. Второе препятствие — идейное; вся
истина идей Просвещения, заново набравшая силу в русской жизни.
Фудель не ставит вопроса, почему Достоевскому понадобилось де­
сять лет, чтобы перейти от своего нового символа веры ( 1854) к новому
типу романа (1865). Почему в это время были написаны «Униженные
и оскорбленные», где мотивы зрелого Достоевского бьются в тесных
рамках старой схемы (добрый Ваня — злой Валковский). И зачем пона­
добились «Записки из подполья»? Почему сразу после них следует ги­
гантский творческий взлет?
Я вспоминаю, что меня, в мои 20 лет, «Записки» совершенно ошело­
мили. С. И. Фудель этого не испытал, потому что в нем не сидели мар­
ксистские и просветительские схемы, и удары Достоевского попадали
в пустоту, полемическая ярость казалась простой вспышкой злости, от­
талкивала. Между тем, первая часть «Записок» — «Подполье», заняла
свое место в истории мировой философии. Говоря современным языком,
это неслыханная по глубине и силе «деконструкция», разрушение всего
идейного мира Нового времени. Только после такой деконструкции воз­
можно было возвращение к святоотеческому христианству, которое Фу­
дель у Достоевского верно чувствует.
В «Записках из подполья» разрушена также позиция авторского соз­
нания, которое (у Льва Толстого, например) все знает и на все дает ответ.
После них стала возможной «полифония», как это назвал Бахтин.
С. И. Фудель решительно не принимает его открытия: «...Нельзя отры­
вать Достоевского-художника от Достоевского-мыслителя, расщеплять
его образ и считать, что в художественном творчестве он был только
13

ГР. ПОМЕРАНЦ
медиум, передающий некое свое видение „равноценных идей”...»
(с. 227). «Сделав из половинки расщепленного Достоевского музыкаль­
ного медиума, его ставят „по ту сторону добра и зла”, и это ницшеанское
состояние называют „полифоническим мышлением”, в котором он уже
не защищает правду своей жизни...» (с. 228). Такие трактовки Достоев­
ского были и до Бахтина, и по отношению к ним С. И. Фудель совер­
шенно прав. Но М. М. Бахтин, судя по моим разговорам с ним, мыслил
иначе. Полифония не противоречит чувству религиозной истины. Поли-
фоничен Бах и многие его современники, писавшие гениальные литур­
гии. В полифоническом хороводе имена Божии, знаки, символы Бога
кружатся вокруг непостижимого. Это кружение может быть музыкаль­
ным, лирическим, романическим. Философский эквивалент хоровода —
диалог. Платон, однако, не был релятивистом или ницшеанцем. Книга
Иова, по своей форме, тоже диалог, более того — спор с Богом, тяжба
с Богом. Таков и роман Достоевского: хоровод красноречивых «истин»
вокруг молчаливого Христа. Эту особенность художественного мира
Достоевского С. И. Фудель не уловил. Он не заметил связи гениального
мыслителя, создавшего «Подполье», с гениальным романистом, и навер­
ное удивился бы, узнав, что «Подполье» включено в хрестоматию, из­
данную Вальтером Кауфманом: «Экзистенциализм от Достоевского до
Сартра»4.
Вот все мои главные замечания. Они относятся не более чем к 5%
текста. По оглавлению две главы (из 12-ти) посвящены Достоевскому-
художнику, но и в этих главах С. И. Фудель быстро оставляет то, что ему
не интересно, и пишет о главном: о любви к Христу в раннем христиан­
стве, в святоотеческом христианстве, во всяком истинном христианстве
и в духовных поисках Достоевского. Все эти темы переплетаются. Пове­
ствование в книге строится или, вернее, вырастает, разрастается по зако­
нам контрапункта, как перекличка тем, перекличка поисков истинного
христианства и истинного Достоевского. Здесь, в этом контрапункте,
Фудель становится гениально чутким. Читая его, понимаешь, что ожида­
ние конца света (а оно было и у Фуделя, и у Достоевского) могло быть
радостью сквозь мрак, ликующей радостью в Боге, понимаешь духовную
природу рембрандтовского луча света, закатного луча в романах Досто­
евского. Я выписываю несколько фраз, разбросанных в разных местах и,
может быть, недостаточно замеченных читателем:
«Известно, какое значение в символах Достоевского занимают косые
лучи заходящего солнца — „благодать вечернего света”, по выражению
Василия Великого» (с. 65).
«Книга Парфения открывала Достоевскому мир людей, принявших
христианство и Церковь <...> как живое, радостное, хотя и очень труд­
ное творчество» (с. 122).
14

БОРЬБА С ДВОЙНИКОМ
«...Человечество теряет веру в Бога, так как все меньше видит Его
святых свидетелей, Его мучеников и учеников, Его истинной Церкви.
А ученое богословие современности, само по себе, вне духовной силы,
разве может в чем-нибудь убедить?» (с. 136).
«Вот о н — собор радости: Церковь, проступившая наконец сквозь
поредевшие деревья чащи, в которую завел нас Достоевский. Собор ра­
дости, но, конечно, через собор мук» (О разговоре Марьи Тимофеевны
с Шатовым, с. 142).
«Церковь .для тех, кто ее принимает всерьез, есть одновременно и
стояние у Креста, и Пасха» (там же).
«Это воздыхание и плач о других, о всем роде человеческом, оскуде­
вало на глазах Достоевского в Русской Церкви, а вместо него, под по­
кровом византийской внешности, все увеличивался религиозный эгоизм
как особый вид ферапонтовской идеологии, которую Достоевский разо­
блачил в „Братьях Карамазовых". В соединении с излишней покорно­
стью императорской власти это и составляло тот духовный паралич, ко­
торым болели церковные круги» (с. 154).
«... Начиная с Пятидесятницы, по темноте истории идет единая и ос­
лепительная полоса света, Святая Церковь Божия, никак не соединяемая
с тем, что только носит имя Ее или внешнюю форму Ее, хотя бы в виде
монашеских одежд. Это и есть непрекращающееся первохристианство,
не изменяемое во веки веков» (с. 179).
«Недаром уже в пятидесятых годах XIX века мог существовать такой
неожиданный термин, как „оптинское христианство”, в смысле противо­
положения чему-то внешнему. Оптинское христианство— это живая
и радостная вера апостолов и святых. Вот почему теперь [после посеще­
ния Оптиной — Г. П ] для Достоевского стал возможен роман о Церкви»
(с. 187).
«...Трудность отделения Церкви от Ее двойника ощущалась и Досто­
евским. И более твердые в вере сознавали всю соблазнительность цер­
ковной действительности» (с. 190).
Противоречие между Ферапонтом и Зосимой, намеченное в романе,
Фудель подчеркивает и превращает в богословие двойственности, бого­
словие борьбы Церкви (здесь безусловно с прописной) и Ее двойника:
Ферапонты «подвижничали, пророчествовали, имели видения, претендо­
вали быть носителями всей мистической стороны христианства» (там
же). «...Учение об истинном и ложном, или только внешнем, пребыва­
нии в Церкви, рассекало невыносимое сплетение добра и зла, истины
и лжи в ограде Церкви и прекращало вековую провокацию церковного
двойника» (с. 191).
«В покаянии и любви человек „воцерковляется” — входит непостижи­
мо и незаслуженно в Святую Церковь Божию. Это учение о Церкви
15

ГР. ПОМЕРАНЦ
апостолов и древних отцов передавал Достоевскому Тихон Задонский,
говоря, что „все в гордости и в пышности мира сего живущие и все не
боящиеся Бога— вне Церкви Святой находятся...”» (с. 206). И Достоев­
ский «понял, что его старая идея двойника охватывает и историческую
действительность Церкви. И эту страшную мысль он попытался выразить
в последнем романе» (там же). Слова Марьи Тимофеевны Ставрогину:
«Гришка Отрепьев, анафема!» С. И. Фудель переадресовывает церкви-
двойнику, церкви Ферапонтов, параличному телу богословия друзей Иова.
«И дело совсем не в том, что, как пишет Булгаков, „бунт Ивана не
есть бунт самого Достоевского”. Бунт Достоевского существует, но он,
так же как все его неверие Фомино, только углубляет веру, и его, и нашу.
Это „бунт” Иова.
В 1875 году, то есть уже на подступах к „Братьям Карамазовым",
Достоевский пишет жене из Эмса: „Читаю книгу Иова, и она приводит
меня в болезненный восторг: бросаю читать и хожу по часу в комнате,
чуть не плача” (29, II; 43)» (с. 209-210).
Апогей книги Фуделя — перекличка Библии с Иваном Карамазовым.
Именно здесь контрапункт Фуделя достигает художественного совер­
шенства; и Сергей Иосифович, не помышляя о художестве, одним взле­
том подымается на его вершины:
«...Не совсем только личные невинные страдания давят своей тайной
Иова. Бог „губит и непорочного и виновного... Земля отдана в руки нечес­
тивых” (Иов. 9: 22, 24). „Почему беззаконные живут <...> дети их с ними
<.. .> домы их безопасны от страха и нет жезла Божия на них?” (Иов. 21:7,
8, 9). „Почему <...> бедных сталкивают с дороги <...> в городе люди сто­
нут, и душа убиваемых вопиет, и Бог не воспрещает того” (Иов. 24: 4, 12).
Разве это место Библии нельзя было бы продолжить рассказом Ивана
о ребенке, затравленном генеральскими собаками?» (с. 210-211).
«Не вера в Бога колеблется у Иова, а вера в божественный миропо­
рядок. „Не Бога я не принимаю,— говорит Иван,— я только билет Ему
почтительнейше возвращаю” (14; 223). В черновиках романа после из­
ложения бунта есть такой диалог:
„— Алеша, веруешь ты в Бога?
— Верую всем сердцем моим и более чем когда-нибудь.
— А можешь принять? <...> Можешь понять, как мать обнимет ге­
нерала и простит ему?
Алеша молчит.
— Нет, еще не могу. Еще не могу” ( 15; 228).
И Иов еще не может, а вслед за ним и Достоевский. И он, и мы идем
путем Библии, а не тем, который нам хотят навязать. „Вот я кричу: „оби­
да!”, и никто не слушает; вопию, и нет суда” (Иов. 19: 7). „Ты сделался
жестоким ко мне” (Иов. 30: 21). <...>.
16

БОРЬБА С ДВОЙНИКОМ
„Страдания мои тяжелее стонов моих. О, если бы я знал, где найти
Его, и мог подойти к престолу Его! Я изложил бы перед Ним дело мое...
Но вот, я иду вперед, и нет Его, назад — и не нахожу Его” (Иов. 23: 2, 3,
4, 8). Бог недосягаем, непостижим. Он вне страданий Им же созданного
мира. Сознание входит в холодный туман сомнений, губящих всякую
искреннюю веру до тех пор, до самой той минуты, пока Бог не начнет
ощущаться ею как Агнец Божий. И вот прокаженный старик, где-то
в темноте веков почувствовал это и положил основание для ответа Але­
ши. „Нет между нами,— говорит Иов,— посредника, который положил
бы руку на обоих нас” [то есть на Бога и на Иова.] (9; 33). „И это Ему
воскликнут,— говорит Алеша,— прав Ты, Господи, ибо открылись пути
Твои” (14; 224) <...>
Все наше сомнение в смысле божественного мироздания оттого, что
мы не имеем истинного ощущения Бога, когда мы отделяем мир от Него,
что не чувствуем Его соучастия в страданиях мира, что не хотим „вло­
жить руку свою в язвы Его”» (с. 211-212).
В воплях Иова рождалось понимание Бога как бесконечного страда­
ния, на которое нет ответа, кроме тонущего в бесконечной радости твор­
чества. И Бог заговорил с Иовом, а не с его друзьями, чей Бог присутст­
вует в мире, не разделяя ничьих мук. «А что говорил Иов, кроме слов
тоски о себе и о мире, кроме слов сомнения, непонимания и протеста?
Вот что для уяснения христианства и идей Достоевского надо было бы
нам учесть. Сомнения Достоевского только вводят нас глубже в Библию
и показывают первоисточники его идей. Бунт Иова заканчивается не
отходом от Бога, а, так же как у Достоевского, сильнейшим к Нему уст­
ремлением, но точно через какую-то борьбу с Ним. Как сказал один мо­
нах: „Это есть та борьба с Богом ради правды Божией, когда человек
борется с молчанием Божиим, как когда-то Израиль боролся на утренней
заре с безмолвной для него истиной”. Это одна из вершин Библии,
и Достоевский из своей темноты устремлялся к ней» (с. 213).
Можно заметить, что Иван Карамазов, двойник Иова,— не совсем тот
Иван, который вел двусмысленные разговоры со Смердяковым и слишком
поздно понял, как нечиста его совесть. Скорее — голос, один из голосов,
которые бились в многоголосой душе Достоевского, не разрушая ее един­
ства, как архетипы не разрушают целостности коллективного бессозна­
тельного и ипостаси— единства Бога. Этот голос пытался вырваться
в Раскольникове, но Катков нашел дерзновенные слова остатками ниги­
лизма, и Достоевский с болью весь «нигилизм» вычеркнул (см. 28, II; 164-
166). В последнем романе бунт Достоевского облекся плотью, плотью
Ивана Карамазова, и С. И. Фудель прав: этот бунт неотделим от Достоев­
ского. Так же как смирение Алеши. Смирение и дерзновение — два плеча
одного коромысла. Все центральные герои Достоевского «субъектны»,
17

ГР. ПОМЕРАН^
и многоголосость романа— воплощенный строй гениальной личности,
воплощение ее многоликости.
Однако логически эт* единство остается невыносимым противоречи­
ем. Мы знаем любовь Достоевского к детям. Мы знаем, как он пережил
смерть своего сына — от его, отцовской болезни, от эпилепсии. За что
страдал и умер его сын? Это очень близко к бунту Ивана. Но зачем тогда
настойчивый подбор компромата против Ивана, разрушение его перво­
начального благородного образа? Зачем надо было подчеркнуть гордость
Ивана, брезгливость, с которой он предоставил одной гадине уничто­
жить другую гадину,— то есть брату убить отца? Зачем его заигрывание
со Смердяковым?
Одно из открытий Достоевского— то, что смердяковское понимание
идеи Ивана исторически неизбежно. Но почему только Митя вызывает от­
вращение Ивана, откуда его любопытствующая снисходительность к лакею?
Похоже, что спор Достоевского с Иваном — это спор с самим собой,
его покаяние за юношеские мечты и умственные игры. В чем-то Иван —
Иов. Это подчеркнул С. И. Фудель. Но в чем-то Иван — противополож­
ность Иова. Иов неколебимо верит в Бога. Он отказывается только от
традиционного понимания Бога. И книга Иова— путь от наивного об­
раза Бога к более глубокому богопознанию. А Иван нетверд в самой
вере. Поэтому его бунт — на пороге нигилизма.
Статейка его о церковном суде— это второй заход Достоевского
к теме «сна смешного человека», к образу планеты без разрыва между
священным и мирским. На планете смешного человека не было перво­
родного греха. В образе церкви, объявшей все, первородный грех пре­
одолен. Разница в способе выражения идеи; но церковь, ставшая всем,
упраздняет себя как церковь, и мы очень близко подходим к планете, где
храмы не нужны, ибо весь космос становится храмом. Статейка Ивана
и «сон смешного человека» явно родились в одной и той же голове.
Но Иван только играет со своей мыслью, и оборотная сторона ее — дру­
гое условное предложение: «Если Бога нет, то все позволено».
Я заметил, что западные исследователи обычно не видят второй сто­
роны этой пропасти, а русские — напротив, чрезмерно ее подчеркивают.
Иван ведь не говорит: «Бога нет, и все позволено». Уберите «если» —
и вместо Ивана Смердяков. Это противоречит ясновидению Зосимы:
вопрос для Ивана никогда не решится в отрицательную сторону; путь
к цельности веры ему не закрыт. Примерно так же обстоит дело с «тео­
логией после Освенцима». Освенцим был для Запада тем же, что страда­
ния детей для Ивана. И так же, как Иван, современный интеллектуал не
может верить по-старому. Его вера становится верой открытых вопро­
сов. открытого «не понимаю!», обращенного к Богу. Из совокупности
ответов религия становится совокупностью вопросов.
18

БОРЬБА С ДВОИНИКОМ
Для Бубера это молитва к Богу как бы без всякой попытки рассуж­
дать о Нем в третьем лице, к Богу... дающему силу вынести. Для Тилли­
ха религия, в широком смысле слова,— это просто «состояние предель­
ной заинтересованности», «безусловной серьезности» (понимая ее в духе
Пастернака— «до полной гибели всерьез»). Отсюда признание права
«отвергать религию во имя религии» (отвергать религию как положи­
тельное учение во имя предельной глубины, из которой вырастают все
учения). «Невозможно отвергать религию с предельной серьезностью,
поскольку предельная серьезность, или состояние предельной заинтере­
сованности, и есть сама религия»5. С этой точки зрения, бунт Ивана есть
религия, всемирный момент религии после Освенцима. Но это состояние
религии, в котором она легко может перейти в нигилизм.
Разрыв между предельной серьезностью этики и благочестивы­
ми формулами положительной религии— еще не предел глубины.
Еще глубже — способность взглянуть на мир глазами Бога, способность
увидеть свет целостной истины сквозь все зло жизни, не закрывая на
него глаза, чувствуя его собственной шкурой. Эта способность дана
была Иову, когда Бог заговорил с ним и потопил его муки и сомнения
в своем творческом огне. Но пережить это дано немногим. А ум здесь
останавливается на полдороге.
Фудель прав: Иван ближе к Богу, чем Ферапонт — темный двойник
церкви. Но место Ивана — на полдороге. А на полдороге сторожит дья­
вол. И потому Достоевский боится бунта Ивана и спорит с бунтовщи­
ком. Хотя это его собственный бунт. Его роман — не только предвосхи­
щение теологии после Освенцима. Это еще толчок к выходу из ее проти­
воречий и соблазнов.
ПРИМЕЧАНИЯ
1Фудель С. И. Наследство Достоевского. М., Русский путь, 1998. С. 216-217.
Далее ссылки на это издание в тексте (в скобках указ. стр.).
1 Соловьев В. С. Собр. соч. 2-е изд. СПб., Просвещение, 1911-1913. Т. 5.
С. 420 (статья «Русский национальный вопрос»),
1См.: Померанц Г. С. Открытость бездне: Встречи с Достоевским. М., Сов.
писатель, 1990. С. 157-182 (гл. «Антикрасноречие Достоевского в историко-
культурной перспективе»).
4 Existentialism from Dostoevsky to Sartre. Ed. with an introd., pref. and transi, by
Walter Kaufmann. Cleveland, New York, 1964.
5 Тиллих П. Избранное. Теология культуры. Пер. с англ. М., Юрист, 1995.
С. 264,240-241.

В. Котельников
ХРИСТОДИЦЕЯ ДОСТОЕВСКОГО
Достоевский был глубоко проникнут духом Нового времени — как
проникнуты им и мы, при завершении эпохи ныне присутствующие.
Он долго оставался под влиянием секулярного гуманизма Ренессанса и
Просвещения. Его мысль и воображение рано сосредоточились на чело­
веке тварном, природно-историческом; об этом он объявил своему брату
Михаилу еще в 1839 г.: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели
будешь разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял в^емя; я зани­
маюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» (2 8,1; 63).
Вполне по-возрожденчески Достоевский упивается величием и слож­
ностью homo divinus*, и вместе с тем — как наследник эпохи Просвеще­
ния — он видит в нем игру психических и социальных сил, подлежащих
анализу и требующих разумной гармонизации. Правда, такой взгляд вско­
ре осложнился у него воздействием европейской романтической реакции,
пережитой хотя и с запозданием, но очень бурно. Его увлекали и высокие
орфические экстазы Шиллера, и люциферианство Байрона, и мистический
натурализм Гофмана. А рядом со всем этим в Достоевском нарастал рели­
гиозный и этический скепсис— также порождение Нового времени.
Он всегда давал о себе знать — вначале в формах сентиментальной иро­
нии («Бедные люди», «Двойник»), а позже в том, что можно назвать «ан­
тропологическим сарказмом» («Дядюшкин сон», «Записки из подполья»,
«Бесы», «Бобок»), который напоминает нам о том, что Достоевский —
ученик Вольтера, ученик гораздо более верный и последовательный,
чем то обыкновенно считают.
Слишком многое у Достоевского и слишком ясно показывает, на­
сколько сильно он был заражен этим скепсисом. Он сам не раз призна­
вался в том. «Я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже
(я знаю это) до гробовой доски»,— писал он Н. Д. Фонвизиной в 1854 г.
(28, I; 176). И много позже, в 1870 г., в письме к А. Н. Майкову: «Глав­
ный вопрос <...> которым я мучился сознательно и бессознательно всю
мою жизнь — существование Божие» (29 ,1; 117).
Ни традиционное христианское воспитание, ни опека Церкви, ни
чтение Св. Писания не привели его в юности к выработке правильного,
твердого веросознания — в этом Достоевский похож на многих своих
человека божественного {лат. )
€> Котельников В. А., 1998

ХРИСТОДИЦЕЯ ДОСТОЕВСКОГО
современников. Возобладали иные, противодействующие влияния.
Хотя нельзя сказать, что религиозность в Достоевском угасла. Знавший
его по Инженерному училищу А. И. Савельев вспоминал, что Федор
Михайлович усердно «исполнял обязанности православного христиа­
нина. У него можно было видеть и Евангелие, и „Die Stunden der
Andacht”* Цшокке и др. После лекций из Закона Божия о. Полуэктова
Федор Михайлович еще долго беседовал со своим законоучителем.
Все это настолько бросалось в глаза товарищам, что они его прозвали
монахом Фотием»1.
Разумеется, верность обычаю и обряду, искреннее уважение к святы­
не, пробуждающийся интерес к религиозно-философским проблемам
поддерживали его связь с христианством, но связь тогда довольно сла­
бую, скорее пассивную.
Одно только, пожалуй, отличало Достоевского — не скажу от всех,
но от многих и многих молодых интеллигентов той поры: какое-то очень
интимное, сердечное чувство в нем было рано затронуто образом Хри­
ста. Где, когда— мы точно не знаем: подействовал ли чей-то рассказ
о Нем, или страница Евангелия, икона ли Спасителя в приходском храме
или в Троице-Сергиевой Лавре, но впечатление от личности Иисуса за­
пало в самую глубину его души и, вероятно, жило и росло там, до вре­
мени не соприкасаясь ни с другими чувствами, ни с мыслью. Незадолго
до смерти Достоевский очень скупо, буквально в нескольких словах
упомянул об истории «своего Христа», Которого он «узнал в родитель­
ском доме еще ребенком и Которого утратил было, когда преобразился
в свою очередь в „европейского либерала”» (26; 152).
В «европейского либерала» Достоевский едва не превратился, когда
с первым своим романом вошел в тот петербургский литературный круг,
где господствовал В. Г. Белинский, родоначальник русского «демокра­
тического либерализма». Автор «Бедных людей» был осыпан невидан­
ными похвалами за гуманистический пафос, за социально-психоло­
гический реализм романа и был призван послужить идеалам «свободы,
равенства и братства» — как их понимали «великие умы» XVIII века
и как затем пропагандировали теоретики социализма. Достоевский пона­
чалу и вступил на этот путь, увлеченный авторитетом «гениального кри­
тика», мечтами о человеческом счастье и общественном благе, к коим
должны привести «прогресс и успехи цивилизации». Во всем доходящий
«до краю», до последних, нередко гибельных пределов, Достоевский
и в этом увлечении оказался на опасном острие, войдя в группу ради­
кально настроенных петрашевцев, замышлявших серьезные противопра­
вительственные акции.
«Часы молитвы» {нем.)
21

В. КОТЕЛЬНИКОВ
Но еще в конце 1846 г. между ним и Белинским происходит крупный
спор о личности Христа и Его.учении. Подробности его неизвестны, но
известно, что или во время этого спора, или в другом подобном разговоре
Белинский «ругал Христа» и при этом говорил, насмешливо указывая на
Достоевского, который пытался защищать Христа от нападок либерала-
атеиста: «И всегда-то он сделает, когда я обругаюсь, такую скорбную,
убитую физиономию» (11; 73), или в другой передаче; «Каждый-то раз,
когда я вот так помяну Христа, у него все лицо изменится, точно заплакать
хочет...» (21; 11). Хула Белинского причиняла Достоевскому такую ду­
шевную боль, которая невольно искажала черты лица. Ничто не могло,
видимо, задеть его сильнее, хотя тогда он, кажется, и не отдавал себе отче­
та в причинах такой чувствительности. Однако вскоре после этого эпизода
встречи Достоевского с Белинским прекращаются.
Тем не менее в апреле 1849 г. Достоевский читает петрашевцам зна­
менитое письмо Белинского к Гоголю (ходившее тогда в списках). И его
как будто не смущают резкие, до грубости, выпады критика против гого­
левской религиозно-аскетической проповеди, против Церкви и духовен­
ства. Не готов ли он был также провозгласить Христа первым социали­
стом, когда читал в письме Белинского: «Смысл учения Христова открыт
философским движением прошлого века. И вот почему какой-нибудь
Вольтер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма
и невежества, конечно, больше сын Христа, плоть от плоти Его и кость
от костей Его, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и патри­
архи, восточные и западные»2.
Но Провидение вдруг опрокинуло проектируемый кабинетными
заговорщиками социалистический Вавилон, рассеяло книжников-фурье-
ристов по лицу земли. В Омском остроге родился новый Достоев­
ский,— как столетие спустя в сталинских лагерях — почти в тех же мес­
тах северного Казахстана — родился новый Солженицын.
Вся прежняя, столь разумная и стройная картина мира рухнула —
со всеми ее гуманистическими идеалами, просветительскими проекта­
ми, философскими системами. Вокруг была голая, почти первобытная
степь, рядом — несчастные, озлобленные люди, впереди — тьма ка­
торги, а дальше — неизвестность.
У Достоевского оставался только Христос.
Какой Христос? — Сын Божий или герой ренановской «Histoire des
origines du christianisme» , которая тогда как раз задумывалась? Вот что
предстояло решить теперь в сердце и в уме, вот от чего зависела отныне
вся жизнь.
Это был вопрос о вере.
«Истории происхождения христианства»
22

ХРИСТОДИЦЕЯ ДОСТОЕВСКОГО
Мучительный вопрос для Достоевского, человека Нового времени.
«В такие минуты,— писал он из Омска,— жаждешь, как „трава иссох­
шая”, веры, и находишь ее, собственно потому, что в несчастье яснеет
истина. <...> Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта
жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне дово­
дов противных» (2 8,1; 176).
Он сумел преодолеть в себе эти доводы (самые изощренные и неот­
разимые, какие только выработала новоевропейская мысль) и сложил
свой тогдашний «символ веры». В 1854 г. Достоевский формулирует его
так: «Верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее,
мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою
любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне
доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина
вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели
с истиной» (28,1; 176).
Конечно, это еще не Христос Евангелия, не Христос Церкви— это
идеал человечества, увиденный еще глазами гуманиста, но возлюбленный
уже сердцем христианина, которое и подсказало Достоевскому, что Иисус
не лучший из людей, а безмерно выше всего человеческого, выше всякой
земной истины. Достоевский совершает свой решающий выбор.
Это первая ступень на пути восстановления Христа в его душе,
утверждения Его образа и веры в Него.
Медленно и трудно возвращается Достоевский к церковному христи­
анству, не скоро избавляется от либерально-интеллигентского недоверия
к духовенству, однако в верховное совершенство Христа верит все твер­
же и вдохновеннее. Барон А. Е. Врангель, знавший писателя в первые
годы после острога, вспоминает: «О религии с Достоевским мы мало
беседовали. Он был скорее набожен, но в церковь ходил редко и попов,
особенно сибирских, не любил. Говорил о Христе с восторгом»3.
Руководило им не религиозно-волевое обращение к традиции,
не моральное предпочтение, а, как он позже осознал,— именно «непо­
средственное влечение» к Христу (11; 188), страстное вчувствование
в Его личность. Здесь действовал сильнейший аффект, в котором сли­
ваются достигшие высшего напряжения этическое и эстетическое
в отношении к Иисусу; в искупительном страдании за нас Распятого
одновременно усматривается и переживается и абсолютное благо
и абсолютная красота. Так происходит поразительное и знаменатель­
ное событие: в человеке Нового времени вдруг возникает человек
Средневековья с его мистико-экстатическим влечением к Христу.
Такой Достоевский был бы понятен и близок бл. Анджеле из Фолиньо,
знавшей по опыту, что истинно верующий в Иисуса доходит до такого
восторга, который, если бы продолжался бесконечно, то убил бы тело
23

В. КОТЕЛЬНИКОВ
своей энергией. На такого Достоевского указал бы и св. Бонавентура,
провозглашая очевидную Средневековую истину, что к Богу нет иного
пути, «кроме как пути пламенной любви к Распятому»4.
Вот на каком основании, лежащем в интимных глубинах личности,
Достоевский строит свою «христодицею».
Что более всего изумляло и привлекало его в Христе — это богоче­
ловеческое смирение, доведенное до степени бесконечной жертвенной
любви к людям. Тут у Достоевского был своего рода нравственный
стигмат, запечатлевший близость его к Иисусу. В смирении видел он
силу, которой Христос неодолимо влечет к Себе и которой преображает
людей, а через них и весь мир. «Смирение,— утверждает писатель в под­
готовительных набросках к „Идиоту”,— самая страшная сила, какая
только может на свете быть» (9; 241). Лишь смиряющимся и смиренным,
возлюбившим ближнего до самоуничижения дано у Достоевского побе­
ждать зло, напомнить о реальности Царствия Небесного — таковы Со­
нечка Мармеладова, Макар Долгорукий, князь Мышкин, старец Зосима,
Алеша Карамазов. В их поведении и облике художественно выражается
религиозно-этическая установка самого Достоевского: «Подставить ла­
ниту, любить больше себя — не потому, что полезно, а потому, что нра­
вится, до жгучего чувства, до страсти» (27; 57).
Именно это страстное «нравится» и привязывает душу к Христу — во­
преки любым попыткам «исгорифицировать», «демифологизировать» Его.
«Христос ошибался— доказано!»— на этот позитивистский приговор
Достоевский в последней своей записной тетради отвечает так, как велело
ему то «жгучее чувство» еще в 1854 г. и как велит сейчас, накануне смер­
ти: «Лучше я останусь с ошибкой, со Христом, чем с вами» (Там же).
Какой великолепный ответ! Как слышны в нем Тертуллиан и все
Средневековье: «Credo, quia absurdum est!»*. Как явственно выступает
в нем духовный аристократизм христианства, возвышающийся над «без­
ошибочностью» вульгарного рационализма.
И тот же аристократизм в преклонении перед красотой Иисуса —
ибо и в добре, и в истине заключена некоторая принудительность, необ­
ходимость мирового закона, и только красота избирается совершенно
свободным духом.
Ее выдвигает Достоевский на первое место в своем «символе веры»,
изложенном в записной тетради 1876-77 гг.: «Христос— 1) красота,
2) нет лучше, 3) если так, то чудо, вот и вся вера <...>» (24; 202). Здесь
это качество поставлено первым по силе впечатления, по способности
пробуждать религиозное чувство. В плане же метафизическом красота
у Достоевского — последнее, предельное качество, обнимающее собой
Верую, ибо абсурдно! (лат.)
24

ХРИСТОДИЦЕЯ ДОСТОЕВСКОГО
бытие, завершающее его в себе и дающее ему конечно-бесконечную
форму. Как свойство Христа красота есть воплощенная в личности пол­
нота сущего. В ней сходятся все линии земной жизни и через нее же от­
крывается жизнь вечная; одна сторона ее доступна чувственному, твар-
ному восприятию, а другая сверхчувственна, открывается лишь мисти­
ческому созерцанию. Вообще Достоевский продумывает идею красоты
в пневматологическом направлении и оказывается в полном согласии
с патристической традицией. «Дух Святый есть непосредственное пони­
мание красоты, пророческое сознавание гармонии, а стало быть, неук­
лонное стремление к ней» (11; 154)— замечательно, что это определе­
ние возникает в ходе работы над романом «Бесы», в котором зло пред­
стает в форме изощренного, тотального отрицания и извращения
красоты, в отвержении Духа Святого.
В ту же пору сложилось коренное, фундаментальное убеждение пи­
сателя: «Мир станет красота Христова» (11; 188). В такой красоте, верил
он, встретятся история и эсхатология: к красоте Христовой придет мир
в итоге своего христианского развития и в ней он пребудет после всеоб­
щего воскресения.
В том, что в человечестве глубоко заложено стремление к этой кра­
соте, Достоевский никогда не сомневался; для него было аксиомой, «что
люди успокаиваются не прогрессом ума и необходимости, а нравствен­
ным признанием высшей красоты, служащей идеалом для всех, перед
которой все бы распростерлись и успокоились: вот, дескать, что есть
истина, во имя которой все бы обнялись и пустились действовать, дости­
гая ее (красоту)» (24; 159). На том основывается, по мысли Достоевско­
го, и вся педагогия Христа, как истолковывает ее автор «Братьев Кара­
мазовых» в письме к В. А. Алексееву в 1876 г. Очевидно, что тут наме­
чена проблематика будущей «Поэмы о Великом Инквизиторе» Ивана
Карамазова. «Христос же,— пишет Достоевский,— знал, что хлебом
одним не оживишь человека. Если притом не будет жизни духовной,
идеала Красоты, то затоскует человек, умрет, с ума сойдет, убьет себя
или пустится в языческие фантазии. А так как Христос в Себе и в Слове
Своем нес идеал Красоты, то и решил: лучше вселить в души идеал Кра­
соты; имея его в душе, все станут один другому братьями и тогда, ко­
нечно, работая друг на друга, будут и богаты. Тогда как дай им хлеба,
и они от скуки станут, пожалуй, врагами друг другу.
Но если дать и Красоту и Хлеб вместе? Тогда будет отнят у человека
труд, личность, самопожертвование своим добром ради ближнего —
одним словом, отнята вся жизнь, идеал жизни. И потому лучше возвес­
тить один свет духовный» (29, II; 85).
Однако Достоевский слишком хорошо знал реальное состояние со­
временного человека: «<...> жажда красоты и идеала и в то же время
25

В. КОТЕЛЬНИКОВ
40% неверие в него, или вера, но нет любви к нему. „И бесы веруют
и трепещут”» (9; 167). Тут-то и сосредоточил писатель свои поистине
подвижнические усилия — в попытке подвинуть человека к вере в Хри­
ста, к любви христианской. Это была борьба сколько за Христа, столько
и за человека, сколько христодицея, столько и антроподицея.
Достоевский указал на главный выбор, в котором осуществляется
наша свобода: или жизнь, расширяющаяся и в конце концов уходящая за
свои природно-исторические пределы в вечность, или смерть, то есть
постепенное, не всегда явное свертывание бытийного пространства до
минимума и неизбежно дальше — до небытия. Что означает: или Хри­
стос, или антихрист.
На осознание такого выбора человечеством, на соверщение его, на
оценку его последствий уходят века. У Достоевского это происходит
в уме, в совести, в судьбе героев с небывалой, фантастической интен­
сивностью. Но в строжайшем соответствии с законами психики, с логи­
ческим порядком мысли, с внешними обстоятельствами. И обнаружива­
ется, что всякий путь, если он проходится последовательно и до конца,
приводит человека «пред Христа» — для того, чтобы выяснить отноше­
ние к Нему.
Особенный, единственный в своем роде случай являет собой князь
Мышкин — «Князь-Христос» в замысле романа «Идиот». По впечатлению
выдающегося богослова и философа Р. Гуардини, в образе князя, в чертах
его человеческого существования уже «проступают черты другого, сверх­
человеческого,— бытия Богочеловека»5. Вопрос о вере и любви Мышкина
к Богу как будто даже не может стоять здесь, ибо действительно, князь «не
столько противостоит Богу, сколько возникает из Него»6. Мышкин создан
в романе таким, чтобы не только откликнуться на зов Христа, но — и в
этом совершенно прав Р. Гуардини— чтобы «поведать о Господе своей
личностью и судьбой, своею силою и немощью, верностью своему предна­
значению — и даже своей несостоятельностью»7.
Многих смущает (я бы даже сказал — соблазняет) трагическая ката­
строфа, которой завершается в романе судьба князя. Не стоит ли за ней
религиозный пессимизм его создателя? Нет, здесь продолжается испы­
тание прежних гуманистических идеалов, которые нашли очень яркое
выражение в типе Мышкина, с его врожденной добротой, до утонченности
развитой нравственной личностью, моральной терпимостью. Он — «нату­
ральный христианин», христианин-гуманист, одержимый стремлением
вносить свет и добро во всякую душу, во всякую среду, что он и делает,
самозабвенно и часто жертвенно.
Однако чем и насколько он силен для подобного подвига?
Князь имеет лишь свои природные ресурсы добра и света и не обра­
щается более ни к каким источникам, как раз самодостаточность этих
26

ХРИСТОДИЦЕЯ ДОСТОЕВСКОГО
ресурсов и проповедовал внерелигиозный гуманизм Нового времени.
Мышкин живет и действует вне всякого харизматического преемства, он
вне аскетических задач христианства; мы не находим его в Церкви, с ее
милостью и строгостью, мистикой и дисциплиной. Естественно, что соб­
ственные его силы, казавшиеся вначале беспредельными, если не вос­
полняются в евхаристическом и молитвенном богообщении, то неизбеж­
но иссякают. Мышкин, гений гуманизма, смог на мгновение отразить
в себе Лик Христа во всей привлекательности его красоты (что и отме­
тил Р. Гуардини), но не смог удержать его. Не раз набегавшая на духов­
ный облик князя тень,— а Достоевский настойчиво, хотя, может быть, не
всегда осознанно дает нам заметить ее в разных эпизодах: это растерян­
ность, страхи князя, его эпилептические припадки,— эта тень неотвра­
тимо сгущается в последнюю тьму, в которой безвозвратно исчезает
опустошенная, обессилевшая личность Мышкина.
«Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот при­
носит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. Кто не пре­
будет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет» (Ин. 15: 5-6) —
эту евангельскую истину с огромной художественной убедительностью
раскрывает роман «Идиот».
Образ Мышкина — предварительный ответ на всеевропейскую тоску
о Христе, так остро заявившую о себе в образе Версилова. Фантазии его
о грядущем богосиротсгве людей, которое пробудит в них небывалый
прилив любви к своей Земле и друг к другу,— характерная гуманистиче­
ская утопия; фантазии эти всегда заканчивались видением Христа: «Я не
мог обойтись без Него, не мог не вообразить Его, наконец, посреди осиро­
тевших людей. Он приходил к ним, простирал к ним руки и говорил: „Как
могли вы забыть Его?” И тут как бы пелена упадала со всех глаз и разда­
вался бы великий восторженный гимн нового и последнего воскресе­
ния...» (13; 379). Сам Достоевский не чужд был мечтаниям такого рода.
Вернейшим путем к Христу является та полнота жизненного и духов­
ного опыта, которая включает в себя страдание,— тем более что избег­
нуть его человек все-таки не может ни в каком положении, ни при каком
общественном устройстве. Не бояться страдания, пережить его, очистить­
ся им — это и значит, по Достоевскому, жить вполне. Но для этого необ­
ходимо понимать смысл страдания и в целом смысл жизни, страданиями
неизбежно наполненной. Смысл же этот — в Христе, в Голгофе и Воскре­
сении.
Так из глубин человеческой жизни, «De profundis» вырастает обос­
нование абсолютной реальности Христа в бытии. Оно зарождается
у Достоевского еще в опыте каторжных страданий, потом укрепляется во
время работы над «Преступлением и наказанием». В черновых записях
к роману грешный и страдающий герой восклицает: «Нет, кто бы ни был
27

В. КОТЕЛЬНИКОВ
живущий, хотя бы в замазке по горло, но если только он и в самом деле
живущий, то он страдает, а стало быть, ему Христос нужен, а стало быть,
будет Христос. <...> Не верят в Христа только те, которые потребности
в Нем не имеют, которые мало живут и которых душа подобна камню
неорганическому» (7; 87-88).
Тех героев Достоевского, которые «много жили», «много возлюби­
ли» застаем мы на этом пути. Далее всех по нему успевает пройти старец
Зосима, вслед за ним — еще один «русский инок», Алеша Карамазов.
Из всякой точки существования, утверждает Достоевский, может начи­
наться этот путь, если человек не подавляет насильственно, не искажает
в себе жизненные силы, если он «не угашает Духа» (2 Фес. 5: 19). Даже
Смердяков, ниже которого уже нет, кажется, никого в «Братьях Карама­
зовых», вслушивается под конец в слово Христово, доновимое до него
Исааком Сириным. Отовсюду, по замыслу Божию, собирает пастырь
овец Своих, и каждая узнает голос Его — вот в чем убедился Достоев­
ский, исследуя человеческую природу во всех состояниях ее и узнавая
Церковь Христову в ее настоящем призвании.
Вскоре после смерти писателя И. С. Аксаков, не разделявший многих
его взглядов, так подвел итог всей деятельности Достоевского: «Все у него
исходило из одного и сводилось к одному — из Христа и к Христу»8.
ПРИМЕЧАНИЯ
1Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. М , 1990. T. 1. С. 163.
2 Белинский В. Г. Собр. соч. в 9 т. М., 1982. Т. 8. С. 283-284.
1Две любви Ф. М. Достоевского. СПб., 1992. С. 61.
4 Се. Бонавентура. Путеводитель души к Богу. М., 1993. С. 43. Перевод
В. Л. Задворного.
5Гуардини Р. Человек и вера. Брюссель, 1994. С. 304.
6Там же. С. 302.
7Там же. С. 303.
нАксаков И. С. Сочинения. М., 1886. Т. 2. С. 491.
28

А.Тоичкина
ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ТВОРЧЕСТВЕ
ДОСТОЕВСКОГО 1860-х ГОДОВ. (Роман «Идиот»)
«Идиот» — роман, в котором Достоевский пытался воплотить свое по­
нимание идеала. Так или иначе писатель решал проблему «положительно
прекрасного» всю свою жизнь, но в конце 60-х гг. в произведении, завер­
шающем яркое и непростое в истории России десятилетие, стремление
к воплощению идеала заставило Достоевского взяться за создание образа
идеального человека. Князь Мышкин стал одним из самых обаятельных
и загадочных героев в творчестве писателя. Возможно, попытка рассмот­
реть то, как понимал Достоевский проблему идеала в 60-е гг. раскроет еще
одну грань в понимании образа его любимого героя.
В «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863) проблема идеала
непосредственно связана с русской идеей Достоевского. Герой «Заме­
ток» приезжает в Европу как в «землю обетованную», как «в страну свя­
тых чудес» (5; 47) и не находит там истинного идеала, не находит «брат­
ства», ибо его, по мнению героя-повествователя, нет и не может быть
в общественном устроении Запада, так как его нет в природе западного
человека. В главе VI, «Опыт о буржуа», писатель высказывает свои за­
ветные мысли об истинном идеале: «...в братстве, в настоящем братстве,
не отдельная личность, не Я, должна хлопотать о праве своей равноцен­
ности и равновесности со всем остальным, а все-то это остальное долж­
но бы было само прийти к этой требующей права личности, к этому от­
дельному Я, и само, без его просьбы должно бы было признать его рав­
ноценным и равноправным себе, то есть всему остальному, что есть на
свете. Мало того, сама-то эта бунтующая и требующая личность прежде
всего должна бы была все свое Я, всего себя пожертвовать обществу и не
только не требовать своего права, но, напротив, отдать его обществу без
всяких условий» (5; 79). По мысли самого писателя, бескорыстное доб­
ровольное самопожертвование во имя других и есть свидетельство само­
го сильного развития личности: «Эго закон природы; к этому тянет нор­
мально человека» (5; 79)1. Но при этом необходимым условием сущест­
вования этой идеально развитой личности является высочайший уровень
развития общества, идеальное мироустройство, единственной целью
которого является счастье данной личности, неприкосновенность инди­
видуума: «Любите друг друга, и все сие вам приложится» (5; 80). Закан­
чивается, однако, это рассуждение следующей ремаркой: «Эка ведь
© Тоичкина А В., 1998

А. ТОИЧКИНА
в самом деле утопия, господа! Все основано на чувстве, на натуре, а не
на разуме. Ведь это даже как будто унижение для разума. Как вы думае­
те? Утопия это или нет?» (5; 80).
В «Записках из подполья» (1864) и в известной записи от 16 апреля
1864 года проблема идеала оказывается шире только национального во­
проса, решаемого в оппозиции «Запад-Россия». Подпольный герой «За­
писок» бунтует не только против разумного устроения мировой гармо­
нии человеком, но и против самой возможности осуществления некоего
идеала. Личность, и более того, сама природа человека препятствует
достижению идеала, ибо идеал — это вершина, достигнутая цель, конец
развития, то есть смерть: «И, кто знает (поручиться нельзя), может быть,
что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только
и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе
сказать — в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется,
должна быть не иное что, как дважды два четыре, то есть формула,
а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти»
(5; 118-119).
Эта же мысль звучит в записи Достоевского от 16 апреля 1864 года
(«Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?»): «Возлюбить человека,
как самого себя, по заповеди Христовой, — невозможно. Закон личности
на земле связывает. Я препятствует. Один Христос мог, но Христос был
вековечный от века идеал, к которому стремится и по закону природы
должен стремиться человек» (20; 172). Достоевский ставит вопрос о бу­
дущем человека, природа которого оказывается несостоятельной перед
высотой достигаемого идеала. Достижение цели — это смерть для чело­
века. Ибо в самой природе его заложена борьба противоположных начал.
Достижение духовного идеала означает отказ от человеческой природы,
от земного существования, от того, что во многом и составляет «я» ин­
дивидуума. И это уже не человек. Без будущей райской жизни (после
смерти) весь путь к идеалу теряет смысл. «Следственно, есть будущая,
райская жизнь. Какая она, где она, на какой планете, в каком центре,
в окончательном ли центре, то есть в лоне всеобщего синтеза, то есть
Бога? — мы не знаем» (20; 173). Христом предсказана одна лишь черта:
«Не женятся и не посягают, а живут, как ангелы божии» (там же). А это
значит, что нет истории и нет смены поколений, нет семьи, которая од­
новременно и служит достижению цели и является величайшим оттолк-
новением от гуманизма («мало остается для всех»). Попытка соединить
идеал гуманизма и христианский идеал приводит к кризису идеи идеала
в целом.
В полной мере этот кризис воплотился в последнем произведении
Достоевского 60-х гг.— романе «Идиот» (1869). Князь Мышкин,
по замыслу автора, идеал «положительно прекрасного человека»
30

ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО 1860-х ГОДОВ
(28, II; 251), личность, которая уже достигла высочайшего уровня разви­
тия, то есть готова отдать себя «целиком всем и каждому безраздельно и
беззаветно» (20; 172). Но, завершая работу над романом, Достоевский
записал: «Действительность выше всего» (9; 276). «И вот идея „Идиота”
почти лопнула» (28, II; 321). Роман «не выразил и 10-ой доли того, что я
хотел выразить» (29, I; 10). Последняя фраза романа: «И если бы сам
Шнейдер явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего бывшего
ученика и пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал
иногда князь в первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы
теперь рукой и сказал бы, как тогда: „Идиот!”» (8; 507). Князь Мышкин
остался верен до конца идее спасения и воскрешения человека, но эта
идея привела его к «мраку и тупости идиотизма». Попытка осуществить
и соединить христианский и гуманистический идеал в образе героя тер­
пит крах в романе, что влечет за собой печальные выводы о мире и чело­
веке. Таким образом, роман «Идиот» стал своеобразным ответом 60-х гг.
на вопрос о том, каков мир и каков человек, трагическим разрешением
проблемы идеала, в свете которого вся история и будущность человече­
ства обрели трагические тона.
Проблема идеала для Достоевского всегда была связана с образом
Христа. В уже упоминавшемся письме С. А. Ивановой от 13 января
1868 г. Достоевский писал: «Прекрасное есть идеал, а идеал— ни наш,
ни цивилизованной Европы еще далеко не выработался. На свете есть одно
только положительно прекрасное лицо — Христос, так что явление этого
безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чу­
до. (Все Евангелие Иоанна в этом смысле; он все чудо находит в одном
воплощении, в одном появлении прекрасного)» (28, II; 251). На полях под­
готовительных материалов к роману неоднократно возникает пометка
«князь-Христос». Образ князя Мышкина оказывается непосредственно
соотнесен с образом Христа. И здесь очень важно рассмотреть, каким яв­
лен этот образ в романе «Идиот». Б. Н. Тихомиров пишет: «Впервые „про­
блема Христа” именно как проблема, и прежде всего в связи с обстоятель­
ствами крестной смерти Богочеловека Иисуса, в творчестве Достоевского
ставится на страницах романа „Идиот”, своеобразным религиозно­
философским „фокусом” которого является образ „Мертвого Христа” на
одноименной картине Ганса Гольбейна Младшего (копия с которой висит
в доме Рогожина) — образ, стягивающий к себе все другие образы произ­
ведения»2. Образ «Мертвого Христа» дан в романе в нескольких интерпре­
тациях. Так в ответ на реплику Рогожина о том, что он любит смотреть на
эту картину, князь Мышкин воскликнет: «Да от этой картины у иного еще
вера может пропасть!». И Рогожин согласится: «Пропадает и то» (8; 182).
Развернутую интерпретацию картины дает в известном «объяснении»
Ипполит Терентьев: «...это в полном виде труп человека, вынесшего
31

А. ТОИЧКИНА
бесконечные муки еще до креста, раны, истязания, битье от стражи, битье
от народа, когда он нес на себе крест и упал под крестом, и, наконец, кре­
стную муку в продолжении шести часов <...> тут одна природа, и воисти­
ну таков и должен быть труп человека, кто бы он ни был, после таких мук
<...> Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то ог­
ромного, неумолимого и немого зверя, или, вернее, гораздо вернее сказать,
хоть и странно— в виде какой-нибудь громадной машины новейшего
устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила
в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо— такое
существо, которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей зем­
ли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только
появления этого существа!» (8; 338-339).
,,
Образ Христа в данном контексте снижается до образа идеального
человека (исследователи неоднократно отмечали связь образа Христа
в романе с книгой Ренана «Жизнь Иисуса»3). Образ «Мертвого Христа»
Гольбейна воплощает в романе неверие героев в бессмертие, неверие
в Бога. Тема смерти пронизывает весь роман. Мировой закон в «Идиоте»
предстает в образах гильотины, «машины новейшего устройства», кото­
рая безжалостно перемалывает человеческие судьбы. Человек в романе
оказывается «приговоренным к смерти» (разговор князя с камердинером
и семейством Епанчиных в 1 части, история графини Дюбарри, судьба
Настасьи Филипповны и Ипполита и т. д.). Тема Апокалипсиса, который
трактует Лебедев («профессор антихриста»), выводит проблему смерти
на глобальный уровень истории человечества. Но так же, как в словах
Ипполита о картине Гольбейна нет мысли о воскресении Христа, о побе­
де над смертью, так и в трактовке Лебедева нет веры в жизнь вечную,
есть только смерть: «Согласилась со мной, что мы при третьем коне,
вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как все в ны­
нешний век на мере и на договоре, и все люди своего только права
и ищут: „мера пшеницы за динарий и три меры ячменя за динарий”...
да еще дух свободный и сердце чистое, и тело здравое, и все дары Божии
при этом хотят сохранить. Но на едином праве не сохранят, и за сим
последует конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад...»
(8; 167-168).
Человек в его земном, «переходном» состоянии окажется в романе
главной, непреходящей ценностью. И ужас смерти, ужас гибели приго­
воренных, которых нельзя спасти, повергнет в безумие главного героя.
Противоречие между конечным и вечным, между земным и небесным,
между человеческим и божеским, между действительным и идеаль­
ным, между природой и Сущим приведет к внутренне неразрешимому
конфликту, который в коллизии романа завершится гибелью героини и
безумием героя. Разные стороны этого противоречия последовательно
32

ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО 1860-х ГОДОВ
воплощаются в романе на всех уровнях поэтики произведения: в эво­
люции образа главного героя, в сюжете, в системе образов, в эволюции
образа автора-повествователя. Князь Мышкин, оставаясь верен гума­
нистическим принципам («Сострадание есть главнейший и, может
быть, единственный закон бытия всего человечества» (8; 192)), как бы
невольно подменяет Бога человеком. Не случайно Аглая на знамени
Рыцаря Бедного — Мышкина начертает инициалы Настасьи Филип­
повны, в то время, как у Пушкина— имя Матери Божьей. Невольная
подмена идеала приводит к подмене ценностей и перевертышам. Так
герой берет на себя благородное дело воскрешения ближнего, спасения
Красоты, а оказывается соучастником ужасного преступления; в бо­
лезни плоти и духа он открывает для себя мгновения «высшего бытия»,
а в действительности они оборачиваются «мраком и тупостью идио­
тизма»; бесконечное сострадание героя оказывается унизительным
и гибельным для человека, а вера в него обманчивой; смирение его
таит в себе гордыню, а идея спасения оказывается искушением. Герою
не дано принять жизнь такой, какая она есть. Но и изменить ее ему не
по силам. Сам князь в какой-то момент начинает понимать весь ужас
ситуации (чувство бессознательной вины в V главе второй части, мо­
тив двойных мыслей, желание сбежать в XI главе второй части), но
изменить идее, которая является стержнем его личности, герой не мо­
жет. даже если эта идея ведет к безумию: «...ему ужасно вдруг захоте­
лось оставить все это здесь, а самому уехать назад, откуда приехал,
куда-нибудь подальше, в глушь, уехать сейчас же и даже ни с кем не
простившись. Он предчувствовал, что если только останется здесь хоть
еще на несколько дней, то непременно втянется в этот мир безвозврат­
но, и этот же мир и выпадет ему впредь на долю. Но он не рассуждал
и десяти минут и тотчас решил, что бежать „невозможно”, что это бу­
дет почти малодушие, что пред ним стоят теперь такие задачи, что не
разрешить или, по крайней мере, не употребить всех сил к разрешению
их он не имеет теперь никакого даже и права. <...> Он был вполне
несчастен в эту минуту» (8; 256).
Безумие князя, его в конечном итоге отторгнутость и от земли и от
неба — трагическое свидетельство несостоятельности гуманистического
идеала, ибо многое из того лучшего, что есть в человеке, может оборачи­
ваться против него. Любовь к ближнему, сострадание, доброта без веры
в Бога оказываются опасными для человека, восстанавливают его против
Бога. В записных тетрадях 1880-1881 г. Достоевский запишет: «Если мы
не имеем авторитета в вере и во Христе, то во всем заблудимся <...>
Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравст­
венного» (27; 56, 85). В «Поэме о Великом инквизиторе» в «Братьях Ка­
рамазовых» (1880) Достоевский окончательно разведет гуманистический
33

А. ТОИЧКИНА
и христианский идеал. Идеал гуманизма воплотится в системе Великого
Инквизитора, за Христом останется «от века вечный идеал», стремление
к которому, по Достоевскому, и составляет смысл истории и судьбы
человека воистину достойного такой судьбы.
ПРИМЕЧАНИЯ
' Эта же мысль прозвучит у Достоевского в записи 1864 г. и в наброске «Со­
циализм и христианство»; см.: 20; 172-175, 191-194.
2 Тихомиров Б. Н. О «христологии» Достоевского // Достоевский. Материалы
и исследования. СПб., 1994. T. 11. С. 112.
1См.: Кийко Е. И. Достоевский и Ренан // Достоевский. Ма1ериалы и иссле­
дования. Л., 1980. Т. 4; комментарий к роману в 9-м томе ПСС и др.
34

В. Ветловская
АПОКРИФ «ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ПО МУКАМ»
В «БРАТЬЯХ КАРАМАЗОВЫХ» ДОСТОЕВСКОГО
Богородица в романе «Братья Карамазовы» служит воплощением
идеальной красоты— духовной и телесной. Но она появляется здесь
и ради других своих атрибутов: как скорбящая Богоматерь (это «Mater
dolorosa», обнимающая крест в келье старца Зосимы (14; 37)) и как Бо­
гоматерь — заступница рода человеческого (к ней, под Ее святой покров
протягивает Алешу его мать; ср.: «...он запомнил один вечер, летний,
тихий, отворенное окно, косые лучи заходящего солнца <...> в комнате в
углу образ, пред ним зажженную лампадку, а пред образом на коленях
рыдающую как в истерике, со взвизгиваниями и вскрикиваниями, мать
свою, схватившую его в обе руки, обнявшую его крепко до боли и мо­
лящую за него Богородицу, протягивающую его из объятий своих обеи­
ми руками к образу как бы под покров Богородице...» — 14; 18).
«Идеал Мадонны» в облике скорбящей Богоматери — живое олице­
творение боли о страданиях безгрешного ребенка, боли такой глубины
и силы, какие ведомы лишь материнскому сердцу (эта тема прямо связа­
на с «коллекцией» «фактиков» и «анекдотиков», которую демонстрирует
Иван Алеше в главе «Бунт» книги «Pro и Contra»; ср. рассказ о генерале,
затравившем на глазах матери ее сына1):
Stabat Mater dolorosa
Iuxta crucero lacrimosa
Duro pendebat fiHus
К этим словам францисканского гимна и отсылает Mater dolorosa в ке­
лье старца Зосимы2.
Но в качестве заступницы рода человеческого Богоматерь забывает
собственную скорбь из любви и сострадания к людям, виновным в раз­
ных грехах и среди них — в крестной муке ее ребенка. Это основная
мысль апокрифа «Хождение Богородицы по мукам», как ее толкует Дос­
тоевский, сообразуясь не столько с буквой, сколько с духом и смыслом
заинтересовавшего его «отреченного» сочинения3.
Его пересказывает Иван в виде «предисловия» к выдуманной им поэме
«Великий инквизитор», напоминая тут же о средневековых драматических*
* Стояла Мать в слезах и скорби у ног креста родного Сына (дет.)
О Ветловская В. Е„ 1998

В. ВЕТЛОВСКАЯ
представлениях, повестях и «стихах» (т. е. духовных стихах), в которых,
как и в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам», «действовали по
надобности святые, ангелы и вся сила небесная» (14; 225).
В этом апокрифе Богородица, в сопровождении архангела Михаила,
посещает ад. «Она,— говорит Иван,— видит грешников и мучения их.
Там есть, между прочим, один презанимательный разряд грешников
в горящем озере: которые из них погружаются в это озеро так, что уж
и выплыть более не могут, то „тех уже забывает Бог” — выражение
чрезвычайной глубины и силы. И вот, пораженная и плачущая Богома­
терь падает пред престолом Божиим и просит всем во аде помилования,
всем <...> без различия. Разговор Ее с Богом колоссально интересен.
Она умоляет, она не отходит, и когда Бог указывает Ей на прогвожден-
ные руки и ноги Ее Сына и спрашивает: как я прощу Его 'Мучителей,—
то она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам
пасть вместе с Нею и молить о помиловании всех без разбора. Кончается
тем, что Она вымаливает у Бога остановку мук на всякий год от Великой
Пятницы до Троицына дня, а грешники из ада тут же благодарят Господа
и вопиют к нему: „Прав Ты, Господи, что так судил”» (14; 225).
Пересказ Ивана не воспроизводит ни одну из опубликованных при
жизни Достоевского (да и позднее) редакций древнего памятника. Мо­
жет быть, писатель знал какой-нибудь неопубликованный его вариант.
Косвенным указанием на это могло бы служить упоминание в тексте
Достоевского Великой Пятницы вместо Великого Четверга, который
отмечает начало остановки адских мук во всех известных нам редакциях.
Но такая замена, подчеркивая значение искупительных страданий Спа­
сителя, ничего не меняет по существу. Однако она не случайна, и, судя
по всему, сделана автором вполне обдуманно.
Не отдавая предпочтения какой бы то ни было редакции, Достоев­
ский, по-видимому, учитывал их все.
Слова Ивана о грешниках в горящем озере отсылают к заключитель­
ному моменту знакомства Богородицы с муками преисподней — к са­
мым тяжким из тех, какие Ей в Ее хождении уже довелось видеть. Рассказ
о них предварен характерными мотивами: «И рече к ней Михаил: „почто
ся плачеши, святая, неси ли видела велик мук”. И рече пресвятая: „пове­
ди мя, (да вижю) вся мукы”.— И рече к ней Михаил: „куды хощеши,
благодатная, да изыдем на восток или на запад, или в рай, на десно или
на лево, идеже суть великия муки”? — И рече пресвятая: ”изыдем на
левую страну”» (левая сторона — всегда сторона зла, в аде же, где добру
вообще нет места, она предполагает величайшее зло, а следовательно,
и величайшую муку)4. Здесь Богородица видит сначала огненную реку,
потом огненное озеро: «...близ тоя реки бяше тма мрачна: ту лежаше
множство муж и жен, и клокотаху яко в котле и яко морския волны».
36

АПОКРИФ «ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ПО МУКАМ»
Когда эти волны вздымались вверх, грешники погружались вниз на ты­
сячу локтей и в этой глубине уже «не можаху реши: „Праведный судья,
помилуй ньГ». Ел же их червь неусыпный, и был слышен скрежет зубов.
«Видевши Богородица ангелы скорбный и унили грешник ради, и вос-
плакася пресвятая, и возопиша вси единым гласом, глаголюще: ,.добре
есте пришли во тму сию, да ны видить како ны есть мука; помолись,
пресвятая, со архистратигом”» Богородица, «слыша (плач и) глас греш­
ных, воздвигоша плач свои, вопиюще и глаголюще: „Господи, помилуй
ны”», и когда она кончила молитву, «уставися буря речная и волны ог-
ненныя, и явишася грешницы, яко зерна горочная. И видевши святая,
прослезися и рече: „что есть река си и волны ея?” — И рече к ней архи­
стратиг: „сии река вся смолена, а волны ея вся огнены, а иже ся мучат, то
(то) суть жидове, иже мучиша Господа нашего Исуса Христа, Сына Бо­
жия, и вси языцы, иже крестишася во имя Отца и Сына и Святаго Духа,
иже крестьяне суще, ти веруют в демоны и отвергошася Бога и святаго
крещения, и еже блуд створиша по святом крещении, и с кумы ... свои­
ми и с матерьми своими и со шерьми своими, и отравницы, иже ядами
уморяют человеки, и оружьем убивают человеки, и давят дети своя, и
того ради мучатся противу дело(м) своим”.— И рече святая: „по делом
их буди тако”. И паки наиде на ня бурна река и огнена волны, и тма по-
кры я. И рече Михаил к Богородицы: „аше ся кто затворит во тме сей,
несть памяти о нем от Бога”.— И рече пресвятая: „О люте грешником,
яко неусыпаемыи (есть пламы) огня сего!”
И рече к ней архистратиг: „поди, пресвятая, да ти покажу езеро огне-
но, да видиши, где мучатся род христьянскии”. И виде, и услыша плач
и вопль от них, (а) онех не бе видети,— и рече: „котории си суть, что
(ли) согрешение их есть”? — И рече к ней Михаил: „сии суть иже кре­
стишася и крест словом нарицаху, а дияволя дела творяще; и погубиша
время покаянию, и того ради мучатся тако зде”»5.
В пересказе Ивана огненное озеро и огненная река совмещаются.
Именно в озеро грешники «погружаются <...> так, что уж и выплыть
более не могут» (ср.: «услыша плач и вопль от них, (а) онех не бе виде­
ти»), но слова архангела о тех, кого «забывает Бог» («несть памяти о нем
от Бога»), относятся к грешникам в огненной реке. Такое совмещение
не случайно, оно оправдано текстом.
Ведь в озере мучается тот же разряд грешников, что и в реке. Ср.:
«...сии суть, иже крестишася и крест словом нарицаху, а дияволя дела
творяще...», и ранее: «...вси языцы, иже крестишася во имя Отца и Сына
и Святаго Духа, иже крестьяне суще, ти верують в демоны и отвергоша­
ся Бога и святаго крещения, и иже блуд створиша по святом креще­
нии...» и т. д. (идет перечисление «дияволовых дел»). В одной из редак­
ций апокрифа огненное озеро описывается словами, какими в других
37

В. ВЕТЛОВСКАЯ
редакциях описана огненная река, ср.: «И рече архаггел Богородици:
„почто се плачешь, о дево, еще неси видела великих мук”. И рече Бого­
родица: „поидемь да видимь”. И приидоша и видеше езеро велико смол-
но и огнь исхождаше от него велик и народ множтво беше в немь и не
можаху реши: „Господи, помилуй”»6. Здесь в озере мучаются только те,
кто распял Христа, тогда как в прочих редакциях они вместе с другими
отправлены в огненную реку.
Как бы то ни было, после посещения огненной реки и огненного озе­
ра «рече пресвятая ко архистратигу: „при едино (и) молитве молютися,’
да вниду и аз. да ся мучу со крестьяны, и понеже нарекоша (ся) чада сы­
на моего".— И рече архистратиг: „почивай в рай”»7.
Тогда Богородица просит вознести ее к престолу Господа Бога ради
того разговора, который, по мнению Ивана, «колоссально интересен».
Надо заметить, что Богородица молит Бога не о справедливости. Бо­
жья справедливость в наказании грешников за их грехи у нее не вызыва­
ет сомнений. Отсюда повторяющийся в апокрифе мотив «по делом их
буди тако». Ср. ее слова по поводу грешников, мучающихся в огненной
реке, и ранее: «И виде святая на друзем месте висяща мужа за четверо, за
вся края ногот его, исхожаше кровь велми зело, и язык его вязашеся от
пламени огненаго, не можаше воздохнути, ни реши: „Господи, помилуй”
<...> И рече ангел: „се есть иконом (и) церкви служитель, (и) не творя
воля Божия, (но) продаяше сосуды, имение церковное, и глаголаша:
„иже церкви работаеть, то от церкви питаеться”, и того ради мучится
зде”.— И рече святая: „якоже есть сотворил, тако приемлет”. И паки ему
ангел связа язык»8.
Богородица молит о милости: «...и возле руце свои ко благодатному
Сыну своему, и рече: „помилуй, владыка, грешныя, яко видех я, (и) не
могу терпети. да ся мучю (и) аз со крестьяны”»9. В ответ на это (в боль­
шинстве редакций, но не во всех) «прииде глас к ней, глаголя: „како хо-
шу тыя помиловати? а вижу гвоздия во дланех сыну моему, да не имам я
како те помиловати”» 10. В духовном стихе, повествующем о Страшном
суде и варьирующем мотивы апокрифа, ответ Бога звучит несколько
иначе:
Притечет Мати Всепетая
Ко престолу ко Божьему,
Проглаголет Мати Всепетая,
Госпожа владычица и Богородица:
— Иисус Христос, пресладкий Сын,
— На престоле Судья праведный!
— Моги ради мене грешных рабов помиловать
— От злыя муки вечныя,
— От огня-пламя неугасимаго.
38

АПОКРИФ «ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ПО МУКАМ»
— От пропасти неисповедимыя,
— Да все ради меня,
— Госпожи Владычицы и Богородицы!
Проглаголет Господи ко Матери
Со престолу со Божьяго:
„Ой ты, Мати Моя Всепетая,
Госпожа Владычица и Богородица!
Могу ради тебя грешных рабов помиловать
Отзлыя муки вечныя,
От огня-пламя неугасимого,
От пропасти неисповедимыя,
Да все ради тебя,
Госпожи Владычицы и Богородицы:
Да можешь ли, Мати, Меня видети
Во вторые на Христове на распятии?” 1
Иван утверждает, что Богоматерь апокрифа «просит всем во аде по­
милования, всем <...> без различия». И далее: «...Она велит всем свя­
тым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам пасть вместе с ней
и молить о помиловании всех без разбора»(14; 25). Это не вполне так.
Именно в тех редакциях, где Бог «указывает ей на прогвожденные руки
и ноги ее сына», Богородица делает уступку: «Владыко, не молюся за
неверныя жиды, но за крестьяны молю твое милосердие»12. В тех редак­
циях, где этого указания нет, Богородица делает сходную оговорку:
«Владыко, не молю ти се за поганих езикь [т. е. язычников.— В. В.], нь
род христианскы»13. В варианте духовного стиха, цитированном выше,
на вопрос Христа о втором распятии Богоматерь тоже уступает:
И росплачится Мати Всепетая
Над многими над грешными;
Проглаголет Мати Всепетая:
— Иисус Христос, пресладкий Сын,
— На престоле Судья праведный!
— Не могу я Тебя видети
— Во вторые на Христове на распятии,
— Не могу забыть Твое прежнее помучение,
— Не могу я ту чару выпити,
— Горькими слезами плачучи.
— Не жаль мне гаковаго народа многогрешнаго,
— А жаль мне своего Сына родимаго,
— Христа царя Богонебеснаго!
После этого господь отправляет грешников в ад14. Он, однако, убеж­
ден, что жалость к нему, сыну, вопреки словам самой Богородицы,
39

В. ВЕТЛОВСКАЯ
не вытеснит из ее сердца жалости к многогрешному народу, что она сно­
ва будет плакать и просить о нем. Это ясно обозначено в финале стиха:
Роступится мать сыра земля на четыре четверти;
Протечет грешным рабам река огненна,
От востоку солнца до запала,
Пламя пышет от земли и до небеси;
С небес сойдут на землю святы ангелы <...>
Погонят грешных рабов в реку огненну <.. .>
Тогда сядет Сам Иисус Христос
На престоле Судьи праведный,
Задернет грешных рабов
Святым Духом Господним,
Землей, травой и мур&вой,
Чтобы от грешных рабов не слышати
Госпоже Владычице и Богородице
Не писку, не визку, не взраду (не взрыду? не вереску?),
И не зубнаго скрыдания (скрежетания, скрыгтания),
И не слезнаго рыдания,
Госпожи Владычице и Богородицы15.
В другом варианте:
<...>
Понесет река огненная
Человека многогрешнаго
По мукам по разноличным <...>
Повелит господь всем ангелам, архангелам,
Брега с места содвигнути.
Повелит господи перстьем засыпати,
Святым духам замуравити,
Чтоб от грешных было не слышати
Ни зыку, ни крику, ни рыдания
Госпоже Богородице16.
Предполагается, что любой «зык» и «крик» или «писк» и «вереск»
заставит Богородицу сочувственно отозваться и немедленно принять
свои меры. Упорство Владычицы Неба и Земли в заступничестве за
грешников выражено прикровенно, но, благодаря неожиданной концов­
ке, с поразительной художественной силой.
В другом духовном стихе, где Богородица молит Бога об избавлении
от адских мук лишь одного разряда грешников (тех, кто чтит ее имя), эта
мысль высказана без всякой прикровенности:
Матушка владычица просит:
— О Сыне мой. Сыне возлюбленный!

АПОКРИФ «ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ПО МУКАМ»
— Прости эти души грешныя <.. .>
„О Матушка, Пресвятая Богородица!
Хочешь ли Меня за грешных
Видети на вторым на распятии?”
— О Сыне мой. Сыне возлюбленный!
— Не токма что видети не распятии,
— Не хочу это и слышати! —
Опять просит Матушка,
Владычица Богородица:
— Прости <...>
— Сыне мой. Сыне возлюбленный! —
„О Матушка, Пресвятая Богородица!
Прощу < ...>
По твоему по прошенью!” 17.
В этом духовном стихе Богородица, моля о грешниках, не отступает
от Господа Бога18. Так обстоит дело и в апокрифе — с той разницей, что
в апокрифическом рассказе она молит о всех, томящихся в адских муках
(ср. варианты духовного стиха, цитированного вначале).
Иван прав: несмотря ни на какие оговорки, Богоматерь на самом
деле просит Бога «о помиловании всех без разбора». Этой просьбой
она всегда и начинает. Так в приведенном выше тексте из «Памятников
старинной русской литературы...» и, может быть, еще яснее в следую­
щем: «И въздвиже руце свои кь престолу владычному, и възупи <...>
„помилуй, Господи Боже, Творче небо и землы, и вьсемь видим им
и невидимим, помилуй, владыко, мир свой, якоже видехь велико му-
чимиих и не могу их трьпети, нь и азь да се бих мучила сь ними”» 19.
Никаких оговорок о тех, кто распял Христа, или о язычниках здесь нет.
Надо сказать, что граница между родом христианским и родом че­
ловеческим в апокрифе вообще проведена весьма нечетко (в этом ярче
всего, может быть, и видна «отреченная» его природа). Так (в одной из
редакций), идучи с архангелом по аду и остановившись вблизи тех, чьи
муки были скрыты от глаз непроницаемой тьмой, «въпроси пречистая,
глагола: „Что суть сии, что ли имь суть гресы?” И рече Михаиль кь
ней: „Тызи не суть веровали вь Святую Троицу, яко от тебе родисе
Христос Богь”. И просльзиее пресвятая, и рече: „Яко за мене мучитьсе
род христианьски”»20, хотя, казалось бы, к этому роду едва ли можно
отнести не веровавших ни в Божию Матерь, ни в Христа и Святую
Троицу. В других редакциях те же грешники сами именуют себя «хри­
стианским родом». Увидев Богородицу, они говорят: «„Како (ны) еси
присетила, святая Богородица, но Сын твой благодатны(и) на землю
приходить, и не вопроси нас, то ни Авраам прадед, ни Моисеи пророк,
41

В. ВЕТЛОВСКАЯ
ни Иоанн креститель, то ни апостол Павел, возлюбленник божий, но
ты, пресвятая Богородице, заступнице,— ты еси роду христьянскому
стена, ты молишь Бога, како еси нас присетила бедных?” Тогда рече
святая Богородица ко архистратигу Михаилу: „что есть согрешение
тех?” — И рече Михаил: „сии суть, иже не верова(ша) во Отца и Сына
и Святаго Духа, то ни в тя, святая Богородица, не хотяща проповедати
имени твоего, якоже родися от тебе наш Иисус Христос < ...> И паки
прослезися святая Богородица и рече к ним: „почто (ся) соблазнисте,
не весте ли вы, якож мое имя чте все создание?”»21.
Далее. Уже после того, как она отказалась молиться за мучителей
Сына, «рече паки пресвятая: „помилуй, Владыко, грешныя; помилуй,
Господи, тварь руку своею, яко по всей земли твое имя нарицают и в
муках и на всяком месте, (и по всей земли) глаголюще: пресвятая госпо­
же Богородице, помогай нам...”»22. Любое обращение к Богу («и в муках
и на всяком месте») для Богородицы означает мольбу и к ней и любое
обращение к н ей — мольбу и к Господу Богу. Число людей, нуждаю­
щихся в ее заступничестве и имеющих право на него, для Богородицы,
как и для Господа Бога, ничем не ограничено. Это все, сотворенные ру­
кою Господней. Но ведь других и нет. Ср. далее: «Тогда рече к ней Гос­
подь: „послушай, пресвятая Богородице, Владычице,— несть того чело­
века, иже не любит [в другой редакции — „не молить”.— В. 5.] имени
твоего; аз же не оставляю тех то ни на небеси, ни на земли”»23.
Но в данном случае Богоматерь молит о тех, кто в преисподней.
Не успокоенная ответом, она призывает себе на помощь святых, кото­
рые, правильно понимая ее призыв, просят Господа за всех грешников
без изъятия: «Тогда Михаил (архистратиг и) вси ангели рекоша: „поми­
луй, Владыко, грешныя”. Тогда Моисеи возопи, глаголя: „помилуй, Вла­
дыко, (яко) аз закон твой дах им”. Тогда Иоанн возопи, глаголя:
’’помилуй, Владыко, аз евангелие твое проповедах им”. Тогда Павел во­
зопи, глаголя: „помилуй, Господи Владыко, яко аз епистолья твоя приях
[в другой редакции — „принесох”.— В. В.] церквам”»24. Господь говорит
на это святым, что если судить грешников по закону, или по Евангелию,
или по апостольским посланиям, то как раз то наказание, которое греш­
ники заслужили, они и получают. Богородица опять питается заступить­
ся за несчастных, матерински покрывая их грехи: «г1омилуй, Владыко,
феш ныя, яко ти евангелие прияша и закон твой сохраниша»25 (в другой
редакции — «закон твой сьблюдоша и заповедни твое сьхранише»26).
Но Бог, опустив этот довод, не отвечающий действительности, возража­
ет Ей, говоря, что люди, будучи однажды уже помилованными, не рас­
каялись и продолжают упорствовать во зле. А если та к— то воздастся
им по злобе их. Тогда все святые, слыша сказанное Владыкой, «не смеша
что отвещати»27.
42

АПОКРИФ «ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ПО МУКАМ»
Когда Богородица увидела, что Господь не послушал их и все отступи­
лись, Она вновь взывает к святым: «Где есть архистратиг Гавриил, иже
возвести мне,— радуйся < ...> где суть служители престолу, где есть Ио­
анн Богословец? <...> не видите ли мене плачущуся за грешныя? Прииде-
те все ангел и и сущии на небесех; приидете вси праведнии <...> Прииди
ты, Михаиле. < ...> повели (и) всем, да припадем пред невидимым Отцем и
не подвижем себе, дондеже послушает нас Бог и помилует грешныя»28.
Вняв молению Богоматери и святых, владыка посылает к грешникам воз­
любленного своего Сына.
«И сшед Господь от невидимаго престола, и увидеше (и) во тме су­
щии. и возопиша вси единым гласом [все. без исключения.— В. В.], гла-
голюще: „помилуй ны. Сыне божий; помилуй ны, царю всех век”29.
Тогда Господь напоминает им их грехи, не делая, как и Богородица, ни­
какою различия между родом человеческим и родом христианским:
«..Слышите вси.— рай насадих и человека создах по образу своему и
поставих (и) господина раеви, и живот вечный дах им, они де ослуху
створиша и в своем хотении согрешиша, и предашась смерти; аз же не
бых хотел обозрити дела руку своею мучима от диявола, снидох на зем­
лю и воплотихся во девицу, и вознесохся на крест, да свобожу ся от ра­
боты и от первыя клятвы [„чтобы освободить их от рабства и первого
проклятия".— В. В.]; води испросих, и даша ми желчи со оцетом смеше­
но: руне моя создаста человека.— и во гроб вложиша мя; да и во ад сни­
дох и врага своего попрах. избраны своя воскресих, Иордан благослових,
да вы прощу от первыя клятвы,— и вы небрегосте покаятися грехов сво­
их. но крестьяне ся творягце словом точию. а заповедей моих не соблю-
досте; да того ради обретостеся во огни негасимом, да не имам вас по-
миловати. Ныне же за милосердие Отца моего, яко посла мя к вам, и за
молитвы матери моея, яко плакася много за вас, и за Михаила архистра­
тига завету и за множество мученик моих, яко многа трудишася за вас,—
и се даю вам (мучащимся) день и нощь от великого четверга до святого
пянтикостия, имете вы покои и прославите Отца и Сына и святаго Духа”.
И отвегцаша вси: „слава милосердию твоему”»''0. В память собственного
страдания и искупления рода человеческого от греха и проклятия Гос­
подь. как и просила его Богоматерь, оказывает милость всем грешникам,
освобождая их от мук на определенный срок — от Великого Четверга
(канун Страстной Пятницы) до Троицына дня (праздник в честь триипо-
стасного единого Бога — Отца и Сына и Святого Духа)21.
Заметим, что если бы даже Богоматерь и в самом деле просила толь­
ко о христианах, то и тогда исполнение ее просьбы означало бы освобо­
ждение от мук всех остальных. Дело в том, что в большинстве редакций
христиане и нехристиане мучаются вместе. Так, в одной и той же огнен­
ной реке богородица видит и христиан, и тех, кто мучил Христа.
43

В. ВЕТЛОВСКАЯ
Это значит, что справедливостью Божьего суда грехи тех и других урав­
нены (ср. также: «крестьяне ся творяще словом точию, а заповедей моих
не соблюдосте»). Поэтому милосердие, оказанное одним, в силу той же
справедливости должно распространиться и на прочих. Одно наказа­
ние — одно помилование. Это разумеется само собой: ведь если Господа
и можно молить о милости, то о справедливости его молить не нужно,
она присуща Богу раз и навсегда, она неизменна.
Но Богоматерь все-таки просит о всех. Как ясно из разных редакций
апокрифа (и восходящих к нему духовных стихов), Она поступается лич­
ным, исключительно к Сыну направленным чувством ради более широ­
кой, но столь же горячей и сострадательной любви ко всем без исключе­
ния людям. В конце концов Она прощает их всех, в том числе и тех,
которые из-за своих злодейств низверглись в такую глубину бездны, что
их уже не видит и не слышит Бог (их «уже забывает Бог»). Моля за них,
Богоматерь не вникает в степень чьей бы то ни было вины и классифи­
кацию преступлений32. В безмерности своей материнской любви, не же­
лающей знать пределов, Она уравнивает этих грешных, но страждущих
детей земли (уравнивает не в торжестве их греха, а в беде и страданиях)
со своим божественно-безгрешным Сыном. Они все для нее— «дитё».
Ср.: «И рече паки пресвятая: „помилуй, Владыко, грешныя; помилуй,
Господи, тварь руку своею, яко по всей земли твое имя нарицают и
в муках и на всяком месте, (и по всей земли) глаголюще: пресвятая гос­
поже Богородице, помогай нам,— (и) егда ражается человек, и глаголеть:
святая Богородице, помози ми”»33.
Знаменателен последний мотив. Когда человек рождается, он ничего
не «глаголет», он кричит. Первый нечленораздельный крик ребенка (его
«писк» и «вереск»), возвещающий, казалось бы, только о том, что новый
человек явился в мир и отныне сопричтен всем земнородным. Богороди­
ца воспринимает как ясно выговоренный и именно к ней обращенный
призыв о помощи, на который Она спешит ответить со всею силой мате­
ринской любви. И далее— во всякое время и на всяком месте любое
страдание, выражается оно словами или нет, для Нее звучит тем же при­
зывом и той же необходимостью помочь и защитить как малое, так и
большое «дитё». Ср.: «...есть малые дети и большие дети. Все — „дитё”»
(15; 31)34. Именно эта мысль апокрифа и народных духовных стихов,
с ним связанных, и была важна Достоевскому.
ПРИМЕЧАНИЯ
1Параллель, увязывающая мучения матери затравленного ребенка с муче­
ниями Богородицы, отмечена и объяснена (не вполне точно) в работе А. Тарасье-
44

АПОКРИФ «ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ ПО МУКАМ»
ва. См : TapaijeeA. Апокриф «Ход Богородице по мукама» у оквирима иде)ног
плана «Бра?-. Карамазових» // Зборник Владимира Мошина. Београд, 1977.
С. 289-293 (далее: Tapacjee А.).
2См.: Ветловская В. Е. Pater Seraphicus // Достоевский. Материалы и исследо­
вания. Л.. 1983. Т. 5. С. 170.
1Будучи византийского происхождения, этот апокриф прижился на славян­
ской почве и получил распространение на Руси в «нескольких, не зависимых друг
от друга редакциях»: Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы.
М., 1862. T. I. С. X (далее: Тихонравов Н.). Достоевский был знаком с ним по сле­
дующим изданиям: Пыпин А. Н. Древняя русская литература. Старинные апокри­
фы. Сказание о хождении Богородицы по мукам // Отечественные записки. 1857.
No 11 (далее: Пыпин А. Н.); Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной
словесности и искусства. СПб., 1861. T. I (далее: Буслаев Ф. И.)\ Памятники ста­
ринной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушелевым-Безбородко. СПб.,
1862. Вып. 3 (далее: Кушелев-Безбородко Г.)\ Тихонравов H. Т. 2; Известия Импе­
раторской Академии наук по отделению русского языка и словесности. СПб.,
1861 1863. Т. 10 (публикация И. И. Срезневского) (далее: Изв. Имп. АН)\ послед­
няя редакция опубликована и в издании: Срезневский И. Древние памятники рус­
ского письма и языка (X-XIV веков). СПб., 1863. Об этих публикациях (с харак­
теристикой различных редакций) см.: Ветловская В. Е. Достоевский и поэтиче­
ский мир Древней Руси (Литературные и фольклорные источники «Братьев
Карамазовых») // ТОДРЛ. Л., 1974. Т. 26. С. 298-300. Новейшую публикацию
апокрифа с переводом его на современный русский язык см.: Памятники литера­
туры Древней Руси. XII век. М„ 1980. С. 167-183 (подготовка текста, перевод и
комментарий М. В. Рождественской).
4 Кушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 121—122; ср.: Тихонравов Н. Т. 2. С. 26;
Изв. Имп. АП. Стб. 567-568.
' Кушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 122; ср.: Тихонравов H. Т. 2 С. 26-27; Изв.
Имп. АН. Стб. 569-570.
л Тихонравов H. Т. 2. С. 37; Буслаев Ф. T. I. С. 495.
I Кушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 122; ср.: Тихонравов H. Т. 2. С. 27; Изв.
Имп. АН. Стб. 569-570.
кКушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 120-121 ; ср.: Тихонравов H. Т. 2. С. 25-26;
Изв. Имп. АН. Стб. 561 -564.
4Кушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 123; ср.: Тихонравов H. Т. 2. С. 28; Изв.
Ими. АН Стб. 571 -572.
Кушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 123; ср.: Тихонравов H. Т. 2. С. 28; Изв.
Ими. АН. Стб. 571 572.
II Бессонов II. Калики-перехожие. М„ 1863. Вып. 5. С. 132^133; ср.: с. 131-132.
12Кушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 123; ср.: Тихонравов И. Т. 2. С. 28; Изв.
Ими. АН. Сгб. 571-572. Уго несовпадение пересказа Ивана с апокрифом отметил
А. Гарасьсв. 11о мнению исследователя, Достоевский либо пользовался особой
45

В. ВЕТЛОВСКАЯ
редакцией апокрифического рассказа, либо изменил его в угоду собственной кон­
цепции. См.: TapacjeeA. С. 291-293. Хотя знакомство Достоевского с особой
редакцией вполне возможно, думаю, что исследователь все-таки поспешил с об­
щим выводом.
п Тихонравов Н. Т. 2. С. 37; ср.: Буслаев Ф. T. 1. С. 495.
14Бессонов П. Калики-перехожие. Вып. 5. С. 133; Ср.: с. 132.
15Там же. С. 134-135. Пояснения в скобках принадлежат издателю —
П. А. Бессонову.
16Там же. С. 133-134.
17Там же. С. 135-136.
18Ср. «Акафист Пресвятой Богородице ради чудотворнаго Ее образа „Неча-
янныя радости”», кондак 4: «Бурю внутрь имея греховных помышлений, человек
беззаконен моляшеся пред честною иконою Твоею и, видев кровь от язв Предвеч-
наго Сына Твоего потоками, якоже на Кресте, текущую, паде от страха и с рыда­
нием тако вопияше Ти: „помилуй мя, о Мати милосердия, да не преодолеет злоба
моя неизреченной благости и милосердия Твоего; Ты бо еси всем грешником
едина Надежда и Прибежище; преклонися убо на милость, Благая Мати, и умоли
о мне Сына Твоего и Творца моего...”»; икос2: «Разум человеческий воистинну
превосходит любовь Твоя к роду христианскому, яко и тогда не престала еси от
ходатайства Твоего о человеце беззаконном, егда Сын Твой показа Тебе язвы
гвоздинныя, грехи человеческими Ему соделанныя. Зряще Тя толико неотступ­
ную Предстательницу за нас, грешных, со слезами вопием Ти: Радуйся, Заступни­
це усердная рода христианская), от Бога нам дарованная...» Или «Акафист Пре­
святой Богородице в честь чудотворной иконы Ея, именуемой Боголюбивия»,
икос 4: «Слыша Господь моления Твоя, Богоизбранная Царице Небесная, обегца
выну (т. е. всегда) исполняти, Яко Преблагия Матере, прошения Твоя <...> Ис­
тинно исповедуем, о Пречистая, яко скоро помогаеши с верою к Тебе прибегаю­
щим, и со умилением воспевающе Тебе, зовем сице: Радуйся, Молитвеннице наша
пред Г'осподем и Сыном Твоим; радуйся. Заступнице всего рода человеческаго и
Защитнице народа православная)...» и т. д. Акафистник. М., 1995. С. 139, 138, 70.
14 Тихонравов H. Т. 2. С. 37; ср.: Буслаев Ф. T. 1. С. 495.
20 Тихонравов Н. Т. 2. С. 32-33; ср.: Буслаев Ф. T. 1. С. 494.
21 Кушелев-Беэбородко Г.Вып. 3. С. 119. В дальнейшем апокриф цитируется
по этому изданию без отсылок к параллельным местам других редакций.
22Там же. С. 123.
2*Там же.
24 Там же.
28 Там же.
26 Тихонравов H. Т. 2. С. 38.
27 Кушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 123
28 З ам же. С. 123-124.
24 Там же. С. 124.
46

АПОКРИФ «ХОЖДЕНИЕ БОЕОРОДИЦЫ ПО МУКАМ»
,0 Там же. В другой редакции: «„За ради <...> за многие матере мое сльзи, и
за святых моих ради, яко умолише ме, да имь есть покои, от великаго четвртка до
всех святых”. Тогда же свята Богородица и въси святы аггели, архаггели, апосто­
лы. и пророци. и мученици въси единемь гласомь възупише: „Слава царствию ти,
Владыко, слава сьмотрению твоему, Едине Человеколюбие”» Тихонравов H. Т. 2.
С. 38-39.
” Об этом искупительном страдании напоминает Еосподу Богоматерь, воз­
звав к архангелу Гавриилу и ранее призвав на помощь Своей молитве— помимо
других — в одних редакциях Святую Неделю (воскресение) и Святую Пятницу
(«...где есть Неделя, похвала христьянская; где ли есть сила Честнаго креста, иже
Адама и Иевгу от клятвы избави?» Ср.: «Где Святая Неделя и Святая Петка —
мирская похвала?»), в других — только Святую Пятницу («...где есть Святе Пет­
ка, мирска похвала?»). См.: Г. Кушелев-Беэбородко. Вып. 3. С. 123; Буслаев Ф.
Т. ЕС. 495; Тихонравов H. Т. 2. С. 38.
12 При этом вина остается виной и преступление — преступлением. Простить
не значит оправдать. Ср., например, рассуждение об этом Достоевского в «Днев­
нике писателя» за 1873 г., гл. «Среда» (21; 13-23).
” Кушелев-Безбородко Г. Вып. 3. С. 123.
,4 Ср. слова канона к Богородице, который поется «во всякой скорби душев­
ной и обстоянии»: «Не умолчим никогда, Богородице, силы Твоя глаголати, не-
достойнии: аще бо Ты не бы предстояла молящи, кто бы нас избавил от толиких
бед, кто же бы сохранил до ныне свободны? Не отступим, Владычице, от Тебе:
Твоя бо рабы спасаеши присно от всяких лютых». Молитвослов. М., Издание
православного братства во имя иконы Божией Матери «Неопалимая купина».
1996. С. 54.
47

P. Клейман
«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
(К проблеме констант художественного мира
Достоевского в контексте исторической поэтики)
Настоящая работа представляет собой часть более обширного иссле­
дования. цель которого— выявление в поэтике Достоевского опреде­
ленных художественных констант и их осмысление под углом зрения
исторической поэтики, в контексте Большого Времени, если использо­
вать известное выражение М. Бахтина. В таком аспекте мы ранее попы­
тались очертить систему константных хронотопов Достоевского1. Таким
образом, задача настоящей статьи — обнаружить в творчестве Достоев­
ского устойчивый образный комплекс, который мы условно обозначим
как «высшую ногу», не ограничиваясь только выявлением лексемы «но­
га» как таковой, ибо наша цель в данном случае — не составление тезау­
руса или конкорданса, а осмысление одной из лейтмотивных констант,
которая может выражаться не обязательно и не исключительно через
указанную лексему; образная реализация может осуществляться, в част­
ности. и через метонимию («сапоги», «носки», «мизинчик» etc), и через
метафору, символ, знак (хромота), и, наконец, через ряд контекстуаль­
ных синонимов («Краса красот сломала член»). Не только структура, но
и функции рассматриваемой образной константы достаточно разнооб­
разны — при наличии, однако, постоянного «общего знаменателя».
Насколько нам известно, до настоящего времени очерченный круг во­
просов in corpore не привлекал специального внимания исследователей
Достоевского, между тем он представляется заслуживающим серьезного
научного рассмотрения.
Приведем контекст цитаты, вынесенной в заголовок, дабы использо­
вать его в качестве своеобразного камертона. Итак, Алеша с Лизой гово­
рят о несчастном капитане Снегиреве, который растоптал протянутые
ему кредитки;
«— Его. главное, надо теперь убедить в том, что он со всеми нами на
равной ноге, несмотря на то, что он у нас деньги берет,— продолжал в
своем упоении Алеша,— и не только на равной, но даже на высшей
ноге...
— «На высшей ноге» — прелестно, Алексей Федорович, но говори­
те, говорите!
© Клейман Р. Я., 1998

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
— То есть я не так выразился... про высшую ногу... но это ничего,
потому что...
— Ах, ничего, ничего, конечно ничего! Простите, Алеша, милый...
Знаете, я вас до сих пор почти не уважала... то есть уважала, да на рав­
ной ноге, а теперь буду на высшей уважать... Милый, не сердитесь...»
(14; 197).
Прежде всего подчеркнем, что выражение «высшая нога», многажды
в диалоге Алеши и Лизы повторенное, вряд ли можно считать просто
неловким каламбуром героев. Неслучайность этой конструкции в поэти­
ке Достоевского подтверждается неоднократным ее образным воплоще­
нием в различных ситуациях, общая суть которых заключается в пере­
вернутости — буквальной или переносной — ногами вверх того или ино­
го персонажа.
Так, в диалоге Рогожина с Лебедевым читаем:
«— Ну чего ему, скажите, пожалуйста! — раздражительно и злобно
кивнул на него опять Рогожин,— ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты
тут вверх ногами предо мной ходи.
— И буду, и буду ходить» (8; 9-10)2.
То, что у героя «Идиота» осталось словесным заверением, в «Бесах»
превращается в реализованную метафору: «Вдруг раздался громкий смех
над одною проделкой в кадрили: издатель „грозного непетербургского
издания” <...> вдруг, в последней фигуре, пошел навстречу очкам вверх
ногами, что, кстати, и должно было обозначать постоянное извращение
вверх ногами здравого смысла <...>. Так как один Лямшин умел ходить
вверх ногами, то он и взялся <...> Юлия Михайловна решительно не зна­
ла, что будут ходить вверх ногами <.. .> Хохот толпы приветствовал, ко­
нечно, не аллегорию, до которой никому не было дела, а просто хождение
вверх ногами во фраке с фалдочками». Пятикратное «вверх ногами»
усиливается затем бессвязными выкриками губернатора Лембке: «Схва­
тить мерзавца, обернуть... обернуть его ногами... головой... чтоб голо­
ва вверху... вверху!» (10; 391).
Наконец, в этот же смысловой ряд ложится и карамазовская «Испо­
ведь горячего сердца, вверх пятами» (14; 106).
Как нам представляется, можно утверждать, что во всех приведен­
ных примерах речь идет о системе координат того миропорядка, в
котором живут герои Достоевского, где верх и низ, возвышенное и
приземленное, трагическое и комическое мениппейно перевернуты, а
поминки заканчиваются великолепной метафорой: «куриная нога в
кринолине» (6; 303). «Высшая нога» выступает, таким образом, как
парадоксальная формула мениппейной системы координат в поэтике
Достоевского. В этой системе координат нога приобретает для героя
интимно-личностное, почти экзистенциальное значение. Вспомним,
49

P. КЛЕЙМАН
например, эпизод раздевания Мити в Мокром, кульминацией которого
является снятие носков: «Но снять носки ему было даже мучительно:
они были очень не чисты... А главное, он сам не любил свои ноги,
почему-то всю жизнь находил свои большие пальцы на обеих ногах
уродливыми, особенно один грубый, плоский, как-то загнувшийся вниз
ноготь на правой ноге, и вот теперь все они увидят. От нестерпимого
стыда он вдруг стал еще более и уже нарочно груб» (14; 435). Прилюд­
ное снятие носков и обнажение босых ног становится знаком беско­
нечного унижения и мучительного стыда, равно как штопанье чулок
«вдовой Капет» — знаком королевского величия духа: «Та королева,—
думал он про себя,— которая чинила свои чулки в тюрьме, уж ко­
нечно, в ту минуту смотрела настоящею королевой и даже более, чем
во время самых пышных торжеств и выходов» (6; 169). В таком кон­
тексте закономерно обостренное внимание персонажей к тому, во что
«высшая нога» обута. Пушкинский совет «судить не свыше сапога»
применительно к Достоевскому приобретает совершенно неожиданные
смысловые обертоны.
Открывает «сапожную» тему, как известно, уже Макар Алексеевич
Девушкин. В той буре чувств, которую вызвала в нем гоголевская «Ши­
нель», сапоги занимают едва ли не главенствующее место: «...дескать,
как ты себе там по-домашнему <...> есть ли сапоги, да и чем подбиты
они <...> Да и что же тут такого, маточка, что вот хоть бы и я, где мос­
товая плоховата, пройду иной раз на цыпочках, что я сапоги берегу!
<...> Конечно, правда, иногда сошьешь себе что-нибудь новое,— раду­
ешься, не спишь, а радуешься, сапоги новые, например, с таким сла­
дострастием надеваешь — это правда, я ощущал, потому что прият­
но видеть свою ногу в тонком щегольском сапоге <...>
И для чего же такое писать? И для чего оно нужно? Что мне за это
шинель кто-нибудь из читателей сделает, что ли? Сапоги, что ли, новые
купит? Нет, Варенька... Да тут и на улицу нельзя показаться будет, ведь
это все так доказано, что нашего брата по одной походке узнаешь те­
перь» (1; 62-63).
Это — в письме от 8 июля. Затем проходит почти месяц, но герой не
успокаивается и в письме от 1 августа возвращается к той же теме: «И они
ходят, пасквилянты неприличные, да смотрят, что, дескать, всей ли
ногой на камень ступаешь али носочком одним, что-де вот у такого-то
чиновника, такого-то ведомства, титулярного советника, из сапога голые
пальцы торчат» (1 ; 69).
Наконец, в письме от 19 августа проблема выводится на философ­
ский уровень: «Отчего же сердца своего не поразвеселить? Я тогда про
подошвы мои и не думаю, потому что подошва вздор и всегда останет­
ся простой, подлой, грязной подошвой. Да и сапоги тоже вздор!
50

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
И мудрецы греческие без сапог хаживали, так чего же нашему брату с
таким недостойным предметом нянчиться?» (1; 81).
В простодушных проговорах Девушкина «закодирован» целый набор
вариаций на тему ноги и сапога, которые будут трансформирован но реа­
лизованы во всем последующем творчестве: это и болезненные амбиции,
заставляющие обостренно чувствовать стыд унижения от голых пальцев
в драной обуви; это и специфическая походка, имеющая тайной целью
сберечь подошвы; это боязнь бесцеремонных пасквилянтов, способных
сделать достоянием общественности все обувные секреты; это почти
сладострастное любование маленького человека собственной ногой
в щегольской обуви; это, наконец, историко-философский подход к про­
блеме сапога. Перечисленные аспекты, как мы убедимся далее, найдут
свое воплощение и развитие в характеристике столь разных персонажей,
как Мышкин и Рогожин, Аркадий Долгорукий и Версилов, капитан Ле-
бядкин и Степан Трофимович Верховенский, Смердяков и Митя Карама­
зов, неожиданно обнаруживая тем самым глубинные связи их с героем
литературного дебюта Достоевского.
Своеобразный вариант творческой эволюции, связанный с сапогом,
воплощен, например, в зловещей реплике Петруши Верховенского:
«Слушайте, у меня в сапоге, как у Федьки, нож припасен» (10; 321).
Этим он существенно отличается не только от Девушкина, который пря­
тал в сапоге голые пальцы, но и от Прохарчина, который в сапоге прятал
уже деньги. Сравним с репликой Лебядкина, адресованной Ставрогину:
«Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?»
(10; 213). Сопоставление чрезвычайно знаменательное.
Драные сапоги становятся характеристической деталью и в психоло­
гическом портрете «автора полписьма» из «Дневника писателя»3, о кото­
ром сказано следующее: «Рядом с грубостью приемов, с цинизмом крас­
ного носа и „огорченного запаха”, исступленного слога и разорванных
сапогов мелькает какая-то скрытая жажда нежности, чего-то идеального,
вера в красоту, Sehnsucht* по чему-то утраченному» (21; 61). Примеча­
тельно, что разорванные сапоги поставлены «рядом» с шиллеровским
стихотворением, так что «вечный Шиллер» и «вечный сапог» — ценно­
сти одного ряда, равно как «Пушкин и сапог», «Шекспир и сапог», о чем
далее будет сказано подробнее.
Князю Мышкину на себе придется испытать, как «пасквилянты не­
приличные» поиздеваются-таки над его нетипичной обувью, чего в свое
время так опасался бедный Макар Алексеевич. Заметим также, что в
пасквиле на Мышкина рядом со «штиблетами»,— «около нашего баро­
на в штиблетах» (8; 219); «этот едва вышедший из штиблет» (8; 220),—
♦
Томление, тоску (нем.)
51

P. КЛЕЙМАН
неоднократно упоминается и «шинель»: «Наш отпрыск, назад тому
с полгода, обутый в штиблеты по-иностранному и дрожа в ничем не
подбитой шинелишке, воротился зимой в Россию...» (8; 217); «профес­
сор <...> обул его в свои старые штиблетишки, подарил ему свою ис­
трепанную шинель» (8; 218); «Лева Шнейдера шинелью // Пятилетие
играл <...> возвратясь в штиблетах узких, // Миллион наследства взял»
(8: 221). На наш взгляд, этим дополнительно подчеркивается генетиче­
ское родство Мышкина как с гоголевским Башмачкиным (в данном кон­
тексте — более чем «говорящая» фамилия), так и с Девушкиным, все
«сапожные» пассажи которого спровоцированы именно чтением «Ши­
нели». Отметим попутно, что Мышкина сближает с Башмачкиным и
общая их любовь к каллиграфии4.
Эпизод с пасквилем — наиболее явно выраженная автореминисцен­
ция. Однако этой перекличкой с «Бедными людьми» не исчерпывается
функция рассматриваемой образной константы в «Идиоте». Весь роман
композиционно обрамлен ею. Не случайно мышкинские «штиблеты»
(как и «шинель») возникают уже в первом эпизоде: «На нем был доволь­
но широкий и толстый плащ без рукавов <...> На ногах его были тол­
стоподошвенные башмаки с штиблетами,— все не по-русски» (8; 6),
что вызывает ироническую реплику готового ходить вверх ногами Лебе­
дева: «Узелок ваш <...> можно побиться, что в нем не заключается золо­
тых заграничных свертков с наполеондорами <...> о чем можно заклю­
чить хотя бы только по штиблетам, облекающим иностранные баш­
маки ваши» (8; 7).
Но именно эти злополучные штиблеты служат едва ли не основным
толчком для внезапно возникшей симпатии Рогожина к странному князю:
«Приходи ко мне, князь. Мы эти штиблетишки-то с тебя поснимаем, оде­
ну тебя в кунью шубу» (8; 13). Примечательно, что Рогожин потом напом­
нит князю о его нелепом, неуместном в русском холоде наряде: «А пом­
нишь. как мы в вагоне, по осени, из Пскова ехали, я сюда, а ты... в плаще-
ю. помнишь, штиблетишки-то?» (8; 172). Не менее примечательно, что
сам Рогожин в первом эпизоде романа дважды упоминает и о своих сапо­
гах. причем оба раза в сниженном контексте: «А это правда, что вот роди­
тель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду»
(8; 9). «мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались»
(8; II).
В эпизоде именин Настасьи Филипповны Достоевский не забывает
отметить, что Рогожин «наступил своими грязными сапожищами на
кружевную отделку великолепного голубого платья молчаливой краса­
вицы немки; не извинился и не заметил» (8; 135). Смазные сапоги стано­
вятся такой же отличительной характеристической деталью в обрисовке
Рогожина, как толстоподошвенные штиблеты в обрисовке Мышкина,
52

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
подчеркивая в обоих случаях социальную и личностную уязвимость ге­
роев и с неотвратимостью приближая развязку, сюжетным предварением
которой можно считать «крупный план» грязного сапога, растоптавшего
великолепное кружево помимо воли персонажа.
Финал романа представляет собой трагическое соединение Мышкина
и Рогожина («два сапога— пара») .у ног мертвой Настасьи Филипповны,
прикрытых опять-таки кружевами: «В ногах сбиты были в комок какие-
то кружева, и на белевших кружевах, выглядывая из-под простыни,
обозначался кончик обнаженной ноги, он казался как бы выточенным
из мрамора и ужасно был неподвижен. Князь глядел и чувствовал, что
чем дольше он глядит, тем еще мертвее и тише становится в комнате»
(8: 503). На глазах у читателя кончик обнаженной женской ноги превра­
щается из традиционно эротического символа в зловещий символ смер­
ти. в мраморное надгробие.
Другой вариант рассматриваемой константы, образно дополняющий
трагическую судьбу Настасьи Филипповны, воплощен в истории Мари.
Несчастная возвратилась от обольстившего ее комми «с ободранными
башмаками» и потом ходила «с самого возвращения босая». У матери ее
«ноги пухли» и «Мари каждый день обмывала ей ноги», реализуя тем
самым евангельский мотив омовения ног, причем Мари, когда вороти­
лась. «лежала на полу, у ног старухи, голодная, оборванная, и плакала»
(8: 58-59). Восстановление же высшей справедливости, любви и состра­
дания дети воплотили в характерной форме: «И до какой степени были
деликатны и нежны эти маленькие сердца: им, между прочим, показа­
лось невозможным, что их добрый Leon так любит Мари, а Мари так
дурно одета и без башмаков. Представьте себе, они достали ей и баш­
маки, и чулки <...>». (8; 61-62). Башмаки, подаренные детьми, стано­
вятся материальным воплощением деликатности и нежности.
Знаковый характер носят и башмаки Смердякова, но семантика этого
знака совершенно иная: в нем раскрывается определенная личностная
и социальная ущербность персонажа. Так, на свидание с Марьей Конд-
ратьевной он приходит не только «разодетый, напомаженный и чуть ли
не завитой», но и «в лакированных ботинках» (14; 206).
Предшествовавший этому смердяковский сравнительный анализ Рос­
сии и Запада построен по откровенно «сапожному» принципу: «Все шель-
мы-с. но с тем. что тамошний в лакированных сапогах ходит, а наш под­
лец в своей нищете смердит» (14; 205). Неслучайность этой образной де­
тали становится особенно отчетливой в эпизоде решающего диалога
Смердякова с Иваном перед убийством отца, когда Смердяков разговари­
вает, подчеркнуто любуясь своими башмаками, о чем упомянуто трижды,
первый раз: «Удивляюсь я на вас, сударь,— прибавил он, помолчав, как-то
жеманно опустив глаза, выставив правую ножку вперед и поигрывая
53

P. КЛЕЙМАН
носочком лакированной ботинки»; затем еще раз; «Смердяков приста­
вил правую ножку к левой, вытянулся прямей, но продолжал глядеть
с тем же спокойствием и с той же улыбочкой», наконец, в третий раз;
«Смердяков, смотревший в землю и игравший опять носочком правой
ноги, поставил правую ногу на место, вместо нее выставил вперед ле­
вую» (14; 244-245). Уменьшительно-ласкательные суффиксы придают
тексту особую выразительность, ибо делают его двухголосным, одновре­
менно реализуя иронию и Смердякова по отношению к Ивану, и автора-
рассказчика по отношению к Смердякову.
Но еще до «Карамазовых» сходным образом вел себя в «Подростке»
Стебельков: «Он обмерил меня взглядом <...> стол властно отодвинул
ногой <...> свесил ноги и, высоко подняв правый носок своего лаки­
рованного сапога, стал им любоваться» (13; 119). Кстати, как и в случае
со Смердяковым, за этим сладострастным созерцанием собственной ноги
в лакированной обуви последует смерть,— покончит с собой доведенная
Стебельковым до отчаяния Оля. Простодушное признание Макара Де­
вушкина о том, как «приятно видеть свою ногу в тонком щегольском
сапоге», оказалось совсем не столь безобидным, получив в поэтике Дос­
тоевского достаточно неожиданное, но художественно и психологически
совершенно достоверное развитие.
Возвращаясь к развитию «сапожных» идей Макара Девушкина
в «Подростке», отметим, что умение экономно носить сапоги— важ­
нейшая составляющая «ротшильдовской идеи» Аркадия Долгорукого:
«Равномерно выучился я и сапоги носить: тайна в том, что надо с ог­
лядкой ставить ногу всей подошвой разом, как можно реже сбиваясь
набок. Выучиться этому можно в две недели, далее уже пойдет бессозна­
тельно. Этим способом сапоги носятся, в среднем выводе, на треть
времени дольше. Опыт двух лет» (13; 69). Отметим слово «тайна», от­
нюдь не случайно оброненное, не как простой синоним «секрета». Уме­
ние правильно ступать в сапогах — действительно часть сокровенной
тайны Подростка, два года тщательно им хранимой.
Более того.— в самых тайных и сладостных мечтах болезненно само­
любивого юноши о его грядущем могуществе присутствует эпизод, чрез­
вычайно показательный с точки зрения «сапожной» темы: «Я всегда удив­
лялся, как мог согласиться Джемс Ротшильд стать бароном! Зачем, для
чего, когда он и без того всех выше на свете? <...> Писали, что один за­
граничный граф или барон на одной венской железной дороге надевал
одному тамошнему банкиру, при публике, на ноги туфли, а тот был так
ординарен, что допустил это <...> Я нарочно вставляю эти ранние картин­
ки. чтоб ярче выразить мысль, но картинки бледны и, быть может, триви­
альны. Одна действительность все оправдывает» (13; 75) Картинка отнюдь
не бледна и не тривиальна. Она выдает самые потаенные честолюбивые
54

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
помыслы и самые постыдные унижения Подростка, связанные, как мы
видим, все с той же системой координат, в которой «туфля» и «высшая на
свете» власть соотнесены между собой непосредственно.
«Сапожная» тема в ее болезненно унизительном для Подростка вари­
анте вновь возникает в эпизоде семейного скандала, когда разгневанная
Татьяна Павловна бросает Аркадию упрек в сыновней неблагодарности,
аргументируя его следующим образом: «Да чего бы стоило Андрею Пет­
ровичу тебя в сапожники отдать? Даже благодеяние бы тебе оказал,
ремеслу бы обучил! Кто бы с него больше для тебя спросил аль потребо­
вал? <...> Нет, ты не ценишь, что он тебя до университета довел <...>
Мальчишки, вишь, его дразнили, так он поклялся отмстить человечест­
ву <...>» (13; 99). Запомним непосредственную соотнесенность сапож­
ника и человечества, ибо к этому аспекту мы еще обратимся.
Однако прежде отметим чрезвычайную уязвленность Аркадия са­
мой гипотетической возможностью оказаться в разряде сапожников:
« — А ведь действительно, Татьяна Павловна сказала мне новое,—
твердо обернулся я наконец к Версилову,— <...> никак не могу удов­
летвориться только тем, что Версилов не отдал меня в сапожники
<...>» (13; 100). И еще раз, уже наедине с Версиловым: «Татьяна Пав­
ловна сказала сейчас все, что мне надо было узнать и чего я никак не
мог понять до нее: это то, что не отдали же вы меня в сапожники,
следственно, я еще должен быть благодарен. Понять не могу, отчего я
неблагодарен» (13; 103).
Обостренность болезненной реакции Аркадия иронически усугубле­
на тем, что в любовной истории Версилова с его матерью фигурировала
соперница, некая готовая на любые услуги mademoiselle с говорящей
фамилией Сапожкова. «Для простого „развлечения” Версилов мог вы­
брать другую, и такая там была, да еще незамужняя, Анфиса Константи­
новна Сапожкова <...> Произошло, значит, что-то особенное, отчего и
проиграла mademoiselle Сапожкова <...> Одним словом, началось
у них именно по-помещичьи, несмотря на то что была обойдена
mademoiselle Сапожкова» (13; 10-11). Объясняясь с Аркадием после
скандала по поводу его не состоявшейся сапожничьей карьеры, Верси­
лов считает нужным подчеркнуть: «Mon ami, я бы не взял с собой в Ита­
лию mademoiselle Сапожкову, будь уверен: я был чрезвычайно чист
в те минуты» (13; 107).
Любопытно, что, объяснившись по поводу mademoiselle Сапожко­
вой, Версилов никак не реагирует непосредственно на «антисапожные»
выпады Аркадия. Однако вопрос о роли сапожников в судьбах человече­
ства, как выяснится позднее, задевает его глубоко личные убеждения, и
отказ от пресловутой mademoiselle Сапожковой означал для Версилова
некий жизненно важный выбор, предваривший выбор нравственных
55

P. КЛЕЙМАН
идеалов. В исповедальном своем монологе, сбивчиво раскрывая сыну
причины, побудившие его уехать за границу, где бушевали революцион­
ные страсти, и сделаться там «русским скитальцем», поклоняясь «свя­
щенным камням Европы», он признается: «Я уехал скорее в гордости,
чем в раскаянии, и, поверь тому, весьма далекий от мысли, что настало
мне время кончить жизнь скромным сапожником». «Я был другой
культуры, и сердце мое не допускало того. Эта неблагодарность, с кото­
рою они расставались с идеей, эти свистки и комки грязи мне были
невыносимы. Сапожность процесса пугала меня. Впрочем, действи­
тельность и всегда отзывается сапогом, даже при самом ярком стрем­
лении к идеалу, и я, конечно, это должен был знать; но все же я был
другого типа человек, я был свободен в выборе, а они нет» (13; 374,
378). Значимость этого признания для интересующей нас темы трудно
переоценить. «Сапожность процесса» и высшие идеалы человечества,
высшие достижения духовной культуры недвусмысленно и четко вклю­
чены в единую ценностную шкалу, причем герою приходится отстаивать
перед мысленными оппонентами точку зрения, согласно которой «са­
пог» занимает не самое высокое место в этой иерархии ценностей.
Однако не забудем, что пафос, однозначной серьезности глубоко
чужд мировоззрению и поэтике Достоевского, где любое слово как ми­
нимум двухголосно. Дочитаем версиловскую фразу до конца: «...я был
свободен в выборе, а они нет — и я плакал, за них плакал, плакал по
старой идее, и, может быть, плакал настоящими слезами, без красного
слова» (13; 378). Четырехкратное «плакал» не может не насторожить
(отметим в скобках, что в какой-то мере этот повтор, очевидно, можно
считать предварением того «дара слезного», который герой получит
в финале романа, что нисколько не отменяет интересующую нас в дан­
ном случае автореминисценцию).
И действительно, ведь это уже было в предыдущем романе, где
Степан Трофимович Верховенский тоже плакал — причем дважды! —
по сходному поводу, первый раз он плакал в Петербурге: «На послед­
нем чтении своем он задумал подействовать гражданским красноречи­
ем, воображая тронуть сердца и рассчитывая на почтение к своему
„изгнанию’'. Он бесспорно согласился в бесполезности и комичности
слова „отечество”; согласился и с мыслию о вреде религии, но громко
и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина, и даже гораздо. Его без­
жалостно освистали, так что он тут же, публично, не сойдя с эстрады,
расплакался. Варвара Петровна привезла его домой едва живого»
(10; 23). Затем Степан Трофимович повторил свой опыт гражданского
красноречия на празднике в честь гувернанток, где и заявил нижесле­
дующее: «Энтузиазм современной юности так же чист и светел, как и
наших времен. Произошло лишь одно: перемещение целей, замещение
56

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
одной красоты другою! Все недоумение лишь в том, что прекраснее:
Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей? <...> а я объявляю,
что Шекспир и Рафаэль — выше освобождения крестьян, выше
народности, выше социализма <...> Да знаете ли, знаете ли вы, что
без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии
можно, без русского человека слишком возможно <...> без одной
только красоты невозможно <...> Не уступлю!— нелепо прокричал
он» (10: 372-373). Отметим, что выделенные нами в речах Степана
Трофимовича «изгнание», «отечество», «религия», «освобождение кре­
стьян». «народность», «русский», «англичанин», «Германия», «челове­
чество» — лексика, которая, так или иначе синонимически варьируясь,
многократно повторяется и в исповеди Версилова, например: «Ты ду­
маешь. я стосковался по крепостничеству? Не мог вынести освобож­
дения народа? <...> Я эмигрировал без всякой злобы» (13; 374). Или:
« Гут запомнило свою колыбель европейское человечество <...> это
был уже как бы последний день человечества» (13; 375, 378). Или: «да
и петролейшик лезет лишь из-за права на кусок» (13; 377). Наконец:
«всякий француз может служить не только своей Франции, но даже
и человечеству, единственно под тем лишь условием, что останется
наиболее французом, равно— англичанин и немец. Один лишь рус­
ский <. ..>во Франции француз, с немцем — немец, с древним гре­
ком — грек и тем самым наиболее русский» (13; 377).
Таким образом, заветное жизненное кредо Версилова— очередная
вариация на тему освистанных толпой «сапожных» инвектив Верховен-
ского-старшего. Но значит ли это, что Достоевский сам «подсвистывает»
хулителям и оппонентам благородных рыцарей чести? Скорее, в его
иронии можно почувствовать явственный привкус излюбленной самопа-
родии. В самом деле, только ли голос Степана Трофимовича слышен
в горестном признании: «О боже! — всплеснул он руками,— десять лет
назад я точно так же кричал в Петербурге <...> точно то же и теми
словами, и точно так же они не понимали ничего, смеялись и шика­
ли, как теперь <...>» (10; 373). Оброненное как бы случайно «десять
лет назад» возвращает читателя к петербургской журнальной полемике
шестидесятых годов, когда автор «Бесов», иронизируя над своими оппо­
нентами из лагеря «утилитаристов», писал в памфлете «Щедродаров»:
«Молодое перо! Отселе вы должны взять себе за правило, что сапоги во
всяком случае лучше Пушкина, потому что без Пушкина очень
можно обойтись, а без сапогов никак нельзя обойтись, а следственно,
Пушкин — роскошь и вздор. Поняли?
Но 1Целродаров опять смолчал. Он не решился лаже справиться,
как смотрен, на Пушкина, например, хоть тем, у которых уже есть са-
HOI и?
57

P. КЛЕЙМАН
— <...> Вздор и роскошь даже сам Шекспир <...> Но все это так
ничтожно,— прибавил оратор,— что я не делаю об этом особого пункта,
а причисляю прямо к четвертому, то есть к пункту о сапогах и о Пуш­
кине» (20; I09)5.
К указанному «пункту» — о роли Пушкина и пушкинской традиции,
связанной с рассматриваемой темой, Достоевский опять вернется в
«Карамазовых», однако место сапога займут классические пушкинские
«ножки», которые пародийно обыграет ракитинский опус:
Уж какая ж эта ножка,
Ножка, вспухшая немножко!
Доктора к ней ездят, лечат,
И бинтуют, и калечат.
Не по ножкам я тоскую,—
Пусть их Пушкин воспевает:
По головке я тоскую,
Что идей не понимает.
Понимала уж немножко,
Да вот ножка помешала,
Пусть же вылечится ножка,
Чтоб головка понимала (15; 30).
Литературно-полемический контекст этого стихотворения под углом
зрения пушкиноведения подробно освещен в недавней статье
И. Л. Альми6. В дополнение отметим еще один источник, имеющий, как
нам кажется, отношение к поэтическому творению Ракитина,— «Романс о
бревне». Писарев в своей нашумевшей статье «Пушкин и Белинский»
иронизирует: «Введя своего героя в бальную залу, Пушкин весь предается
воспоминаниям о ножках и рассказывает с неподражаемым увлечением,
как он однажды завидовал волнам, „бегущим бурной чередою с любовью
лечь к ее ногам”. Недоверчивый читатель, быть может, усомнится в том,
чтобы волны действительно ложились к ее ногам с любовью, но я отвечу
такому неотесанному читателю, что прозаические волны превращены
здесь в поэтические предметы и что поэтому со стороны поэта даже очень
похвально приписать им, для пущей поэтичности, любовь к женщине во­
обще или к ее ногам в особенности. Что же касается до завидования не­
одушевленному предмету, прикасающемуся или приближающемуся к кра­
сивой женщине так или иначе, то я надеюсь, что против этого даже самый
неотесанный читатель не осмелится представить никакого скептического
возражения, потому что этот мотив выяснен и разработан до последней
тонкости глубокомысленным и изящным романсом: „Ах, зачем я не брев­
но”,— романсом, достаточно известным не только грамотной, но даже и
58

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
безграмотной России.— Объяснив читателям, что милые ноги привлекали
его сильнее и даже несравненно сильнее, чем уста, ланиты и перси, Пуш­
кин вспоминает о своем Онегине <...>»7.
«Романс о бревне», на который Писарев намекает и далее в своей
статье, был весьма популярен в мещанской среде России 60-х годов.
Для нашей темы интересны, например, такие его строки:
Вдруг я вижу, чья-то ножка
Оперлася на бревно.
Я влюблен был в эту ножку,
Но вам это все равно...
И сказал я чрез окошко:
«Ах! зачем я не бревно!»8
Представляется, что приведенные строки могут занять свое место среди
источников ракитинского опуса, наряду со стихотворной пародией
Д. Минаева, указанной в комментарии к академическому тридцатитом­
нику Достоевского,—
Я от ножек сам в угаре,
И за них-то ноет грудь:
Ведь на наших тротуарах
Их легко себе свихнуть (15; 589).
(Отметим кстати, что все три текста написаны одним и тем же четырех­
стопным хореем.)
Что же касается творческого развития собственно пушкинской тради­
ции, которую условно можно обозначить как эротическую эстетизацию
женской ножки, то и этот вариант находит у Достоевского дальнейшую
углубленную психологическую разработку, причем главным ценителем и
знатоком в данной области оказывается Федор Павлович Карамазов,—
вспомним его пьяные откровения о «босоножках», обращенные к сыновь­
ям: «Не пугайся босоножек, не презирай — перлы!» и т. д. (14; 125) (отме­
тим в скобках, что Лизавета Смердящая всегда ходила босая, зимой и ле­
том, так что Смердяков— дитя одной из «босоножек»). Иван и Алеша,
выслушивающие интимные признания отца «за коньячком», также оказы­
ваются причастными к ним генетически, через мать: «<...> слушай, Алеш­
ка, я твою мать-покойницу всегда удивлял <...> Никогда, бывало, ее не
ласкаю, а вдруг, как минутка-то наступит,— вдруг перед нею так весь
и рассыплюсь, на коленях ползаю, ножки целую и доведу ее всегда, все­
гда,— помню это как вот сейчас,— до этакого маленького такого смешка
<...>» (14; 126). Страсть Федора Павловича к ножкам передалась и Дмит­
рию: «У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке
у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался.
59

P. КЛЕЙМАН
Видел и целовал, но и только— клянусь!» (14; 109). К этому «ми­
зинчику» мы далее возвратимся, ибо функция его далеко не исчер­
пана. Позднее мы обратимся еще раз и к ситуации с распухшей нож­
кой госпожи Хохлаковой, рассматривая ее в другом интересующем
нас ракурсе, а именно — в связи с мотивом хромоты, мнимой или
подлинной, в поэтике Достоевского.
В варианте мнимой хромоты отчетливо прослеживается связь амби­
валентного смеха с мотивом юродства, неодолимая тяга к которому за­
ставляет многих персонажей приписывать либо себе, либо окружающим
несуществующие физические уродства, среди каковых важнейшее место,
несомненно, занимают мнимая хромота, оторванные ноги и особые про­
тезы, искусно сей дефект скрывающие. Так, в «Дядюшкином сне» о ста­
ром князе, среди прочего, сказано: «Он хромал на левую ногу; утвер­
ждали, что эта нога поддельная, а что настоящую сломали ему, при
каком-то другом похождении, в Париже, зато приставили новую, какую-
то особенную, пробочную. Впрочем, мало ли чего не расскажут?»
(2; 300). И далее: «Князь немного прихрамывает, но прихрамывает так
ловко, как будто и это необходимо по моде» (2; 300). В связи с упомина­
нием моды на хромоту вполне логичным оказывается появление лорда
Байрона, с которым князь, как он сам каламбурит, был «на дружеской
ноге» (2; 310).
Правда, в несколько сбивчивом рассказе князя Байрон тут же транс­
формируется в некоего поляка, выдававшего себя за графа, но оказавше­
гося кухмистером и сломавшего ногу во время танца, по случаю чего и
был сочинен князем следующего содержания куплет:
Наш по-ляк
Танцевал краковяк...
А как ногу сломал,
Танцевать перестал (2; 313-314).
Запомним байроническую хромоту, которая становится объектом па­
родирования, и обозначим еще два источника, имеющих непосредственное
отношение к литературному генезису персонажа: гоголевский капитан
Копейкин и герой рассказа Э. По «Человек, которого изрубили в куски»9.
В числе героев рассматриваемого ряда — и Лебедев из «Идиота», ко­
торому, оказывается, еще в двенадцатом году французский «шассер»
«отстрелил» левую ногу, после чего он сам «ногу эту поднял и отнес
домой, потом похоронил ее на Ваганьковском кладбище», где и «поста­
вил над нею памятник с надписью с одной стороны: „Здесь погребена
нога коллежского секретаря Лебедева”, а с другой: «Покойся, милый
прах, до радостного утра» (8; 411). Сам же герой живет с тех пор с ис­
кусственной ногой работы Черносвитова, о чем не подозревала даже
60

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
покойница жена. (Кстати по поводу автобиографического кощунства с
карамзинской строкой, столь шокирующего до сих пор многих исследо­
вателей, спросим себя: возможна ли большая степень самоотречения,
самопожертвования, самоотдачи художника, который во имя творчества,
во имя «красного словца», если угодно, действительно не пожалел ни
матери, ни отца. Воистину, как будет сказано позднее: «Цель творчест­
ва — самоотдача».) В указанном ряду достойное место занимает и капи­
тан Лебядкин с его стихотворным посланием «В случае, если б она сло­
мала ногу»:
Краса красот сломала член
И интересней вдвое стала,
И вдвое сделался влюблен
Влюбленный уж немало (10; 210).
Отметим попутно «член» как контекстуальный синоним «ноги».
Примечательно, что сама Лиза Тушина, которой посвящены сии вирши,
истерически подхватывает лебядкинскую идею хромоты, распространяя
ее дальше, на верного Маврикия Николаевича: «Маврикий Николаевич,
будете меня водить хромую? <...> Одно непоправимо— вы безмерно
высоки ростом, а без ноги я стану премаленькая, как же вы меня поведе­
те под руку, мы будем не пара!» (10; 157).
Достойным хронологическим завершением рассматриваемого ряда
следует, очевидно, считать рассказ Максимова в «Братьях Карамазовых»
о том, как его обманом женили «на хромой-с»: «Я думал, что она под­
прыгивает... она все подпрыгивала, и я думал, что она это от веселости
<...> Да-с, от радости-с. А вышло, что совсем от иной причины-с»
(14; 380). Впрочем, как подчеркивает Калганов, может быть, старый шут
и лжет,— «единственно чтобы доставить всем удовольствие» (14; 381).
Близко к рассмотренному примыкает вариант юродливой хромоты;
вспомним евангельскую реминисценцию— Капернаумова, который не
только заикается, но «и хром тоже. И жена тоже» (6; 243).
Хромота является и знаком принадлежности героини к трагическому
мотиву «скорбной юродивой». Сюда относится прежде всего, разумеется,
Хромоножка в «Бесах», семантика хромоты которой чрезвычайно сложна
и заслуживает отдельного рассмотрения, а также юродивая мать Илюшеч-
ки и его сестра Ниночка,— «безногая, тихая и кроткая» (14, 486). Особое
место в этом ряду занимают Лиза Хохлакова и ее мать, на чем хотелось бы
остановиться несколько подробнее; сейчас нас в первую очередь интере­
суют сюжетный параллелизм и рифма ситуаций, основанные на снижаю­
щей самопародии мотива хромоты. Отметим прежде всего, что свою бо­
лезнь Лиза воспринимает как уродство (юродство): «Да ведь я урод, меня
на креслах возят!» (14; 167)— отвечает она на предложение Алеши
61

P. КЛЕЙМАН
жениться. Но когда предсказание Алеши сбылось и она наконец выздоро­
вела, болезнь ее метонимически переносится на мать, повторяясь уже
в пародийно-фарсовом варианте: «Этот ужасный процесс... я непременно
поеду, я готовлюсь, меня внесут в креслах, и притом я могу сидеть <...>
Как я буду говорить, как я буду говорить! Я не знаю, что я буду говорить»
(15; 14). Тем самым реализуется стык между трагическим и трагикомиче­
ским вариантами юродливой хромоты, высшей точкой, апофеозом которо­
го, безусловно, является ракитинский опус. Таким образом, реплика гос­
пожи Хохлаковой о том, что стихотворение «не об одной только ножке,
а и нравоучительное, с прелестною идеей» (15; 16),— эта реплика, как
часто бывает у Достоевского, полна озорного — «нравоучительного» под­
текста Тут, конечно же, «с прелестною идеей», это несомненно.
Совершенно иной представляется функция данной константы в об­
разной характеристике старцев Достоевского. Для Макара Ивановича
Долгорукого, странника и скитальца, больные ноги означают конец
странствия, иначе говоря — конец жизненного пути, что и подчеркнуто
стыком хронотопа дороги с хронотопом порога: «<...> до порога еще
донесли ноженьки, а как вот тут сел, и распухли» (13; 286). Значимость
этой фразы подчеркнута эпизодом со скамеечкой, когда Макар Иванович
«несколько раз попробовал было приподняться, но ноги его не слуша­
лись» и «так как „ноженьки” почти совсем не держали его, то и грох­
нулся он со всей высоты <...> Макар Иванович, все еще бледный, с тря­
сущимся телом и как бы еще не опомнившись, повернулся к Лизе и поч­
ти нежным, тихим голосом проговорил ей: — Нет, милая, знать и впрямь
не стоят ноженьки!» (13; 303-304). Кстати, Татьяна Павловна, рассер­
дившись на Версилова за его похождения, предрекает матери Аркадия:
«Состарится — кто ж его тогда, в самом деле, безногого-то нянчить бу­
дет, кроме тебя <...>» (13; 410).
У старца Зосимы, пришедшего к концу жизненного пути, тоже под­
черкнуто «слабые» (14; 37), «хилые» (14; 40) ноги, а его неожиданный
поклон Мите «в ноги» есть символический поклон тому мученическому
пути, который предстоит пройти Дмитрию. В этом контексте стоит
вслушаться в слова признания, которое сделает Митя Алеше в тюрьме,
вспоминая опять-таки Грушенькин «инфернальный» мизинчик: «Прежде
меня только изгибы инфернальные томили, а теперь я всю ее душу
в свою душу принял и через нее сам человеком стал» (15; 33). Сравним
с формулой старца: «Старец— это берущий вашу душу, вашу волю
в свою душу и в свою волю» (14; 26). Близость столь отточенных фор­
мулировок не может быть случайной у Достоевского, как не случаен и
поклон «в ноги» старца. Это звенья одной цепи.
Дерзнем предположить: путь страданий и инфернальных изгибов,
который предстоит преодолеть Дмитрию Карамазову, может привести
62

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
его к духовным вершинам старчества, как некогда привел самого Зоси-
му. У начала этого пути— напомним — мизинчик Грушеньки. Воисти­
ну, неисповедимы пути, которыми художник-творец ведет своих геро­
ев... Налицо взаимопересечение, переплетение и стык самых разных, на
первый взгляд далеких друг от друга вариантов, мотивов и функций
в единый сложный узел, столь характерный для поэтики Достоевского.
Нам остается напомнить, что ножки ребенка,— беспомощные, пло­
хо обутые, озябшие, слабенькие, больные etc, — константный знак
детской беззащитности в художественном мире Достоевского. В «Пре­
ступлении и наказании» именно так описана девочка из предсмертного
гостиничного кошмара Свидригайлова: «Он нагнулся со свечой и уви­
дел ребенка — девочку лет пяти, не более <...> Дырявые башмачон-
ки ее, на босу ногу, были так мокры, как будто всю ночь пролежали
в луже» (6; 392-393). Десятилетие спустя сходную деталь отметит во
встреченном на улице ребенке и герой «Сна смешного человека»: «Де­
вочка была лет восьми, в платочке и в одном платьишке, вся мокрая,
но я запомнил особенно ее мокрые разорванные башмаки и теперь
помню. Они мне особенно мелькнули в глаза» (25; 106). Как видим,
Достоевский намеренно акцентирует внимание на изображении беспо­
мощных детских ножек, откровенно добиваясь, чтобы они «особенно
мелькнули в глаза» читателю.
В «Карамазовых» доктор Герценштубе, рассказывая на суде чувстви­
тельную историю про фунт орехов, подаренных Мите в детстве, излагает
ее следующим образом: «<...> о, я очень помню его еще вот таким ма­
люткой, брошенным у отца в задний двор, когда он бегал по земле без
сапожек и с панталончиками на одной пуговке»; «И тогда я вспомнил
мою счастливую молодость и бедного мальчика на дворе без сапожек,
и у меня повернулось сердце <...>» (15; 106, 107). Конечно же, и ловкий
адвокат Фетюкович не пропустил без внимания эту трогательную под­
робность: «<...> не мог же ведь такой человек и не помнить, все эти два­
дцать три года, как он бегал босой у отца „на заднем дворе, без сапожек,
и в панталончиках на одной пуговке”» (15; 168).
Наибольшего трагизма рассматриваемая константная деталь достига­
ет в эпизоде, где Снегирев, вернувшись с похорон сына, видит его ста­
ренькие заплатанные сапожки: «Увидав их, он поднял руки и так и бро­
сился к ним, пал на колени, схватил один сапожок и, прильнув к нему
губами, начал жадно целовать его, выкрикивая: „Батюшка, Илюшечка,
милый батюшка, ножки-то твои где?” (15; 193-194). Знаменательно, что
те же сапожки упоминает Алеша в речи у Илюшечкиного камня: «Будем
помнить и лицо его, и платье его, и бедненькие сапожки его <...>»
(15; 196). И все мальчики восторженно обещали помнить,— чем, собст­
венно, и завершается последний роман Достоевского...
63

P. КЛЕЙМАН
Теперь попытаемся, хотя бы очень пунктирно, обозначить историко-
культурную перспективу функционирования рассматриваемой констан­
ты, вынужденно ограничив контекст относительно малым временем —
XIX и XX веками, хотя на самом деле следовало бы начать с Ахиллесо­
вой пяты, евангельского омовения и целования ног и развязывания рем­
ней на сандалиях, также с русского фольклора (Илья Муромец, который
сиднем сидел тридцать лет и три года, а потом встал на ноги богатыр­
ские; Баба Яга— Костяная нога как воплощение нечистой силы идр.),
далее следует упомянуть Шекспира (королева Гертруда башмаков не
износила, в которых шла за гробом, Мальволио в замечательных чулках),
Лесажа («Хромой бес»), Ш. Перро (Золушкин башмачок) и т. д.
Обратившись непосредственно к предшествующей и современной
Достоевскому русской литературе, нельзя не вспомнить Жуковского
(«За ворота башмачок, сняв с ноги, бросали...»). Что же касается Пуш­
кина, то нужно прежде всего отметить, что он воспевал не только нож­
ки, но и державную поступь («...Ногою твердой стать при море»). Да и
сами «ножки» реализуются в поэтике Пушкина не столь однозначно,
как это кажется на первый взгляд. Например, в «Барышне-крестьянке»
превращение Лизы в Акулину и обратно сопровождается переобувани­
ем из щегольских башмачков в заказные лапоточки, а решающий пово­
рот сюжета связан с поврежденной на охоте ногой Муромского.10
В творчестве Лермонтова и Гоголя отметим сниженное пародирова­
ние— развенчание через хромоту байронизма (Грушницкий) и напо­
леонизма (капитан Копейкин).11 Одновременно с Достоевским, но со­
вершенно по-иному реализует мотив хромоты Лев Толстой (Анатоль
Курагин).
Попытаемся далее хотя бы на некоторых примерах проследить функ­
ционирование в XX веке отдельных вариантов «ноги», выявленных нами
в поэтике Достоевского. Повышенное внимание Смердякова к лакиро­
ванной или до блеска начищенной обуви по наследству и родству душ
передается булгаковскому Шарикову. Приведем чрезвычайно характер­
ный в этом плане эпизод: «У портьеры, прислонившись к притолоке,
стоял, заложив ногу за ногу, человек маленького роста и несимпатич­
ной наружности <...> с полу, разбрызгивая веера света, швырялись
в глаза лаковые штиблеты с белыми гетрами.
«Как в калошах»,— с неприятным чувством подумал Филипп Фи­
липпович <.. .> покачал головой и спросил:
— Откуда взялась эта гадость? <.. .> Что это за сияющая чепуха?
откуда? Я что просил? Купить при-личные бо-тинки, а это что? Неуже­
ли доктор Борменталь такие выбрал?
— Я ему велел, чтоб лаковые. Что я, хуже людей? Пойдите на
Кузнецкий— все в лаковых»12. Лакированные ботинки предстают
64

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
формой самоутверждения, самовыражения героя и вместе с тем — спо­
собом быть «как все», т. е. «не хуже людей».
Калоши, о которых «с неприятным чувством» упомянул профессор
Преображенский, тоже отнюдь не случайно возникли в этом эпизоде.
Ему предшествует более чем знаменательный диалог профессора с Бор-
менталем:
«— Не угодно ли — калошная стойка. С тысяча девятьсот третьего
года я живу в этом доме. И вот в течение времени до апреля тысяча де­
вятьсот семнадцатого года, не было ни одного случая — подчеркиваю
красным карандашом „ни одного”! — чтобы из нашего парадного внизу,
при общей незапертой двери, пропала бы хоть одна пара калош <...>
В апреле семнадцатого года, в один прекрасный день, пропали все ка­
лоши <...> И с тех пор калошная стойка прекратила свое существо­
вание <...> я спрашиваю: почему, когда началась вся эта история, все
стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице!
Почему калоши нужно до сих пор запирать под замок и еще пристав­
лять к ним солдата, чтобы кто-либо их не стащил? <...> Кому это нуж­
но? <...> Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу,
а пачкает мрамор?
— Да у него ведь, Филипп Филиппович, и вовсе нет галош <...>
— Нич-чего похожего! — громовым голосом ответил Филипп Фи­
липпович <...> Ничего подобного! На нем теперь есть калоши, и эти
калоши... мои!»13
Желающие могут подсчитать количество упомянутых «калош». Мы же
только заметим, что сопоставлением калош и пролетариев профессор
Преображенский подводит мениппейный итог давней дискуссии о сапо­
гах и петролейщиках14.
Особого разговора заслуживает поэтика «Ивана Грозного» С. Эйзен­
штейна, где эпизод детства центрального героя содержит ключевые для
всей концепции ленты образы: маленький Иван, ножками с трона до
земли не достающий, а над ним — ангел гневный апокалиптический
ногами вселенную попирает...
«Ножки Ивана беспомощно с престола висят.
Болтаются:
до полу достать не могут...
Не достать пока великому князю Московскому под ногами
желанной опоры.
А над князем Московским:
ангел гневный —
апокалиптический —
твердою ногою вселенную попирает...»15

P. КЛЕЙМАН
В следующем эпизоде мы видим, как боярин глумится над памятью
матери Ивана, положив ногу на ее постель:
«Общий хохот.
Шуйский, заливаясь хохотом,
кидается в кресло:
„Уморил еси... Господи!”
Ногу на постель закидывает.
Вскинулся Иван.
Задыхаясь от ярости,
кричит:
„Убери ноги с постели!
Убери, говорю.
Убери с постели матери...”
Сквозь зубы добавляет:
„... матери, вами, псами, изведенной..."16
В автобиографических заметках 1944 г., размышляя об истоках образ­
ности кадра, Эйзенштейн пишет: «Мне кажется, что, начиная с ногтя
большого пальца Митеньки при аресте его в Мокром вплоть до образной
концепции романа в целом [можно по]ставить „Братьев Карамазовых”
совершенно в ряд таких же явлений <...> Образность кадра, как видим,
имеет сложный пантеон предков <...> в творческом хозяйстве ничто не
пропадает»17. Поэтика «Ивана Грозного» еще раз убеждает нас в этом,—
в том числе и на рассмотренном материале.
Поскольку речь зашла о кино, то нельзя не вспомнить «Асю Клячи­
ну» А. Кончаловского, несомненно соотносимую с Хромоножкой Досто­
евского, и «Берегись автомобиля» Э. Рязанова со ставшей крылатой фра­
зой: «Эта нога у кого надо нога». В этом ряду и недавний кинофильм
молодого режиссера Никиты Тягунова «Нога» — вариация на тему рас­
сказа Фолкнера о современном парне, потерявшем на афганской войне
ногу, которая начинает жить своей отдельной жизнью, убивая в конце
концов героя.
Линию мениппейной хромоты, искусственных ног ит. д. в XX веке
продолжают столь разные авторы, как Дюрренмат, Фолкнер и Алешков­
ский. У дюрренматовской миллионерши Цаханасьянц искусственная нога
после автокатастрофы, а персонаж повести Алешковского «Синенький
скромный платочек» уверен, что в могиле Неизвестного солдата ошибочно
похоронена его оторванная в бою нога. (Ср. с «Повестью о настоящем
человеке» Б. Полевого, где та же ситуация решается однозначно серьезно,
в полном соответствии с эстетической системой соцреализма).
В лебядкинско-ракитинскую стихотворную линию в XX веке встраи­
ваются такие разные поэтические творения, как брюсовское «О, закрой
66

«ПРО ВЫСШУЮ НОГУ»
свои бледные ноги...», а позже — Окуджава («Она по проволке ходила,
махая белою ногой, и страсть Морозова схватила своей мозолистой ру­
кой»), Высоцкий («И глаз подбит, и ноги разные...»), поп-группа с ха­
рактерным названием «Ногу свело» и т. д.
Вместе с тем, у Высоцкого находим и «высшую ногу» в ее трагиче­
ском варианте:
Поэты ходят пятками по лезвию ножа
И режут в кровь свои босые души...
Сравним с пронзительной аллитерацией Галича: «Ах, как ныли ноги у
Мадонны...»
В наше общественное сознание уже вошли, так или иначе оставив
свой след, братья А. и Б. Стругацкие, авторы романа «Хромая судьба»,
Зиновий Гердт, сумевший сделать хромоту неотъемлемой частью своего
творческого облика, современный шут В. В. Жириновский с его неуто­
ленным желанием омыть сапоги в Индийском океане и целый ряд других
явлений как элитарной, так и массовой культуры, объединенных тем, что
все они вышли из «Достоевского» сапога, подобно тому, как некогда все
мы вышли из гоголевской шинели.
ПРИМЕЧАНИЯ
1См.: Клейман Р. Я. Лейтмотивная вариативность времени-пространства в
поэтике Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1997.
Т. 14. С. 71-76.
2О гоголевских истоках этого диалога см.: Викторович В. А. Гоголь в творче­
ском сознании Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. СПб.,
1996. Т. 13. С. 232.
1Подробнее об этом персонаже см.: Туниманов В. А. Портрет с бородавками
(«Бобок») и вопрос о «реализме» в искусстве // Достоевский. Материалы и иссле­
дования. СПб., 1997. Т. 14. С. 171 и далее.
4 См. об этом: Эпштейн М. Н. Князь Мышкин и Акакий Башмачкин (к образу
переписчика) // Эпштейн М. Н. Парадоксы новизны: О литературном развитии
XIX-XX веков. М„ 1988. С. 65-90.
'О шекспировской линии в этой полемике см.: Левин Ю. Д. Достоевский и
Шекспир // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1974. T. 1. С. 118-119;
Шекспир и русская культура. М.; Л., 1965. С. 407-472.
6См.: Альми И. Л. Из истории пушкиноведения. Мотив «женских ножек» в по­
эзии Пушкина // Литературоведение и литературоведы. Коломна, 1996. С. 93-103.
1Писарев Д. И. Сочинения: В 4-х томах. М., 1956. С. 310-311.
кСм.: Там же. С. 548.
67

P. КЛЕЙМАН
9 Подробнее см. в кн.: Клейман Р. Я. Сквозные мотивы творчества Достоев­
ского в историко-культурной перспективе. Кишинев, 1985. С. 100-101.
10В «Песни о Вещем Олеге» (и в генетически связанных с ней текстах — ле­
тописном рассказе из «Повести временных лет» и песне В. С. Высоцкого) «сто­
па», «возложенная» на череп, четко моделирует интересующую нас систему коор­
динат.
11О прощании Достоевского с эстетикой романтизма, одним из знаковых во­
площений которой являлась байроническая хромота, см. доклад автора в сб.:
Пушкин и Достоевский: Материалы для обсуждения. Международная научная
конференция 21-24 мая 1998 года. Новгород Великий— Старая Русса, 1998.
С .125 126.
12 Булгаков М. А. Собр. соч.: В 5-и томах. М., 1992. Т. 2. С. 167-168.
'■ Там же. С. 143-144.
14 Подробнее о традиции Достоевского в булгаковской повести см.: Клей­
ман Р. Я. Мениппейная традиция и реминисценции Достоевского в повести М. Бул­
гакова «Собачье сердце» // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1991. Т. 9.
Добавим, что впервые эти «калоши» возникают у Достоевского в «Романе в девяти
письмах»; см.: I; 238-239.
'' Эйзенштейн С. М. Избранные произведения: В 6-и томах., М., 1971. Т. 6.
С 210.
Ifi Там же. С. 213.
17 Там же. М„ 1964. Т. 1.С. 91.
68

ПАРАЛЛЕЛИ

Гарольд Ван де Перре
О ДОСТОЕВСКОМ И МИКЕЛАНДЖЕЛО
Опубликовано огромное количество книг и исследований, посвящен­
ных творчеству Ф. М. Достоевского. О нем писали ученые и литераторы,
психиатры и философы, десятки и сотни всемирно признанных автори­
тетов. Что же могу добавить я, художник, к этой массе свидетельств
и суждений? Очевидно ничего, за исключением простой истории, по­
черпнутой из моего собственного опыта.
Как художник, я восхищаюсь творениями других художников, писа­
телей, музыкантов, опираясь при этом на свое собственное восприятие.
Но есть две творческие личности, которые притягивают меня особо,
и моя любовь к ним и восхищение их творчеством особенно глубоки.
Речь идет о Достоевском и Микеланджело.
Для меня Микеланджело— самая величайшая фигура в изобрази­
тельном искусстве, а Достоевский — это Микеланджело в литературе.
Это вовсе не означает, что в скульптурах и фресках Микеланджело мне
видятся униженные и оскорбленные, убийцы и проститутки, бесы и су­
масшедшие, сластолюбцы и святые; Раскольниковы, Сонечки, Рогожи­
ны. Настасьи Филипповны, Дмитрии, Грушеньки и Алеши Достоевского.
Напротив. Я ясно отдаю себе отчет в том, что героям и рабам Мике­
ланджело может быть место только в эпохе Итальянского Возрождения,
тогда как мир Достоевского приходит в движение и обретает плоть толь­
ко в оправе Санкт-Петербурга прошлого столетия.
Но, несмотря на эту разницу эпох и миров, от их искусства исходит
такая неуловимая и мощная сила, их внутренняя жизнь столь глубока,
что в этом, по-моему, и состоит их фундаментальное сходство. Их мож­
но сравнивать даже в том, что называют их заблуждениями.
«Везде и во всем я доходил до последнего предела. Всю свою жизнь я
переходил границы»,— писал Достоевский. Форма и содержание его ис­
кусства дают возможность глубоко прочувствовать это признание. То же
самое можно сказать и о Микеланджело. Одни восхищаются как формой,
так и содержанием, другие оголь же основательно его критикуют.
Мой друг, петербургский литератор, перед которым я выразил свое
восхищение Достоевским, отнесся к моим словам весьма скептически.
Он сказал примерно следующее: «Достоевский пишет плохо, его стиль
хаотичен, изобилует длиннотами, композиция не знает ни меры, ни рав­
новесия. Преувеличения бесчисленны и невыносимы. Его персонажи
© Ван де Перре Г.., 1998

ГАРОЛЬД ВАН ДЕ ПЕРРЕ
постоянно дрожат от волнения или же выворачивают руки в гневе. Более
того. Достоевский плохой философ, посредственный теолог, его полити­
ческие идеи примитивны и реакционны. Как и почему он может считать­
ся великим писателем?»
Ту же критику можно адресовать и Микеланджело. Аналитики, пре­
выше всего ценящие законы анатомии и равновесия, могут предъявить
целый ряд претензий к его гениальной работе «Страшный суд»: пропор­
ции фигур преувеличены, торс, плечи и бедра диспропорциональны, тела
скручены в патетических позах, страх и угрожающая истерия дрожат
в их глазах. Композиция, на первый взгляд, представляется беспорядоч­
ной, более того, Микеланджело плохой колорист. Это особенно бросает­
ся в глаза, когда сравниваешь эту фреску с работами Боттичелли, Пе-
руджино и др., которые находятся в той же Сикстинской капелле, явля­
ясь совершенством с точки зрения колорита и композиции.
То же самое можно сказать и о незавершенных скульптурах позднего
Микеланджело. По мнению одних, эти скульптуры— плод слабеющего
разума гения, по мнению других, это самые гениальные и современные
художественные произведения из всех, когда-либо созданных человеком.
Я хочу привести пример из своего личного опыта: Мне было 27 лет,
когда я впервые увидел в Соборе Святого Петра первую «Пьету» Мике­
ланджело. Когда он ее создавал, ему было около 20 лет. С тех пор я ви­
дел эту вещь неоднократно, и она всегда остается для меня самым со­
вершенным, самым прекрасным изображением человека— мужчины
и женщины, Христа и Марии, — когда-либо постигнутым руками и
разумом художника.
Потом я видел фрески Микеланджело в Сикстинской капелле. Они
открыли мне другого Микеланджело — человека бурного и неуравнове­
шенного. Это та неуравновешенность, которая столь естественно прояв­
ляется в жизни и природе, как в подземных вулканических движениях,
гак и на поверхности при рождении, возмужании и смерти. Все это я
вижу и слышу в мошной экспрессии «Страшного суда». Как будто от
подземного гула, из подспудных вулканических процессов проступают
наружу рельефы человеческих тел. В их позах и на их лицах отчетливо
виден страх, который эти существа испытывают перед своим новым ро­
ждением. В то же время, едва появившись на поверхности, они уже
вновь погружены в первичную материю земли, и на их лицах паниче­
ский страх рождения превращается в страх смерти. Это впечатление од­
новременного рождения и исчезновения, возникновения из материи
и обратного погружения в нее я испытываю всякий раз, когда вижу неза­
конченных рабов Микеланджело во Флорентийской Академии.
Парадоксальный вывод состоит в следующем. Как Достоевский
коллекционировал факты из газетных статей и собирал всевозможные

О ДОСТОЕВСКОМ И МИКЕЛАНДЖЕЛО
материалы о человеческом бытии, так и Микеланджело всю свою
жизнь изучал анатомические данные по каждому мускулу и движению
человеческого тела. Об этом приобретенном знании свидетельствует
его классический Давид во Флорентийской Академии. Позднее начи­
наются эксперименты. Микеланджело перегружает свое знание и пере­
ходит «границы» (как Достоевский). Его фигуры начинают походить
на бесформенные груды. Но то, что у других было бы невозможным
и беспорядочным, становится у Микеланджело колоссальным дости­
жением, исключительно точно выраженным, космического масштаба
событием, могучей природной силой, существующей вне времени и
торжествующей над ним.
«Изучать законы, чтобы иметь возможность их преступить»,— так
утверждал Бетховен, своего рода Микеланджело в музыке.
В романах Достоевского я замечаю то же самое нарушение законов.
То, что у некоторых писателей представляется беспорядочным и невоз­
можным, у него становится органической силой, организующей хаос, все­
проникающей и образующей прочные связи. Структура его романов столь
же незавершенна, как и у Микеланджело, а образы, возникающие из тьмы,
нигде не находят себе места Они всегда в пути и лихорадочно ходят по
кругу, пока снова не исчезают в тумане жизни. Еще при жизни о нем гово­
рили, что он «непостижимая загадка», что у него «жестокий талант и сила
сатанинского духа». Именно эту варварскую силу я узнаю в обнаженных
фигурах «Страшного суда» Микеланджело. Они появляются на фреске
одна за другой, как застывшая лава И при виде этих демонических сил ты
забываешь, что в той же Сикстинской капелле можно восхищаться не­
обыкновенным совершенством многих других, уже названных мастеров.
Эти мастера в своих замечательных фресках показывают нам во всех ас­
пектах хронику своего времени, как делал это Лев Толстой в своих произ­
ведениях. Но ни Микеланджело, ни Достоевский не пишут летописей сво­
его времени. В своей живописи и скульптуре Микеланджело раскрывает
перед нами свою истерзанную душу, а Достоевский публикует «Записки
из подполья». И так же как Микеланджело навязывает нам свою волю,
Достоевский заставляет нас «спуститься в самые глубины и посмотреть,
что же там, собственно, происходит. Достоевского интересовали идеи,
облеченные в плоть и кровь. Некоторые приходят к нам от Бога, то есть из
глубины сердца, а другие — и их большинство — приходят к нам от дья­
вола, другими словами — от разума»,— так говорит об этом лауреат Но­
белевской премии писатель Октавио Пас, для которого Достоевский явля­
ется «нашим великим современником».
Те же идеи из плоти и крови, воплотившиеся в статуях, в основном —
в виде демонов и корчащихся обнаженных фигур, погруженных
в пучину сладострастия, показывает нам Микеланджело. И в то же время
73

ГАРОЛЬД ВАН ДЕ ПЕРРЕ
великий художник умел создать ощущение святости. Я не испытываю
подобного чувства, глядя на фреску «Страшный суд». Христос, домини­
рующая фигура фрески, по сути не похож на евангельского Христа,
а предстает перед нами колоссом, гигантом. Но эту идею святости точно
передает замечательная «Пьета» Микеланджело, находящаяся в соборе
Святого Петра в Риме. То же самое, и даже более сильное ощущение, вы­
зывают работы, созданные художником в конце жизни: Пьета де Палест­
рина, Пьета флорентийского Собора и Пьета Рондонини, которая находит­
ся в Милане. Эти последние, в противоположность совершенству римской
Пьеты, вовсе не являются законченными. Но именно в этой «незакончен­
ности» заключается, как мне кажется, их самая большая и волнующая си­
ла. Эта «незаконченность» проявляется в живом следе резца очень тонко
чувствующего художника, еще занятого своей работой и необычайно уяз­
вимого в этом состоянии «занятости». И по мере того как происходит его
рождение, образ распадается. Рождение и смерть сливаются в одну боль —
рану самой жизни, бездну несправедливости, жестокости и отчаяния.
В этой «незаконченности» Микеланджело показывает нам и нашу
собственную «незаконченность», своим резцом высекая раны, которые
наносит жизнь и ему и всем нам. В этой «незаконченности», в этих ранах
он обнажает удар за ударом свою собственную униженность и свою веру
в сочувствие, в прощение и огромную нежность сострадательной любви.
То, что Микеланджело, увлекаемый потоком своих собственных
чувств, смог вырваться за все мыслимые границы, сделало его способ­
ным измерить всю глубину зла и изнутри этого мрака увидеть Свет Хри­
стов. То, что он, увлекаемый потоком собственных чувств, смог престу­
пить все мыслимые нормы и законы, сделало его способным высказать
это на языке искусства.
Достоевский располагал теми же возможностями. Создатель бесов
явился в то же время создателем самых нежных женских образов. Тво­
рец ничтожества, дьявола, отчаяния в образе Ивана Карамазова, он соз­
дал свою последнюю пьету в образе старца Зосимы. Для него «самая
высшая ценность, существующая в мире — это любовь, подобная любви
Христа». Он верил в то, что «мир спасет красота Христова».
Лев Толстой, великий современник Достоевского, не указал в своем
творчестве на эти крайности. Этот гениальный писатель в «Анне Каре­
ниной» рассматривает ключевые вопросы жизни более спокойно и мето­
дично. На вопросы: «кто я? где я? что я здесь делаю?» — он отвечает,
исходя из идей, чувств и действий Левина, человека вполне конкретного
и рационально мыслящего.
Достоевский же убежден, что жизнь не подвластна никакому рацио­
нальному объяснению, что она протекает в крайних и иррациональных
условиях — любви и ненависти, несправедливости и беспомощности,
74

О ДОСТОЕВСКОМ И МИКЕЛАНДЖЕЛО ■
унижения и одиночества, страдания и смерти. Даже иррациональная
идея любви Христовой вовсе не ослабляется бесспорными доводами
Великого инквизитора и Ивана, так как житейской правде, навязываемой
этими сильными авторитетами, противостоит всепрощающая правда
старца Зосимы. По нему, «любовь, подобная любви Христа является
наивысшей ценностью, существующей в этом мире». «...Если б кто мне
доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина
вне Христа то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели
с истиной» (28, II; 176),— писал Достоевский, находясь в ссылке.
Можно допустить, что диалоги и парадоксы Достоевского запутаны
и несносны с точки зрения языка или здравого смысла. Но разве когда-
нибудь и где-нибудь человек мог так глубоко и полно выразить себя
в слове, как это сделал Достоевский в своем гениальном сумасбродстве?
75

Стефано Алоэ
ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
Среди русских писателей Достоевский занимает, вероятно, первое ме­
сто по числу посвященных ему попыток компаративного анализа: сопос­
тавление его творчества с произведениями писателей других эпох и стран
постоянно привносит новые элементы в понимание личности писателя.
Так, например, многие литературоведы успешно изучали влияние Серван­
теса и Шекспира на его творчество1. Подобно этому представляется инте­
ресным уделить внимание сопоставлению Достоевского с авторами испан­
ского барокко, где особенно важны аналогии с Педро Кальдероном
де ла Барка, весьма значимые но, к сожалению, лишь кратко отмеченные
А. Л. Григорьевым в статье2, ссылаясь на которую, Г. М. Фридлендер упо­
минает Кальдерона в связи с Достоевским3. Но настоящего изучения свя­
зей между двумя писателями практически еще не проводилось. В литера­
туре о Достоевском имя Кальдерона появляется редко и только на уровне
«случайного» сравнения. Тем не менее, Достоевский в чем-то схож с ис­
панским драматургом, между их литературными концепциями нельзя не
заметить определенных соответствий. Достоевский стремится к гармонии,
но в ее поисках он бродит среди хаоса и дисгармонии; он идет по пути,
похожему на путь, по которому художники конца XVI и начала XVII вв.
удалялись от образца неоплатонического классицизма: их неотразимо влек
к себе пестрый и конкретный мир, изображенный ими в деформированном
реализме пикарески или в преувеличенном маньеристском культе формы:
это были два пути отрицания иллюзорной классической гармонии.
В поэтический мир неоплатонизма, населенный счастливыми пасту-
хами-созерцателями, где все — красота и гармония, мирное выражение
Бога, т. е. в мир «Eclogas» Гарсиласо, «Arcadia» Саннадзаро, «Diana»
Хорхе де Монтемайора, врывается новый облик природы: это дикая
и чудовищная природа, уже не благодушная и статичная, а капризно
творящая и разрушающая. Не случайно шедевром барочной поэзии явля­
ется «Fabula de Polifemo у Galatea» Луиса де Гонгоры, в которой аркад­
ская любовь Асиса и Галатеи нарушается Полифемом, представляющим
собой настоящий символ барочного мировоззрения.
В барокко обнаруживается, что природа, так же как и человеческая на­
тура, произвольна и жестока. Миф об Асисе и Галатее становится чрезвы­
чайно актуальным, совпадения между барочным мифом и Достоевским
поразительны: не картина ли Клода Лоррена (художника XVII века) «Acis
© Алоэ С., 1998

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
et Galatée» выбрана Достоевским как символ основной в его жизни и твор­
честве темы — темы золотого века?4. Известно, как полемично Достоев­
ский противопоставляет свою христианскую утопию социалистической:
различие между изначальным золотым веком, нарушенным приходом бу­
дущего «смешного человека», и новым золотым веком, предсказанным
в конце «Сна смешного человека», чрезвычайно важно для Достоевского:
второй золотой век гораздо ценнее, поскольку он зародился в результате
искупления греха через страдание. В первом золотом веке не было заслуги
человека, второй же проникнут страданием и свободой, то есть сознателен.
Достоевский превозносит свободу воли; все люди «созданы творцом
и наделены равной Богу свободой и ответственностью»5. В этом прослав­
лении свободы воли внутри религиозного мироощущения Достоевский
приближается к Кальдерону и его эпохе (хотя нельзя проводить это сопос­
тавление на конкретно философском и теологическом уровне). Григорий
Померанц объясняет поведение героев Достоевского, цитируя Евангелие
от Матфея: «Царствие Небесное силою берется» (Мф. 11: 12). Эта сила
невозможна без свободы воли; Померанц пишет: «...даже в большом зле
есть какие-то чары. Почему это так? Да потому, что сила, энергия — сино­
ним полноты жизни, и если жизнь есть благо, то сила также благо. Она
может быть ложно направлена, направлена ко злу <...> но и царствие Бо­
жие силой берется. Разбойник может покаяться <...> и с энергией, шедшей
раньше на преступление, устремиться к добру»6.
Так объясняется, по словам Померанца, «преображение» Раскольни­
кова. В драме Тирсо де Молины «El condenado рог desconfiado» («Обре­
ченный из-за недоверия») дьявол раскрывает отшельнику Пауло, что его
судьба после смерти будет подобна судьбе святотатца и преступника
Энрико. Пауло теряет надежду на спасение и таким образом обрекает
себя на адские муки; Энрико раскаивается и Благодать сходит на него.
Из указателей академического Полного собрания сочинений Досто­
евского ясно, что Достоевский не был большим знатоком испанской ли­
тературы. Если исключить «Дон Кихота» Сервантеса, нет сведений, ука­
зывающих на то, что он читал произведения испанских писателей; мож­
но лишь предполагать, что он читал и некоторые другие произведения.
Конечно, «Дон Кихот» был для Достоевского одним из эталонов все­
мирной литературы и его настольной книгой; поэтому его влияние на
творчество писателя подробно и хорошо изучено7. Достоевский не толь­
ко делает Дон Кихота трагическим героем, но и придает ему высокое
духовное значение, делает его символом той идеи о человечестве, из
которой вышли его лучшие романы. Сервантес, наряду с Шекспиром, —
один из образцов для Достоевского: «Древняя трагедия — богослужение,
а Шекспир отчаяние. Что отчаяннее Дон Кихота. Красота Дездемоны
только принесена в жертву» (24; 160).
77

СТЕФАНО АЛОЭ
Достоевский защищает искусство «отчаяния», он отказывается от со­
временной ему литературы, которая умеет выражать только оптимизм
позитивизма или его обратную сторону— обличение исключительно
социальной несправедливости; это значит, что Достоевский отрицает
общую точку зрения своего века.
Еще больше, чем герои Шекспира, Дон Кихот подходит как символ
для концепций Достоевского и для его внутренней борьбы между стрем­
лением к Добру и сознанием невозможности достичь его,— поскольку
таким героям, как Дон Кихот, с самого начала суждено потерпеть неудачу.
Кажется, что любовь к «Дон Кихоту» не побуждала Достоевского
интересоваться другими произведениями Сервантеса, которые, между
прочим, не были легко доступны в русских переводах; тем не менее,
несколько «Novelas ejemplares» («Назидательные новеллы») появились
на страницах русских журналов в период с 1839 по 1872 г., так что впол­
не возможно, что Достоевский читал некоторые из них8.
Какие еще испанские писатели были ему известны? Маловероятно,
что Достоевский в молодости читал испанские плутовские романы, но
в его цитатах часто встречаются названия двух романов, которые обычно
неточно называют «плутовскими»; «Histoire de Gil Blas de Santillana»
(«История Жиль Блаза из Сантильяны») и «Le diable boiteaux» («Хромой
бес») Алена Рене Лесажа9. Достоевский очень любил «Жиль Блаза», ко­
торый был, вероятно, для него «плутовским» образцом при рассказе от
первого лица и при описаниях низов и подонков общества. Кстати гово­
ря, в XIX веке «Жиль Блаз» пользовался огромной популярностью в Рос­
сии, где возникла настоящая линия подражаний ему; всем известно, что
«Жиль Блаз» повлиял даже на «Мертвые души» Гоголя.
Второй «плутовской» роман Лесажа, который цитирует Достоевский,
«Хромой бес», является переработкой «El diablo cojuelo» Луиса Велеса
де Гевары. Как и все романы Лесажа, эта книга пользовалась большим
успехом в России уже с XVIII века10.
«Смешной человек» и «человек из подполья» — персонажи, прохо­
дящие через все творчество Достоевского и сливающиеся в рассказе
«Сон смешного человека», где происходит превращение второго в пер­
вого. В этой эволюции можно видеть второстепенное, непосредственное
влияние плутовского романа; человек, который падает в бездну греха
и униженности, до мазохистского самоудовлетворения (потребность
показать всю «грязь» своей жизни), пессимист и циник, инертный ми­
зантроп, исключенный из общества: не это ли описание picaro? Плутов­
ской роман — Bildungsroman, сюжет которого оказывается путем ко дну,
духовному и социальному; когда герой достигает этого дна, он одумыва­
ется (серьезно или иронически) и воскресает, наученный жизнью, очи­
щенный страданиями, готовый рассказать от первого лица о своем опыте
78

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
на благо другим. Среди литературных образцов пикарески был жанр
религиозной исповеди; это — в первую очередь «Исповедь» блаженного
Августина, где первое лицо одновременно выражает Я грешника в про­
шлом в рассказе Я раскаявшегося в настоящем: таким образом создается
внутренняя драматическая диалогичность, в которой путь к искуплению
идет через борьбу индивида с самим собой".
По тому же пути идет Достоевский, показывая уродство «подпольного
человека», который едва не кончает с собой — последний шаг ко дну, —
а впоследствии пробуждается, то есть воскресает как «смешной человек».
Похожая ситуация возникает в «Guzman de Alfarache» Матео Алема­
на; это — самый совершенный образец пикарески, роман с сильным мо­
ралистическим звучанием и остро сатирический по отношению к совре­
менной ему реальности. Исповедь Гузмана, пикаро, обращенного во
время его заключения на галере (как не вспомнить Раскольникова!), час­
то приобретает черты проповеди с ее типичными характеристиками:
exempta, sententiae, fabulae (образцы, сентенции, притчи). В романе кро­
ме типичных приключений есть живые и выстраданные внутренние диа­
логи, в которых раскаявшийся Гузман раздваивается и появляется вновь
Гузман-пикаро, хитрый и саркастический. Поэтому герой оказывается
противоречивым, часто двуличным, колеблющимся между угрюмым
пессимизмом и надеждой на духовное спасение.
Достоевский вряд ли читал «Гузмана», хотя в России существовали
переводы французской версии романа (автором которой был как раз Ле-
саж)12; однако его сближение с пикареской, даже при отсутствии прямой
связи, позволяет по-новому и оригинально осветить его творчество. Если
существует литературная связь «подпольного человека» с пикаро, есть
еще более точные и важные связи «смешного человека» и «идиота» с тем
же пикаро. Аглая, намекая на князя Мышкина, на «князя Христа», гово­
рит, что Рыцарь Бедный Пушкина— «тот же Дон Кихот, но только
серьезный, а не комический» (8; 207). Дон Кихот— художественный
прототип Идиота13, в то время как его духовный образец — сам Христос,
который через призму Достоевского кажется скорее человеческим, чем
божественным образом14. Христос, Дон Кихот— вот образцы для создания
«положительно прекрасного человека», борьба которого больше не проис­
ходит внутри души, но между индивидом и обществом; поэтому она
вызывает ситуацию трагической комичности, поскольку индивид с точки
зрения общества становится смешным. Эта ситуация — гиперболиче­
ская, фантастическая, согласно видению реальности Достоевскоим: фан­
тастическое живет в реальном и именно чудовищное, возникающее из
самой действительности, в положительном или отрицательном смысле,
привлекает писателя. Надо обратить внимание на эволюцию смешного
персонажа в творчестве Достоевского: если Идиоту, как и Дон Кихоту,
79

СТЕФАНО АЛОЭ
суждено с самого начала поражение, то герой «Сна...», напротив, боль­
ше не бессознательный, а скорее равнодушный к своей смешной роли
в обществе человек. Персонаж приобретает оптимистические перспекти­
вы на будущее. Пример наиболее полного, но несовершенного развития
такого персонажа — Алеша Карамазов15.
Можно еще кратко заметить, что также Аркадий Долгорукий чем-то
обязан Сервантесу и пикареске: Достоевский считает его похожим на
Жиль Блаза и на Дон Кихота из-за того, что он находится в поиске
«правды жизненной» (16; 63)16.
Дон Кихот— главный, но не единственный литературный пример
«смешного человека». Например, Пиквик Диккенса и Жан Вальжан Гю­
го — несовершенные образцы «положительно прекрасных людей»17.
Еще не было изучено значение знаменитого образа испанского барокко:
Сехисмундо, героя «La vida es sueno» («Жизнь есть сон») Педро Кальде­
рона де ла Барка18.
«Жизнь есть сон» была впервые опубликована на русском языке
в 1843 г.19; второй раз драму опубликовали в 1861 г., во втором томе
«Избранных драм» Кальдерона20. Константин Бальмонт, который тоже
перевел драму в 1902 г.21, сообщает в своих примечаниях интересное
сведение из книги «Calderon's Dramas» ирландца Дэниса Маккарти, со­
гласно которому, «зимой 1866-67 г. «Жизнь есть сон» с большим успе­
хом игралась в Большом театре в Москве»22. На самом деле, по-
видимому. Маккарти ошибается: действительно, зимой 1866-67 г. в Мо­
скве были поставлены с большим успехом целых три драмы Кальдерона,
ставшего модным автором московского театрального сезона23; но
«Жизнь есть сон» не игралась и, кроме того, эти драмы давались не
в Большом, а в Малом театре, что вполне естественно24. При отсутствии
сведений о календаре Большого театра сезона 1866-67 гг., нельзя исклю­
чать, что там шел какой-то спектакль, основанный на драме «Жизнь есть
сон», балет или опера, но это все-таки маловероятно25. Во всяком случае,
в этот период Достоевский прожил в Москве только 12 дней, с 28 декаб­
ря 1866 г. до 7 или 9 января 1867 г.26; вряд ли он мог посмотреть москов­
ские постановки, как-либо связанные с Кальдероном.
Предположение, что Достоевский знал «Жизнь...» может быть связано
с замыслом поэмы «Император», которую писатель набросал как раз
в 1867 г., в период работы над «Идиотом» (см.: 9; 113-114). Поэма осталась
ненаписанной, но ее интрига довольно хорошо явствует из черновиков.
Это — история царевича Иоанна Антоновича, коронованного сразу после
рождения, в 1740 г., но уже в 1741 г. свергнутого с престола Елизаветой
Петровной, которая заключила его — еще в детском возрасте — в Шлис-
сельбургскую крепость, где он прожил в одиночестве до 1764 г., когда
вспыхнуло восстание под руководством поручика Василия Мировича
80

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
с целью возвратить царевича на престол. Восстание потерпело неудачу,
и сам Иоанн Антонович был убит. Наброски Достоевского основаны на
историческом событии, но он свободно перерабатывает материал, как буд­
то находясь под влиянием «Жизни...»; интересовало Достоевского пове­
дение существа, всю жизнь остававшегося отстраненным от мира, но вне­
запно затянутого бурным потоком истории. Поручик Мирович старается
воспитать эту наивную, чистую душу, чтобы сделать Ивана Антоновича
царем. Иван Антонович — tabula rasa, «sa puissance de rêve est illimitée»27.
Мирович тоже мечтатель и энтузиаст: он учит Ивана Антоновича гово­
рить, он старается возбудить в нем духовную жизнь, охваченный навязчи­
вой идеей сделать его достойным русского престола
Проблема поставлена явно в стиле Достоевского, вместе с тем царь-
пленник очень похож на Сехисмундо28. Связь между ними не обязатель­
но прямая. История Мировича была основательно изучена в 60-х гг.
XIX века; еще раньше, в ЗО-е-40-е гг., украинский писатель Г. Ф. Квитко-
Основьяненко первым решил сделать из нее роман; его черновики с за­
мыслом ненаписанного романа были опубликованы в 1863 г. в «Русском
архиве»29; затем, уже в 1875 г., Григорий Данилевский написал историче­
ский роман «Мирович», который пользовался большой популярностью.
Сам Лев Толстой интересовался этой историей, но без творческих резуль­
татов30. Достоевский, по-видимому, читал наброски Квитко. Кроме того,
он несомненно читал статью М. И. Семевского «Иоанн VI Антонович.
1740-1766 гг. Очерк из русской истории» в «Отечественных записках»,
1866, No 4. А. Л. Григорьев упоминает также статью Е. П. Ковалевского
«Заговор и казнь Мировича» (1867 г.)31.
Из всех этих источников или из некоторых из них Достоевский мог
подробно знать о реальной истории Мировича и Иоанна Антоновича,
которая, между прочим, окончательно отнюдь не прояснена. Именно
существование легенд, сомнений и тайн должно было волновать вооб­
ражение писателя. Однако ни чисто историческое знание, ни наброски
исторического романа романтика Квитко не объясняют аналогий между
«Императором» и «Жизнью...». Можно предположить, что такое совпа­
дение — случайно, но, мне кажется, справедливее думать, что Достоев­
ский был знаком с драмой Кальдерона.
Юрий Айхенвальд подсказывает другую возможность: в 50-х-60-х гг.
XIX века в России шла мелодрама «Идиот или Гейдельбергское подземе­
лье», основанная на происшествии, случившемся в Германии в начале
века; герой мелодрамы — юноша, который с 6 до 22 лет находится в оди­
ночном заключении; когда он оказывается на свободе, мир вызывает в нем
отрицательные чувства и он вскоре сходит с ума. Айхенвальд считает это
произведение одним из источников «Идиота», с замыслом «Император»
в качестве промежуточного этапа32. Что это вполне возможно, говорят
81

СТЕФАНО АЛОЭ
и два <(достоевских» слова в названии мелодрамы: ((идиот» и ((подземелье»
(близкое к «подполью»). Эта гипотеза, может быть, отдаляет, но не исклю­
чает возможность, что Достоевский читал Кальдерона Вероятно, «Жизнь
есть сон» влияла на саму мелодраму, основанную, правда, на реальном
происшествии.
Немалое количество возможных источников не помогает решению
проблемы прежде всего потому, что в записях Достоевского имя Кальде­
рона ни разу не упоминается. На самом деле, испанский драматург был в
России уже с 20-х гг. XIX века хорошо известен благодаря «посредниче­
ству» немецкого романтизма: своей популярностью в Европе Кальдерон
обязан Августу Вильгельму Шлегелю, который в своих «Лекциях о ли­
тературе и искусстве», известных в России во французском переводе
(Париж, 1814 г.), прославлял его как великого предшественника роман­
тизма. Энтузиазм по отношению к творчеству Кальдерона проявлялся в
России не меньше, чем на Западе, хотя только в 40-е гг. XIX века вышли
его первые переводы на русский язык33.
Одним из первых русских переводчиков Кальдерона был Константин
Иванович Тимковский (1814-1881), пропагандировавший в России театр
испанского «золотого века». Его амбициозный проект— перевести все
главные произведения испанского барочного театра— не был осуществ­
лен, но благодаря ему впервые появились «Жизнь есть сон» и «Саламей-
ский алькальд», опубликованные в двухтомнике под общим названием
«Испанский театр» (1843). Особенно интересным нам представляется то
обстоятельство, что Тимковский был впоследствии очень близок петра­
шевцам и был приговорен к шестилетнему заключению. В собраниях
петрашевцев Тимковский принимал участие только четыре или пять раз,
но успел отличиться тем, что произнес пламенную речь о фурьеризме.
Из протоколов суда выясняется, что Достоевский встречал Тимковского
только на нескольких вечерах у Петрашевского, но все же он составил
себе довольно точное мнение о нем, что позволяет заключить, что они
были лично знакомы. В протоколе процесса Достоевский подробно опи­
сывает Тимковского: «Это <...> один из тех исключительных умов, ко­
торые если принимают какую-нибудь идею, то принимают ее так, что
она первенствует над всеми другими <...>. Во всех других отношениях
Тимковский показался мне совершенно консерватором и вовсе не воль­
нодумцем. Он религиозен и в идеях самодержавия <...>. Что же касается
до личного характера Тимковского, мимо политических убеждений, то я
могу сказать одно: он показался мне очень самолюбивым <...>. Некото­
рые принимали его за истинный, дагерротипно верный снимок с Дон-
Кихота и, может быть, не ошибались» (18; 152-153).
Тимковский остался до такой степени живым в памяти Достоевского,
что в набросках второй редакции «Двойника», где Достоевский хотел
82

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
ввести Голядкина в круг Петрашевского, он думал сделать Тимковского
прототипом одного из персонажей романа (См.: 1; 435,499). А по мнению
Леонида Гроссмана, именно Тимковский был прототипом Кириллова34.
Невозможно установить, имели ли Достоевский и Тимковский воз­
можность беседовать о литературе в тех редких случаях, когда они виде­
лись; мы не знаем, переписывались ли они, поскольку почти все доку­
менты петрашевцев были реквизированы полицией и в дальнейшем про­
пали. На самом деле, уверенность и точность, с которыми Достоевский
описывает Тимковского, доказывают, что и переписка, и общение были
вполне возможными и что Тимковский, будучи знатоком и страстным
поклонником испанской барочной литературы, мог сообщить Достоев­
скому сведения о Кальдероне или давал ему читать свои переводы35.
А если Гроссман отождествляет Тимковского с Кирилловым, тогда по­
чему, в чисто гипотетическом плане, не попробовать сравнить его и с Ми-
ровичем? Тимковский, по-видимому, поразил Достоевского именно сво­
им энтузиазмом, своими навязчивыми идеями (раньше испанское барок­
ко, потом фурьеризм): это делает его похожим на большинство
персонажей Достоевского36. Кроме того, идея Мировича была револю­
ционной, и поэтому он был казнен; одна версия, приведенная Семев-
ским, рассказывает, как Екатерина II хотела помиловать Мировича перед
самым эшафотом, но ее приказ не пришел вовремя! Это не могло
не потрясти Достоевского.
Предположим, что Достоевский каким-то образом знал драму
«Жизнь есть сон», или он читал ее, или слышал о ней. Сравнительный
анализ «Жизни...» и «Императора» может оказаться интересным для
подтверждения этой гипотезы, хотя, очевидно, и недостаточным, чтобы
доказать какую-либо прямую связь между двумя текстами.
Прежде всего, явно совпадение обстановки и фабулы: знатный юно­
ша, не знающий своего происхождения, заключен в уединенной крепо­
сти. У Достоевского это— «подполье» и «мрак» (9; 113); Кальдерон
усиленно подчеркивает мрачность картины: закованный в цепи Сехис-
мундо заключен в мрачной башне. Как часто бывает и в произведениях
Достоевского37, идет символическая игра света и тьмы: свет такой, что
que en trémulos desmayos,
pulsando ardores y latiendo rayos,
hace mas tenebrosa
la oscura habitación con luz dudosa.
Башня представляет собой
una prisión oscura,
que es de un vivo cadaver sepultura.
... в этих обморочных вспышках
Какой-то сумрачной зари,
В ее сомнительном мерцаньи
Еще темнее там внутри (I, 2)38
Угрюмо мрачную тюрьму,
Лежит в ней труп живой, и зданье —
Могила темная ему (I, 2).

СТЕФАНО АЛОЭ
По-видимому, невозможно вычленить конкретные текстуальные сов­
падения потому, что замысел Достоевского — только чистая схема; суще­
ствует, однако, тематическое совпадение: «prisión-oscura/подполье-
мрак», которое устанавливает начало обеих интриг. Кальдерон довольно
подробно описывает дикий пейзаж и крепость:
Rûstica yace entre elevadas pefias
una torre tan breve,
que, lince el sol, a verla no se atreve:
con tan rudo artificio
la arquitectura esta de su edificio,
que parece, a las plantas
de tantas rocas y de penas tantas
que al sol tocan la lumbre,
penasco que ha rodado de la cumbre.
Но если мне не лжет мой взор,
Какое-то я вижу зданье
Среди утесов, и оно
Так узко, сжато, что как будто
Смотреть на солнце не должно.
Оно построено так грубо,
Что точно это глыба скал,
Обломок дикий, что с вершины
Соседней с солнцем вниз упал (I, 1).
Достоевский не дает никакого описания тюрьмы, но она мрачная, и
вместе с Иваном Антоновичем живут только животные («мыши, кот,
собака»)(9; ИЗ)39.
Первое различие возникает в характеристике героев: Сехисмундо
умеет говорить, его с детства воспитывает старый и мудрый Клотальдо;
Иван Антонович «не умеет говорить» (там же)40. Но характер двух пер­
сонажей — похож, ибо он обусловлен одинаковой ситуацией: Иван Ан­
тонович «развивается сам с собой, фантастические картины и образы,
сны». У него «ужасная фантазия» (там же), точно так же как и у Сехис­
мундо, который фантазирует вслух о человеческой судьбе. Одинаковая
ситуация, разумеется, все же не достаточна, чтобы определять своеоб­
разное развитие Сехисмундо и Ивана Антоновича: они могли бы быть
просто идиотами, как реальный Иван Антонович41, но Достоевский, как
и Кальдерон, хочет изобразить персонаж еще невинный, не тронутый
общественной жизнью, чтобы наблюдать его развитие и его реакцию при
«открытии» мира. В отличие от Ивана Антоновича, Сехисмундо имеет
некое представление о добре и зле и чувство справедливости: он хочет
знать, за что ему, человеку, родившемуся, чтобы жить свободным, суж­
дено заключение; зачем Бог дал ему ум и сознание своего несчастия?
Действительно, ум отличает человека от животных, но если человеку
суждено жить, как животному в клетке, ум дает ему только четкое пони­
мание своего несчастия, тогда как животные этого понимания не имеют,
и поэтому их судьба счастливее. Какой грех он мог совершить, что Бог
так сурово наказал его с самого рождения? Сехисмундо ставит под во­
прос саму Божию справедливость: он хочет объяснения этому томитель­
ному абсурду провидения. В этом герой Кальдерона похож на Ивана
Карамазова! Конечно, у них есть общий источник: библейский Иов.
84

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
Первый монолог Сехисмундо касается любимой темы многих героев
Достоевского: несправедливость созданного Богом мира мучит Кирил­
лова, персонажа «Приговора», смешного человека, самого Алешу Кара­
мазова. Герой «Приговора» кончает с собой в знак протеста против
судьбы, которая дала человеку ум и сознание только для того, чтобы
делать его несчастным и издеваться над ним. Он размышляет: «Какое
право имела эта природа производить меня на свет, вследствие каких-то
там своих вечных законов? Я создан с сознанием и эту природу сознал:
какое право она имела производить меня, без моей воли на то, сознаю­
щего? Сознающего, стало быть, страдающего, но я не хочу страдать
<...>. Пусть уж лучше я был бы создан как все животные, то есть жи­
вущим. но не сознающим себя разумно; сознание же мое есть именно
не гармония, а. напротив, дисгармония, потому что я с ним несчастлив»
(23; 146-147).
Из-за своих мучительных размышлений Сехисмундо не может быть
таким чистым, как Иван Антонович: он требует справедливости и таким
образом скрыто обвиняет Бога в несправедливости— ошибка Иова
и Ивана Карамазова; он, вдобавок, хочет отомстить за свое несчастье.
На самом деле, Сехисмундо не имеет ясного представления о добре и зле:
он сначала делает зло, не понимая его важности (например, он выбрасы­
вает из окна слугу). Иван Антонович, напротив, не только не имеет по­
нятия о зле, но естественно отстраняется от него. Когда он видит смерть
кота и когда замечает ревность и ненависть Мировича, он сразу чувству­
ет все зло. и это производит на него «страшное впечатление» (9; 114).
Сехисмундо и Иван Антонович одинаково потрясены, когда в пер­
вый раз в жизни видят женщину. Иван Антонович сначала «деву (во
сне) — выдумал» (9; 113), а потом Мирович представляет ему свою не­
весту, «дочь коменданта». Невеста «выходит, чтоб показаться, велико­
лепно, по-бальному одетая, с цветами. Энтузиазм императора. Невеста
поражена впечатлением, которое она произвела» (9; 114)42.
Сехисмундо видит Росауру, и, хотя она переодета мужчиной, он сра­
зу влюбляется в нее:
Tu voz pudo entemecerme,
tu presencia suspenderme
у tu respeto turbarme.
<.. .>
.. .Tu solo, tu has suspendido
la pasión de mis enojos,
la suspención a mis ojos,
la admiración al oido.
Con cada vez que te veo
nueva admiración me das,
Смущенный, кроткий,
К твоим склоняюсь я мольбам,
К тебе я полон уваженья.
<...>
Но только ты, лишь ты был властен
Внезапно укротить мой дух,
И усмирить мои страданья,
И усладить мой жадный слух.
И на тебя я с каждым взглядом
Все ненасытнее смотрю,
85

СТЕФАНО АЛОЭ
у cuanto te miro màs,
aun màs mirarte deseo.
Ojos hidrôpicos creo
que mis ojos deben ser;
pues cuando es muette el beber,
beben màs, y desta suerte,
И каждым взглядом я как будто
Об этой жажде говорю.
И, видя, что, смотря, я гибну,
Я умираю, чтоб смотреть (1,2).
И смерть я взглядами впиваю,
И пью, без страха умереть,
viendo que el ver me da muette,
estoy muriendo рог ver.
Характерные черты Клотальдо, воспитателя Сехисмундо, у Достоев­
ского заметны в изображении Мировича, воспитателя Ивана Антонови­
ча и «старого инвалида», слуги и сторожа Ивана Антоновича Здесь ин­
триги начинают расходиться, и ни в коем случае нельзя считать, что
«Император» подражает «Жизни...». Клотальдо готовит Сехисмундо
к коронованию по приказу самого короля, которому он остается верным,
даже когда Сехисмундо становится деспотическим вождем королевства
своего отца. Цель Мировича в отличие от цели Клотальдо,— поднять
восстание, чтобы возвести на престол Ивана Антоновича. Этот момент
скорее совпадает с третьей хорнадой «Жизни...», когда солдаты восста­
ют и просят Сехисмундо стать польским королем.
В связи с этим интересно заметить похожее отношение Сехисмундо
и Ивана Антоновича к предложению занять престол: Мирович раскрыва­
ет Ивану Антоновичу, кто он («Объявляет ему, что он император, что
ему все возможно. Картины могущества»); Иван Антонович сначала реа­
гирует отрицательно, отказывается («Если ты мне не равен, я не хочу
быть императором» — 9; 113). Но Мирович убеждает его, «сколько, став
императором, он может сделать добра. Тот воспламенен. Мирович энту­
зиаст, передает ему понятия о Боге, о Христе» (9; 114). Мирович имеет
в виду, как кажется, царство, основанное на образе Христа, хотя, конеч­
но, невозможно знать, каковы именно были намерения Достоевского по
отношению к этому загадочному персонажу43.
Когда солдаты предлагают престол Сехисмундо, тот тоже сначала
отклоняет это предложение потому, что он уже знает, что это — эфемер­
ное величие; перед настойчивостью солдат, которые желают короля-
соотечественника вместо русского Астольфо, Сехисмундо наконец со­
глашается, но только с сознанием того,
Que estoy sońando, у que quiero.. .
Что я лишь сплю,
obrar bien, pues no se pierde
И что творить добро хочу я,
obrar bien aun entre suenos.
Узнавши, что добро вовеки
Свой след незримый оставляет.
Хоть ты его во сне свершил.
<...>
<...>
86

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
A reinar, fortuna, vamos,
no me despiertes si duermo,
y si es verdad, no me duennas.
Mas, sea verdad о suefto,
obrar bien es lo que importa:
Так значит царство предо мною.
Не пробуждай меня, коль сплю я,
Не усыпляй, коль это правда.
Но правда это или сон,
Что важно — оставаться добрым:
Коль правда, для того, чтоб быть им,
Коль сон, чтобы, когда проснемся,
Мы пробудились меж друзей (III, 4).
si fuere verdad, por serio;
si no, por ganar amigos:
para cuando despertemos.
Искать другие элементы совпадения было бы некорректно; компара­
тивный анализ двух текстов не дал конкретных плодов, поскольку са­
мым важным элементом для выдвижения гипотезы о связи «Жизни...»
и «Императора» остается совпадение ситуаций. На самом деле замеча­
тельно, что во многом Достоевский отходит от исторического образа
Иоанна Антоновича, и именно в этом он делает персонаж более похожим
на Сехисмундо. Можно прямо сказать, что исторический Иоанн Антоно­
вич не был нужен Достоевскому. То, что в «Императоре» делает Ивана
Антоновича, in fieri, сложным персонажем, положительно прекрасным
человеком, так похожим на Сехисмундо,— все это принадлежит Досто­
евскому. Его, без сомнения, больше интересовал легендарный, романти­
ческий образ Иоанна Антоновича44, но в его замысле находятся черты,
вовсе не связанные и с этим образом Иоанна Антоновича, которые про­
явятся в образе князя Мышкина. Естественно и сомнение, что сходства
с героем «Жизни...» не случайны.
Мысль о том, что тонкая нить связывает «Жизнь...» с «Императо­
ром» и дальше с «Идиотом»,— на мой взгляд, очень плодотворна.
Сехисмундо и Иван Антонович находятся в положении князя Мышкина;
он тоже, как и они, отстранен от мира и поэтому он невинен, не тронут
грехом. Что будет с этим чистым человеком в момент, когда он войдет
в общество? Развязка иная: Мышкин остается самим собой до конца, но
ценою поражения и возвращения в забвение; Иван Антонович раскрыва­
ет новые для себя чувства, которые провоцируют конфликты, например
между стремлением к власти, дружбой и любовью: это — тема любви
Ивана Антоновича и Мировича к дочери коменданта, которая, как заме­
тил Константин Мочульский, является вероятным прототипом Настасьи
Филипповны45. Достоевский не показывает, решает ли Иван Антонович
этот конфликт, но императора ждет трагический эпилог: он тоже погиба­
ет. Сам Сехисмундо в первый момент в кризисе, он жертва своего разви­
тия и злого употребления власти, а потом он искупает свои ошибки бла­
годаря приобретенному опыту, который дает ему возможность осознать
основную истину барочного человека: жизнь мира сего и история — это
только пустая иллюзия, не убедительнее краткосрочного сновидения,
87

СТЕФАНО АЛОЭ
поскольку действительность другая — небесная. Сехисмундо соглашает­
ся взойти на престол только с сознанием этого, и таким образом он ока­
зывается мудрым принцем, будучи в состоянии приносить добро своему
королевству, несмотря на свое равнодушие к власти.
Аналогично и положительное разрешение «Сна смешного человека»:
в своем сне «смешной» своим поведением навсегда разрушает гармонию
счастливой планеты, на которую он попал; Сехисмундо тоже ошибается
в своей первой попытке «быть королем», вызывая ужас отца и всего дво­
ра. На самом деле, и Сехисмундо и «смешной» просыпаются от своего
сна, настоящего или кажущегося — не важно, поскольку между жизнью
и сном разницы нет46, проснувшись, они новые люди, наученные опы­
том, сознающие настоящую реальность, и они к ней направляются, рав­
нодушные к светским заботам. Это не значит, что не стоит быть хоро­
шим примером на земле; нравственная деятельность в обществе является
не целью, а прямым следствием их поведения.
Близость смешных людей Достоевского к герою Кальдерона кажется
мне даже большей, чем их близость к Дон Кихоту: надо различать «пре­
красного» Мышкина, «князя Христа», невинного, равного Дон Кихоту,
и смешного человека, который до своего освящения прошел через грех,
так же как Сехисмундо. Разница очень важная: врожденному совершен­
ству Христа суждено временное земное поражение потому, что его выс­
ший идеализм не способен соревноваться в одной плоскости с циничной
логикой Великого инквизитора; но человек, который через страдания
искупает свою вину, способен бороться в битве великих противоречий
мира. План Христа— это план совершенства, будущего небесного сча­
стья, а план смешного человека— это план достижения христианской
жизни уже на нашей земле, не на уровне совершенства, а на уровне че­
ловеческих способностей. Христианская утопия Достоевского является
индивидуальным действием, которое не исключает социальных послед­
ствий. Также Алеша Карамазов входит в эту картину со своими сомне­
ниями и со своей внутренней борьбой с соблазном уступить страшной
логике брата Ивана47.
Эстетическую концепцию Достоевского может резюмировать фраза
«Красота спасет мир»: красота совпадает со спасением, она— связь с
Абсолютом48. Поэтому она есть и таинство, как говорит Митя Карамазов
(см.: 14; 100).
Совпадение красоты и божества характерно для неоплатонизма; раз­
личие между Божией красотой (настоящей, внутренней) и дьявольской
красотой (обманчивой, внешней) — это один из первых доводов христи­
анства. И все это, как кажется, для Достоевского важно и актуально не
меньше, чем для писателей испанского золотого века. В религиозных
драмах Кальдерона (мистерии, по-испански «autos») дьявол всегда имеет
88

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
привлекательную наружность, зло олицетворено в аллегорических пер­
сонажах, которые внешне красивы, но их чудовищная сущность будет
раскрыта в течение аутоса49. Они похожи на Ставрогина, на этот ноль,
который выглядит лидером и который своим очарованием умеет подчи­
нять себе всех окружающих его людей, но не способен верить ни во что:
только скука заставляет его играть с жизнью других людей; он сам видит
себя в словах Апокалипсиса: «ни холоден, ни горяч» (см.: 11; 11); он,
в конце концов, только «мелкий бес», гоголевский черт50. Его внешняя
маска падает постепенно, как в аутосе Кальдерона; он показывает всю
свою натуру только у Тихона.
Так Кальдерон и испанское барокко кажутся во многих отношениях
парадоксальным образом близкими автору «Великого инквизитора».
Эхом Кальдерона также кажется речь Макара Ивановича в «Подрост­
ке»: «Друг! Да и что в мире? — воскликнул он с чрезмерным чувством.
— Не одна ли токмо мечта? Возьми песочку да посей на камушке; когда
желт песочек у тебя на камушке том взойдет, тогда и мечта твоя в мире
сбудется,— вот как у нас говорится. То ли у Христа: „Поди и раздай твое
богатство и стань всем слуга”. И станешь богат паче прежнего в бес­
счетно раз; ибо не пищею только, не платьями ценными, не гордостью
и не завистью счастлив будешь, а умножившеюся бессчетно любовью»
(13; 311).
Как во всех речах Макара Ивановича, здесь тоже встречаются библей­
ские цитаты, сентенции, пословицы в популяризированном стиле пропо­
веди. Здесь Достоевский связан с православной традицией, и именно
в этой связи сильна аналогия с барочными писателями, которые также
перерабатывали риторические формы религиозной литературы, чтобы
выражать похожие концепции морального или религиозного содержания.
Так, православные жития, в своих литературных переработках, имеют чуть
ли не то же значение, что и католические exempla и агиографии51. Велико­
лепные сонеты Кеведо, категорично говорящие о краткости жизни и бес­
пощадном беге времени; черепа и часы в натюрмортах XVII века— все
это мы находим в совершенно барочной фразе в рассказе «Приговор»:
«Завтра же все это будет уничтожено: и я, и все счастье это, и вся любовь,
и все человечество— обратимся в ничто, в прежний хаос <...> Но ведь
планета наша невечна, и человечеству срок — такой же миг, как и мне»
(23; 147).
Разумеется, поскольку герой «Приговора» — атеист, он не имеет перед
собой альтернативы в духовной жизни, но то, что хочет показать Достоев­
ский,— это именно отчаяние, к которому может вести последовательный
атеизм. Вот что говорит Кириллов об Иисусе Христе: «Слушай: этот чело­
век был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся плане­
та. со всем, что на ней, без этого человека— одно сумасшествие <...>.
89

СТЕФАНО АЛОЭ
А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же
не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, ста­
ло быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало
быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль» (10; 471)52.
Но больше всего приближает Достоевского к Кальдерону и к его
времени интерес к неоднозначной связи сна и реальности. Один из его
первых образов— «мечтатель», который принимает свои фантазии за
реальные события после того, как он отдалился от реальности, создав
собственную реальность из снов и мечтаний. Также господин Голядкин
имеет проблемы в определении реальности, поскольку у него есть двой­
ник. который заменяет его и от которого он пытается оторваться. Сме­
шение сна и реальности проявляется также и в «мистических» размыш­
лениях Кириллова: «Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза
нарочно и представлял лист — зеленый, яркий с жилками, и солнце бле­
стит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять
закрывал» (10; 188).
Колебание между реальностью и сном имеет, наконец, трагические
варианты, как в случае кошмаров Свидригайлова, в ночь перед само­
убийством.
Гармония и дисгармония: творчество Достоевского колеблется от
одной противоположности к другой, ищет первую во второй, именно как
в барочной эстетике. Символизм во всем мире будет подчеркивать пара­
докс достижения Гармонии, Единства через падение в самые глубокие
и мерзкие бездны. Не случайно, что одним из главных вдохновителей
русского символизма будет Достоевский, тогда как испанский и испано­
американский символизм вернутся к образцам испанского барокко.
Нужно ли напоминать, что Достоевский считал реальность неисчер­
паемым источником фантастических ситуаций. Фантастика вытекает из
обыкновенной реальности, и самые абсурдные и немыслимые случаи все­
гда могут произойти, нарушая наше ощущение реальности до такой степе­
ни. что мы часто спрашиваем себя: не видим ли мы это во сне, не пустое
ли сновидение наша жизнь, от которого мы однажды пробудимся?
ПРИМЕЧАНИЯ
1См., например: Левин Ю. Д. Достоевский и Шекспир // Достоевский. Материа­
лы и исследования. Л., 1974. T. 1. С. 109-128; Багно В. Е. Достоевский о Дон Кихоте
Сервантеса // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1978. Т. 4. С. 126-135.
2Григорьев А. Л. Достоевский и Кальдерон (к вопросу о замысле «поэмы»
Достоевского «Император») // XXI Герценовские чтения. Филологические науки.
Л.. 1968. С. 130-131.
90

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
3 См.: Фридлендер Г. М. Достоевский и мировая литература. М., 1979. С. 65.
[Укажем также статью А. В. Чичерина «Достоевский и барокко», где содержится
глубокое суждение о близости творчества русского писателя и драматургии Каль­
дерона. См.: Чичерин А. В. Ритм образа. М., 1973. С. 189.— Ред.]
* Его образцы — с одной стороны, Лоррен и Сервантес («Дон Кихот», кн. I, 5),
с другой стороны — теории утопического социализма (Фурье, Сен-Симон).
Cp.: CatteauJ. Dal «palazzo di cristallo» all' «etâ dell’oro» ovvero i mutamenti
delГutopia, in Dostoevskij nella coscienza d’oggi. Firenze, 1981. P. 73-80.
5Степанам К. А. Гоголь и Достоевский: диалоги на границе художественно­
сти // Достоевский и мировая культура. СПб., 1996. No 6. С. 145.
6Померанц Г. С. Открытость бездне: встречи с Достоевским. М., 1990. С. 79.
7См.: Buketoff-Turkevich L. Cervantes in Russia. Princeton, 1950; Айхен-
вальд Ю. А. Дон Кихот на русской почве. М., Минск, 1996. Ч. 1Стр. 128-149.
“ «Сила крови» (Отечественные записки, 1839); «Хитана» (Сын отечества,
1842); «Синьора Корнелия» (Русский вестник, 1872). Единственное полное изда­
ние «Новелл» вышло в 1805 г. (См.: Buketoff-Turkevich L Р. 15-16).
9Среди испанистов Лесаж не пользуется большим уважением, его всегда
исключают из жанра «пикарески», потому что он дает только некоторые внеш­
ние черты жанра; между прочим, Лесаж передает видение Испании, соответст­
вующее типичным предрассудкам и общим местам, существовавшим во Франции
в XVIII веке. Cp.: Parker А. Los picaros en la literatura. Madrid, 1967; Molho M.
Introducción al pensamiento picaresco. Salamanca, 1972.
10См.: Алексеев M. П. Очерки истории испано-русских отношений XVI-
XIX вв. Л., 1964. (Переизд. в его кн.: Русская культура и романский мир. Л., 1985.
С. 60-61.)
11Ср.: Rico F. La novela picaresca y el punto de vista. Barcelona, 1973. P. 82-83.
Средневековое понятие «внутренней войны» (bellum intestinum), воскрешенное
барочными проповедниками и писателями (в первую очередь Кальдероном), име­
ет значение, похожее на современное раздвоение образов Достоевского, пред­
ставляющееся более сложным потому, что оно получает не только духовные, но и
психические оттенки. Любовь Достоевского к внутреннему диалогу связана и
с его религиозным чтением: исповеди особенно часто присутствуют в его творче­
стве, они же определяют и стиль рассказа пикарески.
12«Guzman d’Alfarache» Лесажа был опубликован на русском языке в 1774,
1804 и 1813 г. См.: Алексеев М. П. Ук. соч. С. 61.
11 По мнению Д. Д. Благого (См.: Благой Д. Д. Достоевский и Пушкин // Дос­
тоевский — художник и мыслитель. М., 1972. С. 346-402), Достоевский должник
Сервантеса и Шекспира при создании «наивных героев», одержимых навязчивой
идеей: безумные Дон Кихот и Гамлет.
14 Этот «человечный» Христос близок «Мертвому Христу» Ганса Гольбейна и
изображениям Христа Караваджо, Риберы, Рембрандта. Его литературный обра­
зец — «Vie de Jesus» («Жизнь Иисуса») Эрнеста Ренана.
91

СТЕФАНО АЛОЭ
15Достоевский — оптимист или пессимист? Интерпретации — различны и не
однозначны: см.: GivoneS. Dostoevskij е la filosofia. Bari, 1983. AA. VV. Dostoevskij
nella coscienza d ’oggi. Firenze, 1981.
16Само имя Аркадий Долгорукий может быть символом сна Версилова, син­
теза всех идей в русской идее: Аркадий Макарович или Аркадий Долгорукий, т. е.
Запад и Россия в одном человеке, как сын двух отцов — западника Версилова и
русского крестьянина-странника Макара.
17См. об этом в письме Достоевского к С. А. Ивановой — 28, II; 251.
18Ср. уже цит. статью А. Л. Григорьева.
19Кальдерон П. Испанский театр. Вып. 1. СПб, 1843. Перевод К. И. Тимковского.
20 Кальдерон П. Избранные драмы. Т. 2. М., 1861. Перевод С. Костарева.
21 Кальдерон П. Сочинения. Вып. 2. М., 1902.
22McCarthy D. Calderon’s Dramas. London, 1873. Introduction. P. VII.
23 Кальдерон П. Соч. С. 763. Сведение Маккарти принято ПСС без проверки
(см.: 9; 489).
24 См.: Коган Г. А. Материалы по библиографии русских переводов Кальдеро­
на // Кальдерон де ла Барка П. Драмы. М., 1989. Кн. 2. С. 713-731. В Москве были
поставлены драмы «Сам у себя под стражей» («El alcaide de si mismo», ок­
тябрь 1866); «Ересь в Англии» («La cisma de Inglaterra», ноябрь 1866); «Саламий-
ский алькальд» («El alcalde de Zalamea», декабрь 1866).
25 Возможно, что Маккарти спутал «Жизнь...» с мелодрамой «Идиот или Гей­
дельбергское подземелье», близкой по теме кальдероновской драме. К этой мело­
драме я обращусь ниже.
26Ср.Летописьжизни и творчества Ф. М. Достоевского. СПб., 1994.Т. 2. С. 86-89.
27 Catteau J. La création littéraire chez Dostoïevski. Paris, 1978. P. 294.
28Существуют любопытные совпадения: действие «Жизни...» происходит в
Польше; Сехисмундо — сын короля Басилио (т. е. Василия); место, период и си­
туация (царевич, которого считали мертвым, возглавляет восстание) — все это ясно
напоминает русскую историю конца XVI — начала XVII вв. Эта связь привлекла
внимание Н. И. Балашова (См.: Балашов Н. И. Славянская тематика у Кальдерона
и проблема Ренессанс-Барокко в испанской литературе // Известия АН СССР.
Серия литературы и языка. 1967. Т. 26. Вып. 3), который установил источники,
бывшие в распоряжении испанских драматургов (Лопе и Кальдерона) для истори­
ческих драм. Интересно еще заметить, что в «Жизни...» только у Басилио русское
имя: у Сехисмундо и у «московского герцога» Астольфо имена германские.
29«План романа из жизни Мировича и записка о нем» Г. Ф. Квитки (Основья-
ненка) И Русский вестник. 1863. No 2. С. 160-170.
30Ср. -.Алпатов А. В. Один из неизученных творческих замыслов Ф. М. Досто­
евского («Император») // Вестник МГУ. Филология. 1971. No 5. С. 21.
31 В книге Е. П. Ковалевского «Граф Блудов и его время». СПб., 1866.
См.: Григорьев А. Л. Ук. соч. С. 130.
32Айхенвальд Ю. А. Дон Кихот... Ć. 129.
92

ДОСТОЕВСКИЙ И ИСПАНСКОЕ БАРОККО
33 Уже в 30-е годы имелось несколько неизданных переводов: см.: Коган Г. А.
Сценическая история драматургии Кальдерона в России XVIII—XIX вв. // Сб.
IBERICA: Кальдерон и мировая культура. Л., 1986. С. 143-152. Также у Пушкина
было немецкое издание, на испанском языке, кальдероновских драм.
См.: Алексеев М. П. Русская культура... С. 92-96.
34См.: Гроссман Л. П. Достоевский. М., 1965. С. 106-107. См. также: 12; 231.
35 Кроме двух уже упомянутых драм Кальдерона Тимковский перевел новеллу
Сервантеса «Сила крови» (1839) и драму «Никто, кроме короля» Франсиско
де Рохаса Соррильи (1842).
36 Кстати, в коротком замысле «Император» слова «энтузиазм-энтузиаст» по­
являются три раза и определяют персонажа Мировича и впечатление, произве­
денное им на Ивана Антоновича; см.: 9; 114.
37См.: Catteau J. La création... P. 492; 509.
зк Перевод Константина Бальмонта, переизд. в кн.: Кальдерон де ла Барка П.
Драмы. М., 1989. Кн. 2. В скобках указывается: римск. цифрой— номер хорнады
(действия), арабской — номер сцены.
39Ср.: Семевский М. И. Иоанн... С. 537: «Небольшие окна его каземата были
закрыты, дневной свет не проникал сквозь них, свечи горели беспрестанно».
40 Настоящий Иоанн Антонович, как кажется, умел (плохо) говорить (Ср.: Се­
мевский М. И. Иоанн...); персонаж выдуманный Квитко — тоже; лишь для Достоев­
ского важно, чтобы он не умел говорить: его персонаж должен быть совсем чистым,
а владеть языком значит иметь способность логически мыслить, т. е. иметь свободу
сознательного выбора и возможность грешить. Цель Мировича— воспитать его,
сделать его сознательным, виртуозным человеком, но само воспитание заключает
в себе опасность вливать «трихины» греха в чистую душу. Только христианское
воспитание может сохранять и возвышать чистоту, делая ее сознательной.
41 «...одиночество сделало его задумчивым, мысли его не всегда были в по­
рядке» (Семевский МИ. Иоанн... С. 538).
42 Невесту Достоевский заимствовал прямо из набросков романа Квитко:
«Принц <...> поражается наружностью девицы (к чему много способствовали
лета и уединение, в котором он был содержан)» (План романа... С. 162). У Квитко
дочь коменданта — главная героиня, она делает все, чтобы стать императрицей;
она «довела его до сознания в любви и заключила с ним условие, что б ни последо­
вало с ним в лучшем обстоятельстве, он женится на ней» (Там же). Она потом
«влюбляет в себя» и Мировича.
43 Он не кажется отрицательной фигурой, в отличие от трактовки в большин­
стве источников, хотя его энтузиазм может казаться и не совсем положительным
качеством (Шатов и Кириллов также энтузиасты).
44Семевский приводит несколько источников, в которых Иван Антонович
изображен как благородный и достойный принц; они исторически не достоверны,
но рассказывают трогательные драматические эпизоды, как если бы они были
реальны.
93

СТЕФАНО АЛОЭ
45 См.: Мочульский К. В. Гоголь, Соловьев, Достоевский. М., 1995. С. 550.
у los suenos, suenos son.
47 Тесная связь, существующая между «Императором» и «Братьями Карама­
зовыми», подчеркнута Г. М. Фридлендером. См.: Фриндлер Г. М Достоевский и
мировая литература. С. 123-124.
4" «Эстетика есть открытие прекрасных моментов в душе человеческой самим
человеком же для самосовершенствования» (21; 256).
49 В кальдероновском аутосе «Los encantos de la culpa» («Соблазны вины»)
Человек попадает на остров соблазнов, где стоит прекрасный золотой дворец
красивой королевы Вины. Древний талое, золотого дворца, используемый Кальде­
роном с отрицательным смыслом, получает у Достоевского такой же смысл
в полемике с положительным оттенком, который дали ему утописты (ср., напри­
мер: «Что делать?» Чернышевского). (См.: 5; 120).
М)См.: Givone S. Dostoevskij... В этом мистерийном плане Ставрогин, как
черт, принадлежит к категории небытия, только кажется, что он существует,
а сам — ничто; он противоположен Мышкину (см.: Померанц Г. С. Открытость...
С. 69 71).
м См. еще: «Подросток» (13; 313-322); житие старца Зосимы («Братья Кара­
мазовы». часть II. кн. VI, 2); рассказ-проповедь «Влас». Структура «Братьев Ка­
рамазовых» напоминает немного структуру «Дон Кихота» и «Гузмана де Альфа-
раче»: включение отклонений и «новелл», приложенных внутри главной интриги
(житие Зосимы, поэма «Великий инквизитор»...), дает «Братьям Карамазовым»
оттенок почти «первобытного», антисовременного романа. Роман как анти­
жанр — это именно роман XVI-XVII вв.
42 Похожи доводы Ипполита: «Природа мерещится при взгляде на эту картину
[Мертвый Христос Гольбейна] в виде какого-то огромного, неумолимого и немо­
го зверя или < ...> в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства,
которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчув­
ственно. великое и бесценное существо, которое одно стоило всей природы и всех
законов ее...» (8; 339).
46 ôQué es la vida? Un frenesi.
<;Qué es la vida? Una ilusiôn,
una sombra, una ficción,
y el mayor bien es pequeno;
que toda la vida es sueno,
Что жизнь? Обманность пелены.
И лучший миг есть заблужденье;
Раз жизнь есть только сновиденье,
А сновиденья только сны (II, 19).
Что жизнь? Безумие, ошибка
94

В. Туниманов
БОГ ИЛИ АБСУРД?
(Этико-религиозный аспект темы
«Альбер Камю и Федор Достоевский»)
А. Камю писал, обобщая, в эссе «Роже Мартен дю Гар»: «Наша лите­
ратура, когда она чего-то стоит, скорее лежит в традиции Достоевского,
нежели Толстого»1. Что касается творчества Роже Мартен дю Тара, то оно
как раз больше соприкасается с традициями Толстого, что Альбер Камю
отчетливо видел. Он больше подразумевал себя и других современников
(в первую очередь А. Жида, А. Мальро, А. Монтерлана), которым художе­
ственно-философский мир Достоевского был особенно близок, представ­
лялся неотразимо злободневным и актуальным. Камю был прав; более
того — он констатировал очевидное: Достоевский, по сути, «завоевал»
XX век и даже не воспринимался как писатель, принадлежащий к старой
полупатриархальной эпохе, не испытавшей еще ужаса мировых войн и
разрушительных смерчей революций. О своем опыте постижения Досто­
евского Камю говорил и писал много раз. Ограничусь только двумя обоб­
щенными и отчасти ретроспективными высказываниями. В речи «Pour
Dostoïevski» (1955): «Я встретился с произведениями Достоевского, когда
мне было двадцать лет, и потрясение, пережитое мной при этой встрече,
живо и сегодня, двадцать лет спустя. Сначала восхищало то, что Достоев­
ский открывал мне в человеческой природе. Именно открывал, ибо он нас
учит только тому, что мы знаем, но отказываемся признавать. Кроме того,
он удовлетворял одной моей слабости — вкусу к ясности ради нее самой.
Но очень скоро, по мере того как я все более остро переживал драму
нашей эпохи, я полюбил в Достоевском того, кто понял и наиболее глу­
боко отобразил нашу историческую судьбу»2. И незадолго до смерти, в
1959 г., возвращаясь к «Мифу о Сизифе» и внося в прежние размыве",
ния о Кириллове и Иване Карамазове, абсурдных и бунтующих героцх;
Достоевского, немаловажные и эмоциональные коррективы: «Теперь мы
знаем, что герои Достоевского — не странные и не абсурдные люди. Мы
похожи на них, у нас одно сердце. И если „Бесы” — книга пророческая, то
не только потому, что ее герои предвосхищают наш нигилизм, но и пото­
му. что они выводят на сцену души разорванные и мертвые, не способные
любить истрадающиеот этого,жаждущие веры, но не имеющие ее.Сегодня
именно эти герои наводнили собой наше общество, наш духовный мир»3.
© Туниманов В. А., 1998

В. ТУНИМАНОВ
Высказывания отчетливые, ясные (Камю всегда стремился к пре­
дельной ясности) и красноречиво свидетельствующие об очень личном
и специфическом восприятии французским писателем творчества Досто­
евского. Я, впрочем, не ставлю себе целью поэтапно проследить всю
длинную историю постижения Камю художественно-философской мыс­
ли Достоевского и проанализировать многообразные (многообразие,
однако, отнюдь не исключает однообразия) аспекты и все чрезвычайно
интересные оттенки и нюансы темы «Камю и Достоевский». Существует
не только большая литература о Камю, еще в 1972 году Ж.-Ж. Брошье не
без иронии заметил: «Еще немного — и Камю охотно сведут к тому, чем
он уже часто является: богатым источником дипломных работ и универ­
ситетских диссертаций»4. Есть много работ, в том числе и очень серьез­
ных, исследующих «присутствие» Достоевского в художественных про­
изведениях, эссеистике и политической публицистике Камю; назову
здесь лишь статьи Н. Натовой5, Р. Дэвисона6 и раздел книги Г. Фридлен-
дера «Достоевский и мировая литература»7.
—/—
Тема моей статьи невольно заставляет коснуться тех пределов, далее
которых А. Камю не пожелал (да, если быть до конца откровенным, и
не мог) пойти, осваивая и существенно переакцентируя художественную
мысль Достоевского. Говоря несколько прямолинейно, огрубляя, это
пределы, которые Камю-агностик и человек внецерковной ориентации
сам и установил. Чуждо ему было и «почвенничество» Достоевского,
которое он просто отмел в сторону как нечто досадное и даже не распо­
лагающее к полемике8.
А. Руткевич, автор предисловия к собранию философских эссе
А. Камю, знакомство с которыми русского читателя по всем известным
причинам задержалось на 40-50 лет, безусловно прав, так характеризуя
отношение Камю к религии (всем церквям и всем религиям): «Религиоз­
ного воспитания Камю не получил, веры у него не было ни в юности, ни
в зрелости. Идеалы евангельского христианства он рассматривал через
труды своего „земляка” — святого Августина, а также современных фи­
лософов— Кьеркегора (досадная неточность: Кьеркегор был старшим
современником Достоевского, а не Камюю. — В. Т.), Шестова, Ясперса.
На всю жизнь у него сохранялось уважение к древним и средневековым
ересям — к гностикам, манихеям, катарам — и неприятие католицизма
ни как народной религии, ни как богословской доктрины. Ницшеанского
презрения к христианству Камю никогда не разделял»9.
И тут, в этой сфере, больших изменений не было: показательно, что
Камю включил в книгу «Бунтующий человек» фрагменты из своей ди­
пломной работы «Христианская метафизика и неоплатонизм». А в «Пись­
96

БОГ ИЛИ АБСУРД?
мах к немецкому другу» (Камю не любил «Письма», видимо, считая их
слишком «политизированными», он же себя политиком не считал и избе­
гал любых видов «ангажированности») Камю напоминал о своей неизмен­
ной позиции: «...христианская традиция— всего лишь одна из тех, что
создала эту Европу, и не мне, недостойному, защищать ее перед вами.
Здесь потребны вкусы и склонности сердца, приверженного Господу.
А вам известно, что я к этому отношения не имею»10.
С почти кощунственным оттенком Камю в записных книжках опре­
деляет современную европейскую ситуацию, как «плод двадцативеково­
го созерцания картинок на евангельский сюжет»11. В «Бунтующем чело­
веке» он сочувственно цитирует слова высоко ценимого им Стендаля,
вспоминая и реакцию на них Ницше: «Известно, что Ницше не скрывал
своей зависти к Стендалю, заявившему: „Единственным извинением
Богу служит то, что он не существует”»12. Память его тщательно отбира­
ет из европейской истории однородные и «еретические» факты: «В Ра­
венне народ забирал свечи с алтаря и ставил их перед могилой Данте:
„Ты больше достоин их, чем тот, распятый”»; «Во время Фронды дворя­
не. встречая похоронную процессию, разят шпагами распятие с криками:
„Вот враг!”»13 Сохраняет, правда, Камю симпатию к Августину, но она
чрезвычайно специфична и согласуется с его собственными размышле­
ниями: «Единственный великий христианский мыслитель, взглянувший
в лицо проблеме зла,— это Блаженный Августин. Отсюда его ужасное
Nemo bonus*. С тех пор христианство всякий раз решало эту проблему
временными средствами»14.
В концентрированном виде позиция Камю, мало подвергшаяся позднее
изменениям, сформулирована в «Мифе о Сизифе»: «Для нас не секрет, что
все церкви против нас. Сердце, пребывающее в таком настрое, избегает
вечного, а все церкви, вероисповедные или политические, претендуют на
обладание вечным»15. Позиция, уточним, не только внецерковная, но и
внепартийная, внегосударственная. Камю всем этим, претендующим на
обладание вечным дорогам противополагает позицию, так сказать, чистого
абсурда, предпочитая абсурдно-парадоксальный язык, соответствующий
такой позиции. Этой позиции идеально соответствует вынесенная в эпи­
граф цитата из «Бесов» Достоевского: «Ставрогин если верует, то не веру­
ет, что он верует. Если же не верует, то не верует, что не верует». Естест­
венно, что человек абсурда «живет без Бога».
Один из параграфов книги Камю озаглавил «Кириллов». Там речь
идет и о других героях Достоевского, «освобожденных», по. мнению Ка­
мю, смертью Кириллова. Камю потрясла художественная сила созданий
Достоевского, вдохнувшая страсть и энергию в сухие и вызывающие
Нет добра (лат.)
97

В. ТУНИМАНОВ
формулы абсурда: «„Все хорошо”, „все позволено”, „ничто не заслужи­
вает презрения” — все это суждения абсурдного толка. Но какое же
творческое чудо заставило выглядеть эти существа из пламени и льда
такими нам близкими! Страстный мир равнодушия, громыхающий в их
сердцах, ничуть не кажется нам чудовищным. Мы встречаем там наши
повседневные страхи. И никто, конечно же, не сумел придать абсурдно­
му миру таких знакомых нам и таких мучительных достоинств, как это
сделал Достоевский»16.
Камю хорошо понимает, что в произведениях Достоевского «мы
имеем дело не с абсурдным творчеством, а с творчеством, в котором
ставится вопрос об абсурде», в отличие от «Моби Дика» Г. Мелвилла,
произведения, с его точки зрения, действительно абсурдного. Понимает
он и то, что «по „Бесам” можно видеть, что их автор, которому пути
абсурда близко знакомы, в конце концов предпочитает совсем другую
дорогу. Поразительный ответ творца своим героям, Достоевского —
Кириллову, можно и на самом деле вкратце выразить следующими сло­
вами: жизнь есть ложь и она вечна»17.
Но таков ли ответ Достоевского? И справедливо ли заключение Ка­
мю, что абсурду в творчестве Достоевского «противостоит не христиан­
ский дух, а то, что здесь провозглашается вера в загробную жизнь»? Не­
опровержимо, что в творчестве Достоевского именно христианский дух
противостоит различным типам, разновидностям, формам абсурда и
бунта. Что же касается курсивом выделенного Камю союза и, то это уже
очень вольная интерпретация Достоевского, стилистическая фигура
в излюбленной манере французского писателя; к примеру: «то, что назы­
вают смыслом жизни, есть одновременно великолепный смысл смерти»;
«Ничего не отвергать, научиться соединять белую и черную нить в одну
натянутую до предела струну — о чем еще могу я мечтать в наше труд­
ное время?»18 С удовольствием цитировал Камю такого же рода изрече­
ния парадоксально-вызывающего характера, извлеченные из произведе­
ний Достоевского, Ницше, Кьеркегора, Стендаля, Бодлера, Шестова;
к примеру, «максиму» А. Жида: «Прекрасны только те вещи, что про­
диктованы безумием и написаны разумом»19.
Но у Достоевского не было и, тем более не было и акцентированного,
курсивом подчеркнутого. Н. Натова, безусловно, права, различая Кирил­
лова Достоевского и Кириллова Камю: «Бунт Кириллова, представленный
Достоевским как величайшее заблуждение, несмотря на все обаяние лич­
ности этого полусвятого, полуодержимого страстотерпца, интерпретиру­
ется Камю как положительное явление. Здесь Камю не только отходит от
замысла Достоевского, но в какой-то степени и искажает его. <...> Камю
прошел с Кирилловым только первую половину его пути. Своим читате­
лям он показывает только человеколюбца, не останавливающегося перед
98

БОГ ИЛИ АБСУРД?
отдачей в жертву своей жизни ради спасения всего человечества»20. Заме­
тим. однако, что Камю не отрицает поражения бунтарей и «абсурдистов»
Достоевского — Кириллова, Ставрогина, Ивана Карамазова, понимает, что
Достоевский, в сущности, «романист не абсурдный, а экзистенциалист­
ский» и что «грандиозное сражение с Богом» в его творчестве завершается
несомненным и мощным pro в финале последнего романа, которое Камю
даже отчасти симпатично: «Приятие сущего здесь трогательно, проникну­
то сомнениями и неуверенностью, но пылко»21. Трогательно, но, с точки
зрения Камю, неудовлетворительно. И тут он соглашается с весьма рас­
пространенным мнением, очень популярном, кстати, и в советском дос-
тоеведении, где очень принято было рассуждать о неотразимости бунта
в творчестве Достоевского, силе аргументов contra и слабости возражения:
«Трудно поверить, чтобы одного романа оказалось достаточно для претво­
рения муки всей жизни в радостную несомненность. Один из комментато­
ров справедливо замечает: у Достоевского немало общего с Иваном Кара­
мазовым, недаром утверждающие по своему духу главы потребовали от
него трех месяцев упорной работы, тогда как то, что он называл „бого­
хульством”, написано за три недели в порыве вдохновения»22.
Необыкновенно характерно, что в авторском примечании к главе
«Отказ от спасения», где главным героем является самый любимый Ка­
мю герой не только Достоевского, но и всей мировой литературы Иван
Карамазов, он считает необходимым лишний раз «просветить» читателя:
«Стоит ли напоминать, что Иван — это некоторым образом сам Досто­
евский. Устами этого персонажа он говорит естественней, чем устами
Алеши»23. О Зосиме, разумеется, у Камю ни слова, похоже, что он старца
просто не заметил. Авторское примечание чрезвычайно отчетливо по­
зволяет увидеть не только пределы, переступить которые Камю не жела­
ет, но и тенденциозность, избирательность его восприятия творчества
Достоевского.
И здесь он отчасти удивительным образом совпадает с Львом Шес­
товым, сочинения которого Камю в период работы над «Мифом о Си­
зифе» читал с напряженным вниманием. В творчестве Достоевского
IПестову был дорог вызов всей «западной философии», всему «запад­
ному миру», следующему дорогой Аристотеля и Гегеля. Открытия
Достоевского, по Шестову, являются не альтернативой гуманности,
а ее новым и высшим измерением; а «перерождение убеждений» — не
изменой писателя идеалам молодости, а органическим внутренним
процессом возмужания мысли. Ярчайшее свидетельство «перерожде­
ния убеждений» Достоевского Шестов обнаруживал в «Записках из
подполья», всегда остававшихся для него главным и наиболее значи­
тельным произведением писателя. Шестов осмыслил содержание по­
вести Достоевского сквозь призму своего духовного опыта, переведя
99

В. ТУНИМАНОВ
мысли и чувства Парадоксалиста на язык философии трагедии и (поз­
же) религиозно-экзистенциалистского бунта.
Шестова не только не смущало, но даже вдохновляло то обстоятель­
ство, что «гениальная диалектика» Парадоксалиста— это «непрямые
высказывания». Его мало интересуют собственно литературные (шире
общественно-литературные) обстоятельства, способные лишь скрыть
или замаскировать задушевную мысль автора. Литературной уловкой,
жертвоприношением обыденной морали представляются Шестову ав­
торское примечание к повести и эпилог «Преступления и наказания».
«Достоевский и в „Преступлении и наказании", и в других своих сочи­
нениях делает величайшие усилия, чтобы „онормалить”, если разрешено
такое слово, своих подпольных людей, т. е. себя самого, конечно. Но чем
больше он старается, тем меньше выходит»,— был твердо убежден Шес­
т и '4. Философ, преодолевая литературные и этические рутинные «ус­
ловности». от которых, по его мнению, не был свободен Достоевский,
стремится протиснуться к тем потаенным, странным и «возмутитель­
ным» откровениям, которых невольно стеснялся и страшился сам тайно-
видец. ошеломленный тем, что ему довелось увидеть «вторыми глаза­
ми»: «Сам Достоевский до конца своей жизни не знал достоверно, точно
ли он видел то, о чем рассказал в „Записках из подполья", или он бредил
наяву, выдавая галлюцинации и призраки за действительность. Оттого
так своеобразна и манера изложения „подпольного" человека, оттого
у него каждая последующая фраза опровергает и смеется над предыду­
щей. Оттого эта странная череда и даже смесь внезапных, ничем не объ­
яснимых восторгов и упоений с безмерными, тоже ничем не объясни­
мыми отчаяниями. Он точно сорвался со стремнины и стремглав, с голо­
вокружительной быстротой, несется в бездонную пропасть. Никогда не
испытанное, радостное чувство полета и страх пред беспочвенностью,
пред всепоглощающей бездной»25.
В борьбе со «всемством» и всесилием Разума Шестов видел в под­
польном герое Достоевского надежного и могучего союзника. Отсюда
и исключительно высокие оценки повести, как правило, полемически
заостренные: «...если была когда-либо сделана «Критика чистого ра­
зума». то ее нужно искать у Достоевского — в «Записках из подполья»
и в его больших романах, целиком из этих записок вышедших. То, что
нам дал Кант под этим заглавием, есть не критика, а апология чистого
разума»'6. Шестову были особенно близки парадоксальные бунтари
Достоевского (как и Камю). «Положительно прекрасные» герои писа­
теля никакого энтузиазма у философа не вызывали, и о них он отзы­
вался гораздо резче, чем корректный и уравновешенный Камю, иро­
нично: «Настоящий святой — это вечно мятущийся человек из подпо­
лья <...> старец Зосима — только обыкновенный лубок: голубые глаза,
100

БОГ ИЛИ АБСУРД?
тщательно расчесанная борода и золотое колечко вокруг головы»27.
Он говорил Б. Фондану незадолго до смерти о последнем романе Дос­
тоевского: «Думаю о „Братьях Карамазовых”... Странно! Достоевский,
так хорошо нарисовавший Ипполита, Инквизитора и других, когда
подходит к старцу Зосиме, утрачивает свой дар изобразительности»28.
Впрочем, Шестов завершает статью «О „перерождении убеждений”»
поэтическим отрывком из «Братьев Карамазовых» (религиозный экстаз,
пережитый Алешей), добавляя от себя: «...кажется, что слышишь не
слова Достоевского, а один из несравненных псалмов царя Давида».
Пишет о выстраданности религиозных убеждений Достоевского: «Из
глубин ужасов и последних падений он научился взывать к Господу».
Камю апелляция к Богу, вера Достоевского собственно мало волнуют,
равно как и религиозные воззрения Шестова, которые тот так сжато из­
ложил в письме к С. Булгакову от 26 октября 1938 г.: «Для меня проти­
воположности между Ветхим и Новым Заветом всегда казались мнимы­
ми. Когда Христа спросили (Марк. 12:29), какая первая из заповедей, он
ответил: „слушай, Израиль, и т. д.”, а в Апокалипсисе (2:7): „побеждаю­
щему дам вкушать от древа жизни”. „Знание” преодолевается, откровен­
ная истина— „Господь Бог наш есть Бог единый” — в обоих Заветах
возвращается эта благая весть, которая одна только и дает силы глядеть
в глаза ужасам жизни»29. Это весьма далеко от религиозных воззрений
Достоевского. Но, с точки зрения Камю, религиозные различия принци­
пиального значения не имеют; в любом случае совершается «скачок»
(или «прыжок»), а человек абсурда отклоняет такой исход. Камю писал:
«...как и самоубийство, Бог у каждого человека свой. Есть множество
способов прыгать, важен самый прыжок»30. Но человек абсурда «живет
без Бога» и «прыжков». Сочувствуя бунту Шестова, бесконечной и мо­
нотонной борьбе философа с Разумом, Камю решительно расходится
с его «свирепым христианством», отстаивая свою философию абсурда:
«Если абсурд существует, то лишь в мире человеческом. С той минуты,
как это понятие превращается в трамплин для прыжка к вечности, оно
теряет связь с ясным человеческим сознанием. Абсурд перестает быть
очевидностью, которую человек констатирует, но с которой он не со­
глашается. От борьбы уклоняются. Человек вбирает абсурд в свое созна­
ние и этим причащением устраняет из абсурда самое в нем основное —
противостояние, разрыв, разлад. Прыжок такого рода есть увертка. <...>
Опьянение иррациональным и тяга к душевным восторгам заставляет
ясный ум отвернуться от абсурда. Для Шестова разум бесплоден, но есть
нечто превыше разума. Для человека абсурда разум бесплоден и нет ни­
чего превыше разума»31. Сказано со свойственной Камю ясностью, что
естественно, так как абсурд, настойчиво объясняет писатель, «это ясный
разум, осознающий свои пределы»32. Следовательно: «Прыжок во всех
101

В. ТУНИМАНОВ
его видах, стремительное погружение в божественное или вечное, бегст­
во в иллюзии повседневности или какой-то идеи— все это дощечки,
заслоняют от нас абсурд»33. Поэтому Камю особенно «занимает» Сизиф
во время спуска с горы («час просветления ума»): именно в эти мгнове­
ния «он возвышается духом над своей судьбой. Он крепче обломка ска­
лы»34. Сизиф и Эдип удивительным образом совпадают с Кирилловым в
одном очень важном пункте, приходя — каждый, но своим путем —
к одной из главнейших формул абсурда: «все хорошо»: «Древняя муд­
рость смыкается с новейшим героизмом <...> От собственной ноши
не отделаешься. Но Сизиф учит высшей верности, которая отрицает богов
и поднимает обломки скал. Сизиф тоже признает, что все — хорошо»35.
—2—
Теперь перенесемся из сферы философской эссеистики и публици­
стики в художественное творчество Камю, обратимся к тому, что Шес­
тов называл «непрямыми» или «косвенными» высказываниями (Шестов
объяснял Б. Фондану: «Есть веши, о которых можно говорить только
косвенно. Это относится также к Нитше и Достоевскому. Надо не только
„простить” их манеру говорить, надо ее оценить и понять скрытый
смысл их писаний»36).
Почти все главные герои романов и повестей Камю, подобно абсурд­
ному человеку, «живут без Бога». Начиная с Мерсо, который сперва вяло
реагирует на речи священника («вопрос о Боге не имеет для меня никакого
значения», «у меня осталось очень мало времени и я не желаю тратить его
на Бога»), а потом— единственный раз на протяжении всей повести —
взрывается, бунтует, выходя из состояния «все равно»: «Как он уверен
в своих небесах! Скажите на милость! А ведь все небесные блаженства не
стоят одного-единственного волоска женщины. Он даже не может считать
себя живым, потому что он живой мертвец. <...> Что мне смерть „наших
ближних”, материнская любовь, что мне Бог, тот или иной образ жизни
<...> раз одна-единственная судьба должна была избрать меня самого,
а вместе со мною и миллиарды других избранников, даже тех, кто именует
себя, как господин кюре, моими братьями»37. Здесь, и, пожалуй, только
здесь герой совпадает с бунтарями Достоевского (более всего с Ипполитом
Терентьевым и офицером-ростовщиком «Кроткой»); а вообще традиция
Достоевского в повести гораздо менее ощутима, чем традиция Толстого.
Камю в записных тетрадях счел необходимым, отвечая критикам, выде­
лить именно бунтарскую позицию героя: «Мой Посторонний не оправды­
вается перед священником. Он приходит в ярость, а это совсем другое
дело. Но в таком случае, скажете вы, я сам беру слово. Да, я много об этом
думал и решился на это, потому что хотел, чтобы мой персонаж подошел к
единственно серьезной проблеме будничным и естественным путем. Надо
102

БОГ ИЛИ АБСУРД?
было обозначить этот великий момент. С другой стороны, обратите вни­
мание, что мой персонаж остается верен себе. В этой главе, как и во всей
книге, он довольствуется тем, что отвечает на вопросы. Прежде это были
вопросы, которые мир ставит перед ним ежедневно,— теперь это вопросы
священника»38.
В «Чуме» перекличек с мыслями героев Достоевского очень много
(иногда это почти цитаты). Позиции Риэ в романе противопоставлены
проповеди ученого иезуита отца Панлю. «Ученость», кстати, не при­
ближает Панлю к истине, на обладание которой он претендует, а, мож­
но сказать, отдаляет от нее. (Риэ очень точно сказал: «Панлю — каби­
нетный ученый. Он видел недостаточно смертей и поэтому вещает от
имени истины. Но любой сельский попик, который отпускает грехи
своим прихожанам и слышит последний вздох умирающего, думает так
же, как и я. Он прежде всего попытается помочь беде, а уж потом бу­
дет доказывать ее благодетельные свойства»39. Благословляющий ка­
рающую миссию бича Божьего отец Панлю в первой проповеди снис­
ходительно и иронически характеризуется в дневнике Тарру, уверенно
обобщающего: «Мне понятен, даже симпатичен этот пыл. Начало бед­
ствий, равно как и их конец, всегда сопровождается небольшой дозой
риторики. В первом случае еще не утрачена привычка, а во втором она
уже успела вернуться. Именно в разгар бедствий привыкаешь к правде,
то есть к молчанию»40. В конце концов и отец Паклю уходит в молча­
ние, раздавленный духовно неумолимой правдой. В нем надломилось
что-то после того, как ему пришлось несколько часов наблюдать аго­
нию ребенка. Новая проповедь Панлю с очевидным еретическим от­
тенком резко отличается от пылкой и бичующей первой. Панлю уми­
рает не от чумы, а от сомнений, которые несовместны с верой. Он со­
гласен с тем, что страдание безвинных детей «вызывает протест, ибо
превосходит все наши человеческие мерки». Панлю лишь смиренно
предполагает: «Но, быть может, мы обязаны любить то, чего не можем
объять умом». Риэ с ним тут решительно не соглашается, повторяя
слишком известные и очень дорогие Камю аргументы Ивана Карама­
зова: «Нет, отец мой <...> У меня лично иное представление о любви.
И даже на смертном одре я не приму этот мир Божий, где истязают
детей». Главный герой и хроникер «Чумы» (как писатель, он явно
вдохновлялся стилем хроник С)тендаля) полагает, что «раз порядок
вещей определяется смертью, может быть для Господа Бога вообще
лучше, чтобы в него не верили и всеми силами боролись против смер­
ти, не подымая глаз к небесам, где Он так упорно молчит»41.
Несомненно, что и «непрямые» высказывания Риэ (как и Тарру)
близки к «прямым» суждениям Камю, да и автор максимально близок
к герою (формально тот — герой и автор). Гораздо сложнее обстоит
103

В. ТУНИМАНОВ
дело в последней повести Камю «Падение», герой которой, ссылался
Камю на известные лермонтовские слова, представляет собой «порт­
рет. составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их
развитии». Двуликий герой повести, комедиант, «судья на покаянии»
Жан-Батист Кламанс — литературный потомок Парадоксалиста «Запи­
сок из подполья», равно как племянника Рамо, маркиза де Сада и более
всего — Николая Ставрогина и близкий «родственник» героев романов
А. Жида и Л. Селина. И Амстердам повести многими чертами похож
на Петербург Достоевского. Провокационная, искусительная исповедь
героя мрачна и цинична. Он постоянно возвращается к одной и той же
«неподвижной идее», глубоко ненавистной Камю: «Что за важность
духовное падение, если таким способом можно господствовать над
миром? Я открыл в своей душе сладостные мечты стать угнетателем»;
«В философии, как и в политике, я сторонник любой теории, отказы­
вающей человеку в невиновности, и за то, чтобы с ним на практике
обращались как с преступником. Я, дорогой мой, убежденный сторон­
ник рабства»42.
Кламанс — человек неверующий, хотя и очень интересующийся ре­
лигиозными проблемами, много размышляющий о миссии и крестной
муке Иисуса Христа: «...уж к христианам меня никак нельзя отнести,
хотя к первому из них я полон самых добрых чувств»43. Музей с назва­
нием «Господь спаситель наш над нами!» дает повод герою порассуж­
дать об искажениях и несправедливостях, совершаемых от имени Хри­
ста. которыми насыщена вся длинная история христианства: «Нынче, не
беспокойтесь, их Господь спаситель не обретается ни на чердаке, ни
в подземелье. Они в тайне сердца вознесли его на стену трибуналов и от
его имени бьют со всего размаха, а главное— судят, осуждают. От его
имени! Он-то кротко говорил блуднице: „И я тоже не осуждаю тебя”.
Но для них это неважно, они осуждают, они никому не отпускают
грехов: „Во имя Господа получай пощечину. На тебе!”»44
Но добрые чувства к Христу герой испытывает потому, что не счита­
ет его богом, высшим существом: «...в иных случаях продолжать свое
существование, только продолжать — для этого надо быть сверхчелове­
ком. Он возроптал, он пожаловался на свои муки, и потому-то я люблю
ею <...> умершего в неведении»45.
Всем памятно, какие чувства у героев романа «Идиот» вызывала кар­
тина Гольбейна Младшего «Христос в гробу» (потрясение испытал и сам
Достоевский). В первоначальных набросках к роману рассказу о картине
Гольбейна предшествовал очень характерный разговор между «Идио­
том» и «Умецкой»:
«— Но что казнь на кресте рассудок расстраивает. А он и рассудок
победил.
104

БОГ ИЛИ АБСУРД?
— Что ж, это чудо?
— Конечно чудо, а впрочем...
— Что?
— Выл. впрочем, ужасный крик.
— Какой?
— Элой! Элой!
— Гак это затмение.
— Не знаю — но это ужасный крик» (9, 184).
Речь идет о крестных муках Христа, описанных евангелистами Мат­
феем и Марком, о том, что иногда называют «последним испытанием
Христа»: «В девятом часу возопил Иисус громким голосом: „Элои,
г)лои! лама савахфани?" что значит: „Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты
Меня оставил?* » (Мк. 15: 34; ср. Мф. 27: 46). В основном тексте романа
осталась только картина Гольбейна, от которой, как воскликнул князь
Мышкин, «у иного еще вера может пропасть!» А вот в повести «Паде­
ние» этому евангельскому эпизоду уделено исключительное внимание и
очень вольно истолковано молчание евангелиста Луки (своего «тезку»
евангелиста Иоанна Кламанс «пощадил»). Кламанс высказал гипотезу
(достаточно еретическую, точнее, кощунственную), что истинной при­
чиной ужасной казни, которую старательно скрывают, была невольная
вина Христа («Если на нем не было бремени преступления, в котором
его обвиняли, он совершил другие грехи, даже если и не знал какие.
Л может быть и знал?»), угнетавшая его: «Та печаль, которую угадыва­
ешь во всех его речах и поступках,— разве не была она неисцелимой
тоской? Он ведь слышал по ночам голос Рахили, стенавшей над мертвы­
ми своими детьми и отвергавшей все утешения. Стенания поднимались
во мраке ночном, Рахиль звала детей своих, убитых из-за него, а он-то,
он был жив!» И далее следует дерзкое «текстологическое», рассуждение
героя о цензоре Дуке и поразительных последствиях его чрезмерного
усердия: «Он знал все сокровенное, все постигнул в душе человеческой
<...> он день и ночь думал о своем безвинном преступлении, и для него
стало слишком трудно крепиться и жить. Лучше было со всем покон­
чить. не защищаться, умереть, чтобы не сознавать себя единственным
уцелевшим, не поддаваться соблазну уйти куда-нибудь в другое место,
где его. может быть, поддержат. Его не поддержали, он на это возроптал,
и тогда его стенания подвергли цензуре. Да-да, кажется, это евангелист
Лука выкинул из текста его жалобный возглас: „Зачем ты покинул ме­
ня?“ — ведь это мятежный возглас, не правда ли? Живо, ножницы сюда!
Заметьте, однако, что, если бы Лука ничего не вычеркнул, жалобу распя­
того едва бы заметили; во всяком случае, она не заняла бы большого
места. А запрещение цензора превратило возглас в крик. Странно все
устроено в мире»46.

В. ТУНИМАНОВ
Разумеется, эти и другие (о «чувстве юмора» у Христа, «иронии», ко­
торую он обнаружил в словах «На сем камне воздвигну я церковь свою»)
еретические мысли принадлежат герою повести. Это «косвенные» и «не­
прямые» высказывания. Но они и отражение многолетних раздумий са­
мого Камю, который так в «Бунтующем человеке» размышляет о мис­
сии. муках и последнем сомнении Христа: «Христос пришеЛ разрешить
две важнейшие проблемы зла и смерти, а это и есть проблемы взбунто­
вавшихся. Решение Христа состояло прежде всего в том, что он принял
на себя и зло, и смерть. Богочеловек тоже смиренно терпит страдания.
Истерзанный, отданный во власть зла и смерти, он умирает. В человече­
ской истории ночь, проведенная Христом на Голгофе, имеет столь глу­
бокое значение потому, что Бог, подчеркнуто лишенный своих традици­
онных привилегий, пережил во тьме до конца отчаяние и даже ужас
смерти. Этим объясняется Lama sabacthani и страшное сомнение агони­
зирующего Христа. Агония была бы далеко не столь мучительной, если
бы его поддерживала надежда на жизнь вечную. Богу нужно отчаяться,
чтобы стать человеком»47. Там же Камю еще раз пишет о том, что
«в минуту страшнейших мук агонии у Него вырвалась жалоба Отцу Не-
"
4g
оесному на свою покинутость» .
В записных тетрадях Камю есть и такое рассуждение, в котором
трудно усмотреть симпатии к христианству: «Истоки нынешнего безу­
мия. Это христианство отвратило человека от мира. Оно ограничило
интересы человека им самим и его историей. Коммунизм — логическое
следствие христианства. Это христианская история»49. И история Христа
для Камю завершается в земной юдоли, на кресте, с последним его вос­
клицанием: он готов подвергнуть Евангелие беспощадной «цензуре»:
«...правда и величие этого Бога кончаются на кресте, в тот миг, когда он
вопиет о своей покинутости. Вырвем последние страницы из Евангелия,
и перед нами окажется человеческая религия, культ одиночества и вели­
чия. Конечно, она невыносимо горька. Но в этом ее правда, а все осталь­
ное — ложь»50.
г)то поразительное размышление Камю позволяет лучше понять по­
стоянную симпатию к бунту Ивана Карамазова, по его мнению, самого
великого и бесстрашного бунтаря. И в то же время Камю, оглядываясь на
трагические события XX века, последствия «богоубийства», не может не
видеть связи между метафизическим бунтом любимого героя и политиче­
скими преступлениями новейшего времени: «Иван не утверждает, что
истины в мире нет. Он говорит: если истина существует, она может быть
Латинский вариант передачи предсмертного возгласа Иисуса, который в
русском переводе Евангелия транслитерирован как «Лама савахфани» — «Для
чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27: 46).
106

БОГ ИЛИ АБСУРД?
только неприемлемой. Почему? Потому что она несправедлива. Таким
образом, здесь впервые начинается борьба справедливости с истиной,
и борьба эта будет длиться без передышки. Иван Карамазов, одиночка,
а следовательно, моралист, довольствуется своего рода метафизическим
донкихотством. Но еще несколько пятилетий, и широкий политический
заговор поставит себе целью превратить справедливость в истину»51.
Благородный Кириллов, другой любимый Камю персонаж Достоев­
ского, раскрыл «тайну абсурда во всей ее чистоте», предприняв свое
«педагогическое самоубийство» «из любви к человечеству»52. Так писал
Камю в «Мифе о Сизифе». В «Бунтующем человеке» Камю размышляет
о других, мрачных, гетерогенных последствиях, которыми оказалась
столь богата современная ему эпоха: «Подобно тому как Кириллов, уби­
вающий себя в надежде стать богом, соглашается, чтобы его самоубий­
ство было использовано для „заговора” Верховенского, так и обожест­
вивший себя человек выходит за пределы, в которых держал его бунт,
и неудержимо устремляется по грязному пути террора, с которого исто­
рия так до сих и не свернула»53. Камю остро понимает всю самоубийст-
венность нигилистического «грязного пути». Вот почему он задачу пре­
одоления нигилизма считает самой главной и в возвращении к духу хри­
стианства видит путь к возрождению Европы, правда как этап,
подготавливающий победу идей эллинизма (еще один вариант средизем­
номорской утопии): «Если для того, чтобы преодолеть нигилизм, следует
вернуться к христианству, можно пойти еще дальше и, преодолев хри­
стианство, возвратиться к эллинизму»54. И Камю сочувственно повторя­
ет очень близкую его миросозерцанию мысль, неоднократно звучавшую
в произведениях Достоевского (в том числе в «Сне смешного человека»):
«Надо полюбить жизнь больше, чем смысл ее, говорит Достоевский.
Да, а когда любовь к жизни проходит, нам становится безразличен и ее
смысл»55. Но осмысляет Камю «формулу» Достоевского не в христиан­
ском духе, а в свете идеального мира эллинизма.
ПРИМЕЧАНИЯ
1Камю Альбер. Творчество и свобода. М., 1990. С. 148.
1 Camus A. Théâtre. Récits. Nouvelles. «Bibi, de la Pléiade». P., 1962. P. 1879.
Цит. по. Пушкин Е. П. Достоевский и Камю // Достоевский в зарубежных литера­
турах. Л., 1978. С. 81.
' Camus A. Op. cit. Р. 1877. Цит. по: Пушкин Е. П. Ук. соч. С. 81.
4 Brochier J.-J. Camus, mythe et realité. Magazine littéraire. 1972. No 67-68. P 9.
s Hamoea H. Провидец, нашей современности. Достоевский в мировоззрении
Альбера Камю/ / Новый журнал. 1969. No 97, С. 125-144.
107

В. ТУНИМАНОВ
6 Davison R. Camus' Attitude to Dostoevsky's Kirilov and the Impact of the
Engineer's Ideas on Camus' Early Work // Orbis Literarum. 1975. No 3. P. 225-240.
7 Фридлендер Г. M. Достоевский и мировая литература. Л., 1985. С. 290-328.
См. также указанную работу Е. П. Кушкина.
8В некотором смысле был «почвенником» и Камю. Но его «почвенничество»
абсолютно свободно от религиозных и национальных предпочтений. Камю в
«Письмах к немецкому другу» подчеркивал: «Хочу повторить изречение, не мне
принадлежащее: ,Я слишком люблю мою страну, чтобы быть националистом"».
«Почвенничество» Камю — это миф о солнечном и поэтическом Средиземноморье:
«От Флоренции до Барселоны, от Марселя до Алжира подвижное братское племя
преподносит нам уроки жизни. В глубине этого бесконечно-разнообразного племе­
ни скрыта единая для всех его членов душа. Мы стремимся воскресить эту душу,
вскормленную небом и дымящимся на солнце морем, или, по крайней мере, возро­
дить пестрые формы той страсти к жизни, которую внушает нам душа этого края».
9 Руткевич А. «Философия Камю»//Камю А. Бунтующий человек. M., 1990.С.9.
10Камю А. Бунтующий человек. С. 113.
11 Камю А. Творчество и свобода. С. 336.
12Камю А. Бунтующий человек. С. 169.
17 Камю А. Творчество и свобода. С. 311, 333.
14Там же. С. 442.
15Там же. С. 87.
16Там же. С. 100.
17Там же. С. 101.
18Там же. С. 31; Камю А. Избранное. М., 1969. С. 541.
19Камю А. Творчество и свобода. С. 332.
20 Натова Н. Провидец нашей современности... С. 133-134.
21 Камю А. Творчество и свобода. С. 100-101.
22 Там же. С. 101.
27 Камю А. Бунтующий человек. С. 161.
24Шестов Л. На весах Иова. (Странствия по душам) // Лев Шестов. Соч.: В 2-х
томах. М„ 1993. Т. 2. С. 66-67.
27 Там же. С. 32-33.
2ЛТам же. С. 42.
27 Шестов Л. Умозрение и Откровение. Париж, YMCA-Press, 1964. С. 66.
28Фондан Б. Разговоры с Львом Шестовым // Новый журнал. 1965. No 45. С. 206.
29 Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. По переписке и воспоминани­
ям современников. Paris, 1983. Т. 2. С. 193.
70 Камю А. Творчество и свобода. С. 56.
71 Там же. С. 52.
72Там же. С. 61.
77 Там же. С. 88.
74Там же. С. 105.
108

БОГ ИЛИ АБСУРД?
,5 Там же. С. 109.
,6 Фондин Б. Разговор с Львом Шестовым. С. 206.
17 Камю А. Избранное. С. 301
,к Там же. С. 345.
19Там же. С. 233.
40 Там же. С. 225.
41 Там же. С. 305, 235.
42 Там же. С. 409,451.
47 Там же. С. 454.
44 Там же. С. 442.
45 Там же.
46 Там же. С. 441.
47 Камю А. Бунтующий человек. С. 142-143.
4НТам же. С. 164-165.
49 Камю А. Творчество и свобода. С. 433.
м Там же. С. 304.
51 Камю А. Бунтующий человек. С. 161.
52Камю А. Творчество и свобода. С. 99.
я Камю А. Бунтующий человек. С. 254.
54Камю А. Творчество и свобода. С. 478.
55 Там же. С. 506.
109

ДОКЛАДЫ

Т. Касаткина
«ХРИСТОС ВНЕ ИСТИНЫ»
В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО
Наиболее распространенным подзаголовком при постановке тем, го­
раздо более скромных по масштабу и значению, чем заявленная здесь,
обычно служит что-нибудь вроде «к постановке вопроса». Однако по
отношению к данной теме такой подзаголовок давно не актуален. Пожа­
луй. уже можно, благодаря обилию замечательных работ, появившихся
за последние несколько лет (и нескольким более ранним работам), ука­
зать в качестве подзаголовка: «подведение итогов».
В том. что я собираюсь сказать, не будет, по сути, ничего нового. Ес­
ли внимательно прочитать работы Г. А. Федорова «„Се человек” Яна
Мостарта». Д. Л. Соркиной «Об одном из источников образа Льва Нико­
лаевича Мышкина». И. А. Кирилловой «К проблеме создания христопо-
добного образа (Князь Мышкин и Авдий Каллистратов)», Н. Ф. Будано­
вой «Достоевский о Христе и истине», Б. Н. Тихомирова «О „христоло-
гии” Достоевского», Л. А. Левиной «Некающаяся Магдалина, или поче­
му князь Мышкин не мог спасти Настасью Филипповну», А. Столярова
«Был ли у Достоевского свой особый „символ веры”?» и мои работы,
посвященные роману «Идиот», то вся довольно пестрая мозаика подхо­
дов и находок сложится, с некоторой неизбежностью, в заключение, ко­
торое я и хочу вам представить.
Сформулированное максимально кратко, оно будет звучать следую­
щим образом: «Роман ..Идиот” был попыткой Достоевского остаться со
Христом вне истины».
Несколько лет назад я не без дерзости, но и не без оснований писа­
ла о том. что в романе «Идиот» не определен еще даже проблемный
центр. Сейчас на этот «проблемный центр» можно буквально указать
пальцем. Это так называемый «Мертвый Христос», копия картины
Ганса Гольбейна, висящая в доме Рогожина. Это и есть «Христос вне
истины».
Все помнят так называемый «символ веры» Достоевского из его
в высшей степени странного письма к весьма необычной корреспон­
дентке: «Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего пре­
краснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее
Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не
может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины,
© Касаткина Т. А., 1998

Т. КАСАТКИНА
и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хоте­
лось бы оставаться со Христом, нежели с истиной» (28 ,1; 176).
Гонкий исследователь, Б. Н. Тихомиров отмечает, что, «в так сформу­
лированном credo Достоевского еще отсутствует специфически религиоз­
ный момент» (исследователь имеет в виду первую часть высказывания)1.
Действительно, в этом описании («ничего прекраснее, глубже, сим­
патичнее. разумнее, мужественнее и совершеннее») нет ни одного опре­
деления, выводящего Христа за те пределы, в которых может быть опи­
сан «вполне прекрасный человек». Именно поэтому и возможна вторая
часть «символа веры», противопоставляющая истину и Христа. О том,
что Христос вне истины — это Христос вне своей божественной сущно­
сти. вне бессмертия, с очевидностью свидетельствуют строки романа
«Бесы»: «Слушай большую идею: был на земле один день, и в середине
земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал дру­
гому: „Будешь сегодня со мной в раю”. Кончился день, оба померли,
пошли и не нашли ни рая, ни Воскресения. Не оправдывалось сказанное.
<...> законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожа­
лели. а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь <...>»
(10; 471). Дожь, за которую умер Христос, согласно Кириллову, и за­
ключается в словах: «Будешь сегодня со мною в раю»,— в словах, про­
возглашающих Божественную природу Христа и восстановленное им
Богосыновство человека, отвергнутое самим человеком совершением
«первородного греха»; в словах, провозглашающих вновь дарованное
человеку бессмертие в истине («в раю») и освобождение из лжи — смер­
ти и ада.
Нели эти слова— ложь, если Христос— вне истины, то есть— вне
бессмертия (ср. у Достоевского: «Высшая идея на земле лишь одна и
именно — идея о бессмертии души человеческой» (24; 48)), если он
лишь «вполне прекрасный человек», то, заключает Кириллов, «вся пла­
нета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые
законы планеты ложь и диаволов водевиль» (10, 471).
Это заключение Кириллова, провозглашенное в романе «Бесы», вы­
жито и выстрадано в романе «Идиот».
«Я скажу Вам про себя,— пишет Достоевский в том же письме
к 11. Д. Фонвизиной, — что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих
пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений
стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе
моей, чем более во мне доводов противных» (28,1; 176).
Каких страшных мучений стоила ему эта жажда— можно увидеть во­
очию в тот момент жизни, когда само Провидение поставило его на краю,
заставив заглянуть в бездну — в бездну собственного сомнения и отторже­
ния от Господа. И это в тот миг, когда вера была наиболее необходима. При­
говоренного к смертной казни, на пороге смерти — сомнения одолевают его.
114

«ХРИСТОС ВНЕ ИСТИНЫ» В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО
Воспоминания С. Д. Яновского дают представление о том, как отно­
сился Достоевский к Н. А. Спешневу. Он его не любил и от него зави­
сел — сочетание, доводившее Достоевского до болезни. На плацу был
священник, но не к нему обращает Достоевский свой вопрос-
утверждение, после которого надо бы поставить два восклицательных
знака и потом один вопросительный: «Мы будем там со Христом (!!?)»2
Он обращает его к Спешневу, догадываясь об ответе. Рискну сказать —
нуждаясь в нем, ибо, описывая свои последние, расчисленные минуты,
говоря о том, что в луче, играющем на куполе колокольни, виделся ему
прообраз его новой природы (см.: 8; 52), с неожиданным напоррм при­
знается он в сильнейшем отвращении своем от этой новой природы.
«Горстью праха!»3— ответит ему Спешнев, как бы персонифицировав
его неверие и сомнения.
Время вопрошающему было продлено. Но эти «пять минут» стали
прообразом всей его последующей жизни. До «помилования» прошло
тридцать лет, посвященных опровержению метафизической насмешки
Спешнева. Расчислив там время так, как расчислил его Достоевский на
Семеновском плацу, можно сказать, что роман «Идиот» — это последнее
вопрошание его (столь же отчаянное): «Мы будем там со Христом!!?»
А роман «Бесы» — ответ Спешнева: «Горстью праха!»,— но этот ответ
уже угрожает осуществлением лишь самому отвечающему.
Для того чтобы ответ Спешнева стал не страшен, должен был быть
решен вопрос о возможности существования «Христа вне истины». Этот
вопрос и решает Достоевский, изображая «вполне прекрасного человека».
Многократно отмечалось влияние книги Ренана на создание образа
Мышкина. В комментариях к роману в Полном собрании сочинений
читаем: «При некоторых совпадениях с Ренаном столь же очевидны
<...> принципиальные расхождения писателя с автором „Жизни Иису­
са". <...> С первых месяцев работы над окончательной редакцией мно­
гократно планировались высказывания Мышкина о Христе <...> кото­
рые содержали полемику с концепцией французского автора. <...>
В окончательную редакцию прямые упоминания о „Жизни Иисуса” не
вошли»(9; 398). Надо бы к этому прибавить, что и «высказывания
Мышкина о Христе» исчезли из окончательной редакции. Полемика
в окончательный текст не вошла, потому что он весь стал полемикой и
опровержением идеи Ренана. Высказываний Мышкина о Христе не
понадобилось, потому что сам его образ стал опровержением ренанов-
ского Христа. Нужно ли напоминать, что идеей Ренана было предста­
вить Христа только и исключительно человеком? Полемика с Ренаном,
возможно, не вошла в окончательный текст и еще по одной причине:
дело в том, что идея Ренана не представляла ничего оригинального в
западной культуре, со времен Ренессанса (но — и ранее тоже) активно
115

Т. КАСАТКИНА
разрабатывавшей тему крестных мук и смерти Спасителя исключи­
тельно в аспекте Его человеческой природы. Арианство было преодо­
лено, но спустя несколько веков дало обильные всходы, захватившие
в конце концов все пространство западной культуры.
«Год назад в Кельне проходила странная выставка с названием „Небо,
чистилище и ад”,— начинает свою статью Александр Столяров.— Из раз­
ных музеев Европы, в основном из Швейцарии, были представлены ми­
ниатюры, картины, скульптуры, надгробные плиты, вещи культа и быта
XIII—XVII вв. Потрясение от увиденного было сильным. „Неба” или „рая”,
увы, на выставке был маленький краешек, полоска у горизонта.
„Чистилище” оказалось обширнее „Рая”, но было крайне непривле­
кательным, напоминавшим толпы, устремленные к единственному вы­
ходу. Зато „Смерть” и „Ад”, ей сопутствующий, демонстрировали захва­
тывающую реальность апокалипсического символа: одного из четырех
всадников, смерть на коне „бледном”, и чудовищный ад, бредущий за
ним; они как будто стали „эоном” последних времен, и шествуют по
сворачивающейся в свиток земле, собирая свой богатый урожай. Миниа­
тюра „Смерть над миром”, сжимающая своими костяшками вместо ски­
петра пресловутую косу, обобщала увиденное и заставляла христианина
вопрошать: „Почему же смерть, а не Христос царствует над миром?...”
„Примерами” назидали и надгробные плиты, небольшие шкатулки, вы­
резанные из кости,— с изображениями мертвецов, трупов разной степе­
ни разложения; над ними лихорадочно трудились черви, по ним ползали
жабы, гады, другие фантастические существа подземного мира, подвер­
гающие тела „изысканному” гниению. В ужас приводили куклы-
скульптуры (вещи XV века из Базеля) с бесовскими, птичьими и осли­
ными головами <...> Изображения Христа на таком фоне смотрелись
бледно, невыразительно, как будто Спаситель не Победитель ада и смер­
ти, не Лев вселенной, а дистрофическое существо с большой головой
и страшной мертвенностью всего облика <...> приходило на ум: уж не
слишком ли большой плацдарм отдан смерти? И почему выходцы с того
света занимают так много места, потеснив не только живых, но и Того,
Кому „преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних”
(Фил. 2: 10)? Казалось, если наступит День Господень, если сюда доне­
сется пасхальное пение и глас Архангеловой трубы, если лучи Божест­
венного света упадут на эти иероглифы смерти, рассеивая ее гипноз,—
отклика не последует: все так и останется в молчаливом оцепенении,
в египетской неподвижности.
Вот и вспомнились тогда размышления Достоевского над картиной
Гольбейна Младшего „Мертвый Христос”.
Вся кельнская выставка была, в сущности, одним собирательным об­
разом „мертвого Христа”»4.
116

«ХРИСТОС ВНЕ ИСТИНЫ» В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО
Нужно ли специально обращать внимание на то, что именно в Швей­
царии и под впечатлением от Швейцарии пишется роман, что из Швей­
царии приходит на русскую землю князь-Христос?
Характерно, что, если судить по «срезу» непосредственных откликов
на роман, который дается в Полном собрании сочинений, русские критики
«Христа» в Мышкине не опознали. Чуть ли не самым «сильным» было
высказывание П. Н. Полевого: «В полусумасшедших, идиотах, чудаках
автор находит „искру божию”» (9; 418). В то же время уже первые рецен­
зии на французский перевод характеризовали Мышкина как «святого»,
«почти Христа» (см.: 9; 420). Все это с редкой наглядностью демонстриру­
ет давно отмеченную ориентацию западной культуры на «воплощение», на
«Рождество», в конечном итоге— на человеческую природу Христа. Этой
ориентации вполне соответствует основное убеждение князя, сформули­
рованное в черновых записях: «Сострадание — все христианство» (9; 395).
В то время как для русской культуры, даже если ее представители уже
далеки от православных традиций и миропонимания, все же остается
ощущение, что христианство — это нечто совсем иное. Ориентация куль­
туры на Пасху, на Воскресение, на Вознесение предполагает не сочувствие
и сожаление по отношению к падшему, но уверенность в всегда остаю­
щейся возможности его восстановления во всей славе. Память о своем
богосыновстве, восстановленном Христом, делает верующего дерзновен­
ным, и это дерзновение одобрил Христос, сказав: «Дерзай, дщерь! вера
твоя спасла тебя» (Лк. 8: 48). Мораль не становится самодовлеющей и по­
давляющей, но, значит, и сочувствия и сострадания вовсе не достаточно.
Все это, пожалуй, несколько объясняет, почему князю удалась его
миссия в Швейцарии и совсем не удалась в России. В культуре, ориенти­
рованной на человеческую природу Христа, «сострадание — все христи­
анство», и сострадание и милость к «падшей», полностью убежденной,
что она пала безвозвратно и что ей нет прощения, становятся основой
«христианской общины» князя и детей. Эта община строится на основе
человечнейших — но и человеческих! — чувств, и «невинная жертва» —
Мари — закладывается в ее фундамент. Их теперь навсегда свяжет лю­
бовь к умершей, чувство к которой — в силу самой ее смерти — уже
не может измениться. Рассказ о Мышкине в Швейцарии вполне мог бы
быть эпизодом из «Жизни Иисуса» Ренана или Штрауса.
Но уже в этот рассказ закладывается Достоевским «мина», которая
потом и взорвет все здание.
«...Вот в этом в одном, во всю тамошнюю жизнь, я и обманул их»
(9; 61 ),— скажет он о детях. Но «это одно» — было его любовью к Мари.
Князь обманывает любовью, но Христос есть Любовь. Не слишком ли
это похоже на желание остаться со Христом вне истины, в то время, как
Он есть Истина?
117

Т. КАСАТКИНА
Ренановский Иисус, Иисус «вне истины» оказывается абсолютно не­
возможен в России: в силу уже указанной ориентации на Воскресение —
то есть прощение и исцеление, а не на сострадание и убеждение в неви­
новности. Именно это и предлагается князю — простить грехи грешнице
и исцелить безнадежно больного. Но простить грехи может только тот,
кто способен и исцелить: «И вот, принесли к Нему расслабленного,, по­
ложенного на постели. И видя Иисус веру их, сказал расслабленному:
дерзай, чадо! прощаются тебе грехи твои. При сем некоторые из книж­
ников сказали сами в себе: Он богохульствует. Иисус же, видя помыш­
ления их. сказал: для чего вы мыслите худое в сердцах ваших? Ибо что
легче сказать: „прощаются тебе грехи”, или сказать: „встань и ходи”?
Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле про­
щать грехи.— тогда говорит расслабленному: встань, возьми постель
твою и иди в дом твой. И он встал, взял постель свою и пошел в дом
свой. Народ же, видев это, удивился и прославил Бога, давшего такую
власть человекам» (Мф. 9: 2-8).
Достоевский показывает лживость книг, подобных ренановой, про­
сто ходом своего романа. Если бы Провозгласивший достоинство чело­
века и его Богосыновство, достоинство в Богосыновстве, не мог дать
ничего, кроме сострадания, Новый Завет должен был бы походить на
роман «Идиот», а вовсе не на книгу Ренана. Вернее, не было бы никакого
Нового Завета, ибо не из чего было бы возникнуть христианству.
Видно, чем бы обернулись для Христа все исцеленные им больные,
все прощенные грешницы: первых ему пришлось бы таскать на себе,
а вторых — не прощать, тем воскрешая, но «реабилитировать» — сло­
вечко. постоянно встречающееся в черновиках к «Идиоту», то есть —
оправдывать: а мы сейчас увидим, что значит такое оправдание. Так вот,
видно, чем бы все это обернулось для Христа, если бы он не был Богом,
то есть если бы он не внес в жизнь иных, внеположных ей, оснований.
Жизнь неисцелима изнутри себя, если нет Бога. Если нет Бога, то дейст­
вительно, «сострадание — все христианство», и это значит, что христи­
анства нет.
Ибо если сказать Настасье Филипповне, что «она не виновата», то
есть— права, то последним шагом на этом пути и будет Клеопатра, та,
пушкинская, при взгляде на которую Достоевскому становилось ясно,
«к каким людям приходил наш Божественный Искупитель» (19; 137).
Оправдание греха прерывает окончательно связь с Господом, оставляя че­
ловека внутри природных, естественных мер. И тогда начинают править
«законы природы», о которых столько говорит Ипполит, а это значит, что
уже «смерть, а не Христос царствует над миром». Человеку не дано без
отчаяния вернуться в ту природную гармонию, где «даже эта крошечная
мушка <...> участница» (8; 343), он, «выкидыш» на этом пиру, и не важно,
118

«ХРИСТОС ВНЕ ИСТИНЫ» В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО
какой срок ему отмерен. «Две недели» Ипполита принципиально не отли­
чаются от двух десятилетий, краткость срока лишь обостряет восприятие
того, о чем человек, решившийся погрузиться в гармонию природы и есте­
ственности, старается забыть и не вспоминать.
«Реабилитация» князя обрекает Настасью Филипповну на участь
Клеопатры, о чем свидетельствует и фраза, после которой она бежит под
нож Рогожина — единственное, что теперь может вывести ее за пределы
земного окоема: «„За такую княгиню я бы душу продал!” <...> „Ценою
жизни ночь мою!...”» (8; 492). Ипполита же эта остановленность жизни
в пределах жизни земной обрекает на преступление— ибо это единст­
венное дело, которое он еще может успеть закончить, и благодаря кото­
рому память его сохранится, а память земная, в отсутствие бессмертия,
становится высшей ценностью для личности.
В образе Ипполита начинает просвечивать проблематика другого
произведения Пушкина— «Моцарта и Сальери». Интересно, что о кар­
тине «Мертвый Христос» Достоевский впервые узнает из книги
II. М. Карамзина «Письма русского путешественника». Оттуда же Пуш­
кин извлекает анекдот о Микеланджело, убившем натурщика, чтобы
писать с него Христа. Как все помнят, сомнением Сальери относительно
истинности этого анекдота и заканчивается трагедия.
Доказать, что Христа нельзя писать ни с утопленника, ни с мертвого
натурщика, можно лишь путем эксперимента, поставленного Достоев­
ским: что выйдет у «вполне прекрасного человека», решившего (или
рассчитывающего) на рай на земле, если он не Бог. Не итоги, но каждый
момент бытия «идеального человека» и Бога оказываются глубоко раз­
личны. Из «Христа вне истины», то есть из Христа без бессмертия, без
Богосыновства не может выйти «восемнадцать веков христианства»
(2 1; 76). Мало того, только если Христос есть Истина, то есть Бог, нельзя
убивать натурщика для того, чтобы Его изобразить. Ибо если нет бес­
смертия, то получают силу высказывания типа: «Жизнь коротка, искус­
ство вечно». Если Христос вне истины, то во имя создания его образа
в искусстве можно пожертвовать натурщиком. В сущности, ради этого
можно пожертвовать и Христом. Вся традиция «реалистического»
(то есть — натуралистического) изображения крестных мук и снятия с
креста в западно-европейской живописи и есть такая жертва. За всеми
изображениями «Торжества Смерти» звучат слова Сальери: «Что пользы
в нем? Как некий херувим, он несколько занес нам песен райских, чтоб,
возмутив бескрылое желанье в нас, чадах праха, после улететь! Так уле­
тай же! чем скорей, тем лучше».
Написав роман «Идиот», Достоевский получил настоящий ответ.
Теперь для него было художественно доказано, что «быть со Христом»
и быть «горстью праха» — две вещи несовместные.
119

Т. КАСАТКИНА
ПРИМЕЧАНИЯ
1Тихомиров Б. Н. О «христологии» Достоевского // Достоевский. Материалы
и исследования. СПб., 1994. T. 11. С. 102.
2Львов Ф. H. М. В. Буташевич-Петрашевский. Заметки о деле петрашевцев. //
Первые русские социалисты. Сб. материалов. Л., 1984. С. 58 (в ориг. вопрос Дос­
тоевского и ответ Спешнева (см. след, примеч.)— по-франц.: «Nous serons avec
le Christ».— «Un peu de poussière»).
1Там же.
4 Столяров A. Был ли у Достоевского свой особый «символ веры»? // Новая
Европа. 1996. No 9. С. 80-81.
120

ДОСТОЕВСКИЙ И Т. МАСАРИК
Достоевский оказал и оказывает громадное влияние на чешскую
культуру с 90-х г. прошлого века и вплоть до сегодняшнего дня, начиная
с символистов и до современных молодых постмодернистов. И тема
«Достоевский и Масарик» является органической частью более обшир­
ной темы «Достоевский и чешская литература и культура».
Не только литература, но и философия, теология, искусство, живо­
пись, музыка— все каким-то образом было затронуто явлением Досто­
евского. Примерно с межвоенного периода, когда ставились пьесы по
произведениям Достоевского в крупных чешских театрах, это продолжа­
ется до сих пор. В этом году два крупнейших чешских театра в Праге
ставят пьесы по «Братьям Карамазовым». И они звучат так же современ­
но, как звучали в период между двумя мировыми войнами. Сопоставле­
ние Достоевского с любым чешским писателем или мыслителем допус­
тимо и плодотворно.
Несколько слов необходимо сказать о Т. Г. Масарике, так как сего­
дня не все достаточно хорошо знают о нем. Это понятно, потому что
долгие годы его имя было под запретом как в социалистической Чехо­
словакии, так и в СССР. Он был профессором Пражского университета
с 80-х гг. XIX в. В период Первой мировой войны он занимался делом
освобождения чешского и словацкого народа и стоял на стороне Антан­
ты в борьбе против центральных властей, чтобы на развалинах Австро-
Венгрии создать самостоятельную Чехословацкую республику. Он был
выбран первым ее президентом и оставался им с 1918 по 1935 г. Умер
Масарик в 1937 г.
Целесообразно ли сопоставлять русского писателя мирового масшта­
ба и крупного чешского и европейского политика XX века? Что у них
может быть общего?
Вероятно, в каком-то философском плане можно делать любые со­
поставления и спекулятивно искать какие-то общие черты. Но вряд ли
этого достаточно для того, чтобы провести конкретные параллели.
Мы располагаем совершенно точными данными о правомочности
этого сопоставления. Масарик родился в 1850 году, он почти на 30 лет
моложе Достоевского. Когда он оканчивал Венский университет, Досто­
евский уже умер. Конечно, Достоевский не мог знать молодого студента
Венского университета. Остается единственный вопрос, каким образом
Фр. Каутман
© Каутман Ф., 1998

ФР. КАУТМАН
Масарик познакомился с творчеством Достоевского, когда и что оно
значило в его деятельности и в его жизни.
В 1881 г.— год смерти Достоевского — Масарик выпускает в Вене
на немецком языке свою работу под названием «Самоубийство как мас­
совое явление современной цивилизации». Это социологическая работа,
которая содержит много статистических данных. Однако в ней явствен­
но проступает определенный подход в оценке данного явления. Год
спустя знакомый Масарика по Вене, профессор Радлов, обращает его
внимание на сочинения Достоевского, и Масарик сразу им увлекается и
именно в связи со своей работой. Проблема самоубийства — одна из
очень важных не только в художественном творчестве Достоевского, но
и в его публицистике. Масарик в своем понимании философской подоп­
леки современного массового самоубийства нашел много общего с точ­
кой зрения на этот вопрос Достоевского.
Именно тогда он глубоко заинтересовался Достоевским и, тогда уже
хорошо владея русским языком, он приобрел в личную собственность
четырехтомное издание сочинений Достоевского (1885-86 гг., с преди­
словием Аверкиева). Он очень внимательно его прочел. Об этом свиде­
тельствуют личные пометки в сохранившихся экземплярах этих книг.
Эти пометки, имеющие характер попутных замечаний, были изданы,
и по многим признакам можно утверждать, что они были сделаны в раз­
ные годы. Это значит, что Масарик не раз обращался к сочинениям Дос­
тоевского и как-то сопоставлял их со своими собственными исканиями.
С этого времени он начинает все чаще упоминать имя Достоевского
и ссылаться на его взгляды в своих сочинениях, а также и в лекциях,
которые он читал студентам Пражского университета. Он был прямо
поражен Достоевским, причем это произошло тогда, когда он был уже
зрелым человеком. Творчество Достоевского он пережил тогда как вели­
чайшее открытие.
Доказательством тому служит опубликованная в 1892 г. рецензия
Масарика на выход первого тома сочинений Достоевского на чешском
языке. Это были «Записки из Мертвого дома». Однако собственно об
этой книге Масарик пишет очень мало, но создает в статье свой портрет
Достоевского и предлагает анализ его творчества. Там очень много суж­
дений такого рода, как, например: «в современности нет лучшего хри­
стианина, чем Достоевский» или «Достоевский — это величайший реа­
лист нашего времени», есть даже такое высказывание: «Крупнее „Брать­
ев Карамазовых” литературного произведения до сих пор не было
создано» — и т. д.
Очевидно, Масарик считал себя тогда единомышленником Достоев­
ского. Здесь важно указать на две стороны развития его личности: как
политика и как религиозного мыслителя. Масарик с детства был глубоко
122

ДОСТОЕВСКИЙ И Т. МАСАРИК
верующим человеком, но о религии писал мало. Он считал религию,
веру интимным предметом в сознании каждого человека. Первоначально
он был католиком, затем вышел из церкви и стал евангеликом, но и там
чувствовал неудовлетворенность. Вообще в продолжение своей жизни
он не отождествлял себя ни с какой религией, но при этом он внутренне
развивался в религиозном плане. В его духовной биографии можно на­
метить основные периоды религиозного развития.
Первый период еще довольно глубоко связан с католичеством — ве­
рой его детства. Этот период можно также обозначить как консерватив­
ный и в то же время «паскалевский». Последнее определение связано
с тем. что Масарик тогда был увлечен наукой и одновременно находился
в религиозных поисках. Но это как раз— проблема Паскаля: великий
ученый и одновременно человек, который ищет какой-то якорь в вере.
Второй период совсем другого рода. Его религиозные убеждения
резко меняются. Масарик становится вольно верующим. Тогда он кри­
тически относится даже к Евангелию, проповедует какую-то свободную
религию. В этот период он приближается по своим взглядам к Фейерба­
ху. к тогдашнему научному атеизму, отрицает любую догматическую
веру, любую догматику. Это совпадает и с его политической борьбой,
потому что католическая вера тогда была официальным вероисповеда­
нием в Австрии, была обязательна во всех школах, во всех сферах жиз­
ни. И, конечно, те, кто боролись за свободу слова и вероучения, как
Масарик,— боролись и против политического католицизма.
Масарик оказался в австрийском парламенте уже в начале 90-х гг.
Но тогда он недолго там был, ушел сам из политической жизни с
тем. чтобы изучить глубже чешский вопрос. Ему, как депутату Венского
парламента, нужно было заинтересовать парламент прежде всего чеш­
ским вопросом. Он изучал тогда чешскую историю, чешскую филосо­
фию и политику. Тогда он написал ряд книг и статей по этим проблемам,
начиная с известной книги «Чешский вопрос» (1895 г.). В это же время
он пишет свою статью о Достоевском.
Второй раз Масарик вступает в австрийский парламент в 1906 г.—
это уже начало XX века. Тогда он уже не только выступает по чешскому
вопросу и отстаивает интересы чешской нации, но входит в пределы
европейской политики. Он очень много времени уделяет балканскому
вопросу, борется с австрийским правительством. Постепенно его пози­
ция принимает более революционный характер. В это время начинает
меняться его отношение к Достоевскому. Он тогда уделяет внимание не
только тому, что первоначально их соединяло и будет соединять в буду­
щем (подход к философским проблемам), но одновременно очень резко
критикует политические взгляды Достоевского, его православие, под­
держку самодержавия и славянофильство.
123

ФР. КАУТМАН
Связано это с тем, что Масарик все время интересуется событиями
в России. С 1904 по 1907 г. он прямо заинтересован вопросами русской
революции. Его, как специалиста по этим вопросам, приглашают
не только чешские, но и немецкие, австрийские газеты, для которых он
пишет на эти темы статьи.
Одновременно он связывает изучение данной проблемы со своим за­
мыслом написать когда-нибудь большой труд о России. Своеобразие этого
замысла заключалось в том, что он хотел написать книгу, которая бы свя­
зала проблематику Достоевского с проблематикой всей России. Он тогда
уже очень хорошо изучил русскую литературу XIX века. В рамках этих
статей, которые он печатал в газетах, он стал писать статью о Достоев­
ском, разросшуюся в книгу о Достоевском, которая, в свою очередь,
разрослась в книгу о России современной и прошлой и о связях России и
Европы в политическом, историческом, религиозном и литературном от­
ношениях.
К этому времени относится начало работы над книгой «Россия и Ев­
ропа». Написанная им в этот период часть является третьим томом тру­
да, который впервые на немецком языке вышел в 1996, а на чешском
в 1997 г..
В процессе работы он почувствовал, что эту проблематику надо как-
то вставить в более широкие рамки и поэтому стал изучать русскую
историю, предшественников и последователей Достоевского, причем
не только в литературе, но и в критике, философии, публицистике. Пер­
воначально, видимо, в качестве предисловия к этому труду, он написал
обзор русской философско-религиозной мысли, начиная с Чаадаева, че­
рез славянофилов, западников, взгляды которых он очень подробно ана­
лизирует, вплоть до Победоносцева, Константина Леонтьева и Владими­
ра Соловьева. Историческая часть вместе с этими очерками составили
книгу, которая была напечатана в 1913 г. на немецком языке (она была
и написана на немецком языке),— это и есть первые два тома сочинения
Масарика «Россия и Европа». Два тома оказались самостоятельной кни­
гой, потому что последующие события препятствовали продолжению
его работы. Но он считал свой труд неоконченным и стремился вернуть­
ся к третьему тому.
Началась Первая мировая война. Эти события захватили Масарика как
политика и общественного деятеля, и, конечно, тогда ему было некогда
заниматься литературным трудом. После войны нельзя было издать третий
том в Германии. Правда, были предложения издать ее в других странах.
Тогда он уже считался крупным специалистам по вопросам России, и
к нему обращались политики, историки за консультациями.Он был совет­
ником ведущих политиков Антанты во время Первой мировой войны,
в частности по вопросам России. Одновременно у него были очень тесные
124

ДОСТОЕВСКИЙ И Т. МАСАРИК
связи с русскими мыслителями, политиками, деятелями культурны и лите­
ратуры. Он лично знал Милюкова, Плеханова, Савинкова, переписывался
с ними, встречался. Дважды посещал Льва Толстого.
В своем труде «Россия и Европа» он пришел к заключению, что для
России революция необходима. Только он считал, что это будет рево­
люция демократическая. Поэтому он приветствовал февральскую рево­
люцию 1917 г. и надеялся, что Россия станет демократической страной.
Но он очень хорошо знал и в своем труде не раз писал, что в России,
может быть, много революционеров, но мало демократов. Это оказалось
пагубным в последующих событиях. Кстати, Масарик во время револю­
ции находился в России. Октябрьскую революцию он переживал сначала
в Петербурге, а затем в Москве; он жил в гостинице «Метрополь», ко­
торая оказалась под обстрелом красных отрядов. Через личный, кон­
кретный опыт он почувствовал, что значит большевистская революция.
Он сразу резко выступил против нее и делал все возможное, чтобы по­
добное не произошло в Чехословацкой республике.
В этот период, под влиянием переживаемых событий, его отношение
к Достоевскому несколько переменилось. Если в своей книге он критико­
вал «Бесов» Достоевского за то, что, писатель не понимал русских рево­
люционеров, то теперь он понял, что во многом Достоевский действитель­
но стал «пророком русской революции» (так озаглавил свою книгу о Дос­
тоевском Д. С. Мережковский). Масарик хотел вернуться к рукописи
своего произведения. Но у него была масса административной работы,
связанной с его президентским постом — четыре раза его выбирали пре­
зидентом республики. Нельзя забывать и том, что у него был уже пре­
клонный возраст, состояние его здоровья ухудшалось, ведь в 1930 году он
отмечал 80-летие со дня рождения, и он уже не успевал сделать всего, что
было задумано. И все-таки он думал вернуться к третьему тому книги
«Россия и Европа», чтобы окончательно его обработать.
В 1933 году Гитлер, нацисты берут в свои руки власть в Германии,
нарастает опасность для Чехословакии. Тогда министр иностранных дел
Чехословакии Бенеш старается создать тройственный союз Франции,
Чехословакии и тогдашней России (хотя это была Россия Сталина), как
препятствие германской агрессии, которая была для Чехословакии смер­
тельно опасна. Действительно, год спустя после смерти Масарика Гер­
мания ликвидировала первую Чехословацкую республику и ее демокра­
тический строй.
Может быть, многое из опыта современности Масарик хотел учесть
в третьем томе своего труда. Многие друзья призывали его к тому, чтобы
он окончил это произведение и издал третий том. Создавалось впечатле­
ние, что он уже готов, нужны только какие-то небольшие купюры, ис­
правления и книгу можно будет печатать. Но этих последних поправок
125

ФР. КАУТМАН
Масарик уже не мог осуществить. Третий том труда «Россия и Европа»,
который сейчас издается,— является реконструкцией первоначального
замысла автора, это сопоставление немецкого оригинала с переводом.
В заключение надо сказать, что окончательное оформление отноше­
ния Масарика к Достоевскому, наверное, не состоялось. В одном из док­
ладов на этой конференции упоминалось известное изречение из Библии
о борьбе Иакова с ангелом. В случае борьбы Масарика с Достоевским до
окончательного ее фазиса так и не дошло. Эта «борьба с Достоевским»
многое раскрывает в духовном облике Масарика, великого человека,
который вовсе не был художником, хотя литературой интересовался, но
областью его деятельности были политика и философия.
В. А. Туниманов*
Мне не хотелось касаться на этой конференции проблем политики.
Но сообщение доктора Франтишека Каутмана является событием.
Гибель Пражской весны была для нас потрясением. Тогда существовали
тесные связи с чешскими и словацкими славистами, но потом они значи­
тельно ослабли. Было время, когда Чехия была одним из центров слави­
стики. В Праге протекала деятельность видного исследователя творчест­
ва Достоевского А. Бема. А человек, о котором говорил доктор Каутман,
президент Масарик, оказывал помощь русским эмигрантам. Профессо­
рам и доцентам, бежавшим (или высланным) из Совдепии, была назна­
чена пожизненная пенсия. Очень быстро организовались две русские
гимназии и несколько высших учебных заведений. Связи были позже
очень и очень серьезно разрушены. А 1968 г. и последующая длительная
полоса «нормализации» стали просто катастрофой. Трудно жилось в те
годы и Ф. Каутману — выход его новой книги о Достоевском задержался
на двадцать лет. К счастью, контакты восстанавливаются, мучительно,
трудно, но восстанавливаются. И выступление доктора Каутмана я вос­
принимаю как часть этого процесса. Трудно что-либЬ предсказывать
в наше время, но надеюсь, что эти связи будут развиваться в демократи­
ческом направлении, в каком сегодня развиваются Чехия и Россия.
Мне приятно сообщить, что в эти дни проходит конференция, посвя­
щенная Т. Масарику в Доме дружбы народов. Так он по крайней мере
раньше назывался. Как называется сейчас, не знаю. С дружбой народов,
и в том числе славянских, дело обстоит очень сложно. Но тем большее
значение имеет эта конференция. Пожалуйста, посетите ее. Русским необ­
ходимо больше знать о Т. Масарике, благородной и легендарной личности,
народном герое чехов, о котором писал только что чудом вырвавшийся из
Помещаем здесь выступление В. А.Туниманова по докладу д-ра Фр. Каутмана.
126

ДОСТОЕВСКИЙ И Т. МАСАРИК
СССР Евгений Замятин, ненадолго остановившийся в Праге: «Татинек —
Масарик. Старик в куртке, в коричневых высоких сапогах, в узких спор­
тивных штанах. За ним — всегда агент охраны, а он старается как-нибудь
удрать от него. Однажды в лесу, в полях удрал-таки, свита забегала, ищут,
спрашивают у крестьян в поле:
— Не видали, тут не проходил старичок такой худощавый?
— Нет.
А когда он подошел, крестьяне ему:
— Беги, старичок, скорей — тебя ищут...
Когда он вернулся после революции— все высыпали встречать.
Больные в больницах вылезли из окон по трубам...»
127

ПРИГЛАШЕНИЕ
К
СПОРУ

Б. Федоренко
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ —
АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ А. Н. ОСТРОВСКОГО
«ГРОЗА»
Предложение, всего из четырех слов, открывающее разбор драмы
«Гроза», как нельзя лучше соответствует началу, вписывается в начало,
определяет начало данных заметок о разборе и его авторе.
«Нам предстоит трудная задача»1. Она из невыясненных, от Достоев­
ских, вместе Михаила и Федора Ее условия: текст разбора и подпись под
текстом, явившиеся в печати почти сто сорок лет назад в журнале «Све­
точ», в его третьей книге за 1860 г. Но и ответ заключен также в тексте,
подписи «Достоевский» и букве, выставленной рядом с фамилией.
Состав, а потом и расклад необходимых и возможных доказательств
для атрибуции разбора и определяет трудность задачи.
Некоторые данные и показания об авторе статьи «,,Гроза". Драма в пя­
ти действиях А. Н. Островского» нами приведены в заметках «Ф. М. Дос­
тоевский и журнал „Светоч”. Отношения, связь». В ряду этих данных —
свидетельства М. М. Достоевского и А. Н. Островского и одно из свиде­
тельств Ф. М. Достоевского2.
Так как буква «М» в намеренно выбранной подписи «М. Достоевский»
могла означать не только первую букву имени Михаил, но и первую букву
отчества в привычной последовательности М[ихаил] [Михайлович] Дос­
тоевский, [Федор] М[ихайлович] Достоевский, то, собственно, подписью
«М. Достоевский» принадлежность разбора старшему из Достоевских,
кажется, и не закреплялась. Читатели увидели и приняли имя, и этого для
Ф. и М. Достоевских, целиком отдавшихся новым обстоятельствам по соб­
ственному «толстому» журналу, было очень достаточно.
Отметим в этой связи, что «М. Достоевский» как подпись совсем ма­
ло разнится» от «М.-ий» — подписи, явившейся еще в 1857 г., в августе,
в журнале «Отечественные записки», под текстом повести Ф. М. Досто­
евского «Маленький герой» Здесь в заглавной букве «М» — условное
сокращение отчества Ф. М. Достоевского, в строчных буквах «-ий» —
окончание фамилии его, с подчеркнутой знаком тире отдельностью каж­
дой части подписи.
«М.-ий» и «М. Достоевский» — две подписи, разорванные време­
нем в два с половиной года: между ними отставка, отъезд из Семипа­
латинска, пребывание в Твери и вновь, после десятилетнего отсутст­
вия, Петербург. В литературном отношении итог двух с половиной лет:
© Федоренко Б. В., 1998

Б. ФЕДОРЕНКО
публикация повести «Маленький герой», наработанные и опублико­
ванные повесть «Дядюшкин сон» и роман «Село Степанчиково и его
обитатели», составление двухтомного собрания сочинений и издание
этого собрания у Н. Основского в Москве, публикация, наконец, статьи
с разбором драмы Островского «Гроза».
Для однозначного укрепления справедливости атрибутирования
Ф. М. Достоевскому разбора «Грозы» следует воспользоваться свиде­
тельствами и доводами, обнародованными и известными давно и всем.
Они вполне достаточны и доступны и единственно требуют соответст­
венного отбора, соответственного упорядочения и соответственного со­
отнесения. Они все — части единого целого и потомуне должны, уже по
началу, быть: одни — определяющими, другие же — незначащими, слу­
чайными и лишними.
Из всех дел и вопросов, неотступно заботивших Ф. М. Достоевского
во время недолгой задержки его с семьей в Твери, наиглавнейшим, без­
условно, являлся вопрос получения высочайшего соизволения на водво­
рение его, бывшего политического преступника, уволенного от службы
подпоручиком, в столице. Все остальное было как бы вторичным и, ви­
димо, представлялось ему мало обязательным. Это обнаруживается даже
в переписке: в ее содержании, в самой последовательности чтения Дос­
тоевским писем, в последовательности ответов.
Примером тому могут быть два письма Достоевскому, писанные адре­
сатами в один и тот же день ноября 1859 г.— девятого числа и в один и тот
же день доставленные в город Тверь, в местный почтамт,— 11 ноября:
письмо М. М. Достоевского и письмо А. Е. Врангеля.
Эти письма, как и ответные на них Достоевского, и открывают ряд
наблюдений, составляющих в своей совокупности систему свидетельств
принадлежности статьи о драме «Гроза» Ф. М. Достоевскому. И тут же
письмо, писанное Достоевским и отправленное им из Твери 19 ноября
1859 г., генерал-адъютанту князю В. А. Долгорукову, начальнику III От­
деления.
«Я бы,— можно прочесть в письме,— не осмелился в столь корот­
кое время, в другой раз обеспокоить Вас; но крайность моего положе­
ния заставляет меня снова обратиться к Вам с другою просьбою. Я по­
корнейшие прошу дозволить мне, в ожидании окончательного решения
по первой просьбе моей, прибыть на некоторое время в Петербург,
хотя бы на самый короткий срок». И в конце письма, после подписи:
«Федор Достревский», его же рукой отметка: «Тверь, 19-го ноября
1859 год» (28Л; 390).
Некоторые подробности, связанные с решением, вдруг принятым
Достоевским «в другой раз обеспокоить» Долгорукова, содержатся
в ответном письме Достоевского к барону А. Е. Врангелю.
132

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ «ГРОЗА»
Письмо Врангеля под датой 9 ноября 1859 г. содержит отчет о дейст­
виях его по скорейшему получению для Достоевского разрешения на
переезд в Петербург. И недоумение, почему Достоевский, зная о согла­
сии В. А. Долгорукова и управляющего III Отделением А. Е. Тимашева,
не возвращается в столицу, намеренно медлит с выездом из Твери.
«Я думаю, что Вы,— писал Врангель,— имея в руках письмо Тотлебена
о согласии Тимашева и Долгорукова на Ваше водворение в столице,
смело можете теперь приехать сюда хотя бы на короткое время, чтобы
лично переговорить с этими господами; думаю даже, что граф Баранов
сам посоветует это»3.
Учтем свидетельство М. М. Достоевского— его письмо к Ф. М. Дос­
тоевскому с той же датой 9 ноября 1859 г. «Одно время,— сообщал
М. М. Достоевский.— мы были совершенно уверены, что ты к нам сейчас
приедешь, и дня два каждое утро ждали тебя. И все Врангель. Приехал он
прошлое воскресенье <...> уверил <...> что тебе уже позволено и что он
отправил уже о том письмо к тебе <...> Вот мы тебя все и ждали, пока не
пришло письмо твое. Как жаль, что ты с самого начала не послушался ме­
ня и не написал письма к князю Долгорукову. Я уверен, что ты был бы
теперь с нами. Из всех путей ты выбрал самый труднейший»4.
М. М. Достоевский извещал брата о чтении корректур «первой час­
ти» романа «Село Степанчиково...», которой «вышло всего <...> 83/4
листов», о числе листов во всем романе, которых, по его подсчетам,
«будет 13-14», о 125 рублях, которые он на днях получит и вышлет
Достоевскому, о собственных делах торговых5.
Учтем и свидетельство Ф. М. Достоевского. Имеется в виду письмо
писателя от 19 ноября 1859 г. барону Врангелю в ответ на его письмо от
9 ноября: «Дорогой друг мой, Александр Егорович, спешу писать к Вам.
Разные обстоятельства решительно задержали меня отвечать Вам рань­
ше. Да и теперь беру перо, чтобы опять писать о делах». Потом о полу­
ченном согласии князя Долгорукова и Тимашева: «Вы пишите, для чего
я. имея согласие от Долгорукова и Тимашева на водворение мое в Пе­
тербурге, не еду к Вам. То-то и беда, друг мой, что нельзя; ибо дело те­
перь у Государя. Сам же я писал к нему, и теперь уже он решит. Я было
думал приехать на некоторое время; потому что если Долгорукий согла­
сен даже на окончательный мой переезд в Петербург, то уже не будет
сердиться, если я, в ожидании окончательного решения, приеду в Петер­
бург на несколько дней. Я было и решился ехать и сказал об этом
гр[афу] Баранову. Но тот мне отсоветовал, боясь, чтоб я не повредил
себе, самовольно воспользовавшись правом, о котором еще так недавно
просил и до сих пор не получил ответа. Согласитесь сами, друг мой, что
не могу же я ехать, если Баранову этого не хочется. А не сказавшись ему,
я не мог уехать». И дальше: «И потому вот что я придумал и что граф
133

Б. ФЕДОРЕНКО
сам мне посоветовал. Именно написать князю Долгорукому письмо,
в котором я прошусь на временный приезд в Петербург, в ожидании
окончательного решения по первой просьбе моей, то есть об оконча­
тельном водворении моем в Петербурге. Это письмо Долгорукому я уже
написал и отсылаю сегодня же».
И повторно:
«...расскажите [Э. И. Тотлебену.— Б. Ф.], в чем дело, что 19-го но­
ября я послал письмо к Долгорукому с такою-то просьбой и что нельзя
ли поддержать это письмо мое Долгорукому <...>» (2 8,1; 378-379).
Первые две фразы письма, взятые в целом, не могут, даже приблизи­
тельно, рассматриваться как стыкующиеся или сообразные друг другу.
В одной — о желании поспешить с ответом, в другой — об обстоятель­
ствах мешавших действовать. Обстоятельства у Достоевского названы
только «разными». Он не позволил себе и даже, кажется, остерегся,
в силу тех же «обстоятельств», хоть как-то и сколько-нибудь что-то
уточнить, дать понять, обмолвиться. Но обстоятельства — «решительно»
помешавшие и, видно по всему, не связанные с плохой доставкой писем.
Обстоятельства, сказывавшиеся еще 17 ноября. А в следующие два дня,
18-го и особенно 19-го у Достоевского напряженная спешность:
«...спешу писать к Вам». И о письме к Долгорукову. В начале сообщает:
«...я уже написал и отсылаю вместе с Вашим». Потом исправляет, уточ­
няя: «и отсылаю сегодня же». И повторно: «я сегодня, 19-го числа, по­
слал письмо к Долгорукому». И подчеркнуто, итогом: «Даже брату не
отвечал сегодня,— так тороплюсь» (Там же).
Со всей определенностью допустимо утверждать, что «разные обстоя­
тельства» сказались и на письме Достоевского к Долгорукову, на сроке, на
крайнем сроке его составления и его отсылки. «Я было думал приехать».
«Я было и решился ехать и сказал об этом гр[афу] Баранову». «И потому
вот что я придумал и что граф сам мне посоветовал» (28,1; 378).
И также всего вероятнее, да так и должно было быть, что «обстоя­
тельства» возникли вслед за намерением Достоевского отбыть на корот­
кий срок в Петербург, они определились вполне встречей его с графом
Барановым. Достоевский «сказал об этом», губернатор ему «отсовето­
вал», боясь, чтобы Достоевский «не повредил себе, самовольно восполь­
зовавшись правом» (Там же).
Письмо к Долгорукову оказывается присоветованным, упреждающим,
в успокоение и взамен предположенной Достоевским петербургской по­
ездки. На письме Долгорукову, втором письме, и на ответном письме
Врангелю Достоевским выставлена дата: «19 ноября 1859». Ее определили
«разные обстоятельства», которые не только заметно задержали Достоев­
ского с письмом к Врангелю, но и помешали ему исподволь и сосредото­
ченно готовить письмо для князя Долгорукова
134

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ «ГРОЗА»
Для большей наглядности будет ничуть не лишним представить по­
следовательно и хотя бы вкратце сведения о действиях в ноябре 18S9 г.
Достоевского и других лиц, а также сведения о письмах, сохранившихся
и несохранившихся, и Достоевского и других лиц.
1 ноября. Письмо Д. к М. М. Достоевскому.
1 ноября. Письмо М. М. Достоевского к Д.
2 ноября. Штемпельная отметка Тверского почтамта на письме
М. М. Достоевского к Д. от 1 ноября.
2 ноября. Письмо Д. к Э. И. Тотлебену.
2 ноября. Письмо Д. к А. Е. Врангелю.
3 ноября. Просьба-письмо Д. к начальнику III Отделения Е.И.В. Кан­
целярии князю В. А. Долгорукову.
3 ноября. Просьба-письмо Д. к управляющему III Отделением Е.И.В.
Канцелярии Свиты Его Величества генерал-майору А. Е. Тимашеву.
3 ноября. Отношение начальника Тверской губернии генерал-майора
графа П. Т. Баранова В. А. Долгорукову в связи с ходатайством Д.
5 ноября. Отметка В. А. Долгорукова на полях первой страницы
просьбы Д.: «Справку». На второй странице просьбы его же рукой ка­
рандашом отчеркнуты слова: «...две недели тому назад написал письмо
к Его Императорскому Величеству. Губернатор города Твери, его сия­
тельство граф Баранов, переслал письмо это его сиятельству графу Ад-
лербергу для вручения лично Государю Императору».
5 ноября. Отметка В. А. Долгорукова на первой странице отношения
П. Т. Баранова: «Приготовить доклад». «Со справкой».
6 ноября. Канцелярские пометы на письме Д. к В. А. Долгорукову:
«No 3498. 6 ноября 1859 года».
6 ноября. Канцелярские пометы на письме Д. к А. Е. Тимашеву:
«No 3499. 6 ноября 1859 года».
6 ноября. Канцелярские пометы на отношении П. Т. Баранова к
В. А. Долгорукову: «No 3500. 6 ноября 1859 года».
8 (?) ноября. Письмо Д. к М. М. Достоевскому.
9 (?) ноября. Письмо Д. к М. М. Достоевскому.
9 ноября. Письмо М. М. Достоевского к Д.
9 ноября. Письмо А. Е. Врангеля*к Д.
11 ноября. Штемпельная отметка Тверского почтамта на письме
М. М. Достоевского к Д.
16 ноября. Письмо М. М. Достоевского к Д.
18 ноября. Штемпельная отметка Тверского почтамта на письме
М. М Достоевского к Д.
19 ноября. Просьба-письмо Д. к В. А. Долгорукову.
19 ноября. Письмо Д. к А. Е. Врангелю.
135

Б. ФЕДОРЕНКО
20 ноября. Отметка В. А. Долгорукова на полях первой страницы
просьбы-письма Д. от 19 ноября: «Представить мне справку с соображе­
нием. Завтра».
21 ноября. Канцелярская помета на просьбе-письме Д. к В. А. Долго­
рукову от 19 ноября: «21 ноября 1859».
21 ноября. «Справка» и переписка по III Отделению для В. А. Долго­
рукова с «примером» и «соображением». На л. 3 «Справки» отмечено:
«По приказанию Вашего сиятельства спрошен о всеподданнейшей
просьбе Достоевского генерал-адъютант граф Адлерберг 2-й, но до сих
пор ответ на это еще не получен».
22 ноября. Отметка В. А. Долгорукова чернилами на полях первой
страницы «Справки»: «Высочайше разрешено».
23 ноября. Письмо М. М. Достоевского к Д.
23 ноября. Отношение В. А. Долгорукова к П. Т. Баранову «По
No 3500».
24 ноября. Квитанция из Почтового вагона о приеме пакета от
В. А. Долгорукова к П. Т. Баранову.
25 ноября. Штемпельная отметка Тверского почтамта на письме
М. М. Достоевского к Д. от 23 ноября.
25 ноября. Письмо П. Т. Баранова к Д.
27 ноября. Отметка В. А. Долгорукова на полях всеподданнейшей
просьбы Д. Императору Александру II: «Высочайше поведено относи­
тельно Исаева снестись с кем следует. 27 ноября 1859 г.»; «Что касается
до самого Достоевского, то просьба его уже решена по письму, которое
он ко мне писал» (28,1; 519).
Эта незамысловатая таблица или страница летописи с легко сопоста­
вимыми с документами данными нуждается, однако, во-первых, в пояс­
нениях, во-вторых, в обязательных дополнениях.
Письмо Достоевского от 1 ноября 1859 г. неизвестно. Сведения о нем
содержатся в письме М. М. Достоевского от 9 ноября 1859 г. 9 ноября
приходится на понедельник. Таким образом М. М. Достоевский в письме
напоминал о «прошлом воскресенье» — 1 ноября, а «дня два каждое
утро» — это 2 и 3 ноября. Письмо Достоевского было доставлено
3 ноября с дневной почтой: «Вот мы,— как пишет М. М. Достоевский,—
все и ждали, пока не пришло письмо твое».
О письмах Достоевского от 8 (?) и 9 (?) ноября упоминает в письме
своем от 16 ноября М. М. Достоевский: «Милейший друг мой, твои два
письма я получил, и хотя уже поздно ( 12 часов ночи), но мне хочется
хоть немного написать тебе. Нынче утром я послал тебе 125 р. В субботу
вечером я получил от Кр[аевского] 500 р. <...> Касательно экземпляра
Кр[аевский] сказал, что не знает, может быть уже разобрали формы, но
обещал»7.
136

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ «ГРОЗА»
Письма эти не сохранились, попытка же представить как одно из них
письмо, опубликованное под номером 169 в первом томе писем Полного
собрания сочинений писателя, является определенно несостоятельной
(см. 2 8 ,1; 374).
В указанном письме Ф. М. Достоевским высчитана и показана пола­
гающаяся ему сумма за публикуемую часть романа «Село Степанчико-
во...». Он пишет: «За 83/4 листов будет 1050 р., след[овательно], мне
придется по выходе книжки, за вычетом тебе долгу (375 р .)— 175 р.,
а не 125 р. Очень прошу тебя: получи их скорее и, на всякий случай, не­
медленно вышли их мне» (28, I; 376-377). Об этом расчете младшего
брата старший брат ровно ничего не знал, но расчет этот самым непо­
средственным образом отвечает выкладкам М. М. Достоевского в его
письме от 9 ноября, в котором также упомянуты 83/4 листов и сказано:
«...на днях получу и вышлю тебе 125 р.»8 В письме от 16 ноября
М. М. Достоевский вновь повторяет: «...послал тебе 125 р.»9. И ни слова
в объяснениях с братом о разрыве в суммах 125 и 175 рублей.
Следующее письмо М. М. Достоевского от 23 ноября 1859 г. данных
о 125 и 175 рублях за напечатанную часть «Села Степанчикова...» совсем
не содержит. Но в этом последнем письме, одобряя действия брата,
М. М. Достоевский писал: «Это ты очень хорошо сделал, что написал
второй раз к князю Д[олгорукову]. Я не сомневаюсь, что ответ ты полу­
чишь скоро»10. Дата второго письма Достоевского Долгорукову —
19 ноября; письмо Достоевского к Врангелю, также от 19 ноября, заклю­
чает строка: «Даже брату не отвечаю сегодня <...>» (2 8,1; 379). И следова­
тельно, сведения о повторном обращении Достоевского к князю Долгору­
кову взяты М. М. Достоевским из письма Достоевского, им написанного
не ранее 20 ноября 1859 г. Это и должно быть показано в таблице:
20 ноября, не ранее. Письмо Д. к М. М. Достоевскому.
Два письма своих, одно Долгорукову, другое Тимашеву, с датой
3 ноября, Достоевский переправил в Петербург через канцелярию твер­
ского губернатора, одновременно с отношением губернатора к Долгору­
кову, что легко удостоверяется входящей датой «6 ноября 1859 года»
по III Отделению и соответственно входящими регистрационными
номерами: 3498, 3499 и 3500. На это указывает также дата, выставлен­
ная на отношении Баранова и, главное, содержание отношения.
«Милостивый государь
князь Василий Андреевич!
Сужденный по делу преступника Петрашевского отставной подпоручик Дос­
тоевский, проживающий ныне в Твери под секретным надзором, обратился к Его
Императорскому Величеству со всеподданнейшей просьбою о дозволении ему
переехать на жительство в Петербург, для удобнейшего пользования от болезни и
воспитания своего сына.
137

Б. ФЕДОРЕНКО
Входя со своей стороны в положение г-на Достоевского, который по роду своей
болезни действительно здесь не может найти ни того медицинского пособия для
себя, ни тех средств для воспитания своего сына, как в Петербурге, и имея в виду,
что в течение всего времени пребывания своего в г. Твери г-н Достоевский вел себя
отлично хорошо, я имею честь покорнейше просить сильного содействия Вашего
сиятельства к удовлетворениюозначенного ходатайства г-на Достоевского.
С глубочайшим почтением и совершенною преданностию имею честь быть
Вашего сиятельства покорнейший слуга
Граф П. Баранов
No 7441.3 ноября 1859 г.
г. Тверь»11.
Это отношение было составлено, безусловно, вслед за письмами
Достоевского к высоким петербургским начальникам и после встречи
и беседы Достоевского и Баранова.
В один из дней, следующих за 3 ноября, состоялась новая беседа
Достоевского с губернатором, единственным содержанием которой
явился вопрос о недолгой поездке Достоевского в столицу.
Баранов отсоветовал, боясь, чтобы Достоевский не нанес вреда себе,
«самовольно воспользовавшись правом, о котором еще так недавно про­
сил» (28, I; 378). Было губернатором «посоветовано», а Достоевским
«придумано» написать Долгорукову другое письмо с просьбой о разре­
шении «на временный приезд в Петербург». И тогда же заодно и, види­
мо, с молчаливого согласия графа Баранова, «придумано» было еще по­
сещение Достоевским московских родственников.
И Достоевский выехал в Москву так неожиданно, отправился в по­
ездку так быстро, что ему даже не достало времени на составление
письма Долгорукову. Остались им нечитанными и письма со штемпель­
ной отметкой Тверского почтамта «11 ноября»: письмо Врангеля, ждав­
шее Достоевского на почте, и письмо М. М. Достоевского, доставленное
по привычному уже адресу в гальяновском доме.
Достоевский отсутствовал целую неделю и только 17 ноября «прие­
хал домой в 10-м часу и весь вечер рассказывал жене» (28 ,1; 377) о своих
приключениях.
Таблицу ноябрьских событий необходимо поэтомудополнитьзаписями:
11 ноября. Д. вторично встречается с начальником Тверской губер­
нии, просит разрешить ему на недолгое время отправиться в Петербург.
После отказа в просьбе добивается, с неохотою данного, согласия на
поездку в Москву.
11 ноября. Отъезд Д. в Москву.
17 ноября. Д. возвращается в Тверь.
Утренние часы 18 ноября Достоевский употребил на письмо к брату,
отвечая на письмо его, которое прочел накануне.
138

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ «ГРОЗА»
«Получил вчера твое письмо (от 9-го), друг Миша, и хочу написать
тебе хоть две строчки. Ты не поверишь, как мне самому теперь тошно
сидеть в Твери и даже не иметь никакого понятия о настоящем ходе мое­
го дела» (28,1; 374).
Это письмо Достоевский писал, не только не читав письма Врангеля,
но и не зная еще о письме Врангеля.
Письмо М. М. Достоевскому было написано и не было отослано.
И стоит отметить, что из всех ноябрьских писем Достоевского к брату
только одно это письмо и сохранилось, и оно, видимо, уцелело лишь
потому, что осталось среди бумаг Достоевского. Оно не попало в первый
свод опубликованных писем писателя, было обнаружено много лет поз­
же обнародования свода и появилось в печати в 1898 г. с разрешения
A. Г. Достоевской, в приложениях к журналу «Нива».
В тридцатитомном собрании сочинений Достоевского, в первом томе
писем, это письмо обозначено номером 169 и напечатано, как отмечено
в примечаниях, «по подлиннику». Там же факсимильно воспроизведена
первая страница письма (см.: 28, I; 375). Но ошибочно, без необходимой
проверки и необходимых оснований, письмо представлено под датой
12 ноября 1859 г. Между тем Достоевский, не означая даты, ограничился
лишь неопределенным замечанием: «письмо (от 9-го)». Надпись на
верхнем поле первой страницы письма (см. факсимиле): «Тверь 12 ноя­
бря 59», скорее всего, позволила себе сделать А. Г. Достоевская, допол­
нив ее и словами на нижнем поле страницы: «Федор Михайлович просил
Государя возвратить ему право жить в столицах. А. Д.» (Там же).
От написанного рукой Достоевского надпись (дату), сделанную более
темными чернилами, отличают наклон букв, их сцепление, иное написа­
ние цифр. Место надписи в письме выбрано совсем случайно, надпись
оторвана от текста и, чтобы следовало, его не зачинает.
Свое слово могла бы сказать специальная и независимая графологи­
ческая экспертиза, но еще лучший ответ могла бы дать химическая проба
чернил, использованных для надписи, замечания А. Г. Достоевской
и текста письма.
Все сказанное о характере и возникновении надписи на письме
Ф. М. Достоевского к М. М. Достоевскому: «Тверь 12 ноября 59» в рав­
ной мере относится и к надписи на письме Достоевского к сестре,
B. М. Карепиной, опубликованном в тридцатитомном собрании сочине­
ний Достоевского, в первом томе писем, под номером 170. Дата «12 ноя­
бря 59», проставленная в письме при первой публикации его, но,
возможно, даже много раньше, выбрана по «соображению» с письмом
Достоевского к М. М. Достоевскому и с письмом М. М. Достоевского
к Достоевскому от 9 ноября 1859 г.
139

Б. ФЕДОРЕНКО
Письмо к сестре написано Ф. М. Достоевским 20 ноября, с четырех­
дневной задержкой по возвращении в Тверь: «Все разные дела и малень­
кие хлопоты» (2 8,1; 377).
И две записи в таблицу-летопись должны быть вписаны в таком виде:
18 ноября. Д. занимается письмом к М. М. Достоевскому, которое
сам же оставляет у себя.
20 ноября. Письмо Д. к В. М. Карелиной.
Именно письмо к сестре, свидетельствующее самый факт пребыва­
ния Достоевского в первопрестольной и возникшее у него желание «по­
гостить в Москва подолее», совершенно определенно раскрывает зага­
дочное замечание в его разборе «Грозы»: «Мы сами видели, как в первое
представление зрители вокруг нас переглядывались между собою с яв­
ным недоумением, и многие из них вслух говорили, что это невозможно,
что это дико и т. п.» (154). «Первое представление» — премьера «Грозы»
на сцене Малого театра, в понедельник 16 ноября 1859 г. Письмо, помо­
гающее совершенным образом обозначить «разные обстоятельства», на
которые, как на причину промедления, ссылается Достоевский в письме
к Врангелю. «Разные обстоятельства» — московская его отлучка.
Письмо помогает также уточнить и понять сказанное о Достоевском
и разборе им драмы «Гроза» в письмах А. Н. Плещеева.
Следует заметить, что отношение Плещеева к Достоевскому, вопреки
собственным его уверениям, было не таким уж достойным и доброжела­
тельным. Порой, напротив, оно отзывалось некоторым лукавством и даже
плохо скрываемым неодобрением.
Один только пример, в связи с романом «Село Степанчиково...».
27 октября 1859 г., в письме к Ф. М. Достоевскому Плещеев пишет:
«Добрый мой Федор Михайлович.
Благодарю Вас за последнее письмецо Ваше, в котором Вы изложили мне
подробно содержание вашего романа. Буду нетерпеливо ждать его появления».12
Полтора месяца спустя, 10 декабря 1859 г., в письме к А. П. Милю­
кову он сообщает:
«Мне сказывали, что Достоевский (Ф. М.) получил разрешение жить в Петер­
бурге < ...> Я пред ним несколько виноват: обещал ему написать об его романе —
свое искреннее мнение и не написал; впрочем, по очень простой причине, роман
мне решительно не по душе. Где эти гоголевские типы, о которых мне говорил
М[ихаил] Михайлович]? По-моему — тут кроме Ростанева (дяди) нет ни одного
живого лица. Все это сочинено, придумано; ходульно страшно. Пожалуйста, не
говорите ему — того что я пишу Вам. Я отмолчусь как-нибудь; а высказывать
такие вещи очень щекотливо. Чего доброго, еще повредить может нашим отно­
шениям»13.
Свое нетерпение Плещеев выказывал и в связи с разбором «Грозы»
Достоевским, в ответном письме к нему от 13 декабря 1859 г. из Москвы
140

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ «ГРОЗА»
в Тверь. Но главное все-таки сам вопрос о разборе. Необходимо тут же
подчеркнуть и подчеркнуть особо, что Плещеев, в смысле содержания
этого письма, не владеет инициативой, он всего только ведомый, ведущим
же является Достоевский. Плещеев лишь отвечает на вопросы и повторяет,
соглашаясь или не соглашаясь, высказывания, которыми было наполнено
несохранившееся письмо Достоевского от 10 декабря 1859 г.
«Любезный мой Федор Михайлович, — так начинает свое письмо
Плещеев. — Письмо твое из Твери, от 10-го я получил только 13-го (?);
почему так поздно — не знаю. Стало быть, не вини меня, если ответ ты
уже получишь в Петербурге»14.
Потом следует ответ на первый вопрос Достоевского об условиях
покупки Н. Ооновским сочинений Достоевского. Попутно также о пред­
ложении Ооновского Достоевскому «просто печатать» свои сочинения
в типографии, созданной усилиями Основского и Плещеева.
Далее вопрос о новых произведениях Писемского и Островского.
Возможно, у Достоевского все это было высказано раздельно, вопрос за
вопросом, у Плещеева же ответ разом на все, в одной «куче».
«Восторга твоего относительно драмы Писемского не разделяю и
ставлю ..Грозу” неизмеримо выше. По-моему, положения в этой драме
[Писемского. — Б. Ф ] как то не выявлены и впечатление она оставляет
неполное, неопределенное. Бабенка решительно не удалась. Не знаешь,
что она такое — любит ли она действительно помещика или ей только
понравилось жить на барском дворе <...> Самому герою ты начинаешь
сочувствовать только в конце пьесы, потому что он несчастен и в этом
несчастий держит себя честно.— Но до этого времени нельзя вполне
принять его сторону, если все, что рассказывает жена его о том, как ее
отдали насильно, как он ревновал и бил и ругал ее, справедливо. Вот
мое личное мнение: отзывов других я о ней не слышал. Вчера говорил
только с Садовским, которому Писемский прислал свою пьесу. Ему
нравится; но и он говорит: нет, все — не то, что-то; обстановка, второ­
степенные лица: Никон, зять помещика— чиновник— всего лучше.
Так оно и есть.— Жду нетерпеливо разбора твоего „Грозы”. Здесь
она сыграна безукоризненно. Это верх художественности в исполне­
нии. по-моему. В Петербурге же, говорят, кроме Мартынова— все
ниже посредственности. У нас в Московском] В[естнике] был такой
говенный разбор „Грозы”, что я просто плюнул. Основский сам ее не
видел и дал написать одному господину, который в ней понял — как
свинья в апельсинах»15.
А вслед за этим у Плещеева замечание об обязательствах его перед
журналом «Светоч» и о своем желании что-то переправить в редакцию,
замечание вдруг и словно бы невпопад, но несомненно с учетом вычи­
танного у Достоевского.
141

Б. ФЕДОРЕНКО
Если сверяться со сказанным Плещеевым, то становится совершенно
ясно, что:
— Плещеев опускает название пьесы Писемского «Горькая судьбина»
и не называет фамилии Островского, что бы следовало, только потому, что
в письме Достоевского, видимо, это было и отмечено и оговорено.
— Достоевский был по-настоящему доволен содержанием драмы
Островского, но он должное отдает и пьесе Писемского. Плещееву увле­
чение Достоевского написанным Писемским представляется странным
и непонятным. Он не соглашается с Достоевским потому-то и потому-то.
Но важно, что он осмысливает вычитанное у Достоевского, предложен­
ное ему Достоевским.
— Предельно точно выраженное Достоевским намерение написать
разбор «Грозы».
— Разбор «Грозы» в планах Достоевского на ближайшее будущее.
«Жду,— признается Плещеев,— нетерпеливо разбора твоего „Грозы”».
Захваченный собственным «личным мнением», словно бы только что им
выстроенным, Плещеев даже не задается вопросом о данных, достаточ­
ных и качественных, в обоснование замысленного Достоевским.
— Текст «Грозы» явился в свет в журнале «Библиотека для чтения»
гораздо позднее — в январской книжке 1860 г., и, следовательно, Досто­
евскому содержание драмы стало известно из других источников и на­
много ранее.
— Сообщая Плещееву о задуманном разборе, Достоевский умалчи­
вает о посещении театра. Он и Плещеев могли встретиться на премьере
перед началом спектакля, в один из перерывов между действиями, нако­
нец, при разъезде по окончании пьесы. Но этого не позволил себе Досто­
евский, прибывший в Москву на самое короткое время и появившийся
в столице не очень «в своем праве».
— У Плещеева за словом «нетерпеливо» вдруг следует: «Здесь она
сыграна безукоризненно».
'
— Нетерпеливое плещеевское ожидание появления разбора в печати
определялось, скорее всего, словами Достоевского в письме. И возмож­
но, там же, в письме, что-то было и о «Светоче», редакции которого Дос­
тоевский почти положительно обещал свое участие.
Своему постоянному и такому нетерпеливому ожиданию Плещеев
позволил обнаружиться и в письме к А. Н. Майкову от 20 апреля
1860 г., в возникшем из слухов вопросе, одновременно касающемся
Ф. М. Достоевского и А. А. Григорьева: «Что Достоевский, продолжает
ли импонировать — и выдавать Аполлона Григорьева за великого кри­
тика?»16.
Этим вопросом он как бы возвращается к собственной давней осве­
домленности о Достоевском — авторе разбора «Грозы» и, сам того не ведая
142

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ «ГРОЗА»
еще, предваряет содержание свой ближайшей «Заметки кое о чем» в
«Московском вестнике».
И, что^ы «чего доброго» не повредить «отношениям», взятая в по­
мощь в связи с заметкой, обозначенная под разбором в «Светоче» под­
пись ичтут же напоминание о порядком забытом, да просто забытом, рас­
сказе М. М. Достоевского «Светелкин». Но все недовольство и весь гнев
его обращены на Ф. М. Достоевского, разбор которого он так нетерпели­
во ожидал -с середины декабря 1859 г.
Все сказанное о Григорьеве в разборе напечатанном и защита его
«нового слова» для Плещеева продолжение «импонирования» со сторо­
ны Достоевского и возвеличивания Григорьева как критика. Он не со­
гласен, что «Островский нашел новое слово и что это слово есть всепри-
миримость русской натуры»17. Ему решительно не видится этого
«в большей части произведений г. Островского». Напротив, «бичевание
самодурства и дикого произвола, которые г. Достоевский не хочет в них
видеть, мы находим повсюду»18. И тут же автор «Заметки кое о чем»
напоминает: «Г. Островский, говорит его критик, первый открыл красоту
в русской женщине, которая оставалась без выражения... Это тоже не
вполне справедливо, женские типы г. Островского прелестны, об этом не
может быть спора, особливо после создания Воспитанницы, Груши и
Катерины, но женщины, созданные г. Тургеневым, не уступают им
в художественной силе и поэтической красоте»19.
Плещеев не очень точен в передаче сказанного в разборе. Достоев­
ский говорит о новом слове Островского и продолжает: «...мы не гово­
рим уже о других его заслугах, напр[имер] о том, что он первый открыл
красоту в русской женщине, которая, после Татьяны, осталась без выра­
жения» (145).
Сбивчивость Плещеева не помещала, однако, Ф. М. Достоевскому
отнестись должным образом к его замечанию. Он вспомнил о нем и учел
его спустя два десятилетия в своей речи о Пушкине, в августе 1880 г.
«Можно даже сказать, что [после Татьяны.— Б. Ф ] такой красоты
положительный тип русской женщины почти уже и не повторялся в на-
.шей художественной литературе — кроме разве образа Лизы в „Дворян­
ском гнезде” Тургенева» (26; 140).
Н. Страхов, присутствовавший на пушкинских торжествах, вспоми­
нал: «При имени Тургенева зала, как всегда, загрохотала от рукоплеска­
ний и заглушила голос Федора Михайловича. Мы слышали, как он про­
должал: «<...> и Наташи в „Войне и мире” Толстого»20.
Внимание Достоевского к образу Татьяны нашло свое отражение и
в примечании его к одной из статей, опубликованных в пятой книжке
«Времени» за 1861 г., в его собственной статье «Книжность и грамот­
ность», которая была помещена в седьмой книжке журнала за тот же год.
143

Б. ФЕДОРЕНКО
У Достоевского в подстрочном примечании сказано: «Татьяна —
прелестнейший тип русской женщины и первый такой тип по времени
в нашей литературе» (19; 212).
В статье: «<...> русская девушка — тип единственный до сих пор во
всей нашей поэзии, перед которым с такою любовью преклонилась душа
Пушкина как перед родным русским созданием» (19; 11).
Итак, теперь уже не о Плещееве, его нетерпении и сбивчивости, а
о достаточно доказательной силы сходстве и соотношениях высказыва­
ний Достоевского в разборе с таким же и такого же рода высказывания­
ми в других его статьях, в его произведениях художественных, в его пе­
реписке.
Выше обозначен один из примеров. Один из многих. Не составит тру­
да найти и другие, и в том числе:
В разборе:
«...этого не могли постичь и простить... Вот что значит, как в жизни,
так и в литературе, искать в человеке прежде всего его мнений и убеж­
дений, а не самого человека» ( 146).
Еще в августе 1839 г. в письме к старшему брату Ф. М. Достоевский
писал: «<...> учиться, „что значит человек и жизнь”,— в этом довольно
успеваю я; учить характеры <...> Я в себе уверен. Человек есть тайна. Ее
надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори,
что потерял время» (2 8,1; 63).
В разборе:
«<...> пьесы, переделанные из романов, большею частию, падают на
сцене» (155).
И это суждение свое Достоевский вновь повторяет обстоятельно
в письме, написанном 20 января 1879 г. к В. Д. Оболенской:
«Насчет же Вашего намерения извлечь из моего романа драму, то,
конечно, я вполне согласен, да и за правило взял никогда таким попыт­
кам не мешать; но не могу не заметить Вам, что почти всегда подобные
попытки не удавались, по крайней мере вполне.
Есть какая-то тайна искусства, по которой эпическая форма никогда
не найдет себе соответствия в драматической. Я даже верю, что для раз­
ных форм искусства существуют и соответственные им ряды поэтиче­
ских мыслей, так что одна мысль не может никогда быть выражена
в другой, не соответствующей ей форме» (2 9,1; 225).
В разборе:
«Он оттого, может быть, немного слишком любит старину, что во­
обще, по евангельскому слову, возлюбил много в жизни» (145).
Об этом «слове» см. в высказываниях Достоевского в майском номе­
ре «Дневника писателя» за 1876 г., в романе «Братья Карамазовы» и др.
В разборе:
144

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ «ГРОЗА»
«Что это, упрямство, непонимание, или дело „не нашего прихода”»?
(148). Заковычено крылатое выражение из басни Ивана Крылова «Про­
хожий»: «Ведь я не здешнего прихода». У Достоевского оно впервые
появляется еще в повести «Дядюшкин сон»: «Думал проехать мимо: ле­
жи себе на боку; не здешнего прихода!» (2; 305).
В разборе:
«<...> осмелился предстать на суд критики, созданный со всею пол­
нотою жизни, а главное, не с неумытым каким-нибудь рылом <...>»
(146).
У Достоевского в его Сибирской тетради записано с пометой NB:
«Чего суешься с невымытым рылом в калашный ряд» (4; 238).
В разборе:
«Если вы уж так любите идеи, возьмите приведенную выше и пиши­
те на нее статью, или поговорите с доктором Панглосом. Последнее бу­
дет еще лучше: страницы в статье выйдут красноречивые <...>» (149).
Всего через шесть-восемь месяцев у Ф. М. Достоевского во второй
статье из «Ряда статей о русской литературе»: «<...> они все непременно
бы кинулись к каком-нибудь доктору Панглосу за умным советом, и док­
тор Панглос тотчас же и без большого труда уверил бы их всех, что это
очень хорошо случилось <...> это непременно к лучшему. И доктора
Панглоса никто бы не разорвал за это в клочки». И тут же подстрочное
примечание Достоевского: «Доктор Панглос— смешной философ, в од­
ной сказке Вольтера, доказывающий, что все на свете происходит к луч­
шему» ( 18; 76).
В разборе упоминаются:
Сервантес и его Дон Кихот ( 150).
«Лица гоголевских повестей и комедий» (157).
И еще: «Нет факта в жизни, нет происшествия, которые не имели бы
своей идеи, своей морали» (149). «<...> весь наш народ, а народ, взятый
во всей полноте, во всей его всеобъемлемости есть все. В нем, а не вне
его все силы, все пружины его будущего развития. В нем вся будущая
заслуга его перед человечеством <...>» (148). «В деле же покаяния она
всегда предпочла бы всенародное, если б заранее решилась каяться»
(154) «<...> мечтает о сладости всенародно казниться за свой проступок»
(153). «Нам особенно нравится то, что эта сцене случилась на площади,
в присутствии посторонних, на месте, где, кажется, никак уж нельзя
ожидать подобных явлений, одним словом, случилось при самых враж­
дебных и неудобных для нее обстоятельствах» (155).
И еще, и еще...
И в памяти каждого, кому ведомо творчество писателя, тут же пред­
ставляются соответствия с соответственно содержащимися в других его
еще произведениях.
145

Б. ФЕДОРЕНКО
Эти сближения и вместе словно бы даже привычная близость стиля
разбора к стилю того же «Ряда статей» — все это, опять и опять, в поль­
зу нерушимой принадлежности разбора Достоевскому.
Существенное в разборе— разбор «Грозы», но не единственно и не
только этой драмы, разбор одновременно также вмещает объемный
и системный анализ творчества драматурга вообще.
Увлечение Ф. М. Достоевского Островским возникло еще во время
пребывания его в Семипалатинске. В письме к давнему своему приятелю
А. Н. Майкову, 18 января 1856 г., указывая на свое незнание написанно­
го драматургом, сообщая, что сам он «ничего не читал в целом, но читал
много отрывков в разборах о нем» и что кажется ему, что Островский
«не художник^, он просил: «Разуверьте меня, пожалуйста, пришлите
мне, ради Бога, что получше из его сочинений, чтоб я мог знать его не по
одним критикам» (28 ,1; 210).
Майков ли способствовал, или он сам в себе нашел нечто к тому,
чтобы разувериться, но в конце 1859 г., находясь еще в Твери, он уже
намерен заниматься разбором «Грозы». Теперь для Достоевского Ост­
ровский — писатель, «который более всех других наших современных
писателей возбуждал и даже теперь еще возбуждает о себе самые проти­
воречивые толки» (141). Так сказано им в разборе.
Во «Введении» к «Ряду статей», законченном к декабрю 1860 г.,
главное замечание Достоевского о драматурге: «Мы знаем его место.
Мы уже говорили не раз, что веруем в его новое слово и знаем, что он,
как художник, угадал то, что нам снилось еще даже в эпоху демониче­
ских начал и самоуличений» (18; 60).
ПРИМЕЧАНИЯ
1Достоевский М. М. «Гроза». Драма в пяти действиях А. Н. Островского //
Драма А. Н. Островского «Гроза» в русской критике. Л., Изд-во Лен. университе­
та, 1990. С. 141.— В дальнейшем текст статьи цитируется по этому изданию с
указанием станиц.
2Статья Б. В. Федоренко «Ф. М. Достоевский и журнал „Светоч”. Отношения,
связь» находится в портфеле редакции альманаха «Достоевскнй и мировая куль­
тура» и будет опубликована в одном из следующих номеров. Важнейшие наблю­
дения и соображения автора статьи, имеющие отношение к гипотезе о Ф. М. Дос­
тоевском как авторе разбора «Грозы», резюмированы в заметке члена редколле­
гии альманаха Б. Н. Тихомирова, которой редколлегия посчитала целесообразным
сопроводить публикацию настоящей статьи Б. В. Федоренко. Заметку Б. Н. Тихо­
мирова «Кто же был автором разбора драмы А. Н. Островского ,Xроза”?
(О статье Б. В. Федоренко...)» см. настр. 148-155.
146

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ — АВТОР РАЗБОРА ДРАМЫ «ГРОЗА»
' Достоевский. Материалы и исследования. Л., Наука, 1978. Т. 3. С. 271.
4 Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования. Л., Изд-во АН СССР, 1935.
С. 529-530.
5Там же. С. 530.
6Там же. С. 529.
7Там же. С. 531.
кТам же. С. 530.
9 Там же. С. 531.
10Там же. С. 532.
11 ЦГАОР, ф. 109, 1 экс., оп. 5, 1849, ед. хр. 214, ч. 13, л. 53-53 об.
12Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественного
движения. М.; Л., Изд-во АН СССР, 1961. Т. 6. С. 261.
Там же. С. 274.
14Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования... 1935. С. 448.
15Там же. С. 449.
16Литературный архив... С. 301.
17Московский вестник. 1860, 19 июля. С. 24.
|к Там же.
19Там же.
20Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1990. T. 1. С. 513.
147

Б. Тихомиров
КТО ЖЕ БЫЛ АВТОРОМ РАЗБОРА ДРАМЫ
А. Н. ОСТРОВСКОГО «ГРОЗА»?
(О статье Б. В. Федоренко «Ф. М. Достоевский —
автор разбора драмы А. Н. Островского „Гроза”»)
Я берусь за перо потому, что мне импонирует гипотеза Б. В. Федо­
ренко о Ф. М. Достоевском как авторе разбора «Грозы», опубликованно­
го в No 3 петербургского журнала «Светоч» за 1860 г. В постановке про­
блемы, в обосновании самой возможности ее постановки, а также в пер­
воначальном сборе доказательств— главное достоинство публикуемой
статьи. Но я берусь за перо и потому, что, мне кажется, большинство
аргументов Б. В. Федоренко, сама стратегия обоснования им в этой ста­
тье своей гипотезы не только уязвимы, бьют мимо цели, но и способны
заслонить серьезность поднимаемой проблемы.
Главный просчет Б. В. Федоренко состоит в том, что 3/4 своей ста­
тьи он посвящает доказательству другой, вспомогательной по отноше­
нию к заглавной, гипотезы — о присутствии Ф. М. Достоевского на
московской премьере «Грозы» 16 ноября 1859 г. С этой целью, созда­
вая все новые и новые гипотезы (уже третьего, четвертого порядка) —
«дезавуируя» даты в автографах писем как не принадлежащие руке
Достоевского, вводя предположение о написанном, но не отправлен­
ном письме к брату и т. п.,— Б. В. Федоренко сдвигает на неделю впе­
ред сроки поездки писателя из Твери в Москву, датируя ее не 4-8 но­
ября 1859 г., как было принято в биографической литературе и что
подтверждается документально, а 11-17 ноября. Но энергия исследова­
теля здесь растрачивается понапрасну (во всяком случае в рамках ста­
тьи, посвященной проблеме авторства разбора «Грозы»),— хотя бы
уже потому, что в содержащей этот разбор статье в «Светоче» ее автор
(М. М. или Ф. М. Достоевский) упоминает о постановке пьесы Остров­
ского на сцене отнюдь не Московского Малого, а Петербургского
Александрийского театра: «Не нравится нам только предсмертный
монолог Катерины,— читаем в статье.— С ним едва ли совладала бы
и не такая актриса, как г-жа Снеткова» (156)1. Однако Федосья Алек­
сандровна Снеткова была первой исполнительницей роли Катерины
именно в Петербурге; в московской же премьере, в Малом театре, Ка­
терину, как известно, играла Л. П. Никулина-Косицкая.
© Тихомиров Б. Н., 1998

КТО ЖЕ БЫЛ АВТОРОМ РАЗБОРА ДРАМЫ А. Н. ОСТРОВСКОГО «ГРОЗА»?
Но главную гипотезу Б. В. Федоренко, гипотезу об авторстве разбора
«Грозы» в «Светоче», это наблюдение не только не подрывает, но, как
кажется, напротив — очищает от привнесенного в систему доказательств
искусственного элемента. Дело в том, что самым сильным моментом
в статье Б. В. Федоренко является обнаруженное им свидетельство, со­
держащееся в письме А. Н. Плещеева от 13 декабря 1859 г., о намерении
Ф. М. Достоевского написать статью о пьесе Островского, и, как можно
заключить, намерении, высказанном вполне определенно. «Жду нетер­
пеливо разбора твоего „Грозы”»,— пишет Плещеев другу из Москвы
в Тверь, отвечая на несохранившееся письмо Достоевского от 10 декаб­
ря2. Б. В. Федоренко абсолютно прав: эти слова Плещеева нельзя иначе
интерпретировать как ответную реакцию корреспондента на сообщение
в письме Достоевского о его планах сделать «разбор „Грозы”». Но тут-то
и возникает головоломная загадка, которую проницательно увидел и за
разрешение которой взялся Б. В. Федоренко: откуда мог быть знаком
с пьесой Островского томящийся в Твери писатель, если опубликована
она будет только через месяц— в январском номере «Библиотеки для
чтения» (премьера на сцене предшествовала журнальной публикации)?
По существу, попытке разрешить эту загадку и посвящены 3/4 статьи
Б. В. Федоренко. Однако «ларчик» остался неоткрытым, ключа к его
«секрету» автор публикуемой статьи не нашел.
А ключ лежал там же — в тексте того же ответного письма Плещеева
от 13 декабря 1859 г.! «Радуюсь, что тебя встретили в Петербурге ра­
душно»,— пишет корреспондент Достоевского, откликаясь на еще одно
сообщение, содержавшееся все в том же не дошедшем до нас письме от
10 декабря3. А в завершении его он спрашивает: «Ради Бога сообщи ты
мне — правда ли, что Спешнее в Петербурге? Видел ли ты его — и что
он — переменился ли?»4 Сомнений не остается: в письме от 10 декабря
1859 г. Достоевский сообщал Плещееву о своей поездке в начале месяца
в Петербург и, видимо, в связи с описанием этой поездки— о своих
впечатлениях от премьеры «Грозы» на сцене Александрийского театра
2 декабря 1859 г. (Замечу в скобках, что в «загадочной фразе» из статьи
в «Светоче»,— о которой пишет Б. В. Федоренко и на которой также
основывает свое доказательство: «Мы сами видели, как в первое пред­
ставление зрители вокруг нас переглядывались между собою...»5—
речь, конечно же, опять идет о «первом представлении» «Грозы» на пе­
тербургской сцене, что, к сожалению, лишает эту фразу ее эвристиче­
ского потенциала, так как петербургскую премьеру, оказывается, могли
равно вспоминать и Михаил и Федор Достоевские.)
В свете приведенных наблюдений и соображений иначе, чем у
Б. В. Федоренко, прочитывается и фраза, следующая в письме Плещеева
за ключевыми для нашего вопроса словами: «Жду нетерпеливо разбора
149

Б. ТИХОМИРОВ
твоего „Грозы”», и далее: «Здесь она сыграна безукоризненно. Это верх
художественности в исполнении, по-моему»6. Корреспондент Достоев­
ского тут вполне определенно, ссылаясь на свои личные впечатления,
информирует Достоевского о московском спектакле, которого тот
не видел.
Мои заметки — не статья, а лишь реплика по поводу статьи Б. В. Фе­
доренко. Поэтому не буду специально углубляться в обоснование своей
гипотезы о кратковременном приезде Достоевского в Петербург в конце
ноября — первых числах декабря 1859 г. (приезде, о котором до сих пор
не подозревали биографы писателя)7. Отмечу только, что именно о раз­
решении на такую поездку он как раз и просит начальника III отделения
Е.И.В. канцелярии В. А. Долгорукова в письме к нему от 19 ноября
1859 г. (которое неоднократно упоминает Б. В. Федоренко): «Я покор­
нейше прощу дозволить мне, в ожидании окончательного решения по
первой просьбе моей [то есть о возвращении в Петербург на постоянное
жительство.— Б. Г.], прибыть на некоторое время в Петербург, хотя
бы на самый короткий срок» (28, I; 390). Очевидно, это дозволение
Достоевскому (который, напомню, пользовался поддержкой таких влия­
тельных людей, как Э. И. Тотлебен и тверской губернатор граф П. Т. Ба­
ранов) было дано, и он им незамедлительно воспользовался.
Однако одно дело— доказать, что Достоевский был на премьере
пьесы Островского в Александрийском театре и даже— что у него
в начале декабря 1859 г. было намерение написать разбор «Грозы»,
и совсем другое дело — доказать и доказать обоснованно, что именно он
был автором статьи в журнале «Светоч», опубликованной с подписью
М. Достоевский. Эта — главная сторона проблемы — разработана в ста­
тье Б. В. Федоренко гораздо менее обстоятельно. Она как бы остается
в тени вопроса о сроках поездки писателя в Москву и всего, что связано
с обоснованием позиций автора статьи по этому вопросу.
И все же, повторю это, гипотеза Б. В. Федоренко о Ф. М. Достоевском
как авторе разбора «Грозы» мне импонирует— прежде всего, пожалуй, са­
мой решительностью исследователя в постановке проблемы. Но не только.
Не реализованные или не вполне реализованные возможности аргу­
ментации мне видятся в самом материале наблюдений, которые развер­
нуты в исследовании, но недостаточно иногда проакцентированы и про-,
комментированы. Говоря, например, в финале статьи об общем отноше­
нии Достоевского к Островскому в рассматриваемую эпоху, Б. В. Федо­
ренко приводит такой выразительный пассаж из Введения к «Ряду статей
о русской литературе», написанного Ф. М. Достоевским осенью 1860 г.
и опубликованного в No 1 журнала «Время» за 1861 г.: «Мы знаем его
[Островского.— Б. Т.] место. Мы уже говорили не раз, что веруем в его
новое слово и знаем, что он, как художник, угадал то, что нам снилось
150

ктожебылАвтором разбора драмы а.н.островского«гроза»?
еще даже в эпоху демонических начал и самоуличений» (18; 60). И все.
Без какого бы то ни было малейшего комментария поставлена точка
и завершена статья. Но ведь тут дело не в отношении только самом по
себе Достоевского к Островскому; главное в словах: «Мы уже говорили
не раз, что веруем в его новое слово...» Где «говорили», когда? — если
эти строки суть первое упоминание Достоевским имени Островского
в печати? Напрашивается вывод: в опубликованном в «Светоче» разборе
«Грозы», где, в частности, читаем: «Островский действительно сказал
новое слово» (142); «Это качество [всепримиряемость.— Б. Т.], прису­
щее русскому народу <...> составляет принадлежность славянского пле­
мени, весь залог его будущего развития; и это свойство русского челове­
ка <...> впервые выражено у нас в искусстве г. Островским, в чем и со­
стоит вся сила его таланта, вся заслуга его перед русскою литературой.
Это-то и есть новое слово, сказанное г. Островским» (145). Оцените:
из письма Плещеева от 13 декабря 1859 г. мы узнаем о намерении Дос­
тоевского написать разбор «Грозы»; а осенью 1860 г. (ц. р. No 1 «Време­
ни» — 1 декабря 1860 г.) он же публично заявляет: «Мы уже говорили не
раз...». Возникает выразительное композиционное «кольцо», и в центре
его — статья в журнале «Светоч».
Я отдаю себе отчет, что подобные разрозненные наблюдения сами по
себе еще явно недостаточны; в сложнейшем вопросе атрибуции, где,
в придачу, мы имеем дело не с анонимным, а подписанным другим име­
нем (пусть и той же фамилией) произведением, нужны принципиально
иные методики. Еще тридцать семь лет назад В. В. Виноградов писал в
работе «Проблема авторства и теория стилей» (в главе «Специфические
задачи и трудности объективно-исторического изучения проблемы ав­
торства в литературе»): «Субъективные методы определения авторства и
реконструкции адекватного авторского текста отжили или, во всяком
случае, отживают свой век»8. В нашем случае это тем более справедливо,
что и до Б. В. Федоренко авторитетные исследователи, например
Г. М. Фридлендер, не исключали участия Ф. М. Достоевского в работе
над статьей о «Грозе», опубликованной в журнале «Светоч». Но только
участия — в известных и очень ограниченных пределах — в разборе,
написанном в целом все-таки М. М. Достоевским9.
И тем не менее наблюдения и соображения Б. В. Федоренко заставля­
ют вновь вернуться к этому вопросу. В развитие и поддержку обсуждае­
мой гипотезы считаю исключительно важным указать еще на три текста,
подписанные тем же именем — М. Достоевский, которые, однако, призна­
ны — и признаны давно — бесспорно принадлежащими перу Федора Дос­
тоевского. Первый из них— это «Объявление о подписке на журнал
„Время” на 1861 год», впервые опубликованное в сентябре 1860 г. в ряде
петербургских газет и подписанное «Редактор М. Достоевский» (18: 229).
151

Б. ТИХОМИРОВ
На принадлежность этого имеющего принципиальный характер документа
Ф. М. Достоевскому в свое время авторитетно указал H. Н. Страхов, и он
тогда же был включен в I том посмертного Полного собрания сочинений
Достоевского 1883 г.10С тех пор «Объявление...» неоднократно перепеча­
тывалось как произведение Ф. М. Достоевского и как таковое включено
в основной корпус текстов писателя в академическом Полном собрании
сочинений (см. 18; 35-40, примеч. 229-236).
Аналогичным образом обстоит дело и с двумя другими текстами —
«Объявлениями о подписке на журнал „Время”» на 1862 и 1863 гг., так­
же подписанными «Редактор М. Достоевский» и «Редактор-издатель
М. Достоевский», но с тем, однако, существенным для нашего вопроса
отличием, что в основу их атрибуции Ф. М. Достоевскому положены не
только свидетельство H. Н. Страхова, но и черновые автографы самого
писателя (также публикуемые в ПСС: 19; 215-216 и 20; 169-170),— од­
нозначно и документально свидетельствующие, что подпись: «М. Досто­
евский» не только могла, но и реально, причем неоднократно выставля­
лась под текстами, написанными Ф. М. Достоевским.
Объясняя (в рамках своей гипотезы), применительно к статье в «Све­
точе» такой «текстологический казус», Б. В. Федоренко в другой, не­
опубликованной статье, где он касается того же круга вопросов, спра­
ведливо пишет о «возникшей необходимости некоего имиджа для
М. М. Достоевского»: «Быть редактором Ф. М. Достоевскому было за­
прещено по причинам политическим. И задачей было, трудной, но вы­
полнимой, заставить всех, круги литературные и возможных читателей-
подписчиков, поверить редактору Достоевскому-старшему, Михаилу
Михайловичу, когда-то публиковавшемуся и — автору произведений
новых...»11. Причем задача эта была, по мысли Б. В. Федоренко, особен­
но актуальной на этапе подготовительном, когда у братьев Достоевских
уже возникла идея будущего журнала, редактором которого, однако, —
по названной причине— потенциальным подписчикам мог быть пред­
ставлен только М. Достоевский, уже давно оставивший изящную сло­
весность и более известный в начале 1860-х гг. не столько как писатель,
литератор, сколько как табачный фабрикант.
Таким образом, появление имени М. Достоевского под блестящей,
принципиального звучания литературно-критической статьей станови­
лось в такой ситуации важным моментом стратегического замысла
братьев Достоевских.
Здесь мне только трудно согласиться с Б. В. Федоренко, что в этот за­
мысел в какой-то мере была посвящена редакция «Светоча», чем исследо­
ватель объясняет загадочное «исчезновение» инициалов автора разбора
«Грозы» в Объявлении о подписке на журнал «Светоч» на 1861 год, где,
в частности, сообщалось: «В двенадцати книжках прошлого года <...> по
152

КТО ЖЕ БЫЛ АВТОРОМ РАЗБОРА ДРАМЫ А. Н. ОСТРОВСКОГО «ГРОЗА»?
отделу критики и публицистики читатели, вероятно, обратили внимание на
статьи А. П. Милюкова, H. М. Соколовского, Достоевского и др.». При­
чем Б. В. Федоренко подчеркивает, что «исчезновение» инициалов при
фамилии «Достоевский» (тех самых инициалов, которые и стали «камнем
преткновения» в вопросе атрибуции авторства разбора «Грозы»!) сопро­
вождается «старательным и точным» воспроизведением инициалов всех
без исключения других сотрудников журнала: А. Н. Майкова, Я. П. По­
лонского, А. Н. Плещеева, Л. А. Мея идр.12 Наблюдение само по себе
весьма выразительное и для рассматриваемого вопроса многозначитель­
ное. Но все-таки согласиться, что Д. И. Калиновский (издатель) и
А. П. Милюков (фактический редактор) были посвящены в замысел брать­
ев Достоевских («знали, конечно, доподлинно», пишет Б. В. Федоренко),
можно только при условии допущения их полной практической недально­
видности. Ведь именно взлет в 1861 г. журнала «Время» не в последнюю
очередь определил скорое «затухание» «Светоча», из которого в журнал
Достоевских ушло большинство его бывших сотрудников. Но, впрочем,
это уже в высшей степени частный и второстепенный вопрос.
Возвращаясь же к вопросам принципиальным, вновь сошлюсь на
мнение В. В. Виноградова, который в названной работе писал: «Осу­
ществленные с применением субъективно-эстетических или субъек­
тивно-психологических, а также субъективно-идеологических приемов
удачные, то есть оказавшиеся правильными атрибуции — результат
интуиции или личной одаренности изыскателей, а не итог правильно
найденного пути поисков и открытий в области изучения проблемы
авторства»13. И хотя правильность атрибуции Б. В. Федоренко пока
еще не доказана, это положение В. В. Виноградова имеет ближайшее
отношение к комплексу проблем, возникших в связи с обсуждаемой
статьей. Интуицию исследователя нельзя абсолютизировать, но нельзя
и противопоставлять неким «правильно найденным путям поисков».
Ибо только исследовательская интуиция и способна обнаружить
и поставить саму проблему, для решения которой, действительно, мо­
гут потребоваться уже принципиально иные пути и методы анализа.
Б. В. Федоренко нельзя отказать в исследовательской интуиции. Бес­
пристрастный читатель должен согласиться (а я, со своей стороны, пы­
тался этому всемерно способствовать), что в проницательно выявленной
и описанной исследователем ситуации Ф. М. Достоевский, несмотря на
подпись под статьей, вполне мог бы быть ее автором. Что к тому были
определенные предпосылки (присутствие на премьере, выраженное
в письме к Плещееву намерение и т. п.); что это могло быть продиктова­
но некими стратегическими соображениями, связанными с предстоящим
изданием журнала, где подлинный редактор Ф. Достоевский также вы­
нужденно в течение нескольких лет выступал под «псевдонимом»
153

Б. ТИХОМИРОВ
М. Достоевский14; наконец, что существует целый ряд косвенных под­
тверждений и т. п. Но был ли Ф. М. Достоевский в действительности
автором разбора драмы А. Н. Островского «Гроза», опубликованного
в «Светоче»,— дать утвердительный ответ на этот вопрос методика
Б. В. Федоренко в принципе бессильна.
И здесь от разрозненных и частью случайных наблюдений и сообра­
жений, из сферы исследовательской интуиции, которая выполнила свою
функцию — обнаружила, выявила проблему, где никто ее прежде не ви­
дел, действительно, необходимо обратиться к более строгим и достовер­
ным методам анализа. В свете гипотезы Б. В. Федоренко было бы очень
желательно подвергнуть опубликованную в «Светоче» статью о драме
«Гроза» специальному лингво-стилистическому анализу с использовани­
ем компьютерных методик, которые были разработаны известным нор­
вежским исследователем Г. Хьетсо и уже успешно применялись для ре­
шения вопроса об авторстве анонимных статей из журналов братьев
Достоевских «Время» и «Эпоха»15. Эго было бы тем более желательно,
что хронологически статья в «Светоче» примыкает к первым из подверг­
нутых Г. Хьетсо анализу статьям из «Времени» и могла бы быть обрабо­
тана на том же фоновом материале (в качестве которого был привлечен
текст 26 бесспорно принадлежащих Ф. М. Достоевскому статей, указан­
ных норвежскому исследователю редакцией академического Полного
собрания сочинений).
Бесспорно, возможности такого анализа тоже не надо переоценивать,
но лишь с помощью его (при отсутствии прямых документальных свиде­
тельств) вопрос об авторстве разбора «Грозы» можно поставить сегодня
на твердую почву объективного исследования.
Кстати, очень желательно было бы подвергнуть такому анализу и
другую замечательную статью, не включенную редакцией академиче­
ского собрания даже в раздел «Dubia», споры о принадлежности которой
Достоевскому не утихают до сих пор. Я имею в виду опубликованную
в No 4 газеты-журнала «Гражданин» за 1873 г. развернутую рецензию на
«Соборян» Н. С. Лескова, новую попытку атрибутировать которую перу
Достоевского предпринял недавно В. А. Викторович16.
ПРИМЕЧАНИЯ
1См. примем. 1 к статье Б. В. Федоренко.
2См. там же, примеч. 15.
’ См. там же.
4См. там же. С. 450.
5См. наст. изд. С. 140.
154

КТО ЖЕ БЫЛ АВТОРОМ РАЗБОРА ДРАМЫ А. Н. ОСТРОВСКОГО «ГРОЗА»?
6 См. примем. 15 к статье ь. В. Федоренко.
7Ср.: Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. СПб., 1993. T. 1.
С.277-279.
8Виноградов В. В. Проблема авторства итеория стилей. М., 1961. С. 159.
9См.: Фридлендер Г. М. У истоков «почвенничества»: (Ф. М. Достоевский и
журнал «Светоч»)//Изв. АН СССР. Сер. лит-ры ияз. 1971. Т. 30. Вып. 5. С. 400-410.
10См.: Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского.
СПб., 1883. С. 187-194 (в тексте ошибочно указ. стр. 277, 178, 279, 180, 281, 182,
193-194).
11См. примем. 2 к статье Б. В. Федоренко.
12См. там же.
п Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. С. 159-160.
14«Ведь и „Время” я начал, а не брат, я его направлял и я редактировал»,—
писал Достоевский А. Е. Врангелю (28, II; 119).
15См.: Хетсо Г. Автор статьи— Ф. М. Достоевский? // Достоевский. Мате­
риалы и исследования. Л., 1985. Т. 6. С. 207-224.
16См.: Достоевский Ф. М. Новоатрибутированные статьи 1872-1874 гг. / Ат­
рибуция и научн. комментарий докт. филол. наук В. Викторовича // Знамя. 1996.
No II. С .152-177.
155

М. Герман
ДОСТОЕВСКИЙ О живописи
И ЖИВОПИСЬ ДОСТОЕВСКОГО*
М. Ю. Герман
Всегда чувствуешь себя несколько неловко, когда вторгаешься с ве­
ригами своей профессии в среду людей профессии не только иной, но,
в силу объективных причин, более известной, значимой в системе отече­
ственной культуры, поскольку ее литературоцентризм слишком хорошо
известен. Извинением служит лишь то, что люди, занимающиеся исто­
рией искусства, все-таки читают больше книг, чем литературоведы
смотрят картин. Это не хорошо и не плохо, такова природа событий.
И самые блестящие умы в области отечественной культурологии и фи­
лологии в общем не приходят в тесное соприкосновение с этой обла­
стью (история искусства) для подтверждения своих познаний и, более
того, концепций. Если мы перелистаем работы великого Лотмана, мы и
там не найдем связей с пластическими искусствами.
Да, наш литературоцентризм известен, это общее место. Но не напом­
нить об этом я не могу. Отсутствие демократических институтов в России
возложило ответственность за состояние всей культуры, общественного
сознания на писателей. Слово играло в России необычайно важную, само­
довлеющую роль. Все остальные искусства по отношению к Слову были
(да и остались) второстепенными.
В детстве нас учили не видеть живопись, а раскрывать содержание
той или иной картиньг «Боярыня Морозова» была иллюстрацией к исто­
рии России, картины Перова— к творчеству Некрасова. Вторичность
живописи в отечественной культуре очевидна, и это еще раз напоминает
о том, что русское пластическое искусство (может быть, за исключением
авангарда, вне зависимости от того, плох он или хорош сам по себе) не
является принципиальным вкладом в мировую культуру. Без Сезанна
мировая культура немыслима, а без Сурикова обходится. И с этим при­
ходится мириться.
Доклад М. Ю. Германа, прочитанный 10 ноября 1997 г. на Международной
конференции «Достоевский и мировая культура» в Литературно-мемориальном
музее Ф. М. Достоевского, вызвал оживленную дискуссию. Публикуя доклад, а
также его обсуждение по стенограмме, приглашаем читателей альманаха принять
участие в уже начавшемся споре.— Ред.
© Герман М. Ю., 1998

ДОСТОЕВСКИЙ О ЖИВОПИСИ И ЖИВОПИСЬ ДОСТОЕВСКОГО
Этот «флюс» привел к отсутствию плюрализма: если нет великой
живописи, культурный процесс развивается «узко».
Когда речь идет о такой фигуре, как Достоевский, исследованной глу­
боко и всесторонне, то можно заметить, что процесс восприятия произве­
дений писателя куда меньше изучен, выявлен, нежели само его творчество.
Невежество российской литературы в отношении изобразительного
искусства — это тоже общее место, да и собственно слово «невежество»
не совсем корректно. Речь идет скорее не о невежестве, а о некотором
надменном пренебрежении той областью культуры, которая, действи­
тельно, не владела умами настолько, насколько литература.
К счастью, какое-то движение в области культурологии, которое
сейчас у нас имеет место, внушает известные надежды. Если, разумеет­
ся, понимать культурологию не как параллельное рассмотрение разных
видов искусства, а как некое поле напряжения между разными видами
художественной деятельности. С таких позиций мне кажутся достаточно
плодотворными любые попытки в этой области, которые пока еще очень
робки в силу отсутствия традиций.
Как говорил один из величайших — отнюдь не вежливая метафора,
так оно и есть — историков искусства нашего времени Лионелло Венту­
ри: история искусства (читайте: и всех видов искусства) есть история
общественного вкуса. Общественному вкусу подвержены не только ре­
ципиенты, но и сами создатели новых художественных ценностей.
С этой точки зрения и творчество Достоевского может быть рассмотрено
пока еще в первом приближении.
Известно, что русские писатели относились к изобразительному ис­
кусству — после Гоголя и до начала XX века— абсолютно прагматиче­
ски. Например, Толстой обращался к Николаю Николаевичу Ге, который
был тончайшим знатоком не только книг, но и взглядов Толстого,
с просьбой «нарисовать» картинку «против пьянства». Очевидно, если
бы художник обратился к писателю с подобным предложением, это было
бы скандально и смешно. Но в литературе так велось. А русские худож­
ники были блистательными читателями. И то, что в общем-то достаточ­
но скромный живописец Иван Николаевич Крамской писал в 1881 г.,
после похорон Достоевского, о «Братьях Карамазовых», находя в них
нечто апокалиптическое, пророческое и огненное, после чего нельзя уже
ни о чем думать, кроме завтрашнего Судного дня, позволяет угадывать
и надеяться, что Крамской имел в виду не только систему идей, но и вы­
ражал некое потрясение от новых художественных средств, которые он
у Достоевского безусловно ощущал.
Вкусы же самого Достоевского известны. Он относился к изобрази­
тельному искусству исключительно как к сконцентрированной жизненной
реальности, и его немногочисленные отзывы об искусстве говорят о том,
157

М. ГЕРМАН
что живопись, смею утверждать, он не понимал, (как и большинство рус­
ских литераторов второй половины XIX века). Ему было совершенно дос­
таточно того, что он видел в других областях жизни, в самих ее реалиях и,
естественно, в той философии, которая его чрезвычайно увлекала.
В этом отношении представляет интерес один эпизод, который доста­
точно убедительно свидетельствует о вкусах Достоевского того времени.
В 61-м году в Академию художеств чудом попала картина «Нимфа с
сатиром» работы Эдуарда Мане, тогда еще мало известного и в самом
Париже, это было до Салона отвергнутых. По поводу нее Достоевский
писал в статье «Выставка в Академии художеств за 1860-1861 год»:
«Ужас, ужас, ужас! Последняя картина выставлена, конечно, с намере­
нием, чтобы показать, до какого безобразия может дойти фантазия ху­
дожника, который написал самую плоскую вещь и дал телу нимфы ко­
лорит пятидневного трупа» (19; 157). Все это, как ни грустно сказать,
напоминает наши инвективы времен «кризиса безобразия» и говорит о
том, что достижениями современного изобразительного искусства Дос­
тоевский не интересовался вовсе.
Опять-таки здесь менее всего я хотел бы сказать, что это как-то снижа­
ет вкусовые планки Достоевского. Отнюдь нет! В этом есть некая надмен­
ность литератора, свойственная от века нашей изящной словесности.
Думается, у Достоевского, как и у многих русских писателей,—
а у Достоевского особенно — была идиосинкразия к несюжетному ис­
кусству. У Джека Лондона есть рассказ, где герой встречает индейца,
которому показали картину: женщина у постели больного ребенка. Он
восхищается и говорит «Да, женщине так плохо, у нее маленький боль­
ной ребенок, но я не понимаю, выживет ребенок или нет?»
Нужна какая-то программа или будущее. Статичный сюжет без раз­
вития для умного индейца непонятен. А герой рассказа говорит ему:
«Представь, что ты проходишь мимо освещенного окна, где такая же
женщина сидит у постели больного ребенка». Индеец задумывается и
говорит: «Да, я могу это представить». Эта ситуация «женщины в окне»
не раз проходит у Достоевского, как такая «освещенная изнутри» карти­
на, но у него всегда есть и стремление раскрыть предысторию героя, его
родных и т. п. до конца и в принципе. И этот принцип внутренне, из кон­
текста, противодействует изображению.
Достоевский, как известно, почти никогда не дает никаких описаний
природы или внешности героя, из которых у читателя высекалась бы
какая-то искра соприкосновения с художественным образом; он может
сказать, какие у героя были глаза или щеки, но, как правило, в его изо­
бразительном ряду находится место для вывода, а не для восприятия.
Вот, скажем, в «Вечном муже» рассказывается о том, что голова у Вель-
чанинова была такая-то, щеки были такие-то, но в глазах был особенный
158

ДОСТОЕВСКИЙ О ЖИВОПИСИ И ЖИВОПИСЬ ДОСТОЕВСКОГО
цинизм (см. 9; 5-6),— то есть писатель переходит от некоей объективной
картины не просто к тому, как воспринимает образ собеседник или чело­
век, смотрящий на него, но к выводу, который делается.
Сказать, что у Достоевского никогда не было намерения и стремления
дать функциональное определение, функциональную метафору, нельзя.
Делакруа говорил: «Я пишу не саблю, а блеск сабли». И этот «блеск саб­
ли» у Достоевского, несомненно, часто возникает. Но при этом не только
нет прямых свидетельств, что некий художник, читая Достоевского, начал
иначе писать. Этого нет и быть не может. Но заполнение определенного
вакуума, особенно в российском художестве, некими катализаторами, тем,
что мы сейчас называем знаками, несомненно присутствует.
Обращусь к вашей памяти. Есть в «Подростке» такой эпизод: Арка­
дий приходит в дом некоего князя В-ского, живущего на Мясницкой,
у которого остановился его неведомый брат, сын Версилова. Тут неверо­
ятное душевное напряжение, потенциальное унижение и еще много того,
что развивает образ героя. Но все, что сказано об этом выходящем бра­
те, сводится к двум простым деталям: к ярко-красному роскошному
шелковому халату и пенсне, сквозь которое он смотрит на униженного
Долгорукого (см. 13; 398-400).
И вот эта словно одним мазком написанная фигура в красном халате...
Я отнюдь не страстный семиотик, не стремлюсь все вводить в систему
знаковых обозначений, но в данном случае я обратился не к тексту, в ко­
тором искал подтверждение этих своих мыслей, а просто к своей чита­
тельской памяти и отчетливо вспомнил этот красный халат, словно вре­
завшийся в память героя, который в общем-то остается и в памяти читате­
ля именно как назойливый, болезненный знак.
Порою эти зрительные образы достигаются не непосредственным
изображением, а сопоставлением.
В «Вечном муже» есть эпизод, вряд ли специально замечаемый лите­
ратуроведами, (может быть, я просто не знаю) где герой, который нена­
видит бледные белые петербургские ночи, раскрывает шторы, впускает
бледный свет утра в комнату и забывает погасить свечу (см. 9; 16). Вот
вам, пожалуйста, и некое ван-гоговское пространство, где существуют
одновременно два световых и временных измерения, где есть и свет дня,
и живущая отдельной жизнью свеча. Вот то, что через 15 лет напишет
Ван Гог в письме брату своему Тео, где он говорит, что мечтает написать
ночное кафе, как место, где можно сойти с ума и совершить преступле­
ние. Зрительный образ отсутствует, но информаций о двух противопо­
ложных источниках света не только придает необычную зримость, но и
сообщает мощные импульсы для того, чтобы зрение художника стало
искать какие-то другие опоры, кроме чисто натурного живописания.
159

М. ГЕРМАН
И свидетельством тому, как мне представляется, может послужить
имеющая определенное место изобразительная мифология, связанная
с иллюстрированием произведений Достоевского.
Иллюстрация — это очень сомнительный, с моей точки зрения, вид
художественного творчества, где никто и никогда не достигал подлин­
ных вершин. Если эти вершины и достигались, то вне прямой зависимо­
сти от литературных источников.
Здесь мне кажется наиболее заслуживающим внимания то, что мы как-
то уже устали считать шедеврами. Все говорят: да, да, единственные дос­
тойные иллюстрации к Достоевскому — это иллюстрации Добужинского
к «Белым ночам» (1922 г.). Думаю, что среди литературоведов есть люди,
которые достаточно профессионально, куда более тщательно, чем я, могут
проследить топографию рассказов Достоевского. Но я очень внимательно
перечитал «Белые ночи». И оказывается, что «Белые ночи» «написаны»
в значительной мере Добужинским, с точки зрения их пейзажного обрам­
ления. Нигде не сказано, где все это происходит. Кроме старичка, с кото­
рым Мечтатель знакомится на Фонтанке, слова «канал», того, что герой
жил в «отдаленнейшей части города» (2; 105) и боя колоколов на отдален­
ной башне— больше ничего, и этим всем ограничивается изображение
Петербурга. (Напомню в скобках: Достоевский, не обладая чувством архи­
тектуры Петербурга, говорил скорее с гораздо большей страстностью о его
атмосфере — не буду перечислять всем известные его суждения о городе,
но фактически красота классического Петербурга была ему вовсе неведо­
ма). Он замечал его эклектику, замечал отдельные дома, но впечатление
такое, что творения Росси, Растрелли или Кваренги он не видел или видеть
не хотел, ибо подобно художникам будущего изображал мир не таким,
каким он его видел, а таким, каким он оставался в его душе. Эго содрога­
ние живой материи у него начинается прежде, чем проявляется сама «ма­
терия» городской застройки. Иное дело, что он говорит о доме, который
глядит на него «во все окна», о доме, который хочет «лечиться это лето
у архитектора» (2; 103) Но это может происходить и в Скотопригоньевске,
и в Твери, и в Москве, где угодно. В общем-то, сотворенный им город,
в отличие от города Гоголя, или Андрея Белого, или Блока, не являет со­
бой тело Петербурга, а только его душу, точнее это та часть его души,
с которой соприкасается душа Достоевского.
Я нередко задавал своим студентам или даже аспирантам вопрос
о том (естественно тем, кто по каким-то причинам не помнил дат), icro
позже умер — Достоевский или Толстой? Как правило, все они считали,
что Достоевский умер позже. Откровенно говоря, я и сам думаю почти
так же. Потому что осознание Достоевского в мировом контексте — это
уже удел XX века. Это требует дальнейшего серьезного исследования
и на многое может открыть глаза.
160

ДОСТОЕВСКИЙ О ЖИВОПИСИ И ЖИВОПИСЬ ДОСТОЕВСКОГО
Разумеется, речь идет не о Ван Гоге, но очень может быть, что Досто­
евский не то что повлиял на таких художников, как Кокошка или Хольдер,
мастеров немецкого экспрессионизма, но что он гораздо раньше, чем они,
угадал эту силу иероглифа, которая говорит человеку гораздо больше, чем
прямое описание. Уйдя от изобразительной прозы Толстого, он создал
систему гениальных провокаций для художников, которые, может быть,
вовсе и не читали Достоевского. Но, войдя в мир читающей публики конца
XIX — начала XX в., эти художники, это искусство уже не могли мыслить
иначе, как сопоставляя отдельный редкий блистательный иероглиф с сис­
темой проникновения в сознание и подсознание человека
И здесь, очевидно, нельзя не вспомнить блестящую фразу Честерто­
на который говорил, что гений отличается от таланта тем, что талант
попадает в цель, в которую никто не может попасть, а гений — в цель,
которую никто не видит. Вот именно представление об этой способности
попасть в цель изобразительной системы, которую еще никто не видел,
а увидели лишь потом, не зная, что создал ее Достоевский,— это, мне
кажется, тот первый шаг на пути изучения если не влияния, то, скажем,
участия Достоевского в создании современного художественного виде­
ния, о котором еще стоит подумать.
Ведущий
Я полагаю, что Михаил Юрьевич достаточно эпатировал аудиторию
в связи с Достоевским, поэтому ответная реакция не замедлит.
Из зала
С Вашей точки зрения, после Гоголя и до начала XX века русские
писатели сдержанно относились к живописи. Учитываете ли вы отноше­
ние к живописи Гаршина, Чехова (его отношение к Левитану)? Даже
если ограничиться только этими именами. Что же касается Достоевско­
го, то учитываете ли вы отношение Достоевского к Сикстинской Мадон­
не, много его эпизодических, но очень важных замечаний о том, что на­
стоящий художник ждет, ловит момент, когда человек становится похож
на самого себя. Это выходит за рамки плоскостного и прагматического
отношения к живописи.
М. Ю. Герман
Что касается Гаршина и Чехова, думаю, Гаршин скорее писал о ху­
дожниках, чем о художестве. Он показывает быт, нравственные искания
русских художников, но не говорит о специфических задачах пластиче­
ского искусства, которые мучили художников, ищущих новые изобрази­
тельные средства. Заметьте, сам Достоевский был первым новатором
в русской литературе в области созидания нового художественного язы­
ка, который имел самодостаточную ценность.
161

М. ГЕРМАН
Рискну напомнить, что ^непосредственно в описании раскаленного
Петербурга в «Преступлении и наказании» в самом начале романа, если
это разобрать по фразам, нет ничего страшного. Но эта синкопирован­
ная, задыхающаяся проза создает впечатление тревоги. Этого не было
даже у Толстого.
То есть Достоевский как художник в области фактуры, текстуры сво­
ей прозы был на сто голов выше, чем он же сам — ценитель современно­
го художественного языка. Он не дожил до мастеров масштаба Врубеля,
Серова, у которых самодостаточное, автономное значение изобразитель­
ных средств было если не так же высоко, как у него самого, то развива­
лось, скажем, в том же самом направлении.
Поэтому интерес русской литературы к художникам, интерес рус­
ской литературы к мессианской роли искусства, к желанию, деклариро­
ванному Крамским, заставить заговорить камни,— это еще не интерес,
с моей точки зрения, к самой системе художественной материи, к авто­
номии искусства.
Что касается Чехова. Героем рассказа «Дом с мезонином», как вы пом­
ните, тоже является художник. Его рассуждения о том, как приятно класть
на холст мазки, которые изображают туман или рассвет, и что он всем
этим владеет, написаны превосходно, но это может быть отнесено к любо­
му профессиональному художнику, а вовсе не к средствам пластического
выражения. Также можно сказать о том, что пишет Чехов в «Попрыгунье»,
поскольку художник Рябовский являет собой тип обычного модного са­
лонного живописца, а дилетантские опыты Попрыгуньи к искусству име­
ют мало отношения. То есть интерес к художественному быту, к художе­
ственной проблематике, к самим художникам здесь, с моей точки зрения,
не может быть сравним с тем потрясающим пониманием пластических
искусств, которым отмечен Гоголь. Гоголь мог бы стать другим Бодлером,
переводящим систему своих вербальных определений в область уже на­
стоящей художественной критики. Этого не случилось.
Что же касается суждений Достоевского о Сикстинской Мадонне, то
ведь это скорее восхищение анэстетическое, восхищение мадонной, а не
восхищение живописью Рафаэля. Относительно же его мнения о выборе
момента и так далее— простите, это почти дословное цитирование
«Лаокоона» Лессинга.
Из зала
Трудно согласиться, что Достоевский не был знатоком живописи. Во
время пребывания за границей он много времени проводил в музеях — и
в Дрездене, и в Базеле. Если читать дневники Анны Григорьевны, сколь­
ко мы найдем там впечатлений от различных картин, они в день смотре­
ли буквально по несколько картин, как истинные профессионалы.
162

ДОСТОЕВСКИЙ О ЖИВОПИСИ И ЖИВОПИСЬ ДОСТОЕВСКОГО
Что же касается отношения к Э. Мане. Вспомним, сколько вообще
людей в Европе могли в то время оценить Мане? Но что Достоевский по
достоинству мог оценить живопись классическую, в этом трудно сомне­
ваться.
И вновь об отношении к Сикстинской Мадонне. Все помнят фразу
Свидригайлова в «Преступлении и наказании»: «Ведь у Сикстинской Ма­
донны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой» (6; 369). Мне хо­
телось бы услышать вашу интерпретацию этой фразы, хотя это и не отно­
сится напрямую к вашему докладу.
М. Ю. Герман
Что касается вашего возражения, весьма, на мой взгляд, аргументи­
рованного, что Достоевский много времени провел в музеях, то в данном
случае вы сами себе возразили. Одно дело, если бы он в музеи не ходил
и воспринимал искусство, как воспринимал. Но он ходил. И искал, как
вы сами утверждаете, там другую реальность, а не исключительно мате­
риал искусства. Если бы люди, профессионально занимающиеся творче­
ством Достоевского или, как ваш покорный слуга, внимательно его чи­
тающие, если бы мы искали в его прозе лишь человеческие судьбы,
идеи, мы бы оказались в положении Достоевского в Дрезденской галерее
и назывались бы дилетантами. Писатель, который занимает центральное
место в русской культуре и который видит в живописи лишь то, о чем я
говорил в своем докладе, это не писатель, который понимает специфику
этого искусства.
Я далек от мысли в чем-то Достоевского упрекать. Но мне кажется, что
почтительное отношение к гениальному писателю не исключает возмож­
ности фиксации факта если не слабости его подхода, то прагматичности,
рациональности и эмоциональности его подхода к живописи.
Что касается реплики Свидригайлова: «Лицо скорбной юродивой».
Но ведь это тоже моральное рассуждение, то же, как если бы я сказал,
что Сонечка Мармеладова напоминает мне мадонну с картины
Ван дер Вейдена. Это была бы фигура сравнения. Расшифровка же опре­
деления «скорбная юродивая» в отношении Сикстинской Мадонны —
вне моей компетенции. Это, я мог бы сказать, живой реальный персонаж.
Это абсолютная типология для Достоевского: перенесение в систему
эстетических эмоциональных оценок женского человеческого образа.
Это, по-моему, и не нужно, во всяком случае и не обязательно должно и
может быть как-то расшифровано.
Я думаю, что и мы с вами можем у Рафаэля или у Леонардо увидеть
вдруг что-то, что разительным образом связывается с нашими современ­
ными эмоциями, тем более, когда человек пишет, и пишет пером и кро­
вью Достоевского.
163

М. ГЕРМАН
Ведущий
У меня возник еще один пример из Достоевского, непосредственно
связанный с живописью. Относительно рассвета и свечи, и как Достоев­
ский эти два освещения соединяет в колорите.
У Достоевского в «Похоронах „Общечеловека”» нарисована вымыш­
ленная картина, которую он предлагает написать: «ночь у еврейки-
родильницы». Там он специально подчеркивает именно такой колорит:
тусклый рассвет из окна и оплывающая свечка на простом колченогом
столе. Он настаивает именно на таком освещении полотна, которое, если
бы он был живописцем, написал (см. 25; 90-91). Он неслучайно обронил
это, не случайно не задул свечу. Это полотно может служить подтвержде­
нием и как бы косвенным оправданием того, что Достоевский очень тонко
чувствовал фактуру колорита, фактуру света и цвета. Таких примеров
можно еще много привести. Не отрицая, что он, конечно, был дилетант,
а не профессионал в живописи. Эго безусловно.
И еще один пример. Нам бы не хотелось, чтобы Достоевского искус­
ствоведы-профессионалы воспринимали как невольного предтечу вуль­
гарного социологизма, такого иллюстративного подхода к живописи.
У него есть целый ряд очень тонких суждений против «дагерротипиро-
вания», как он это называл, в искусстве, против такого иллюстративно­
фотографического подхода. В рецензии на рассказы Николая Успенско­
го, например, Достоевский пишет, что метод автора чрезвычайно прост:
он ставит дагерротипную камеру перед базарной площадью, и ежели
туда попадет коровий хвост, то так и будет у господина Успенского, по­
тому что так в жизни. Но Достоевский настаивает, что искусство не есть
«как в жизни», искусство требует чего-то другого (см. 19; 180-181). Вот
это отталкивание от дагерротипирования, осознанное отталкивание, мне
кажется, все-таки дает нам основание отмежевать Достоевского от тех
«искусствоведов в штатском», которые не его потомки все-таки.
М. Ю. Герман
Что касается последнего замечания, мне кажется, что вы несколько
с нажимом соединили гебистов-кураторов и радетелей традиционного
искусства. Я думаю, может быть, напрасно здесь звучит такая оправда­
тельная тема: «нам бы не хотелось...» и прочее. А вот мне бы хотелось.
Я сейчас объясню свою мысль, в ней нет никакого желания обидеть ва­
шу мирную науку.
Мне кажется, что некоторые не то чтобы слабости, но неравномерное
величие гения делают его гениальность куда более объемной. Я думаю,
что есть прекрасные писатели, которые плохо ощущали музыку и за счет
этого достигали чего-то другого. Есть музыканты, которые не читали
книг. Но если Достоевский мог, так мало видя в живописи, так много
164

ДОСТОЕВСКИЙ О ЖИВОПИСИ И ЖИВОПИСЬ ДОСТОЕВСКОГО
этой живописи дать, насколько это лучше, чем если бы он все в ней по­
нимал и ничего ей не дал.
Из зала
Существует определенный диалог между Достоевским и Золя. Золя
достаточно много раз отзывался о Достоевском, а Достоевский один раз
прочитал «Чрево Парижа» и, в частности, его раздражила эта симфония
рынка, которая там есть. С вашей точки зрения, Золя более тонкий зна­
ток живописи, чем Достоевский, или они на одном уровне?
М. Ю. Герман
Спасибо. Что касается реакции Достоевского, он, если мне не изменяет
память, говорил о том, что Золя делает прекрасные живописные куски
рынка, но, переходя от одного к другому, теряет ощущение общего*.
На предложенный же вопрос существует однозначный ответ, потому
что Золя, который написал первым апологию Эдуарда Мане, который пи­
сал в «Вестник Европы» Стасюлевичу серии статей о французском искус­
стве (они мало у нас известны, причем сохранились только в русском тек­
сте, в оригиналах не сохранились), человек, который написал роман
«Творчество», где главное действующее лицо— это своеобразный синтез
Эдуарда Мане и Поля Сезанна,— это просто один из писателей, усилиями
которых была создана профессиональная художественная критика Поэто­
му, никак не соизмеряя Золя и Достоевского, я бы сказал, что Золя — ти­
пично французский литератор, который живет в мире «эгалитарно­
го»взаимодействия разных видов искусства а Достоевский— русский
писатель, он жил в стране, где слово— это все. То есть у Достоевского
были просто интуитивные ощущения цвета а Золя был настоящим знато­
ком живописи и профессиональным художественным критиком. Мне ка­
жется, что это говорит само за себя.
Из зала
В вашем докладе опущен один важный аспект, который мы часто
упоминаем. Совершенно гениальное впечатление и описание этого впе­
чатления от картины Холбейна. Достоевский как зритель, находящийся
на выставке и воспринимающий написанную художником картину. Что
еще художник должен был сделать для того, чтобы найти этого челове­
ка? Он лучше всех нас передал нам то, что художник хотел выразить.
Суждения Достоевского о романе «Чрево Парижа» см.: 24; 238-239. В част­
ности, в плоскости ведущейся полемики принципиальным представляется сле­
дующий пассаж: «Он будет описывать каждый гвоздик каблука и через четверть
часа, как солнце взойдет, он будет опять описывать этот гвоздик при другом ос­
вещении. Эго не искусство» (24; 239).— Ред.
165

М. ГЕРМАН
М. Ю. Герман
Увы, рапиры скрещиваются, не издавая звона, потому что описание
холбайновского Христа, которое давно уже стало расхожей монетой в раз­
говоре о Христе, Достоевском, Холбайне, живописи, литературе, это же не
описание живописи Холбайна, это описание Христа. Причем такое, что
если бы Достоевский мог увидеть такое тело, замученное, несчастное, он
бы так же его описал. Мы все время говорим немножко о разных вещах.
Мы говорим об этом «веществе поэзии» (как говорил Мережковский), это
одно, и о предмете поэзии.
к ;ала
В эюй дискуссии мы подошли к наиболее важному предмету. Сущест­
вуют два полюса интерпретации. Мы очень ярко это ощутили, когда поя­
вилась формальная школа литературоведения, работа Эйхенбаума «Как
сделана „Шинель”» и др.
Можно говорить о произведении искусства (литературном произве­
дении или произведении живописи) с точки зрения того, как это сделано.
Достоевский, когда он говорил о каком-либо литературном произведе­
нии, и когда он говорил о любимом им Пушкине,— он умел показать,
как это сделано.
Когда Достоевский обращался к ремесленной стороне искусства, то
он умел по-настоящему проникнуть в творческую лабораторию худож­
ника, особенно когда это его интересовало применительно к собствен­
ному творчеству. Когда Достоевский обращался к живописи, не будучи
профессионалом, он описывал это произведение. Если бы это его инте­
ресовало, если бы нужно было понять, как это сделано, мы нашли бы
интереснейшую интерпретацию.
Но здесь вся штука вот в чем (замечу, что вы эту тему затронули).
В данном случае Достоевского, когда он смотрел произведения живопи­
си и публиковал произведения, интересовал результат, духовные, твор­
ческие плоды, которые были важны для его творчества. Художник берет
то. что важно для его целей. Но мы знаем, что наиболее яркие рассужде­
ния Достоевского о живописи касаются произведений наиболее великих,
величайших, которые созданы гениальными мастерами. Вот Толстой мог
говорить, что Сютаев и Бондарев— величайшие писатели нашего вре­
мени. Это входило в систему его мировоззрения, отношения к искусству.
Но это не может быть применено к Достоевскому. Мне показалось, что
у вас эти вещи слились.
М. Ю. Герман
Я благодарю за подтверждение моей мысли о том, что Достоевский
воспринимает живопись анэстетически. Что же касается того, что если
бы Достоевский считал нужным, он бы выступил в данном вопросе
166

ДОСТОЕВСКИЙ О ЖИВОПИСИ И ЖИВОПИСЬ ДОСТОЕВСКОГО
с гораздо более глубоких позиций, на это я ответить не умею, потому что
не знаю. Боюсь, что и все остальные тоже. Спасибо.
Из зала
Известно, что Достоевский выступал в роли искусствоведа, когда
он писал о петербургской выставке. Он говорил о методике художника,
о достоинствах картин также, а не только о психологическом смысле.
Он оценивал качество работ, как они сделаны.
М. Ю. Герман
Он не анализирует, а оценивает. И этим, я думаю, многое сказано.
Простите меня, но, к сожалению, этот анализ носит общежурналистский
характер. А, как говорил Малларме, этикетками от вина ни сыт ни пьян
не будешь. Так что такого рода текстов было очень много. Я думаю, что
Достоевский пользовался здесь некими общими отзывами своей «рефе­
рентной группы». И не более того. Почему все-таки нужно нам с вами
так страстно приделывать Достоевскому еще одну профессию, в которой
он не так уж был и силен? Я думаю, что, может быть, все-таки интересно
было бы вспомнить и то (повторяю; я уже боюсь повторять), как много
Достоевский сделал для искусства, не так уж глубоко в него вникая.
А как справедливо здесь было сказано, в защите нашей он не нуждается.
Из зала
Можно говорить не только о теме «Достоевский — изобразительное
искусство», но и «Достоевский — музыка».
М. Ю. Герман
Вы знаете, я не стал бы. Можно сказать еще: «Достоевский и театр»,
«Достоевский и кино»... Но, слава Богу, последнее нельзя. Я не умею
ответить на этот вопрос. Могу сказать лишь, пожалуй, вот что. Воспри­
ятие музыки есть процесс гораздо более распространенный, музыка зву­
чит и звучала всегда. Это совсем другой культурологический комплекс
проблем. Нет, я не решусь на этот вопрос отвечать, я не знаю ответа.
Ведущий
Я своей председательской волей прекращаю дискуссию. Сойдемся ли
мы с вами на том, что Достоевский был гениальный дилетант в области
живописи?
М. Ю. Герман
Нет.
(Смех. Аплодисменты.)
Вопрос редактора
М. Ю.! В 1872 г., в письме к княжне В. Д. Оболенской Достоевский
писал о том, что существует «какая-то тайна искусства», в силу которой
167

М. ГЕРМАН
«для разных форм искусства существуют и соответственные им ряды
поэтических мыслей, так что одна мысль не может никогда быть выра­
жена в другой, не соответствующей ей форме» (2 9 ,1; 225). Не значит ли
это, что писатель все-таки учитывал в своих суждениях специфику раз­
ных видов искусств?
М. Ю. Герман
Спасибо. Это суждение Достоевского мне не было известно. Видимо
писатель ощущал различие искусств глубже, нежели это прочитывается
в большинстве его текстов. И это гораздо больше говорит об универса­
лизме Достоевского, чем все пассажи в защиту его суждений о пластиче­
ских искусствах.
168

РАЗЫСКАНИЯ

Л. Сараскина
К БИОГРАФИИ
НИКОЛАЯ ВСЕВОЛОДОВИЧА СТАВРОГИНА:
ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
Жизнеописание Н. В. Ставрогина, для которого, как известно,
Ф. М. Достоевский не пожалел самых ярких и богатых красок, содержит,
в числе легко угадываемых (хотя и не датируемых) романных событий,
один загадочный эпизод, парадоксально связанный не столько с художе­
ственным календарем «Бесов», сколько с реальным историческим вре­
менем. Речь идет о том моменте судьбы блестящего молодого офицера
одного из самых видных петербургских гвардейских кавалерийских пол­
ков, когда он, будучи разжалован в солдаты за участие в двух дуэлях
с кровавым исходом, лишен прав и сослан в отдаленный армейский пе­
хотный гарнизон, сумел-таки поправить почти безнадежно испорченную
карьеру. «В шестьдесят третьем году, — повествуется в главе «Принц
Гарри. Сватовство», — ему как-то удалось отличиться; ему дали крестик
и произвели в унтер-офицеры, а затем как-то уж скоро и в офицеры. Во
все это время Варвара Петровна отправила, может быть, до сотни писем
в столицу с просьбами и мольбами. Она позволила себе несколько уни­
зиться в таком необычайном случае» (10; 36).
На вопрос как, а главное где мог отличиться разжалованный в сол­
даты гвардеец — да так, чтобы сразу, не прослужив в гарнизоне и двух
лет, получить и крестик, и (пусть даже тут помогали слезные просьбы
матери) офицерский чин, которого в мирное время пришлось бы еще
ждать и ждать, — комментаторы романа отвечают одинаково. Дата
(1863 год), проставленная в романе, должна прочитываться как кален­
дарный синоним исторического события, столь же понятного читателю,
как и, к примеру, дата «1861 год»: присутствуй последняя в хронологии
событий, она безусловно обозначила бы общеизвестное великое сверше­
ние в судьбе России — крестьянскую реформу, а не малоприятный мо­
мент в жизни Николая Всеволодовича, когда он, имея разом две дуэли,
«убил одного из своих противников наповал, а другого искалечил и
вследствие таковых деяний был отдан под суд» (10; 36).
Итак, крестик, полученный безрассудным дуэлянтом в «шестьдесят
третьем году», мог, по осторожному, но безальтернативному мнению
комментаторов, означать только одно: «намек на участие Ставрогина
О Сараскина Л. И., 1998

Л. САРАСКИНА
в подавлении польского восстания в 1863 г.» (12; 289). И действительно:
если бы воинские доблести «принца Гарри» были бы замечены его ко­
мандирами в иных местах, например, на вечно мятежном русском Кавка­
зе, указанная биографом, Ф. М. Достоевским, дата не имела бы никакого
смысла. Напротив: усматриваемый здесь польский след биографии
героя — в контексте замысла и реальных источников романа — вряд ли
может быть случайной или ничего не значащей деталью.
—1—
Как известно, польские события 1863 г. хоть и косвенно, но больно
и непоправимо задели Достоевского на его поприще соредактора журна­
ла «Время». В конце мая 1863 г. редакция «Времени» получила уведом­
ление С.-Петербургского цензурного комитета о прекращении журнала:
«Государь император, по всеподданнейшему докладу г. Министра Внут­
ренних Дел о помещении в No IV журнала „Время" статьи под заглавием
„Роковой вопрос”, в высшей степени неприличного и возмутительного
содержания, по предмету польских дел, идущей прямо наперекор всем
действиям Правительства и всем патриотическим чувствам и заявлени­
ям, вызванным внешними обстоятельствами, и оскорбляющей народное
чувство, а также о вредном направлении этого журнала, высочайше по­
велеть соизволил в 24 день мая прекратить издание журнала „Время”»1.
В те же дни А. В. Никитенко записал в «Дневнике»: «В апрельской
книжке журнала „Время” напечатана статья под названием „Роковой
вопрос” и подписанная „Русский”, самого непозволительного свойства
В ней поляки восхвалены, названы народом цивилизованным, а русские
разруганы и названы варварами. Статья эта не только противна нацио­
нальному нашему чувству, но и состоит из лжей. Публика изумлена по­
явлением ее в печати...»2. Ни для кого из близкого литературного круга
красноречивый псевдоним не составлял тайны: таинственным «Русским»
был H. Н. Страхов (уже через два дня после закрытия журнала хозяйка
литературного салона Е. А. Штакеншнейдер отметила в «Дневнике»:
«С „Временем” случилось большое несчастье, его запретили за статью
Страхова о Польше <...> Полонский в отчаянии. Страхов больше всех:
Достоевские жили журналом <...> Только со Страховым, только со
„Временем” могло случиться подобное обстоятельство...»3.
Полвека спустя А. Г. Достоевская точно назвала первопричину бед­
ствий, свалившихся на ее мужа в начале 1860-х гг: Страхов и его неуме­
ло написанная статья. «Ведь не напиши Страхов такой неясной статьи,
журнал продолжал бы существовать и приносить выгоды и после смерти
М. М. Достоевского, на плечи моего мужа не упали бы все долги по
журналу и не пришлось бы ему всю свою остальную жизнь так мучиться
из-за уплаты взятых на себя по журналу обязательств. Поистине можно
172

К БИОГРАФИИ СТАВРОГИНА: ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
сказать, что Страхов был злым гением моего мужа не только при его
жизни, но, как оказалось теперь, и после его смерти»4.
Если к предположению Анны Григорьевны («не напиши Страхов...»)
отнестись с тем вниманием, какого оно и заслуживает, цепь прямых или
косвенных последствий «роковой» статьи может представиться еще бо­
лее длинной.
Не опубликуй Страхов статьи, вызвавшей запрещение журнала в свя­
зи с ее «неприличным, возмутительным и антиправительственным» со­
держанием (причина запрета оставляла безрезультатными все хлопоты),
Достоевский смог бы выехать за границу, где его с конца марта ждала
А. П. Суслова, не в начале августа, а гораздо раньше: ведь уже в середи­
не апреля он получил медицинское заключение, предписывающее мор­
ские купания, а в конце мая перевез больную Марью Дмитриевну из Пе­
тербурга во Владимир на лето.
Если бы не хлопоты по журналу («Тут было столько возни, тоски
и прочего, очень дурного, что решительно целый месяц не поднималась
рука взять перо» (28; I, 33), — писал Тургеневу Достоевский в середине
июня), он бы, вероятно, гораздо раньше сумел получить высочайшее
разрешение на выезд и оформить заграничный паспорт; но, даже и полу­
чив искомое разрешение, ему пришлось изыскивать «экстренных» денег,
так как своих, то есть журнальных, уже не было. Касса «Времени» ока­
залась пуста: «Во-1-х, журнала нет, а во-вторых (признаться искренно),
он совершенно разорен запрещением журнала, и семейство его должно
почти пойти по миру. И потому не будьте в претензии на нас» (28; I, 35),
— извинялся Достоевский перед Тургеневым за брата; просить денег
пришлось, за неимением иных кредиторов, у Литературного фонда.
За 1500 рублей, которые ему давали в долг, он готов был расплатиться
по самой высокой ставке, передавая вечное право на владение и издание
своих сочинений. В конторе маклера он подписал обязательство вернуть
долг к 1 февраля 1864 г. — в противном случае (или в случае его смерти)
права на все им написанное переходили Литературному фонду. Теперь,
лишившись всего разом, он снова и снова вспоминал злосчастный май
1863-го: не будь запрещено «Время», не пришли бы дела брата в крайнее
расстройство, не пропал бы кредит, не возросли бы долги; не терпи брат
страшных убытков, не свалилась бы на него внезапная болезнь, которая
и свела его в три недели в могилу.
Роковая тень мая дотянулась и до этой могилы; причины и следст­
вия смерти М. М. Достоевского были всем настолько очевидны, что
даже Страхов, «злой гений», вынужден был признаться в частном
письме: «Умер Михайло Михайлович прямо от редакторства. Был он
слаб и до издания журнала, но журнал его совсем доконал. Он все бод­
рился и помалчивал; но запрещение журнала, брань, которая на него
173

Л. САРАСКИНА
сыпалась, наконец неудача новых книжек, придирки цензуры — все
это на него сильно действовало. В половине июня у него случилась
желтуха, разлитие желчи. Он не очень берегся и не опасался. 7 июля он
получил неприятное известие — задержали мою статью — он не спал
ночь; на другой день заснул и уже не выходил из беспамятства. Желчь
отравила кровь...»5.
—2—
Между тем статья Страхова оказалась поистине роковой для «Време­
ни» по досадному недоразумению— обидному тем более, что никаких
симпатий к восставшим полякам Достоевский и его тогдашние сотруд­
ники по журналу не имели и иметь не могли. «Ну, стали бы мы стоять за
поляков? — оправдывался Достоевский за крах „Времени” перед Турге­
невым, одним из самых престижных авторов журнала. — Несмотря на то
нас обвинили в антипатриотических убеждениях, в сочувствии к поля­
кам и запретили журнал за статью в высшей степени, по-нашему, пат­
риотическую <...> Мысль статьи (писал ее Страхов) была такая: что
поляки до того презирают нас как варваров, до того горды перед нами
своей европейской цивилизацией, что нравственного (то есть самого
прочного) примирения с нами на долгое время почти не предвидится. Но
так как изложения статьи не поняли, то и растолковали ее так: что мы
сами, от себя уверяем, будто поляки до того выше нас цивилизацией,
а мы ниже их, что, естественно, они правы, а мы виноваты. Некоторые
журналы <...> серьезно стали нам доказывать, что польская цивилизация
только поверхностная, аристократическая и иезуитская, а, следователь­
но, вовсе не выше нашей. И представьте себе: доказывают это нам, а мы
это самое и имели в виду в нашей статье; мало того: доказывают тогда,
когда у нас буквально сказано, что эта польская хваленая цивилизация
носила и носит смерть в своем сердце» (28; II, 34). Сам Страхов, вспоми­
ная впоследствии «польское дело» и свою роль в нем, признавался, что
«Роковой вопрос», по недоразумению, нравился «не только тем русским,
которые стыдятся патриотизма и не понимают его, но и полякам и вся­
ким врагам России»6, каковые принимают автора публикации за поло­
нофила и по этой причине обращаются с ним с особым уважением. При­
чиной же недоразумения он считал прежде всего тот факт, что, при ли­
беральном настроении общества, на польский вопрос сперва никак не
умели установить правильного взгляда— петербургская литература
молчала, «или потому, что не знала, что говорить, или даже потому, что
со своих отвлеченных точек зрения готова была даже прямо сочувство­
вать притязаниям восставших. Это молчание очень раздражало москов­
ских патриотов и людей, настроенных патриотически, в правительствен­
ных сферах. Они чувствовали, что в обществе существует настроение,
174

К БИОГРАФИИ СТАВРОГИНА: ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
враждебное государственным интересам той минуты, и справедливо
питали гнев против такого настроения»7. Этот гнев и обрушился на жур­
нал «Время», прервавший двусмысленной статьей двусмысленное же
молчание петербургской литературы. Патриотические лавры достались
московским изданиям, которые «своими энергическими статьями под­
держали решения правительства; беспочвенные либералы потеряли вес,
и Герцен, вздумавший стоять за поляков, навсегда упал в мнении чита­
телей»8.
Оправдываясь за свою невнятную статью, сокрушившую журналь­
ное предприятие Достоевских, Страхов упрекнул и сам журнал за дур­
ное исполнение своих обязанностей: «Время» 1863 г., по мнению
Страхова, «было замечательно интересно в литературном отношении
<...> но о польском вопросе (до «роковой» статьи Страхова. — Л. С.)
ничего не было написано»9. «Разумеется, — продолжал Страхов, — ни
у братьев Достоевских, ни у меня не было и тени полонофильства или
желания сказать что-нибудь неприятное правительству. Мысль статьи
была та, что нам следует бороться с поляками не одним вещественным,
но и духовными орудиями, и что окончательное разрешение дела на­
ступит лишь тогда, когда мы одержим над поляками духовную побе­
ду»10. Линия «Времени» в польском вопросе, как понимал ее Страхов,
пролегала где-то посередине между Герценом с его «Колоколом»
и Катковым с его «Московскими ведомостями». Герцен, по поздней­
шему одиозному определению, «спасавший честь русской демокра­
тии», писал из лондонского далека: «Мы с Польшей, потому что мы за
Россию. Мы со стороны поляков, потому что мы русские. Мы хотим
независимости Польши, потому что мы хотим свободы России. Мы
с поляками, потому что одна цепь сковывает нас обоих»11. Катков,
с первых дней польского мятежа выступавший против каких бы то ни
было уступок восставшим, выдвинувших шляхетский лозунг восста­
новления Польши в границах 1772 года («от моря до моря»), доказы­
вал, что борьба с восстанием имеет для России значение общенацио­
нальной борьбы. «Там, на берегах Вислы, решается теперь <...> вопрос
о неприкосновенности и безопасности наших собственных исконных
владений. Наши войска должны знать, что они стоят за общенародное,
русское дело»12.
Государственнику Каткову польские события представлялись гроз­
ным призраком всероссийской смуты, «удобным случаем» для начала
волнений на всем «материке»13. Катков резонно подозревал, что восста­
ние в Польше было подготовлено не без участия русских нигилистов —
слепого орудия шляхты, и опасался, что польские и «наши доморощен­
ные революционеры сумеют воспользоваться населением для новых тре­
вог и смут. Мудрено, что они, смешавшись ,с народом, поведут его на
175

Л. САРАСКИНА
помещиков как на врагов царя и изменников»14. 1863 г., обнаруживший
множественные признаки неблагополучия империи и ставший символом
опасности для монархии («польская измена», «интриги шляхты»), дал
импульс для оформления новой идеологии, «очистившей», по мнению
Каткова, общественную и государственную жизнь от либеральных ил­
люзий конца 50-х— начала 60-х гг. «Польше, равно как и России, нуж­
ны теперь (то есть после восстания, этой «очистительной грозы». —
Л. С.) не какие-либо так называемые либеральные меры: той и другой
стране в совокупности нужны более всего твердые и крепкие основы
законного порядка Нужно, чтобы общественная жизнь держалась на
таких основаниях, которые не могли бы подвергаться никаким сомнени­
ям и передвигаться по произволу ни в дурную, ни в хорошую сторону»15.
Как справедливо утверждает исследователь, «толчком к оформлению
этого политического credo Каткова, его «позитивной» линии на долгие
годы стал именно 1863 год»16.
Есть основания предполагать, что семь лет (1863-1870), минувших со
времени «Рокового вопроса», изменили точку зрения Достоевского на
польские дела, приблизив ее, в момент начала работы над «Бесами», за­
мышляемыми как «плеть для нигилистов и западников» и памфлет, к кат-
ковскому пониманию проблемы: если в конце 50-х, согласно хронике «Бе­
сов», в петербургском литературном салоне, открытом Варварой Петров­
ной Ставрогиной для развлечения Степана Трофимовича Верховенского,
столичные знаменитости лихо рассуждают о «полезности раздробления
России по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении
армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр» (10; 22), то в 1863 г.
Николай Всеволодович Ставрогин, солдат пехотного армейского полка, не
просто участвовавший, но отличившийся в усмирении мятежников, дол­
жен был осознать (как того желали бы приверженцы нерушимости импе­
рии и монархии), что русское войско, верноподданно руководимое Вилен­
ским генерал-губернатором М. Н. Муравьевым, стоит за «общенародное,
русское дело». «Поправению» Достоевского в польском вопросе могло
способствовать и то обстоятельство, что первое соприкосновение с этим
вопросом имело место задолго до 1863 г., было связано с событиями его
революционной молодости, но оказалось распознанным только в свете
событий последнего мятежа.
—3—
В 1867 г. в Вильно вышла книга историка и публициста Василия Пав­
ловича Ратча «Сведения о польском мятеже 1863 года в Северо-Западной
России». Двумя годами ранее появилась работа того же автора «Польская
эмиграция до и во время последнего мятежа 1831-1863 г.» — главы этой
книги печатались в журнале «Вестник Западной России» в течение всего
176

К БИОГРАФИИ СТАВРОГИНА: ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
1865 г. Объясняя свой специальный интерес к польскому вопросу, автор,
В. П. Ратч, в предисловии к «Сведениям...» писал: «Графу Михаилу Ни­
колаевичу Муравьеву, во время его управления Северо-Западным краем,
было угодно 5 октября 1864 года поручить мне собрать и привести в сис­
тематический порядок знаменательнейшие сведения для описания бывше­
го в Северо-Западной России последнего польского мятежа». Материала­
ми. позволившими автору пролить свет на многослойную историю «поль­
ской крамолы», служили, как он сообщал, «официальная переписка,
архивы и хранилища огромного числа прежних и новейших следственных
дел. масса захваченной переписки, конфискованных бумаг, книг, брошюр
и некоторых изустных сообщений»17.
Основные выводы В. П. Ратча касались прежде всего той роли, кото­
рую пыталась играть в польском деле русская литература. Автор исходил
из очевидного для многих патриотически настроенных его современников
(в том числе, конечно, и Каткова), что повстанцы сильно рассчитывали на
волнения в центральной России («мятежи в России были заветною, лелее­
мой поляками мечтой»), В то время как Государь-освободитель призывал
своих подданных для самого широкого участия в великих реформах, от­
крывавших высокую цель и русской литературе, к ней, стараниями поль­
ских эмиссаров, стало прививаться мятежное настроение, возбуждаться
ненависть между сословиями, всеобщее неудовольствие. Ставилась задача,
возмущенно писал В. П. Ратч, превратить русскую литературу в отголосок
«Колокола», так чтобы вся русская печать, подстрекаемая поляками и Гер­
ценом. стала бы глумиться над своей страной во время совершаемого
и долгожданного великого освобождения крестьян. «Шумным и крикли­
вым хором хотели они (герценисты. — Л. С.) во всех сословиях заглушить
здравый взгляд на колоссальное современное событие. „Колокол” заявил,
что у русских людей все прошедшее отвратительно гадко; а друзья-юноши
Герцена, журнальные сотрудники со школьной эрудицией, усердно приня­
лись глумиться над русскими людьми, создавшими славу России»18.
В то же время хлопоты польских стратегов об успехах «Колокола»
были безграничны, и когда он попал в моду и стал образцом для подра­
жания в России, торжествовали и поляки и Герцен. «Вера поляков в силу
Герцена, во влияние герценизма и в могущество герценистов была со­
вершенная. <...> Мог ли Герцен, при его настроении, устоять перед
польскими почтительными заискиваниями, которые перевивались за­
манчивыми для него грезами. Гришка Отрепьев, за два с половиной века,
уже пытался внести польскую интеллигенцию в Россию, и когда первые
попытки Герцена 1862 г. не удались, то он и дальнейшие затеи формули­
ровал словами, вложенными в уста его питомца: „Собрать русский от­
ряд, сначала пристать с ними к польскому восстанию, а потом идти в
Россию подымать народ"»19.
111

Л. САРАСКИНА
В. П. Ратч не оговорился, обозначив в своей книге о польской эмиг­
рации ее деятельность в рамках «до и во время последнего мятежа 1831-
1863 г.», так как не сомневался, что нити заговора 1863 г. тянутся к со­
бытиям по меньшей мере тридцатилетней давности. Еще польская евро­
пейская эмиграция 1830-х гг. «приняла для таинственного языка своей
подземной работы называть Панурговым стадом всех не поляков, но
поддающихся польским тенденциям. <...> В Панургово стадо (на этом
argot существовали и другие термины, обозначавшие, как сообщал Ратч,
баранов, овец, коз и козлят. — Л. С.) попадали и профессоры, и студен­
ты, ученые, литераторы, журналисты, влиятельные люди, либералы, пе­
редовые умы»20. (Именно эту категорию «наших» специально отметит
Петр Верховенский, сам таинственным образом связанный с польской
эмиграцией в Германии: «В Петербурге, когда я был еще гимназистом,
не он21 ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал, как
баба, и как вы думаете, что рассказывал мне по ночам-то? Вот те же ско­
ромные анекдоты про мою мать! <...> С моей точки зрения, не беспо­
койся: я мать не виню; ты так ты, поляк так поляк, мне все равно. Я не
виноват, что у вас в Берлине вышло так глупо. <...> И не все ли тебе
равно, твой ли я сын или нет?» (10; 240).
Одним из главных звеньев тридцатилетней смуты, как ее увидел Ратч,
был, несомненно, 1846 г., когда новый виток польского мятежа должен
был подать сигнал для зажжения Европы революционным пламенем, ко­
торое неминуемо должно было перекинуться и на Россию. Подробно ос­
вещая действия польской пропаганды, в те годы работавшей глухо, под
землей, под прикрытием показной преданности России и личного служеб­
ного рвения, Ратч подчеркивал стремление польских эмиссаров завербо­
вать прежде всего русских сторонников «великого будования»: «За рус­
скою молодежью революционеры волочились за границею точно шулера
на ярмарке за богатыми помещичьими или купеческими сынками»22.
Тогда-то и обратил на себя внимание польской эмиграции появивший­
ся за границей Герцен. «Бесконечно тщеславный, с фрондерствующим
настроением, с большою самоуверенностью и полною неспособностью
сознательно понимать Россию, с полным незнанием быта страны, Герцен
приобрел уже прежде известность, особенно между молодежью, как ост­
рый беллетрист. Поляки подкуривали ему фимиамы, приставили ему
в менторы своего надежного человека Ворцеля, ввели его в среду европей­
ских революционных знаменитостей, взяли его под непосредственную
свою опеку, взяли его в свою науку, и Герцен, весьма довольный создан­
ною ему ролью, вполне подчинился польским своим друзьям. Они обучи­
ли его своей истории, Польши и России, и объяснили ему, по-своему, на­
значение славянского мира. Герцен, как послушный и внимательный уче­
ник, усвоил себе польские взгляды, польские понятия и со своими
178

К БИОГРАФИИ СТАВРОГИНА: ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
спутниками, Бакуниным и Огаревым, составил русскую эмиграцию. Гер­
цен, Бакунин и Огарев стали первыми, с полным своим удовольствием,
самосознательными передовыми в русском панурговом стаде. Поляки
создали из Герцена знаменитость в революционном ареопаге, доставляли
редакции „Колокола" выработанные на польский лад сведения историче­
ские, этнографические, философские, политико-экономические и государ­
ственные. Редакция „Колокола" усвоила себе все софизмы, все бредни
польской эмиграционной литературы, которые явились в русском перево­
де, на столбцах „Колокола", для мистификации русского люда. Польские
эмигранты, в ожидании своей великой будущности, подзадоривали Герце­
на диктаторством в России, они доставляли ему и корреспондентов и сбыт
его журнала. В тесном союзе они передали ему, для общей работы, все
стратагемы к производству мятежей, и названная поляками наука загово­
ра масс явилась на страницах „Колокола”»23
—4—
Однако польский след, подмеченный в послужном списке Николая
Всеволодовича, тянется от фигур Герцена и Бакунина (которого, как
известно, Л. П. Гроссман считал возможным прототипом героя «Бесов»)
к более конкретным фактам, связанным с романной предысторией Став-
рогина и содержащимся в книге В. П. Ратча.
«При деятельной работе к возбуждению общей европейской рево­
люции в сороковых годах, коноводы революционной партии пытались
завести революционную контору и в Петербурге. В заговоре Петра-
шевского влияние поляков уже обнаруживается яснее. Патриотками, из
семейства Цехановецких, известных своим польским патриотизмом,
молодой Спешнее был увлечен за границу и в польскую среду; он при­
вез для общества революционные руководства польской деятельно­
сти»24. В другом месте автор подробнее разъяснял характер привезен­
ных руководств: «Попытка завести революционную контору в Петер­
бурге не удалась. Молодой Спешнее, путями сердечных струн,
последовательно двумя польками увлеченный за границу и в польскую
среду, был вполне приготовлен, посвящен в таинства и привез для об­
щества Петрашевского все пригодные статуты и положения польской
централизации. Общество было раскрыто и в 1849 году соучастники
были посланы в Сибирь»25. (Во французском переводе книги, появив­
шемся в Париже в 1868 г., В. П. Ратч выразил мысль еще более точно:
«В заговоре Петрашевского роль поляков представляется вполне яс­
ной: женщины-патриотки из семьи Цехановецких вовлекли молодого
Спешнева, когда он был за границей, чтоб сделать из него одного из
своих доверенных лиц, агентов и сообщников. Именно он привез
в Россию статуты (уставы) польской революционной организации.
179

Л. САРАСКИНА
Но этот заговор, тщательно организованный и составленный неболь­
шим кружком ослепленных молодых людей, был вскоре раскрыт».)
Польские связи Спешнева, обозначенные В. П. Ратчем, не были сек­
ретом для его современников. Еще в письме из Иркутска от 7 ноября
1860 г. Бакунин сообщал своим друзьям Герцену и Огареву о сибирских
впечатлениях, в ряду которых был и ярчайший портрет Спешнева: поль­
ские штрихи этого портрета говорили сами за себя. «История его моло­
дости целый роман. Едва вышел он из лицея, как встретился с молодою,
прекрасною полькою26, которая оставила для него и мужа, и детей, ув­
лекла его за собой за границу, — писал Бакунин со слов петрашевцев27,
хорошо знавших историю Спешнева, ибо от самого Николая Александ­
ровича узнать что-либо никак не мог. — Какие следы оставило это про­
исшествие в его сердце, не знаю, он никогда не говорил со мною об
этом. <...> В 1846 году он слыл львом иностранного, особливо же поль-
ско-русско-дрезденского общества. Я знаю все эти подробности от по­
койной приятельницы моей Елизаветы Петровны Языковой и от дочери
ее: и матушка, и дочки, и все их приятельницы, даже одна 70-летняя
польская графиня были в него влюблены. Другом, неразлучным его Сеи­
дом, был блондин-шарлатан Едмонд Хоецкий. Но не одни дамы, моло­
дые поляки, преимущественно аристократической партии Чарторыйско-
го, были от него без ума»28.
В неопубликованном письме Спешнева из его семейного архива со­
держится прямое подтверждение того обстоятельства, что, поселившись
в Дрездене после смерти «прекрасной польки», в течение почти полуто­
ра лет (декабрь 1844 — июль 1846) он действительно вращался в аристо­
кратическом кругу польской эмиграции. 2 мая (20 апреля) 1845 г. Спеш­
нее сообщал матери: «Я же провел эту зиму наилучшим образом. Ино­
странцев мне здесь было очень много — и особенно целый конгресс
дворянства из наших западных губерний, начиная с Радзивиллов, Бра-
ницких, Потоцких и других. Семейств сорок оттуда»29. Именно там,
в Дрездене, Спешнее, изучая историю первоначального христианства как
древнейшего тайного общества, разрабатывал принципы организации
тайных обществ применительно к современной ему России и подумывал
об издании вольного заграничного журнала на русском языке. Оттуда он
и вывез свои новые идеалы — атеизма, социализма, терроризма —
и проповедовал их, объявляя себя коммунистом.
Бакунин утверждал, что в Сибири Спешнее охладел к ссыльным по­
лякам: «...весь этот кружок <...> никак не исключая даже и Спешнева,
терпеть не может поляков. Они все (то есть ссыльные петрашевцы. —
Л. С.) отвечали холодностью на жаркий, братский польский прием. Хо­
лодность эта еще более усилилась, когда начались разговоры: русские
молодые люди с широким размахом русской, ничем не связанной мысли,
180

К БИОГРАФИИ СТАВРОГИНА: ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
явились атеистами, социалистами в фанатическую польскую среду»30.
Сам Спешнее, если судить по его письму к матери из Сибири (Чита,
17 февраля 1857 г), испытывал скорее жалость и сочувствие к ним: «Мы
теперь здесь все сосланные начинаем отсюда разлетаться. Начинается
великое переселение народов. Наша пятерица открыла шествие: я пере­
ехал сюда, Момбелли отправился уже на Кавказ, сопровождая Григорье-
ва до Нижнего Новгорода, Львов скоро отправится за ним же на Кавказ,
Петрашевский уже в Иркутске, отыскивая себе какое-нибудь частное
промышленное занятие. А за ними — как в древности евреи из Вавило­
на— подымаются на родину 130 или 135 поляков, передовые из них уже
начинают проезжать. Есть между ними и старые и молодые, есть такие,
которые обзавелись тут женами и семьей, и такие, к которым прежние
невесты не так давно приехали из Польши сюда и здесь венчались. Мно­
гим и очень многим из них придется идти пешком, и все, однако, пойдут,
и с какою радостью, так что мне жалко, что этой радости не увидит
Император Александр в награду за его доброе дело. Много таки выстра­
дали эти бедняки, особенно те из них, которые пришли лет 20 и 25 тому
назад. Многие из них умерли тут— и всего их осталось человек 150 в
одном Нерчинском краю. Щедро ими наделяли Сибирь»31
—5—
Вернемся, однако, к важному для нашей темы свидетельству
В. П. Ратча о «молодом Спешневе», «путями сердечных струн» вовле­
ченном в польскую среду. Что стоит за утверждением историка, будто
Спешнее «был вполне приготовлен, посвящен в таинства и привез
для общества Петрашевского все пригодные статуты и положения
польской централизации»? Конечно, в середине 1860-х обвинение
в провозе через границу «статута централизации», то есть устава поль­
ской революционной организации, вряд ли могло повредить помилован­
ному, в числе других петрашевцев, Спешневу, но оно проливало новый
свет на политический процесс почти двадцатилетней давности.
Для самого Ратча содержание пресловутых таинств и статутов не
составляло тайны. В составе «Сведений о польском мятеже...» под
рубрикой «Приложения» были опубликованы — впервые в русской
печати — несколько весьма убедительных документов из обширного
досье «польской крамолы», которые, как утверждал публикатор, «име­
ли огромное влияние, как на предшествовавшие обстоятельства, так
и на самый мятеж 1863 года; не ведая их, сколько русских людей дей­
ствительно невольно могли попадать в панургово стадо»32. Первый из
документов, называвшийся «Наставлением Князя Адама Чарторыйско-
го к конспиративной деятельности туземцев» и являвшийся изложени­
ем речи главы польской эмиграции (произнесенной в ноябре 1844 г.,
181

Л. САРАСКИНА
в годовщину восстания 1830 г., на заседании польского историко-лите­
ратурного общества в Париже), в числе прочих «наставлений» содер­
жал «наказ» руководителям будущих мятежей.
Не пройдет и двух лет, как в 1869 г., в Женеве, будет опубликован
нечаевский манифест «Катехизис революционера» с его императивами:
«Революционер должен проникнуть всюду, во все низшие и средние
сословия, в купеческую лавку, в церковь, в барский дом, в мир бюрокра­
тический, военный, в литературу, в III Отделение и даже в Зимний дво­
рец». Однако в свете «наставлений» князя Чарторыйского нечаевский
«катехизис» должен был восприниматься знатоками такой литературы
уже как нечто знакомое, местами же «наказы» главного польского эмиг­
ранта вообще могли казаться едва ли не черновиком «Катехизиса», соз­
данного усилиями центра русской эмиграции. «Руководители, — настав­
лял Чарторыйский, — должны проникать во все слои, во все сословия:
между всеми личностями и нациями снискивать симпатии, и, преследуя
свою мысль, питать и оживлять их постоянными и повторяемыми сно­
шениями. Евреи даже, которые враждебно и вероломно противодейство­
вали полякам, перейдя на сторону, где сила и золото, и те начинают соз­
навать свое заблуждение и свою вину».
«Революционер — человек обреченный, — утверждал русский «Ка­
техизис». — У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привя­
занностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено еди­
ным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью —
революцией». Однако иезуитская маниакальность нечаевского «статута»
восходила (во всяком случае, была им упреждена) к откровеннейшему
польскому документу, гласившему: «Все руководители <...> по всей
стране устремляются к одной цели, согласно признают одно и то же
средство сообразнейшим, на нем основываются и повинуются одной
власти, следуя одинаковому направлению; в этом случае одно стремле­
ние не перечит другому; одно пламя не препятствует соседнему; все
в затаенных очагах направлены в одну сторону, чтобы произвести общий
пожар и тем достигнуть несомненного успеха. <...> В один момент вос­
стает вся Польша».
Убедительность политических совпадений (по части стратегии, такти­
ки и методов достижения цели) была тем сильнее, что второй из опубли­
кованных В. П. Ратчем документов так и назывался: «Польский катехи­
зис». Он вполне мог пролить свет на многие обстоятельства, смутившие
в момент восстания 1863 г. русское общество и вызвавшие поначалу его
долгое и недоуменное молчание. «Открылись притязания поляков на За­
падный край, и эти притязания <...> показали невозможность какой бы то
ни было полюбовной развязки дела»33, — вспоминал H. Н. Страхов. О при­
тязаниях в «Польском катехизисе», созданном партией Чарторыйского,
182

К БИОГРАФИИ СТАВРОГИНА: ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
говорилось недвусмысленно: «У Англии колонии — все ее богатства, но
они удалены; у Польши есть своя Индия: Украина и Литва, — колонии эти
с Польшею составляют одно целое, и при уме и знании вести дело никогда
в материальном отношении не будут от нее отторгнуты». Собственно го­
воря, весь документ и являлся призывом к «братьям по крови и вере» при­
нять советы для единообразного действования к достижению общей цели.
Становилась понятной и та резкость, с какой Достоевский писал Тур­
геневу о польской аристократически-иезуитской цивилизации, которая
«носила и носит смерть в своем сердце», — документ прямо провозглашал
именно иезуитский принцип борьбы с метрополией: «Для достижения
этой цели всякие средства дозволительны, хотя бы они казались для
других низкими; помни, что ты все это делаешь для пользы своей отчизны,
а потому и унижение твое должно в глазах твоих соотчичей считаться ве­
ликою жертвою, а что говорят тебе другие, — не соотчичи твои, на то не
обращай внимания и делай свое дело». (В «Катехизисе революционера»
соответствующий пункт будет как бы дооформлен: «Нравственно для него
все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно
то, что помешает ему»). Среди тринадцати «дозволительных средств»
в «Польском катехизисе» числились и особо энергичные: «Если будем
пользоваться тупоумием и неразвитостью тамошних попов, то, действуя
на корыстолюбие их деньгами, можем усыпить и этих лютейших по сво­
ему изуверству наших врагов; усыпив же их и действуя с хитростью
и умом на народ, будем в состоянии если не отвратить его от своей схиз­
матической веры, то поколебать доверие к своим попам <.. .> Помни, что
Россия — первый твой враг, а православный есть еретик (схизматик),
и потому не совестись лицемерить и уверять, что они твои кровные братья,
что ты против русских ничего не имеешь, а только против правительства,
но тайно старайся мстить каждому русскому: он, по своей ненависти
к римской церкви и к полякам, не будет никогда твоим другом и всегда
поддержит в насилии против тебя свое правительство. <...> Если ты наме­
рен вступить в русскую службу, то служи только там, где можно рас­
считывать на верный доход... Старайся всеми мерами, где только от­
кроется возможность, нажиться за счет русской казны; это не лихоимст­
во и не порок, а добродетель: потому что, обирая русскую казну, ты чрез
то самое обессиливаешь враждебное тебе государство и обогащаешь свою
родину, и святая церковь простит тебе такое преступление».
В уже упомянутом письме к Тургеневу от 17 июня 1863 г. Достоев­
ский, пересказывая содержание злосчастной статьи Страхова, выразил
сомнение в возможности скорого и надежного мира с поляками из-за того,
что они «презирают нас как варваров» (28; II, 34). В «Польском катехизи­
се», документе резко националистическом, подобное презрение содержа­
лось в каждом параграфе — грубыми оскорблениями и поношением были
183

Л. САРАСКИНА
пропитаны и его дух, и его буква (может быть, поэтому в ситуации 1863
года все русское общество, в том числе и поборники либеральных реформ
оказалось не на стороне восставших34). «Говоря с русским, — советовал
Катехизис, — старайся выводить его из терпения: по всей глупой и от­
кровенной натуре, в спорах, русский выскажется, а это тебе только и нуж­
но; зная цель врага, ты противопоставишь ему верное оружие. <...> Ста­
райся подействовать на самолюбие русского, и тогда, к концу разговора,
сделаешь из него преданного тебе слугу в твоих предприятиях. Русский,
при своей простодушной и грубой натуре, весьма самолюбив, и название
варвара его бесит; чтоб избавиться от этого ненавистного прозвища, он
готов всадить нож в ребро своего собрата. Затрагивай искусно самолюбие
русского и пользуйся им». По убеждению В. П. Ратча, вся программа
«Польского катехизиса», внушавшая убеждение, что любое преступление
относительно России, при всей гнусности его, есть дело нравственное,
блестяще сработала на Герцене, которого поляки превратили в своего пре­
данного слугу.
Большая часть документов, всплывших в ходе восстания 1863 года
и открывших тайные подробности организации шляхетского мира, каса­
лась «статутов» длительного назначения и действия, — то есть тех, что
имели хождение не только в начале 1860-х, но и в 1845-1846 гт., време­
ни, когда проживавший в Дрездене Спешнее «слыл львом» польско-
русско-дрезденского общества, а «дамы и молодые поляки, преимущест­
венно аристократической партии Чарторыйского, были от него без ума»
и когда эта партия, войдя в сношение с европейскими революционерами,
предназначила несколько польских областей для растопки общеевропей­
ского пожара. «После совещаний со всеми европейскими революционе­
рами взрыв мятежа был положен к началу 1846 года»35, — сообщал
В. П. Ратч, весьма впечатляюще передав общую атмосферу накануне
ожидаемых событий: на территорию Польши и Западных губерний Рос­
сийской империи эмигранты с фальшивыми паспортами ввозили «раз­
ные революционные катехизисы» тысячами экземпляров.
Спешнее, возвратившийся в Россию только летом 1846 г., через не­
сколько месяцев после поражения восстания в Галиции, Познани и Кра­
кове, так и не ставшего сигналом к революциям в Европе и России, был
хорошо осведомлен как в общестратегических планах европейских заго­
ворщиков, так и в подробностях только что прошедшего мятежа, сразу
же названного в европейской печати «затеей польской эмиграции».
И если действительно он, как утверждал В. П. Ратч, «был вполне при­
готовлен, посвящен в таинства и привез для общества Петрашев-
ского все пригодные статуты и положения польской централиза­
ции», это значило, что, вольно или невольно став эмиссаром польской
эмиграции, одним из добровольцев «панургова стада», он ознакомил
184

К БИОГРАФИИ СТАВРОГИНА: ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
в той или иной форме общество Петрашевского (или отдельных его чле­
нов) и с «таинствами», и со «статутами»; отсюда и весь заговор должен
был иметь пусть и не слишком заметный, но все же распознаваемый
«польский акцент». Достоевский, по своей особой близости к Спешневу,
именно из его рук мог получить те фактические сведения о «польской
хваленой цивилизации», которые позволили ему спустя много лет ска­
зать о ней как о смертельно больной, а также понять, каким образом
пропаганда национально-освободительного движения маскировала тер­
риториальные притязания и почему революционная партия так яростно
стремилась дискредитировать реформаторские начинания Александра II.
Символично, что именно в связи с польскими событиями 1863 г. и по
свежим следам этих событий Достоевский записал мысль, которая ста­
нет одной из центральной в «Бесах»: «Революционная партия тем дурна,
что нагремит больше, чем результат стоит, нальет крови больше, чем
стоит вся полученная выгода. (Впрочем, кровь у них дешева.) <...> Вся
эта кровь, которою бредят революционеры, весь этот гвалт и вся эта
подземная работа ни к чему ни приведут и на их же головы обрушатся»
(20; 175). Н. О. Лосский, считая, что в 1863 г. Достоевский пережил
религиозный кризис, писал: «Польское восстание, начавшееся в январе
1863 г., еще более оттолкнуло Достоевского от западной цивилизации и
привлекло его внимание к роли католицизма в развитии ее. Как это, к
сожалению, обыкновенно происходит в человеческой душе в подобных
случаях, поворот к православию начался у Достоевского не с усмотрения
положительной ценности своей Церкви, а с отталкивания от чужого ве­
роисповедания, именно от католицизма»36.
Вполне возможно, что подводя в романе о нигилистах-бесах итог
своей революционной молодости, писатель парадоксальным образом
свел счеты и со своей, пусть косвенной, причастностью к «панургову
стаду»: Николай Спешнее, увлеченный в польскую среду «сердечными
струнами», явился любимцем и доверенным лицом аристократического
крыла патриотической польской эмиграции, производя, храня и распро­
страняя крамолу, а ориентированный на него художественный персонаж,
Николай Ставрогин, в статусе простого солдата-пехотинца зарабатывает
офицерский чин, усердствуя и отличаясь в военных действиях по ее
окончательному искоренению.
ПРИМЕЧАНИЯ
1А. С. Долинин. К цензурной истории первых двух журналов Достоевского //
Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы / Под ред. А. С. Долинина. Сб. 2. Л.,
Мысль, 1924. С. 566-567.
185

Л. САРАСКИНА
2А. В. Никитенко. Дневник: В 3-х тт. М., Гослитиздат, 1955-1956. Т. 2. С. 335.
3Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки (1854-1886). М.; Л., Academia,
1934. С.331-332.
*А. Г. Достоевская. Воспоминания. М., Правда, 1987. С. 421.
5См.: Литературное наследство. М., Наука. 1873. Т. 86. С. 396-397.
6См.: Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского.
СПб., 1883. С. 258.
7Там же. С. 246.
8Там же.
9Там же. С. 247.
10Там же.
11Колокол. 1863. 1апреля.
12Московские ведомости. 1863.9 марта. No 53.
13Московские ведомости. 1863. 13 мая. No ЮЗ.
14Письмо М. Н. Каткова П. А. Валуеву 12 мая 1863 г. // Русская старина 1915.
No8.С.297.
13 Московские ведомости. 1863.12 июня. No 128.
16В. А. Твардовская. Идеология пореформенного самодержавия (М. Н. Катков
и его издания). М., Наука 1978. С. 73.
17Сведения о польском мятеже 1863 г. С. II.
18Там же. С. 109.
19Там же. С. 111. Курсив В. П. Ратча
20Польская эмиграция до и во время последнего мятежа 1831-1863 г. С. 193.
21То есть отец, Степан Трофимович Верховенский, подозревавший, что его
первая жена мать Петруши, изменила ему в Берлине с неким поляком, и хранив­
ший в своем чемодане разоблачительный документ— ее записку к любовнику, от
которого у нее якобы и родился сын.
22Польская эмиграция до и во время последнего мятежа 1831-1863 г. С. 183.
23Сведения о польском мятеже 1831-1863 г. С. 82-83.
24Там же. С. 82.
23Польская эмиграция до и во время последнего мятежа 1831-1863 г. С. 183.
26Подробнее о романтической истории, связавшей Спешнева с Анной Фелик­
совной Савельевой, урожденной Цехановецкой, см.: Сараскина Л. И. Федор Дос­
тоевский. Одоление демонов. М., Согласие. 1996. (Часть вторая, глава 3 — «Пре­
ображение прототипа»).
27«Я старался собрать о нем всевозможные сведения. Встретился же я с ним
лично в Иркутске в 1859 году, — писал в этом же письме Бакунин. — Он жил тогда
со Львовым и Петрашевским. Еще прежде слышал я о нем в Сибири, во-первых, от
Толля, еще же более от поляков, возвращающихся из нерчинских рудников на роди­
ну. Все отзывались о нем с большим уважением, хоть и без всякой симпатии»
(Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву. СПб., 1906. С. 159).
28Там же. С. 158-159.
186

К БИОГРАФИИ СТАВРОГИНА: ПОЛЬСКИЙ СЛЕД
29Государственный архив Иркутской области. Ф. 777. On. 1. Ед. хр. 5.
30Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву. С. 159.
11 Государственный архив Иркутской области. Ф. 777. On. 1. Ед. хр. 6.
32Сведения о польском мятеже 1831-1863 г. С. 395.
31Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. С. 246.
34Не только государственник Катков или почвенники Достоевский и Страхов
находили «претензии поляков отвратительными»; подобного мнения придержи­
вались и славянофилы И. С. Аксаков, А. И. Кошелев, Ю. Ф. Самарин, и историки
С. М. Соловьев и М. П. Погодин, и либерал К. Д Кавелин, и поэты Тютчев и Фет,
и даже крайний западник Тургенев, который в январе 1863 г. писал П. В. Аннен­
кову: «Нельзя не желать скорейшего подавления этого безумного восстания,
сколько же для России, столько для самой Польши» (Тургенев И. С. Поли. собр.
соч.: В 28 тг. М.; Л., 1963. Письма. T. V. С. 90).
35Польская эмиграция до и во время последнего мятежа 1831-1863 г. С. 119.
36Лосский Н. О. Достоевский и его христианское миропонимание. // Лос­
осий Н. О. Бог и мировое зло. М., 1994. С. 53-54.
187

Б. Тихомиров
МАТЕРИАЛЫ К РОДОСЛОВНОЙ ДОСТОЕВСКИХ
Поводом к настоящей публикации послужил выход в свет в 1997 г.
очередного выпуска «Дворянского календаря», где напечатана поколенная
роспись рода Михаила Андреевича Достоевского (отца великого русского
писателя, первого в роде Достоевских выслужившего потомственное дво­
рянство), составленная В. Б. Колокольцовым*. К сожалению, при ближай­
шем рассмотрении опубликованных материалов обнаружилось значитель­
ное количество пропусков, ошибок, устаревших данных и т. п. Так, на­
пример, оказались «потерянными» дети Михаила Михайловича Достоев­
ского (младшего), племянника Ф. М. Достоевского, от брака с Марией
Сергеевной Антоновой: эта ветвь поколенной росписи почему-то искусст­
венно пресечена пометой «б. п.» («без потомства»), хотя в известной книге
М. В. Волоцкого (Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского. 1506-1933.
М., 1933, в дальнейшем: Волоцкой), которой пользовался составитель, ука­
заны четверо детей М. М. Достоевского и М. С. Антоновой: Наталья
(1871-1921), Екатерина (1872-?), Михаил (1874-1917), Мария ( 1878-?).
Очевидно, что В. Б. Колокольцов по оплошности соединил двух Михаилов
Михайловичей (младших) — сына и внука Михаила Михайловича Досто­
евского (старшего), брата писателя. У Михаила Михайловича— внука,
действительно, не было детей, но он не был и женат и умер холостым в
1917 г. в Царскосельском госпитале от туберкулеза
«Выпал» из поколенной росписи и старший внук самого Ф. М. Дос­
тоевского— Федор Федорович (младший), кстати тоже полный тезка
своего отца— Федора Федоровича Достоевского, сына писателя (не
в этом ли повторяющемся обстоятельстве причина ошибок?). Не указана
в росписи и умершая в грудном возрасте Ирина Андреевна Достоев­
ская — «двойняшка» Дмитрия Андреевича Достоевского, ныне здравст­
вующего правнука писателя. «Потеряна» вторая жена Андрея Федоро­
вича Достоевского (внука писателя) — Ю. Л. Альбинская. Можно ука­
зать еще десятки недочетов.
Фактически в своей работе составитель поколенной росписи рода
Достоевских в «Дворянском календаре» ограничился сведениями, по­
черпнутыми из вышедшей 65 лет назад книги Волоцкого, многие данные
Дворянский календарь: Справочная родословная книга российского дворян­
ства СПб: ВИРД, 1997. С. 62-67. (Санкт-Петербургское Дворянское собрание).
С Тихомиров Б. Н., 1998

МАТЕРИАЛЫ К РОДОСЛОВНОЙ ДОСТОЕВСКИХ
которой на сегодняшний день устарели, дополнив ее некоторыми уст­
ными свидетельствами живущих сегодня в Петербурге представителей
фамилии Достоевских. Все накопленные за последние десятилетия
в биографической литературе о Ф. М. Достоевском сведения, архивные
публикации, разыскания научных сотрудников музеев писателя и т. п. —
весь этот материал, к сожалению, остался вне поля зрения В. Б. Коло­
кольцева.
Не проводя новых специальных разысканий, а лишь обобщив и систе­
матизировав уже известные специалистам-достоеведам данные о роде
Достоевских, предлагаем вниманию наших читателей фрагмент родо­
словной, представляющий линию великого русского писателя Ф. М. Дос­
тоевского. Ограничиваемся одной этой линией как в силу ее особой важ­
ности для биографических исследований, так и по причинам дефицита
места на страницах альманаха Все дополнения и уточнения данных о роде
Ф. М. Достоевского сопровождаются ссылками на биографическую лите­
ратуру или документы архивного хранения. В отдельных случаях даются
ссылки на новейшую биографическую литературу или публикации архив­
ных материалов, расширяющие известные сведения о том или ином лице.
Как правило, это касается только малоизвестных публикаций.
Делаем некоторые отступления от формы поколенной росписи, при­
нятой в «Дворянском календаре», в целях большего удобства пользова­
ния материалами публикации. Также вводим в роспись краткие сведения
о братьях и сестрах писателя, намечая тем самым место линии
Ф. М. Достоевского в общей родословной Достоевских. Надеемся вер­
нуться к этим материалам в одном из последующих номеров нашего
альманаха.
УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ:
* рождение
га захоронение
смерть
б. п. без потомства
❖ брак
б. и. без имени
о развод
I колено
Михаил Андреевич. * с. Войтовец1 Винницкого повета Брацлавского
воеводства (?)... 17882, ł с. Даровое Каширск. у. Тульск. губ. 6.06.18393,
га погост с. Моногарова Каширск. у.4 Штаб-лекарь (5.08.1816) Бородинск.
пехоты, полка (1813-1816), затем Мариинской больницы для бедных
(с 24.03.1821), колежск. советник (18.04.1837), с 1.07.1837 в отставке. Ка­
валер орденов св. Анны 3-ей (2.04.1825) и 2-ой (21.04.1832) степени
и св. Владимира 4-ой степени (18.01.1829)5. Владелец сельца Черемошня
Каширск. у. Тульск. губ. (по купчей 1832)6.
189

Б. ТИХОМИРОВ
❖ Москва 14.01.18207 Мария Федоровна Нечаева. * Москва ...
1800е, Ф Москва 27.02.1837, El Лазаревск. кладб., дочь московск. 3-й
гильдии купца Федора Тимофеевича Н. (1769-1832) и Варвары Михай­
ловны, урожд. Котельницкой (+ 1813)9.
дети:
Михаил. * Москва 13.10.1820.
Федор. * Москва 30.10.1821.
Варвара. ♦ Москва 5.12.1822.
Андрей. * Москва 15.03.1825.
Вера. * Москва 21.07.182910.
Любовь. Ф Москва 21.07.1829, t Москва через неск. дней после рожа.,
El Лазаревск. кладб.11, б. п.
Николай. ♦ Москва 13.12.1831, t СПб 18.02.1883, El Смоленск,
правосл. кладб., б. п.
Александра. Ф с. Даровое Каширск. у. Тульск. губ. 25.07.1835.
II колено
Федор Михайлович. Ф Москва 30.10.1821, + СПб 28.01.1881,
El Тихвинск. кладб. Александро-Невск. лавры. Военный инженер, пору­
чик (6.08.1843), с 19.04.1844 в отставке. Решением генерал-аудиториата
(19.12.1849) лишен прав состояния, чинов и званий с отсылкой в ка­
торжную работу в Омский острог. С 2.03.1854 рядовой 7-го Сибирского
линейного батальона, с 15.01.1856 унтер-офицер, с 1.10.1856 прапорщик.
17.04.1857 Высочайшим указом Правительствующему сенату Достоев­
скому возвращены права потомственного дворянства. С 18.03.1859
в отставке с чином подпоручика12. Член-корр. Императорск. Академии
наук по Отд. русск. яз. и словесности (2.12.1877)13. Великий русский
писатель.
❖ 1. г. Кузнецк Томск, губ. 6.02.1857 Мария Дмитриевна Констант.
♦ Таганрог 11.09.182414, t Москва 15.04.1864, El Лазаревск. кладб. (?)15,
дочь директора карантинного дома в Астрахани, д. ст. с. Дмитрия Степа­
новича К. (7-1863) и Софьи Александровны, урожд. ... (7-1838)16. В пер­
вом браке за губ. секретарем17 Александром Ивановичем Исаевым
( 1822—1855)18.
б. п.
❖ 2. СПб 15.02.1867 Анна Григорьевна Сниткина19. * СПб
30.08.1846, t Ялта Таврическ. губ. 9/22.06.191820, El на Аутском клад­
бище, в склепе под Аутской Никольской церковью21 (перезахоронена
9.06.1968 Ленинград Тихвинск. кладб. Александро-Невск. лавры), дочь
служившего при Высочайшем Дворе мундкохом22 [чиновник, заведую­
щий придворной кухней] Григория Ивановича С. (1799-1866) и Анны
(Марии-Анны) Николаевны, урожд. Мильтопеус (1812-1893).
190

МАТЕРИАЛЫ К РОДОСЛОВНОЙ ДОСТОЕВСКИХ
дети:
София. ♦ Женева 21.02.1868, ł Женева 12.05.1868, El кладб. Plein-
Palais23, б. п.
Любовь. * Дрезден 14.09.1869, *0*Грис (Тироль, Италия) 10.11.1926,
El Больцано (Италия) (перезахоронена в 1929)24, б. п.
Федор. * СПб 16.07.1871.
Алексей. * Старая Русса Новгородск. губ. 10.08.187525, Ф СПб
16.05.1878, El Большеохтинск. Георгиевск, кладб., б. п.
Ill колено
Федор Федорович. * СПб 16.07.1871, ■8’ Москва 4.01.192226, El Ва-
ганьковск. кладб. Коннозаводчик, казночей Императорск. Московск. ска­
кового общества27. Колежск. асессор28.
❖ 1. СПб ... 1892 или 189329 Мария Николаевна Токарева ...
О нач. 190330.
б. п.
❖ 2. Симферополь 22.04.1903 Екатерина Петровна Цугаловская.
♦ СПб 7.03.187531, ł Ницца 3.05.195832, El Ментон (Франция) (переза­
хоронена в 1958 (?)), дочь генерал-лейтенанта Петра Григорьевича Ц.
(1835-1900)33 и Екатерины Александровны, урожд. Полянской34.
дети:
дочь б. и. * и ih Симферополь 14.12.1903, б. п.
Федор. ♦ Симферополь 22.08.1905, ■S’ Симферополь 14/27.10.1921,
El сельск. кладб. с. Подгорное-Петровское по Алуштинскому шоссе35, б. п.
Андрей. * Симферополь36 28.01.1908
❖ (гражд.)37 15.05.1916 Леокадия Стефановна Михаэлис ...
б. п.
IV колено
Андрей Федорович. ♦ Симферополь 28.01.1908, ■И*Ленинград
18.09.1968, El Тихвинск. кладб. Александро-Невск. лавры. По образов,
инженер-конструктор-механик лесн. пром-ти; инж.-капитан запаса
(30.12.1946), с 9.12.1955 в отставке по болезни. Преподаватель Ленин-
градск. Радиотехническ. техникума (1948-1958). Награжд. медалями «За
оборону Ленинграда» (22.12.1942), «За победу над Германией»
(9.05.1945), «За победу над Японией» (30.09.1945)38.
❖ 1. Ленинград 25.10.193639 Татьяна Владимировна Куршакова.
* г. Усть-Нарва Санкт-Петербургск. губ. 18.07.1909, Ф СПб 12.02.1993,
El Смоленск, правосл. кладб., дочь штабс-капитана40 Лейб-гв. 2-ой арт.
бригады Владимира Александровича К. (*0* 1919) и Екатерины Ильинич­
ны, урожд. Шестаковой (■и* 1919).
О Ленинград 22.12.1961.
191

Б. ТИХОМИРОВ
дети:
Татьяна. * Ленинград 29.08.1937.
Ирина. * Ленинград 22.04.1945, ■S’ Ленинград 4.06.1945. (El Смо­
ленск. кладб, б. п.
Дмитрий. * Ленинград 22.04.1945
❖ 2. Ленинград 9.09.1968 Юхимия Леонтьевна Альбинская
б. п.
V колено
Татьяна Андреевна. * Ленинград 29.08.1937
❖ Ленинград 19.04.1960 Александр Степанович Высогорец.
♦ г. Сестрорецк Ленинградск. обл. 7.08.1936, ❖ СПб 5.01.1996, (Ж) Юж­
ное кладб., сын Степана Поликарповича В. (‘8’ 1950) и Марии Ивановны,
урожд. Склобовой
Дмитрий Андреевич. * Ленинград 22.04.1945. Радиотехник.
❖ Ленинград 19.04.1974 Людмила Павловна Метелева. * Ровно
20.10.1946, дочь Павла Андреевичам. (1916-1946) и Елены Исидоров­
ны, урожд. Дудинас (1910-1975)
дети:
Алексей. * Ленинград 5.10.1975. Студент ф-та иностранных языков
РГПУ им. А. И. Герцена в СПб.
ПРИМЕЧАНИЯ
1До 1793 г. — Польша После присоединения этих территорий к России по
второму разделу Польши с. Войтовец значится в Браиловском повете (уезде) По­
дольской губ. — См. Волгин И. Л. Родиться в России. М., 1991. С. 82-89; Федо­
ренко Б. В. О неясном в жизнеописании М. А. Достоевского // Достоевский и ми­
ровая культура. СПб., 1994. No 3. С. 22.
2 В биографической литературе год рождения отца писателя традиционно ука­
зывается как 1789. Восходит эта традиция к книге Волоцкого (см. стр. 47), кото­
рый, в свою очередь, использует данные формулярного списка М. А. Достоевско­
го, опубликованные С. Любимовым (Любимов С. Ф. М. Достоевский (к вопросу
о его происхождении) // Лит. мысль. Пг., 1923. Кн. 1. С. 209); в настоящее время
местонахождение формулярного списка, которым пользовался Любимов, неиз­
вестно. Из публикации Любимова следует, что первая часть названного форму­
лярного списка была составлена 20 апреля 1828 г. и на этот момент отцу писателя
было полных 39 лет. Таким образом, полученный в результате расчетов вывод
Волоцкого о 1789 г. как дате рождения М. А. Достоевского оказывается верным
лишь при условии, что день рождения отца писателя приходится на начало года
(не позднее 20 апреля). Но в 1939 г. В. С. Нечаева опубликовала другой форму­
лярный список М. А. Достоевского, составленный в ноябре того же 1828 г.
192

МАТЕРИАЛЫ К РОДОСЛОВНОЙ ДОСТОЕВСКИХ
(хранится: ГЛМ. ОФ. 4812), в котором его возраст указан уже как 40 лет (Нечае­
ва В. С. В семье и усадьбе Достоевских. М., 1939. С. 123-124). Из сопоставления
двух формулярных списков можно сделать единственный вывод: М. А. Достоев­
ский родился между апрелем и ноябрем 1788 г., поэтому 20 апреля 1828 г. ему
еще 39 лет, а в ноябре уже 40. (Следует также учесть, что свои именины
М. А. Достоевский отмечал 8 ноября, что заставляет предположить дату его
рождения около этого числа. — См.: Нечаева В. С. В семье и усадьбе... С. 119).
См. также статью Б. В. Федоренко «О неясном в жизнеописании М. А. Достоев­
ского», в которой приведены документы, позволяющие считать годом рождения
отца писателя и 1787 г.
1 Поскольку В. Б. Колокольцов ссылается на вторичное в данном случае сви­
детельство (книгу И. Л. Волгина «Родиться в России»), указываем публикацию,
где впервые со ссылкой на документы архивного хранения (ГАТО. ф. 90, on. 1,
т. 20, ед. хр. 15246, л. 35-35об.) приводится точная дата смерти М. А. Достоевско­
го: Федоров Г. А. К биографии Ф. М. Достоевского. Домыслы и логика фактов //
Лит. газета. 1975. 18 июня. No 25. С. 7; см. также: Федоров Г. А. «Помещик. Отца
убили...», или история одной судьбы // Новый мир. 1988. No 10. С. 235.
4См.: Достоевский А. М. Воспоминания. СПб., 1992. С. 104.
5Сведения о прохождении службы М. А. Достоевским взяты из его формуляр­
ного списка 1828 г., с дополнениями 1832 г. (см.: Нечаева В. С. В семье и усадьбе...
С. 124-127); сведения о присвоении чина колежск. советника и отставке— из фор­
мулярного списка 1835 г. с дополнениями (см.: Любимове. Ф. М. Достоевский.
(К вопросу о его происхождении). С. 208-210).
6 В «Дворянском календаре» М. А. Достоевский назван владельцем сельца
Даровое, но по купчей от 7.08.1831 оно было приобретено на имя матери писателя
М. Ф. Достоевской (см.: Федоров Г. А. «Помещик. Отца убили...». С. 229). В «Ле­
тописи жизни и творчества Ф. М. Достоевского» (СПб., 1993. T. 1. С. 26) без дос­
таточных оснований покупка Черемошни датируется началом 1833. Но поскольку
уже в формулярном списке 1832 г. М. А. Достоевский указан как владелец «Туль­
ской губ. Каширского у. в сельце Черемошне 40 душ» (Нечаева В. С. В семье
и усадьбе... С. 126), необходимо вернуться к свидетельству А. М. Достоевского,
который пишет, что Черемошня куплена родителями в 1832 г. (см.: Достоев­
ский А. М. Воспоминания. С. 58).
7По аналогии с примеч. 3 назовем публикацию, в которой впервые с опорой
на архивный источник (ЦГА Москвы, ф. 203, оп. 745, No 226. Л. 453) была названа
точная дата бракосочетания родителей писателя: Федоров Г. А. Из разысканий
о московской родне Достоевского. (К генезису рассказа «Маленький герой») //
Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 66.
к Из надгробной надписи на могиле М. Ф. Достоевской следует, что она
«скончалась 27-го февраля 1837 года на 37-м году от рождения» (Нечаева В. С.
В семье и усадьбе... Фото между стр. 128/129). При допущении, что день рожде­
ния матери писателя приходится на январь-февраль, годом ее рождения мог бы
193

Б. ТИХОМИРОВ
быть и 1801. Но по ряду наблюдений такое допущение маловероятно. В частно­
сти, по воспоминаниям сына о рассказах матери, М. Ф. Достоевской было 12 лет,
когда их семья в августе 1812 г. покидала Москву «за несколько дней до занятия
ее французами» {Достоевский А. М. Воспоминания. С. 29-30).
9О роде бабушки Ф. М. Достоевского с материнской стороны см.: Федо­
ров Г. А. Отец и сын Котельницкие // Памятники культуры. Новые открытия:-
Письменность. Искусство. Археология. 1979. Л., 1980.
10А. М. Достоевский указывает дату рождения своих младших сестер Веры
и Любови (двойняшки) как 22 июля 1829 г., но в письме А. А. Куманина (мужа тет­
ки писателя) от нач. декабря 1839 г. к опекуну младших братьев и сестер писателя
Н. П. Елагину со ссылкой «на партикулярную выписку из метрических книг» дА?
рождения Веры указана как 21 июля (Лит. наследство. М., 1983. Т. 86. С. 364).
11С м Достоевский А. М Воспоминания. С. 33.
12Сведения о прохождении службы Ф. М. Достоевским см.: Достоевский Ф. М.
Письма. T. I. М., 1928. С. 543-544; Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоев­
ского. T. I. С. 84,93, 174, 196,227,236-237,256.
13Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. СПб., 1995. Т. III. С. 235.
14См. данные со ссылкой на источники архивного хранения (ГААО. ф. 460,
on. 1, д. 454, 485), опубл.: Левченко Н. И. Круг знакомых Ф. М. Достоевского
в семипалатинский период жизни // Достоевский. Материалы и исследования.
СПб., 1994. T. 11. С. 241.
15См.: Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. T. I. С. 462.
16О Д. С. Константе — сыне франц. дворянина-эмигранта, капитана королев­
ской дворцовой гвардии, а также о его жене, матери Марии Дмитриевны, см. в на­
званной публикации Н. И. Левченко (С. 241-242). Там же указано, что Д. С. Кон­
стант «в 1863 г. вышел в отставку в чине действительного статского советника».
17 Чин А. И. Исаева уточнен по записи в Метрической книге Одигитриевской
церкви г. Кузнецка Томской губ. о бракосочетании Ф. М. Достоевского и М. Д. Иса­
евой, где о последней сказано: «...вдова <...> умершего заседателя по корчемной
части, колежского секретаря Александра Исаева» (Летопись жизни и творчества
Ф. М. Достоевского. T I. С. 233).
1КЛевченко Н. И. Ук. соч. С. 238.
19Укажем на малоизвестную публикацию архивного документа о бракосоче­
тании Ф. М. Достоевского и А. Г. Сниткиной— записи No 16 в «Метрической
книге, данной из С.-Петербургской духовной консистории причту Троицкой
церкви, что Лейб-гвардии в Измайловском полку, для записывания родившихся,
бракосочетавшихся и умерших, за 1867 г. часть вторая: о бракосочетавшихся». —
Гальперина Р. Г. Об одной записи в метрической книге // Достоевский и совре­
менность. Тезисы выступлений на «Старорусских чтениях», часть II. Новгород,
1991. С. 33-34.
20 Указываем дату смерти А. Г. Достоевской одновременно по новому и ста­
рому стилям, так как в работе Волоцкого и у более поздних авторов (в том числе
194

МАТЕРИАЛЫ К РОДОСЛОВНОЙ ДОСТОЕВСКИХ
и в публикации «Дворянского календаря») не учтено, что жена писателя умерла
9 июня 1918 г. wo старому стилю. Это не учел даже ее внук А. Ф. Достоевский,
который хотел приурочить перенесение праха своей бабушки из Ялты в Ленин­
град к 50-летию ее смерти: перезахоронение происходило на Тихвинском клад­
бище Александро-Невской лавры 9 июня 1968 г. (см.: Русская мысль. 1969. 23 ян­
варя. No 2722. С. 7), хотя юбилейной датой надо считать 22 июня. Правильную
дату смерти А. Г. Достоевской (9/22 июня) в печати указывал Л. П. Гроссман,
который основывался на письмах к нему Е. П. Достоевской (см.: Гроссман Л. П.
Правда о семье Достоевского. Письмо в редакцию // Новое время. 1956. No 16.
С. 30). Эту же дату называет Н. А. Гурьева-Смирнова, утверждая, что видела хра­
нящийся у одной из жительниц Ялты («монашки Усти») «большой кладбищен­
ский железный крест» с надписью: «Анна Григорьевна Достоевская, родилась
30 августа 1846 года, умерла 9/22 июня 1918 года» (Надежда Гурьева-Смирнова.
Анна Достоевская. Роман. М., 1993. С. 326). Наконец, в архиве А. Ф. Достоевско­
го в ЦГАЛИ СПб хранится «Разрешительный на погребение билет», выданный
Ялтинской городской санитарной станцией, «на погребение тела Достоевской
Анны Григорьевны, от роду 72 лет, живущей (sic!) в Ялте по ул. Набережной,
в гостинице „Франция” и умершей от острого гемороического колита. Согласно
свидетельству врача Свешникова». Билет этот за No 442 датирован «Июня 22 дня
1918 г.» и в тот же день «в 1 участке г. Ялты явлен и в книгу подNo 2765 записан»
(ЦГАЛИ СПб. ф. 85, on. 1, No 137). Очевидно, что оформлялся этот документ
в день смерти А. Г. Достоевской.
21 См.: Белов С. В. Жена писателя: Последняя любовь Ф. М. Достоевского. М.,
1986. С. 206 и след.
22 Чин и должность Г. И. Сниткина установлены по документу, указанному
в примеч. 19.
2ł В XX веке могила Сони Достоевской была утрачена. В 1978 г. место захо­
ронения дочери писателя было установлено по материалам кладбищенского архи­
ва американскими славистами А. Н. и Н. А. Натовыми (участок No 1009). Ими же
была установлена надгробная плита с надписью: «Sophie, Fille de Fedor et Anne
Dostoievsky. 22.I1/5.III-24.V. 1968» (см.: Русская мысль. 1981. 26 марта. No 3353.
С. 12). В 1993 г. срок сохранения могилы еще на 30 лет был продлен при посред­
стве и финансовой помощи барона Э. А. Фальц-Фейна.
24 Первоначально, после смерти от малокровия в частной клинике Гризерхоф,
Д. Ф. Достоевская была похоронена на кладбище в Грисе, но в 1929 г. это клад­
бище было ликвидировано и могилу дочери писателя перенесли на кладбище
в Больцано (см. там же).
25Дата рождения Алеши Достоевского устанавливается по воспоминаниям
А. Г. Достоевской (см., например: Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоев­
ского. Т. III. С. 35). Трудно предположить, что мать может допустить неточность
в указании даты рождения сына, но в «Петербургском некрополе» (СПб., 1912.
T. II. С. 83) воспроизведена надгробная надпись на могиле младшего сына писа­
195

Б. ТИХОМИРОВ
теля, согласно которой он родился /2 августа 1875 г. Скорее можно предполо­
жить, что имеет место ошибка (опечатка) в указ, издании.
26 Дата смерти старшего сына писателя уточнена по «Записи о смерти», сделан­
ной Отделом ЗАГС Городского р-на г. Москвы под No228 5 января 1922 г., где
в графе «Число, месяц и год смерти» проставлено: «4 января 1922 г.»; «Место смер­
ти» — «б. Сухарев[ка], д. 7, кв. 7»; «Причина смерти» — «миокардит». Здесь же
указано и «место погребения — Ваганьковское кл[адбище]» (Документ с пометой
«вторичная» и датой выдачи: 26/V1—1926 хранится: ЦГАЛИ СПб. ф. 85, on. 1,
No 138). В книге Волоцкого дата смерти указана по старому стилю, причем со сме­
шением на 1 день: должно быть: 22 декабря 1921 г. По-видимому, Ф. Ф. Достоев­
ский умер в ночь с 4 на 5 января 1922 г., так как в приведенном документе дата вра­
чебного свидетельства о смерти проставлена как 5/1-1922 г.
27С'м. : Вся Москва на 1917 г. М„ 1917. С. 161. III пагин.
2КСм.: Весь Петербург (Петроград) на 1911-1917 гг. СПб., 1911-1917.
24 В письме к В. В. Розанову от 4 февраля 1898 г. А. Г. Достоевская пишет:
«... мой сын женат уже пять лет на девушке, которую любил с 14-ти лет»; здесь же
содержится косвенное свидетельство о происхождении М. Н. Токаревой: «...семья у
ней шведская» (Минувшее, исторический альманах. Париж, 1990. No 9. С. 274).
В Письме в редакцию, опубликованном в парижском журнале «Возрожде­
ние» Г П. Достоевская, жена Ф. Ф. Достоевского, пишет: «В 1903 г. Федор Федо­
рович развелся со своею первою женою, и я в том же году стала его второю же­
ною» (Возрождение. 1950. Март-Апрель. С. 199). Бракоразводный процесс тянул­
ся почти пять лет, с 1898 г., и был благополучно разрешен в пользу Ф. Ф. Дос­
тоевского лишь в результате помоши обер-прокурора Св. Синода К. П. Победо­
носцева — в прошлом, после смерти Ф. М. Достоевского, опекуна детей писателя.
11 Дата рождения Е. Г1. Достоевской неоднократно упоминается в ее письмах
1951 1958 гг. (а также в письмах ее старшей сестры) к А. Чезана (ксерокопии
писем хранятся в фондах Литературно-мемориального музея Ф. М. Достоевского
в Петербурге). В приобщенном к этой переписке письме к А. Чезана двоюродной
сестры Е. П. Достоевской— В. А. Прянишниковой от 4 июня 1958 г. указана и
дата ее смерти. Даты рождения и смерти Е. П. Достоевской также устанавливают­
ся по фотографии надгробия на ее могиле в Ментоне (погребена совместно с сест­
рой А. П. Фальц-Фейн) (также хранится в фондах Музея Достоевского). В ком­
ментариях к публикации письма А. Г1. Фальц-Фейн к А. Чезана от 19 ноября
1951 г. дата рождения Е. П. Достоевской ошибочно указана нами как 6 марта
1875 г. — без необходимой поправки при пересчете дат для XIX века (см.: Досто­
евский и мировая культура. СПб., 1996. No 6. С. 204). О том, что Е. П. Достоевская
и ее сестра родились в Петербурге, сообщается в письме к А. Чезана от 20 декабря
1953 г
4 О смерти Е. П. Достоевской, которая последние 8 лет своей жизни провела
в Ментоне, в Доме для престарелых русских эмигрантов (Maison Russe), но умер­
ла в одной из больниц Ниццы, см.: Русская мысль. 1958. 9 мая. Об этом же сооб-
196

МАТЕРИАЛЫ К РОДОСЛОВНОЙ ДОСТОЕВСКИХ
шается в указ, письме В. А. Прянишниковой к А. Чезана. Здесь же В. А. Пряниш­
никова пишет о смерти старшей сестры Е. П. Достоевской — А. П. Фальц-Фейн,
которая «не смогла пережить смерти своей сестры. Она умерла внезапно, совсем
неожиданно 14-го мая. У нее было время купить место для двоих на кладбище
в Ментоне, в надежде впоследствии перезахоронить свою сестру». Когда про­
изошло перезахоронение праха Е. П. Достоевской на кладбище в Ментоне, точно
не установлено.
” Даты рождения и смерти П. Г. Цугаловского установлены по изд.: Черно-
пятов В. И. Некрополь Крымского полуострова // Записки Московского археоло­
гического института. М., 1911. Т. 11. Генерал П. Г. Цугаловский вышел в отставку
по болезни в 1893 г., будучи начальником жандармского управления Одессы
(См.: Рерберг П. Ф. Севастопольцы. Участники 11-месячной обороны Севастопо­
ля в 1854-1855 гг. СПб., 1907. Вып. 3. С. 9).
14 Е. А. Цугаловская (Полянская) — из дворян Рыльского уезда Курской губ.
Умерла, по-видимому, в г. Скадовске (порт на Черном море) между 1917 и 1921 г.
В 11исьме в редакцию журнала «Возрождение» (см. примеч. 30) Е. П. Достоевская
указывает, что летом 1917 г. ее мать переехала из Петрограда в Скадовск, где они
совместно проживали с сентября 1917 г. Осенью 1921 г., когда Е. П. Достоевская
с сестрой при занятии Крыма Красной Армией предпринимают попытку эмигриро­
вать из России и с этой целью переезжают из Скадовска в Симферополь, Екатерины
Александровны с ними уже нет (см. фрагменты из дневника двоюродного брата
Г 11. Достоевской — сенатора Д. И. Пестржецкого, опубл.: Мера. 1995. No 4. С. 241).
15 Дата смерти Ф. Ф. Достоевского (младшего) уточнена и место его захоро­
нения установлено по надписи рукой Е. П. Достоевской на обороте фотографии
его могилы: «Памятник Федюши Достоевского, похороненного в гор. Симферо­
поле на сельском кладбище села Подгорное-Петровское по Алуштинскому шоссе.
Скончался 14 октября по старому |стилю) в 1921 г. от брюшного тифа, ослож­
нившегося менингитом» (ЦГАЛИ СПб. ф. 85, оп. 1,No 150).
,6 Место рождения А. Ф. Достоевского установлено по «Выписке из метриче­
ской книги Николаевской церкви» г. Симферополя (Там же. No 114).
,7 В Письме в редакцию журнала «Возрождение» (см. примеч. 30) Е. П. Дос­
тоевская пишет: «Развода никакого [между нею и Ф. Ф. Достоевским. — Б. Т.] не
было, поэтому и третьего брака быть не могло с Михаэлис. Будучи по закону
вдовою Ф. Ф. Достоевского и невесткою Ф. М. Достоевского, я, после смерти
Федора Федоровича — моего мужа, получала в Советском Союзе (по линии Нар­
ком проса) пенсию» (С. 199-200).
,к ((ГАЛИ СПб. ф. 85, on. I, No 115 (Трудовая книжка); No 116 (военный билет).
,ч '>та дата, как и некоторые последующие данные, уточнена по документам,
хранящимся в личном архиве Д. А. Достоевского (С.-Петербург) . Также в этой
части нами использованы краткие дополнения к книге Волоцкого, составленные
со слов Т. В. Достоевской Г. Н. Архиповым (хранятся в фондах Музея Ф. М. Дос­
тоевского в Петербурге, 1 стр ).
197

Б. ТИХОМИРОВ
40 По устному свидетельству дочери В. А. Куршакова, ее отец умер от тифа
в 1919 г. в Ростове, будучи полковником Добровольческой армии. Указываем
в росписи чин В. А. Куршакова в соответствии с изд.: Весь Петроград. Пг., 1917.
С. 374; но необходимо учесть, что с 1914 г. штабс-капитан Куршаков находился
в действующей армии, куда он уже ушел в этом чине. Сведения справочника
«Весь Петроград», скорее всего, к 1917 г. были уже устаревшими. Ср.: Весь Пе­
тербург на 1912-1913 гг. СПб., 1912-1913.
198

ПЕРЕВОДЫ

Петер Bore
ЛОГИКА, ВОЛЯ И ДОСТОИНСТВО
Когда Достоевский отвергнутый любовницей, вернулся домой в но­
ябре 1863 г. и застал свою жену находящейся при смерти, он, образно
говоря, скрылся в подполье, начав работать над «Записками из подпо­
лья». Это произведение — крик со дна, свидетельство из самого мрачно­
го периода жизни писателя и одновременно кульминационный и пово­
ротный пункт в его творчестве. Если в «Бедных людях» главной темой
было сострадание к бедным и падшим, «Двойник» — это изучение
и попытка изобразить изнутри больное, двоящееся сознание униженного
человека, «Белые ночи» — исследование чарующей силы мечтателя,
«Записки из Мертвого дома» — описание, хотя и в скрытой форме, сво­
его личного опыта в познании духовной силы, имеющейся, по мнению
писателя, в русском народе, то теперь, в «Записках из подполья», Досто­
евский развивает и очищает как бы последнюю из своих основных кра­
сок или главных тем, пронизывающую все его большие романы — про­
тест против рационализма.
«Записки из подполья» — произведение, которое наиболее прибли­
жается к философской работе. Главный герой является прототипом мно­
гих отрицательных героев Достоевского, праотцом Родиона Раскольни­
кова в «Преступлении и наказании», Николая Ставрогина в «Бесах» и
в некоторой степени Ивана Карамазова в «Братьях Карамазовых». Под­
польный человек — главный герой «Записок», имеет своего непосредст­
венного предшественника в лице господина Голядкина в «Двойнике» —
юношеском произведении, переработкой которого Достоевский зани­
мался почти одновременно с написанием «Записок». В этой новой рабо­
те он еще более углубляет свое исследование психологии унижения.
Правда, подпольный человек не раздваивается в таком буквальном
смысле, как господин Голядкин, но и он, находясь в состоянии презри­
тельного самонаблюдения, как и Голядкин, впадает то в высокомерный
триумф, то в убогое самоунижение. Даже погода, являющаяся фоном
этих двух рассказов одна и та же — промозглая петербургская слякоть.
Столица России, которую Достоевский позволяет человеку из подполья
провозгласить «самым отвлеченным и умышленным городом на всем
*
*
Публикуем две главы из кн.: Peter Normann Waage. Fjodor M. Dostojevskij.
Gyldendal Norsk Forlag, 1997. Пер. Ирины A. Bore.
О Bore П., 1998

ПЕТЕР ВОГЕ
земном шаре» (5; 101), и для самого писателя является крайне двойст­
венным местом. Замысленный и основанный одним человеком— Пет­
ром I, — возведенный по его приказу на болоте город вызывал у Досто­
евского такое чувство, что этот город со всей своей рациональностью, со
своими прямыми проспектами, в один прекрасный день вдруг может
улетучиться, оставив вместо себя прежнюю финскую топь. Петербург
является неизбежным фоном лихорадочных фантазий Раскольникова,
злобы подпольного человека и раздвоения господина Голядкина.
Душевная динамика, которую Достоевский изображает в «Двойни­
ке», более абстрактно и сложно показана в «Записках из подполья», хотя
состояние подпольного человека также следствие недостающей ему спо­
собности выражать свои «амбиции» (18; 31). Рассказ ведется от я-лица,
где главный герой рассказывает о том, как он приглашает себя самого на
встречу бывших школьных товарищей, которых он презирает и в то же
время превозносит. На вечеринке он устраивает скандал, поставив себя
в довольно глупое положение, а по дороге домой поступает так же, как
и фельдъегерь из юности Достоевского: колотит в затылок кучера.
Теперь для Достоевского эта картина больше не является символом «фи­
лантропического общества» (22; 28): порок скрывается не в социальном
устройстве. Скандализируя себя, человек из подполья следует более
внутренней, чем внешней закономерности, под сильным воздействием
глубокой к себе ненависти и своего бессилия.
Подпольный человек становится фишкой в игре, которую он видит
насквозь, но из которой не способен выйти. Здесь затрагивается уже не
чисто душевный мир, но и философское направление, другими словами,
подпольный человек попадает в сети «разумного эгоизма» Чернышев­
ского. В определенном смысле собственный преувеличенный рациона­
лизм подпольного человека, его болезненная занятость собой, как след­
ствие его рефлексии, толкают его в неприятные ситуации и одновремен­
но являются средством, с помощью которого он высмеивает мир логики.
Подпольный человек добивается встречи с товарищами, которых он, по
его же словам, презирает, по той же причине, по которой он шипит
и плюет на научность и веру в разум, не в силах все же от них освобо­
диться. Находясь в плену разоблаченного и ненавидимого им рациона­
лизма, подпольный человек, сидя в своей дыре, опрокидывает свое са-
мопрезрение и на остальное человечество.
«Тесные комнаты порождают тесные мысли», — утверждал Достоев­
ский (ср.: 3; 169 и 6; 320), и единственным удобством, в котором он ни­
когда себе не отказывал, был просторный рабочий кабинет.
Мысли подпольного человека тесны и односторонни, но образ его
продуман широко — он является одной из наиболее сложных фигур, соз­
данных Достоевским. Тем более потому, что через этот образ писатель
202

ЛОГИКА,ВОЛЯИдостоинство
передает некоторые из своих собственных убеждений, но только как бы
вывернутыми наизнанку, пропущенными через «человека больного, злого
человека, непривлекательного человека» (5; 99), как сам себя характеризу­
ет подпольный человек.
«Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое,
которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша украдкой
показать», — восклицает человек из подполья в монологе, направленном
против Чернышевского и других рыцарей рационализма. Его голос, как
дразнящее эхо собственных слов Достоевского в «Зимних заметках о лет­
них впечатлениях». «Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания,
что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украд­
кой языка ему выставить. Вот видите ли: если вместо дворца будет курят­
ник и пойдет дождь, я, может быть, и влезу в курятник, чтоб не замочить­
ся, но все-таки курятника не приму за дворец из благодарности, что он
меня от дождя сохранил. Вы смеетесь, вы даже говорите, что в этом случае
курятник и хоромы — все равно. Да, — отвечаю я, — если б надо было
жить только для того, чтоб не замочиться» (5; 120).
Но человек живет и не для того только, чтобы быть разумным суще­
ством, и не ради «счастья», как полагает Чернышевский. Вера в интел­
лект и науку становится поэтому такой же глупой, как именование ку­
рятника дворцом: «Следственно, эти законы природы стоит только от­
крыть, и уж за поступки свои человек отвечать не будет и жить будет
чрезвычайно легко. Все поступки человеческие, само собою, будут рас­
числены тогда по этим законам, математически, вроде таблицы лога­
рифмов до 108 000, и занесены в календарь. <...> Тогда-то, — это все вы
говорите, — настанут новые экономические отношения, совсем уж гото­
вые и тоже вычисленные с математической точностию, так, что в один
миг исчезнут всевозможные вопросы, собственно потому, что на них
получатся всевозможные ответы. Тогда выстроится хрустальный дворец.
Тогда... Ну, одним словом, тогда прилетит птица Каган» (5; 112-113).
Против веры в разум, которую человек из подполья презрительно на­
зывает «дважды два четыре» (5; 119) и сравнивает со стоящим на дороге
и плюющим франтом, против представления о возможности вычисления
человеческого счастья, подпольный человек выдвигает так называемую
«волю», выражающую всю жизненную способность человека и одно­
временно невычислимую. Когда хочет, она может и «язык выставить»
или сделать что-нибудь еще более бесполезное, приносящее одно несча­
стье. «Да осыпьте его [человека] всеми земными благами, утопите
в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на
поверхности счастья, как на воде, дайте ему такое экономическое до­
вольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кро­
ме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной
203

ПЕТЕР ВОГЕ
истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут из одной неблагодарно­
сти, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и
нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической
бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положитель­
ному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент.
Именно свои фантастические мечты, свою пошлейшую глупость поже­
лает удержать за собой единственно для того, чтоб самому себе подтвер­
дить (точно это так уж очень необходимо), что люди все еще люди, а не
фортепьянные клавиши, на которых хоть и играют сами законы природы
собственноручно, но грозят до того доиграться, что уж мимо календаря
и захотеть ничего нельзя будет. Да ведь мало того: даже в том случае,
если он действительно бы оказался фортепьянной клавишей, если б это
доказать ему естественными науками и математически, так и тут не об­
разумится, а нарочно напротив что-нибудь сделает, единственно из од­
ной неблагодарности; собственно, чтоб настоять на своем! А в том слу­
чае, если средств у него не окажется, — выдумает разрушение и хаос,
выдумает разные страдания и настоит-таки на своем! Проклятие пустит
по свету, а так как проклинать может только один человек (это уж его
привилегия, главнейшим образом отличающая его от других животных),
так ведь он, пожалуй, одним проклятием достигнет своего, то есть дей­
ствительно убедится, что он человек, а не фортепьянная клавиша! Если
вы скажете, что и это все можно рассчитать по табличке, и хаос, и мрак,
и проклятие, так уж одна возможность предварительного расчета все
остановит и рассудок возьмет свое, — так человек нарочно сумасшед­
шим на этот случай сделается, чтоб не иметь рассудка и настоять на своем.
Я верю в это, я отвечаю за это, потому что ведь все дело-то человече­
ское, кажется, и действительно в том только и состоит, чтоб человек по­
минутно доказывал себе, что он человек, а не штифик! хоть своими бо­
ками, да доказал, хоть троглодитством, да доказал» (5; 116-117).
В этих словах не трудно узнать юношеские открытия Достоевского,
части этого монолога — это переработанные мысли о том, что происхо­
дит с человеком, когда «нет средств ему высказаться и проявить то, что
получше в нем», как в 1847 г. писал Достоевский, придя к заключению,
что в России «мало необходимого эгоизма» (18; 31), и подразумевая под
этим, что русская действительность препятствует человеку в выражении
его глубинных способностей. Теперь писатель обвиняет «разумный эго­
изм» в установлении еще худших преград для возможности человеческо­
го проявления тем, что он заменяет человеческую природу интеллектом,
устраняя этим самую человеческую из всех возможностей выражений
души, а именно свободную волю. Здесь опять не трудно узнать опыт,
вынесенный Достоевским с каторги, где заключенные месяцами копили
и экономили, затем чтобы прогулять весь свой капитал за один вечер,
204

ЛОГИКА,ВОЛЯИдостоинство
и делали это для того только, чтобы вопреки всему доказать, что и они
люди, способные себя выразить. Эту же закономерность он увидел, так
сказать, и у порога Хрустального дворца, где лондонский пролетариат
пропивал свой недельный заработок за один вечер. Теперь Достоевский
утверждает, что страна счастья социалистов не что иное, как более утон­
ченная форма каторги, которая также будет невыносима для человека.
Но мы узнаем и большее, а именно парадокс Христа Достоевского
в том смысле, как он выразил его в письме к госпоже Фонвизиной, вско­
ре после своего освобождения: «если б кто мне доказал, что Христос вне
истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше
хотелось бы оставаться с Христом, нежели с истиной» (28, I; 176). Как
мы уже отмечали, парадокс этот можно понять, рассматривая его, с од­
ной стороны, во взаимосвязи со стилем Достоевского, где истина всегда
связана с человеком, и, с другой стороны, в связи с его борьбой против
так называемого «эвклидовского разума». Этот разум, имея естественно­
научную основу, заменяет целостную действительность только одной
видимой ее стороной и конструирует теорию о человеке и истории на
основе одного осязаемого мира. Как Достоевский позднее покажет
в «Идиоте», в таком вычисленном мире нет места Христу. Христос нахо­
дится вне этой, основанной только на логике и на будничном опыте
правды. Герой «Записок из подполья» показывает, что, человек как тако­
вой вытесняется из мира, построенного с помощью научной истины.
Здесь мы не дадим себя запутать тем, что Достоевский формулирует
свои положительные идеи отрицательным, циничным образом— для
человека из подполья высшим человеческим свойством является не спо­
собность прощать, а способность проклинать. И это правильно, если мы
учитываем личность подпольного человека, который не способен выра­
зить христианскую истину Достоевского по-другому, чем только в кари­
катуре. Хотя мы все же имеем слова Достоевского, в которых эта истина
положительно утверждается, но цензура, не считаясь ни с чем, вырезала
именно те места, где Достоевский выдвигал свою альтернативу в проти­
вовес благоговению радикалов перед рассудком и атеизмом (см.: S; 375).
Речь о воле, с жаром произносимая подпольным человеком, может на
минуту заставить нас думать, будто бы Достоевский ставит иррацио­
нальное начало выше всяких форм разума, что он отклоняет всякую
мыслимую взаимосвязь в истории и человеческой жизни. И это почти
что верно, но только почти. Так же, как Достоевский сам называл свой
стиль «фантастическим реализмом», мы можем назвать его рационализм
«фантастическим рационализмом». «Реализм, ограничивающийся кон­
чиком своего носа, опаснее самой безумной фантастичности, потому, что
слеп» (13; 115), — читаем мы в романе «Подросток» (1875). Также слепы
реализм и рационализм социалистов и нигилистов, потому что берут
205

ПЕТЕР BOTE
свое начало в осязаемом, в обыденном, в том, что можно занести в «таб­
лицу». В заметках, сделанных Достоевским у гроба своей жены, в кото­
рых он записал свои философские мысли о жизни после смерти, выра­
жено глубокое убеждение писателя в том, что мир управляется высшим
разумом, дающим место неожиданности, или «благодати». Этот удиви­
тельный и непредсказуемый элемент, по мнению Достоевского, можно
непосредственно наблюдать: разве не вопреки всякому «здравому смыс­
лу» и всем научным расчетам мужик Марей пожалел маленького бар­
чонка? То «золото» (28, I; 172), о котором писал Достоевский и которое
он обнаружил в душах каторжников, также невозможно найти с помо­
щью превозносимого Чернышевским и высмеиваемого подпольным че­
ловеком рационализма. Достоевский сам, пожалуй, не является рациона­
листом в обычном понимании, но он и не иррационалист. Когда под­
польный человек выдвигает волю, как величину превосходящую разум,
он делает это потому, что воля содержит в себе то, чего объективный
«эвклидовский разум» не имеет. Он подчеркивает, что можно прекрасно
«а иногда и положительно должно» (5; 113) — желать себе того, что со­
вершенно расходится с личной выгодой, уточняя таким образом,
о какой воле идет речь: «Свое собственное, вольное и свободное хотенье,
свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздра­
женная иногда хоть бы даже до сумасшествия, — вот это-то все и есть та
самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую
классификацию не подходит и от которой все системы и теории посто­
янно разлетаются к черту. И с чего это взяли все эти мудрецы, что чело­
веку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения?
С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно
благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо одного только само­
стоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему
бы ни привела» (там же).
Главными возражениями Достоевского и подпольного человека про­
тив логики и рационализма является то, что они — инструменты, не
улавливающие собственно человеческое, но и воля, сама по себе, также
не представляет чего-либо положительного. Воля, о которой говорит
подпольный человек, не тождественна той части души человека, которая
влечет его к наибольшему удовольствию и счастью, ее также нельзя пу­
тать со страстью, ураганом проносящейся через всего человека, превра­
щая его в руины. Воля — это стремление человека к проявлению того,
«что получше в нем» (18; 31), к ней и хочет приблизиться Достоевский.
Тяга к самовыражению существует независимо, рядом с разумом и во­
лей, и может использовать оба эти свойства души. Эту тягу «фантасти­
ческий рационализм», видящий людей, а не «фортепьянные клавиши»,
Достоевский противопоставляет разумному эгоизму Чернышевского,
206

ЛОГИКА,ВОЛЯИдостоинство
который вместе с другими нигилистами не видят самого важного —
внутренней ценности человека. Пытаясь сконструировать целое общест­
во или собственную жизнь в соответствии с «таблицей», они вступают
на путь, неизбежно ведущий к разрушению, самоубийству или убийству.
Если их расчет с самого начала исключает самого человека, то нет ниче­
го удивительного в том, что они в конце концов приходят к миру, в ко­
тором жизнь человека невозможна. «Выходя из безграничной свободы,
я заключаю безграничным деспотизмом» (10; 311), — говорит Шигалев
в «Бесах», захваченный своей социалистической системой, не понимая,
что не логические истины должны направлять реформаторов, а призна­
ние ценности человека.
Ценность человека выражается в его тяге к свободе, подавить которую
невозможно, разве только что извратить. Если тяга к свободе и стремление
«проявить то, что получше» не находят достойного выхода, они выплески­
ваются как хаос и разрушение, оборачиваясь также и против самого чело­
века, как и против окружающего мира Отсюда мнение Достоевского
о том, что нигилисты не только распространяли яд в русском обществе, но
отравляли им и себя самих. Посадив себя за решетку рационализма, они
тем самым отрицали и свое собственное существо. Но человеческое берет
свое и у них: судьбою рационалистов становится то, что они, как будто
исходя из логики, вынуждены совершать преступления, которые в конце
концов оборачиваются против них самих. Когда дело заходит так далеко,
то получается удивительное открытие: преступления и злодеяния нигили­
стов есть не что иное, как извращенное проявление их собственной жиз­
ненной воли, то есть отчаянный крик той самой души, которую сами они
отрицают. Тот, кто вовремя не познал свою человеческую природу, полу­
чает последний шанс к познанию самого себя в преступлении, которое
понимается как стремление к страданию, или вернее, как стремление
к познанию, которое несет страдание. Это одна из тем первого большого
романа Достоевского — «Преступление и наказание», который последовал
за «Записками из подполья».
Подпольный человек не способен на большее, чем только угадывать
скрытую в страдании возможность; его силы хватает только на то, чтобы
запутать себя самого в паутине своих же мыслей, и, наподобие спятившего
паука, наполнять себя своим же ядом. Подпольный человек совершает
душевное самоубийство, не сумев освободиться от разоблаченного им
рационализма, хотя и указывает на то, что могло бы вести его дальше
в жизнь и в развитие: «После дважды двух уж, разумеется, ничего не оста­
нется, не только делать, но даже и узнавать. Все, что тогда можно будет,
это — замкнуть свои пять чувств и погрузиться в созерцание. Ну, а при
сознании хоть и тот же результат выходит, то есть тоже будет нечего де­
лать, но по крайней мере самого себя иногда можно посечь, а это все-таки
207

ПЕТЕР BOTE
подживляет. Хоть и ретроградно, а все же лучше, чем ничего» (5; 119).
На свой пародийно-извращенный манер человек из подполья снова рас­
крывает одну из тех истин, в которых Достоевский был глубоко убежден,
— истину об очищающем свойстве страдания. Страдание — это не только
цена преступлений и ошибок, оно также и ворота в новую жизнь.
СЕКРЕТ ДОСТОЕВСКОГО
«Никогда еще сложность человеческой натуры не была так раскрыта,
как у него», — пишет Кнут Гамсун о Достоевском, «его психологическое
чутье огромно, проницательно. Оценивая его, не хватает меры, которой
его можно было бы мерить. Он один»1.
Фридрих Ницше, не отличавшийся щедростью на похвалы, называет
Достоевского единственным психологом, который мог бы его чему-то
научить2. Лев Толстой, так никогда и не встретивший своего современ­
ника и соотечественника, после смерти писателя пишет его жене Анне
Григорьевне: «Достоевский был для меня очень важный и дорогой чело­
век и, может быть единственный, которого я мог бы спросить о многом
и который бы мне на многое мог ответить»3.
Бывший сотрудник Зигмунда Фрейда, австриец Альфред Адлер
и французский поэт и философ Альберт Камю принадлежат к числу тех,
кто, по их же словам, нашли ответ на некоторые из своих вопросов у Дос­
тоевского: Адлер развил свою индивидуальную психологию отчасти вдох­
новленный последовательным исследованием Достоевским тяги человека
к сознанию своего достоинства4. Альберт Камю изложил в «Мифе о Си-
сифе» основные тезы своего «абсурдизма», ссылаясь на логическое само­
убийство Кириллова в «Бесах».
О том, в какой степени Достоевскому удается поставить решающие
вопросы перед современными людьми и, может быть, самому же на них
ответить, свидетельствует постоянное переиздание его произведений.
В Норвегии в 1993 году наконец вышло собрание его сочинений.
Во Франции и Германии его переводят заново. По утверждению перево­
дчиков, Достоевский никогда не был верно представлен их языковой
областью, его, с первого взгляда, часто неуклюжий и шероховатый язык
раньше старались отшлифовать и, так сказать, «улучшить». Теперь же
книги Достоевского издаются такими, каковы они есть, и этот «настоя­
щий» Достоевский имеет успех. В Германии в 1995 году новый перевод
«Идиота» за несколько месяцев был продан в 10 000 экземплярах.
Ш

СЕКРЕТ ДОСТОЕВСКОГО
Литература о Достоевском уже давно перестала быть обозримой.
Достоевский апеллирует к исследователям, к читателям, спешащим по­
делиться своими впечатлениями с другими, и к писателям романистам.
Значительно число романов, в которых Достоевский является главным
героем. Последним из них был роман южноафриканского писателя
J. М. Coetze «The Master of Peterburg», изданный в 1994 году. Это выду­
манное, исторически невозможное и психологически гнетущее изобра­
жение встречи между Нечаевым и Достоевским. Если мы обратимся к
интернету за материалом о Достоевском, нам будет (с 1996) предложено
до 4 000 сведений, включающих целые переводы его книг, диссертации,
обмен мнений исследователей и индивидуальные страницы с более или
менее личными признаниями того значения, которое этот русский писа­
тель имел в той или иной человеческой жизни.
То воодушевление, которое Достоевский вызывал у современников и
которое только продолжает расти, чем ближе мы подходим к нашему
времени, свидетельствует о том, что основы струн, на которых он играет,
лежат глубоко в истории. Историк культуры Эгон Фриделль подчерки­
вает «удивительное физиономическое сходство» между посмертной мас­
кой Достоевского и портретом Сократа: «Два потенциальных преступ­
ника, очистивших себя до святости»3. Мы не будем останавливаться на
представлении о святых, а минутку проследим за взглядом Фриделля,
чтобы в общих чертах представить Достоевского как фигуру античности.
И прямым, и косвенным образом мы провели несколько линий от гре­
ческой античности к произведениям Достоевского: его юношеская мечта
о разгадке тайны человека дала нам возможность характеризовать его как
современного Эдипа. Мучения Раскольникова после убийства старухи-
процентщицы сравнивались со свирепствованием эвменид в «Орестее»
Эсхила. Литературовед Бахтин наблюдает, что идеи Достоевского — это
персонажи, со своею собственной жизнью и своим направлением, таким
образом, он проводит еще одну параллель с древними греками, которых
Карл Ясперс называет «augendenker», то есть видящими свои идеи и мыс­
ли. Эллинист Вернер Егер дает нам намек на содержание этого понятия:
«Теория в греческой философии в своей основе родственна с художест­
венными картинами и стихами греков. Она содержит не только рацио­
нальный элемент, который мы в первую очередь принимаем во внимание,
но и, как указывает языковое происхождение слова, элемент видения, ко­
торое всегда охватывает предмет как целость, как „идея” (айдос), то есть
как видимую форму»6.
Персонажи-идеи Достоевского — запечатленные индивидуализиро­
ванные греческие идеи: не только имеют видимую форму, они прочувст­
вованные и пережитые существа. «Даже самая тривиальная и абстракт­
ная мысль могла сильно захватить и потрясти его», — пишет о своем
209

ПЕТЕР BOTE
друге, Достоевском, Николай Страхов. «Простая идея, обычная и хоро­
шо известная, могла вдруг зажечь его и раскрыться перед ним во всех
своих значениях. Он, можно сказать, чувствовал мысли с необыкновен­
ной полнотой жизни. Затем он мог придать им различные формы выра­
жения, часто также резкое, графическое выражение»7.
Одной из основных идей или понятий в античном мире является
представление о том, что высокомерие (hypris) приводит к несчастью.
Наверное, четче всех других эта идея стала персонажем у Достоевского.
Высокомерие или амбиции, вызванные озлобленностью и ложным о себе
представлением, навряд ли где-либо еще выражены более драматично,
чем в «Преступлении и наказании».
Родственность Сократа с Достоевским также имеет свои очевидные
и более скрытые стороны, которые выходят за рамки чисто внешнего
сходства, замеченного Фриделлем. Мы уже указывали на очевидную сто­
рону: отношение Достоевского к нигилистам такое же, как Сократа к со­
фистам. Оба борются со своими противниками их же оружием. Так же как
Сократ предстает величайшим из софистов, так и Достоевский является
величайшим из всех нигилистов России. И если мы спросим Достоевского
об «истине», мы снова придем к Сократу: оба делают из заключений, на
которых успокоились другие, новые вопросы, но это еще не все. В своем
«Государстве» Платон вкладывает в уста Сократа маленькую историю,
которая могла бы быть взята из книг Достоевского: «Леонтий, сын Аглай-
она, возвращаясь из Пирея, по дороге, снаружи под северной стеной, заме­
тил, что там возле палача валяются трупы. Ему и посмотреть хотелось,
и вместе с тем было противно, и он отворачивался. Но сколько он ни бо­
ролся и не закрывался, вожделение оказалось сильнее— он подбежал
к трупам, широко раскрывая глаза и восклицая: „Вот вам, злополучные,
насыщайтесь этим прекрасным зрелищем!”»8
Сократ хочет подрести внимание своих слушателей к тому, что он
называет «третьей частью» души, находящейся между вожделением
и разумом, то есть воле в конфликте с вожделением. Эта часть души по­
хожа на вожделение, но «в душевной борьбе она выступает на стороне
разума», как говорит Сократ9. Он приводит ряд примеров, иллюстри­
рующих самостоятельность этой части души по отношению к двум ос­
тальным и показывающих, что эта часть души, как в рассказе о Леонтии,
в своей чистейшей форме выражается или в чувстве стыда или в чувстве
собственного достоинства.
Платон определяет эту третью часть души как thymos (фимос). В нор­
вежском переводе Хенинг Мерланд использовал слово «гнев», или же оно
переводится как «одухотворенность», иногда как «стремление к призна­
нию другими». Американский историк современности Фрэнсис Фукуяма
(Francis Fukyuama) в работе «Конец истории и последний человек»
210

СЕКРЕТ ДОСТОЕВСКОГО
(«The End of History and the Last Man», 1992), отталкиваясь от понятия
Платона, пишет: «Thymos (фимос) относится к той части человека, которая
испытывает необходимость в придавании вещам ценности, прежде всего
себе самой, но также окружающим людям, поступкам и вещам. Это та
сторона личности, которая является основным источником чувства гордо­
сти, озлобления и стыда и которую нельзя сократить до вожделения, с од­
ной стороны, или до разума — с другой. <...> Фимос — это форма врож­
денного в человеке чувства справедливости: люди считают, что у них есть
определенная ценность, и когда другие поступают так, как будто бы эта
ценность была ниже, т. е. когда они не признают эту ценность как истин­
ную меру, люди становятся озлобленными. Эта тесная связь между само-
уваженим и озлобленностью выражается в слове, которое является сино­
нимом слову „злоба” — „индигнация”. „Dignitas” по-латыни значит досто­
инство, „индигнация” используется тогда, когда что-либо противоречит
чувству достоинства. Таким же образом, когда другие видят, что мы не
дотягиваем до своего чувства собственного достоинства, нам становится
стыдно: когда же нас оценивают справедливо по отношению к нашей ис­
тинной ценности, мы испытываем гордость»10.
Фимос, как толкует это понятие Фукуяма, является ключевым сло­
вом к миру Достоевского.
Именно унижение человеческого достоинства фельдъегерем возму­
щает молодого Достоевского: именно на фимос указывает он, утверждая,
что человек лишенный, возможности выражения того лучшего, что в нем
есть, сходит с ума, становится преступником или пьяницей. Сократова
третья часть души — это то, чему человек из подполья хочет найти ме­
сто, восставая против Хрустальных дворцов и их удушающего счастья:
человеческое достоинство находится между волей и логикой. Критика
Достоевским Запада происходит из познания того, что Запад не замечает
этой средней величины (т. е. фимоса). На Западе уважение к человеку
превратилось в уважение к вещам, к деньгам, к прогрессу или чему-либо
еще. Именно эта третья часть (фимос), которая не является ни вожделе­
нием, ни разумом, ни слепой волей, а тягой к признанию, маячит за ут­
верждаемым иррационализмом человека из подполья и Достоевского.
Достоевский не рационалист, не иррациолист, он «фимосист». И потому
что фимос лежит в основе чувств стыда, гордости, и самоуважения, Дос­
тоевский может позволить человеку из подполья объявить способность
к проклятию знаком избранности человека, а князь Мышкин, в своем
благородстве, можно сказать, сам является таким избранником: оба они,
все же, указывают на одно и то же явление. Познание Достоевским того
факта, что человеческое достоинство и самоуважение могут выражаться
и негативным путем, лежит в основе его сострадания ко всякого рода
распутным, засаленным, отталкивающим фигурам — как на каторге, так
211

ПЕТЕР BOTE
и в романах, отсюда также его постоянное подчеркивание в своей поле­
мике, что он не нападает на своих противников как на личностей. И, на­
конец, несколько главных тем в романе «Братья Карамазовы» вращаются
вокруг фимоса: как может человек сохранить свое достоинство перед
своим отцом, домогающимся его любимой женщины? Как можно сохра­
нить достоинство человека при страшной свободе, оставленной нам
Христом, и при всем зле, демонстрируемом миром? Способен ли человек
выносить страдания с достоинством?
Если произведения Достоевского во многом удается осмыслить через
слова Сократа о третьей стороне души, то Достоевский идет еще дальше,
или, если хотите, он уточняет понятие фимоса, делая его христианским.
«Легенда о Великом инквизиторе» может рассматриваться как бунт про­
тив идеального государства Платона: у Платона, как и у Великого ин­
квизитора, правят знающие, но Достоевский не признает исключитель­
ности их мудрости. Это сохраняемое в тайне знание не может привести
ни к чему другому, как к деспотии. Каждый человек имеет право на ис­
тину Христа. Король философ Платона представлен в «чине юродивого»
(14; 276), как утверждал старец Зосима и как показано Достоевским
в «Идиоте».
Христианское перевоплощение античности присутствует у Достоев­
ского в его длившейся всю жизнь борьбе за нахождение баланса между
высокомерием и самоуничижением. Его собственное стремление и стрем­
ление его героев к точке равновесия между «любить ближнего твоего»
и «любить себя», эта двойственность, сформулированная нами в предло­
жении «ты есть, значит я существую» — все это следы тяги к сохранению
человеческого достоинства, одновременно дающей место высшему я. Сло­
ва апостола Павла: «Не я, но Христос во мне» — звучат у Достоевского
в его борьбе за возможность сохранения собственного существа, даже во
встрече со Христом. И мы можем предположить, что когда он в конце
концов подошел к той же истине, которую Пуговичник пробует внушить
Перу Понту: «Быть самим собою— значит отречься от себя, убить в себе
себя, иль „я” свое»11, — то Достоевский не считает, что при этом достоин­
ство человека теряется, но что оно многократно приумножается. Поэтому
к своему последнему роману он избрал эпиграф о пшеничном зерне, кото­
рое, падая в землю, умирает, чтобы принести плоды.
Артур Кэстлер сравнивает человеческую ситуацию с положением
капитана, ведущего по морю свой корабль, цель и направление которого
находятся в запечатанном конверте. Конверт можно вскрыть только то­
гда, когда земля уже скрылась из глаз. Открыв конверт, к своему ужасу,
капитан обнаруживает, что весь документ написан невидимым шрифтом.
Иногда кое-где всплывет то одно, то другое слово, исчезая опять, в то
время как строчка или некоторые фрагменты, говорящие о положении,
212

СЕКРЕТ ДОСТОЕВСКОГО
показываются в самом низу листа. Произведения Достоевского можно
сравнить с попыткой толкования такого документа: слово, которое с ро­
ждения было связано с будущим «фантастическим реалистом», именно
его собственная фамилия, Достоевский, происходит от русского слова
«достоинство» и первым «приказом», которое он посчитал прочитан­
ным, было его стремление разгадать секрет человека. В своих книгах
Достоевский сплетает различные и самые удивительные нити между
загадкой человека и человеческим достоинством; тот отзыв, который он
получил в мире, показывает, что этот писатель, как он и сам надеялся,
прожил свою жизнь не зря.
Значит ли это, что фимос и составляет секрет Достоевского? Нет, его
истинный секрет заключается в том, что всегда в его творчестве сущест­
вует что-то еще более глубокое. Каждый находит что-то свое в Достоев­
ском, и можно быть уверенным, что Достоевский, как явление, всегда
будет выходить за рамки личных открытий, хотя и найденных с таким
увлечением. Тот, кого Достоевский однажды околдовал, будет возвра­
щаться к нему всегда и все время находить его новым писателем. Досто­
евский, которого я попытался представить в этой книге, все-таки остает­
ся «моим» Достоевским.
ПРИМЕЧАНИЯ
1Hamsun Knut. Samlede vetker. Oslo, 1976. T. 3, C. 254 ("I Æventyrland”, 1903).
2 Цит. по: Lavrin Janko. Dostojevskij. Hamburg, 1994. C. 160.
yДостоевская А. Г. Воспоминания. М , 1987. С. 414
4 См., наприм.: Adler Alfred. Praxis und Theorie der Individualpsychologie. Frank­
furt am Main, 1974.
5Friedeil Egon. Kulturhistoria. Stockholm, 1935. T. 3. C. 354 (Название в ориги­
нале: “Kulturgeschichte der Neuzeit”, 1928).
6Jaeger Werner. Paideia. Berlin, 1989. С. 11.
7 Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб.,
1883. С. 195.
*Платон. Собрание сочинений в четырех томах. М., 1994. Т. 3. С. 213-214
(439е-440а).
9 Там же.
10Fukuyama Francis. The End of History and the Last Man. London, 1992. C. 165.
11 Ибсен Генрик. Полное собрание сочинений (перевод А. и П. Ганзен). СПб.,
1909. Т. 1.С. 387.
213

РЕЦЕНЗИИ

Б. Тихомиров, Вл. Туниманов
ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА
В НАСЛЕДИИ ДОСТОЕВСКОГО И НИЦШЕ*
Выпущенная издательством Карельского педагогического института
книга В. В. Дудкина посвящена сопоставительному анализу творческого
наследия Ф. Достоевского и Ф. Ницше. Это чрезвычайно сложный, ост­
рый и одновременно малоисследованный вопрос. Парадоксально, но уже
давно ставшее общим местом представление о взаимосвязи двух этих
имен в истории культуры второй половины XIX века, взаимосвязи, все
более и более обнаруживающей свою неслучайность, глубину, многоас-
пектность в перспективе исторического развития и особенно сейчас, на
исходе XX века, — не получило до сих пор сколь-нибудь обстоятельной
разработки ни в отечественной, ни в зарубежной науке. Рецензируемая
книга представляет собою фактически первый опыт монографического
рассмотрения темы, данного с литературоведческих позиций.
Книга В. В. Дудкина— исследование в подлинном смысле академи­
ческое, охватывающее огромный круг эстетических, литературных, фи­
лософских и общественно-политических проблем, и одновременно —
хотя автор к этому явно не стремился — очень злободневное, затраги­
вающее многие «больные» и неразрешимые вопросы жизни современно­
го человека.
Дудкин избирает в своей работе трудные, тернистые пути. Книга не­
обычна, но это не каприз исследователя, а диктат обширного и пестрого
литературного материала. Закономерно автор прибегает к тире— знаку,
одновременно соединяющему и разъединяющему, предпочитая его тради­
ционным и, ши, contra, но, разумеется, в книге есть и то, что может быть
распределено по тематическим блокам: «Достоевский и Ницше»; «Досто­
евский или Ницше»; «Ницше versus Достоевский», «Достоевский в вос­
приятии Ницше» и т. д. В том-то, однако, и специфика работы Дудкина,
что он стремится избежать традиционных компаративистских путей, не
желает жестко разграничивать или соединять сюжеты, а исследует некое
«поле» Достоевский— Ницше, сложное соотношение духовных миров
двух художников и мыслителей, в необычайно острой форме предопреде­
ливших литературное, философское и отчасти даже политическое
Дудкин В. В. Достоевский — Ницше: (Проблема человека). Петрозаводск: Из­
дательство Карельского государственного педагогического института, 1994. 1S2 с.
© Тихомиров Б., Туниманов В., 1998

Б. ТИХОМИРОВ, ВЛ. ТУНИМАНОВ
развитие человечества в XX веке. И следует сказать, что такой подход ока­
зался в высшей степени плодотворным.
В «поле» Достоевский— Ницше Дудкиным закономерно включены
сюжет о «сверхчеловеке» (своего рода сжатая минимонография, в которой
преимущественное внимание уделено немецким романтикам, Гердеру,
Шиллеру, Гете, другим предшественникам Ницше); великий инквизитор
Достоевского и жрец-аскет Ницше, очень интересно сопоставленные Дуд­
киным; понятие «рессентимента», занимающее необыкновенно важное
место не только в мире идей и образов Ницше, но и в творчестве Достоев­
ского (подпольный человек, Ставрогин и другие герои); концепция «веч­
ного возвращения» (сравнительный анализ, в котором автор значительно
дополняет и корректирует старую работу Д. Чижевского «Достоевский
и Ницше. Учение о вечном возвращении»); известная формула Н. К. Ми­
хайловского «жестокий талант», которую Дудкин «переадресовывает»
Ницше и другим «декадентам» (впрочем, это успешно делал и сам критик-
народник, энергично полемизируя с В. Розановым и Дм. Мережковским);
модная в сегодняшней философии (и филологии) концепция «другого»;
проблема «нигилизма», оказавшаяся вечной; «воля к власти» и «педагоги­
ческие» самоубийства; «отрицание земли» и вера в бессмертие и многое,
многое другое.
Сфокусированность «исследовательской оптики» на узловой для
обоих авторов «проблеме человека» при одновременном анализе прак­
тически всех их важнейших произведений позволила автору в компакт­
ной форме дать серьезный и глубокий анализ творческого наследия Дос­
тоевского и Ницше в аспекте их взаимной соотнесенности. Причем Дуд­
кин не ограничивается в анализе сопоставлением тех или иных уже
готовых, выработанных до него в исследовательской литературе концеп­
ций творчества русского и немецкого авторов, но — вполне в духе соз­
дателя полифонического романа— сводит своих «героев» в диалоге, что
рождает своеобразный эффект «взаимопросвечивания» и приводит
к обновлению целого ряда традиционных представлений как в отноше­
нии творчества Достоевского, так и Ницше.
Эвристический потенциал предложенной Дудкиным методики «взаи­
мопросвечивания» проявился в рассмотрении творческого наследия и Дос­
тоевского. и Ницше с позиций, прежде принятых в исследованиях только
либо одного, либо другого из них. Так, например, представляется очень
свежим и глубоким предложенный в главе III взгляд на творчество Ницше
в свете ставшей привычной для достоеведческих исследований бахтинской
концепции карнавализации культуры. Причем важно отметить, что сама
возможность подобной экстраполяции есть дополнительное свидетельство
(и наглядное обнаружение) глубинной близости «миров» Достоевского и
Ницше. Не менее показателен и предложенный в главе VII анализ
218

ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА В НАСЛЕДИИ ДОСТОЕВСКОГО И НИЦШЕ
основных понятий религиозно-философского мировоззрения Достоевского
как бы «сквозь призму» концепции «вечного возвращения того же само­
го» — ключевой идеи философии Ницше.
Общая стратегия исследования, обусловившая и композицию книги,
проявляется, в частности, в том, что В. В. Дудкин начинает конкретный
анализ с ключевого для философии Ф. Ницше понятия «сверхчеловек»
(Глава II). Такое начало представляется целесообразным уже потому, что
сближение «сверхчеловека» Ницше и героев-бунтарей Достоевского
(от Раскольникова до Ивана Карамазова) стало общим местом в статьях
и эссе тех, кто так или иначе касался темы взаимоотношения авторов
«Преступления и наказания» и «Так говорил Заратустра». Это первое,
что приходит в голову, когда начинаешь размышлять над проблемой,
которой посвящена книга Дудкина. И ее автор вполне сознательно дви­
жется в своем анализе от уже достаточно привычных, освоенных в науч­
ной мысли аспектов темы (но по отношению к которым он вырабатывет
свою собственную, принципиальную позицию) к аспектам, само выявле­
ние (и разработка) которых составляет научную заслугу исследователя.
Глава II значима в книге и тем, что прекрасно демонстрирует еще
одну сторону методологического подхода В. В. Дудкина — рассмотре­
ние проблемы соотношения Достоевского и Ницше в широком культу­
рологическом контексте. Представляется, что только на этих путях
и возможно найти адекватное решение этого сверхсложного вопроса.
Своеобразие Достоевского-писателя в мировой литературе во многом
заключается в том, что он был «художником идеи» (Бахтин), что идей­
ное многоголосие XIX в. было предметом его художественного изо­
бражения. «Обескураживающее (по выражению Дудкина) сходство
у Достоевского и Ницше тем, идей, мотивов и даже целых теорий» (с. 4)
в значительной степени объясняется исключительной чуткостью русско­
го писателя к тем тенденциям развития европейской мысли, в русле ко­
торого сформировалась и философия Ницше. Но если Достоевский как
художник «изображал» эти идейные тенденции современной ему мысли,
наделяя ими своих героев и как бы обнажая в лаборатории своего твор­
чества их (идей) еще не вполне проявившиеся, скрытые возможности, —
то Ницше как мыслитель «от себя» развивал и завершал, давая им пара­
доксальное и предельно заостренное выражение, зачастую эти же самые
идеи. Прослеживая, как складывалась идея «сверхчеловека» в истории
европейской мысли, В. В. Дудкин как раз и показывает ту идейную тен­
денцию, которую подытожил, выразил в предельном виде в своем твор­
честве Ницше и которая, с другой стороны, стала объектом художест­
венного анализа Достоевского, творчески воплотившего ее в образах
своих героев-идеологов, героев-философов. Именно такой подход един­
ственно и способен объяснить ту парадоксальную ситуацию, которая так
219

Б. ТИХОМИРОВ, ВЛ. ТУНИМАНОВ
сформулирована в книге: многие, очень многие страницы Достоевского
трудно прочитать иначе, чем «полемику с Ницше до Ницше» (с. 42).
Такое решение, заявленное практически в самом начале исследования,
значимо и тем, что сразу же обнаруживает необходимость двухуровневого
анализа: рассмотрение проблемы «Достоевский и Ницше» как на уровне
идей героев Достоевского (предмет художественного изображения русско­
го писателя), так и на уровне мировоззрения самого автора — создателя
Раскольникова и Ивана Карамазова. Достоинство исследования Дудкина,
в частности, состоит и в том, что он строго различает и последовательно
учитывает оба этих аспекта на всем протяжении своей книги.
Так, например, в главе III автор демонстрирует многостороннее и глу­
бокое сходство взглядов Ницше и первого героя-идеолога Достоевского —
«подпольного парадоксалиста» («Записки из подполья»)1. В частности,
Дудкин сближает пафос утверждения «своего собственного, вольного
и свободного хотения» героем Достоевского и «волю к власти» Ницше
(см. с. 67). Но вслед за анализом моментов сходства (подход на уровне
персонажа) исследователь устанавливает и серьезное различие: «У под­
польного героя высказываний в этом духе более чем достаточно, но в его
..воле к власти”, в отличие от ницшевской, есть натужность, надрыв <...>.
Потому он и выглядит жалким в своем тиранстве, прежде всего в своих
глазах» (с. 67-68). А это уже переключение анализа на авторский уровень,
готовящее итоговый вывод главы: «Не будем забывать: если автором ли­
тературного текста Ницше был сам Ницше, то автором литературного тек­
ста „человека из подполья” был не только человек из подполья, но еще
и писатель Ф. М. Достоевский. И в конечном счете его художественной
волей сотворена убийственная некрасивость подполья» (с. 72).
Необходимо также отметить, что осуществленный в главе Ш анализ
«Записок из подполья» и выводы, сделанные исследователем из этого
анализа, имеют в книге особое и во многом принципиальное значение,
так как в свое время именно интерпретация этой повести была положена
Л. Шестовым в основу его концепции, которая исходила из тождества
автора и героя «Записок из подполья» и утверждала взгляд на Достоев­
ского и Ницше как на «близнецов-братьев». В. В. Дудкин в своем анали­
зе одновременно и опровергает эту имеющую немало сторонников кон­
цепцию, и в то же время показывает ее неслучайность, обусловленность
своеобразием творческого метода русского писателя.
Впрочем, здесь необходимо одно уточнение. Бесспорно, мнения
Шестова вызывающе тенденциозны. Но это вполне осознанная, имею­
щая и свои преимущества позиция мыслителя, бросающего вызов их
науке, диктатуре разума, научным истинам Гегеля и его учеников; с вос­
торгом обнаружившего в подпольных героях Достоевского и парадок­
сальных мыслях Ницше идеи, созвучные его настроениям, его собствен­
220

ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА В НАСЛЕДИИ ДОСТОЕВСКОГО И НИЦШЕ
ному «перерождению убеждений». Эволюция, преемственность, влияние
и т. д. — это абсолютно не интересует Л. Шестова; для него важнее все­
го именно «случайные», «провиденциальные» созвучия и совпадения
(в одной из лучших своих работ «О „перерождении убеждений” у Досто­
евского» Шестов радостно подчеркивал тот факт, что Достоевский не
знал Паскаля, в чем, кстати, он ошибался). Шестов, можно сказать,
принципиально «антинаучен» и в весьма специфическом смысле «экзи-
стенциалистичен», чем, собственно, и интересен. Опровергать его мне­
ния, в сущности, бессмысленно: они лежат в другой плоскости, чем на­
учные аргументы и доказательства.
Материал, развернутый в главе IV, посвященной знаменитой поэме
Ивана Карамазова «Великий инквизитор», великолепно демонстрирует
заявленный в книге методологический принцип сведения Достоевского
и Ницше в «диалоге». Увлекает своим драматизмом возникшая в «про­
странстве исследования» полемика немецкого мыслителя в черновых
набросках 1882-1884 гг., (когда он не знал еще даже имени Достоев­
ского!) с известным признанием русского писателя в письме 1854 г.
к Н. Д. Фонвизиной о «Христе и истине», часто не вполне точно име­
нуемым его «символом веры»). Это одно из интереснейших мест книги
Дудкина; а если вспомнить слова Бердяева о том, что «не только во­
прос о бессмертии, но и вопрос о Боге подчинен у Достоевского вопро­
су о человеке и его вечной судьбе», то надо признать, что — и одно из
важнейших в исследовании, посвященном «проблеме человека». В на­
блюдениях В. В. Дудкина много верного и справедливого. Но все-таки
надо заметить, что в итоговом своем выводе, полемизируя с известным
американским славистом Р. Джексоном, он несколько упрощает карти­
ну, так в конечном счете интерпретируя парадокс писателя о «Христе
и истине»: «Будучи для Достоевского истиной экзистенциальной, Хри­
стос противопоставлен истине гносеологической» (с. 89). Это очень
красиво сформулировано. Но ведь в письме Достоевского подчеркнуто:
«...и действительно было бы, что истина вне Христа...» (28, I; 176).
То есть (на языке автора книги) как раз говорится об «истине экзи­
стенциальной». (Недаром Дудкин ищет здесь опору своей интерпрета­
ции в других текстах — в набросках к «Дневнику писателя»). И, види­
мо, все-таки прав был С. Н. Булгаков, заметивший по поводу этих за­
гадочных слов, что любовь к Христу была у Достоевского сильнее, чем
вера в Него. А такое понимание, в свою очередь, смещает всю перспек­
тиву, в которой здесь исследователь анализирует тексты Достоевского
и Ницше.
О пристальном внимании Ницше к творчеству Достоевского известно
давно — об этом писали часто и охотно, допуская, правда, неточности и
преувеличения. Дудкин превосходно ориентируется в литературе вопроса,
221

Б. ТИХОМИРОВ, ВЛ. ТУНИМАНОВ
которую не только «учитывает», но и обоснованно корректирует, освобо­
ждая от образовавшихся со временем напластований и искажений. Дудкин
правомерно придает большое значение эпистолярному диалогу Г. Бран-
дес— Ф. Ницше. Последний «принимает безоговорочно» слова датского
критика о Достоевском («Он великий поэт, но... по строю своей души
совершеннейший христианин и в то же время целиком садичен. Вся его
мораль сводится к тому, что Вы окрестили моралью рабов») и далее гово­
рит об «амбивалентном» отношении к творчеству русского писателя:
«я нахожу в нем ценнейший психологический материал, какой только
знаю, — странно, но я ему благодарен, хотя он неизменно противоречит
моим самым потаенным инстинктам» (см. с. 13). Эти высказывания Ницше
позволяют в истинном свете увидеть не только притяжение, но и отталки­
вание Ницше от Достоевского. Они же представляют собой и бесценный
комментарий к суждениям философа о «Записках из подполья», «Записках
из Мертвого дома», других произведениях и героях Достоевского.
Чаще всего приводятся слова Ницше о героях каторжниках знаме­
нитой книги Достоевского, показавшихся ему «как бы выточенными из
самого лучшего, самого твердого и драгоценного дерева, которое толь­
ко растет на русской земле». Дудкин по поводу этого мнения Ницше,
представляющего собой свободную обработку слов Достоевского
(«Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный на­
род из всего народа нашего»), заключает: «Если Достоевский печалит­
ся о напрасно загубленной силе, то Ницше только лишь восхищается ее
преступными проявлениями» (с. 3S). Нисколько не ставя под сомнение
гуманистическую позицию автора «Мертвого дома», соглашаясь с тем,
что Ницше тенденциозно осмысляет и перелицовывает Достоевского,
все же полагаем, Дудкин здесь переусердствовал: сильные, решитель­
ные люди — Орлов, Петров и другие — представляли загадку для рус­
ского писателя. Это «сверхчеловеки» русской каторги, могучей, но
и жуткой душевной силой которых восхищается Достоевский, абсо­
лютно не морализируя, не оправдывая и не осуждая несомненных
и страшных преступников. Ницше как раз более всего и оценил такую
позицию автора, необычный и острый взгляд, нетрадиционное видение
преступления и преступника.
Особый и совершенно исключительный интерес представляет рас­
смотрение в главе V такой острой и сложной и одновременно такой за­
путанной и во многом мифологизированной проблемы, как вопрос
о действительном влиянии Достоевского на Ницше. В книге В. В. Дуд­
кина дается анализ всех текстов Ницше, где есть основания видеть отра­
жение знакомства немецкого мыслителя с творчеством русского писате­
ля, что, рискнем утверждать, впервые ставит изучение этого вопроса на
строго научную основу.
222

ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА В НАСЛЕДИИ ДОСТОЕВСКОГО И НИЦШЕ
Подлинной сенсацией недавнего времени стало обнаружение среди
черновых набросков к «Антихристианину» выписок Ф. Ницше из романа
Достоевского «Бесы» (конспект датируется ноябрем 1887-го— мартом
1888 г. О конспекте уже, естественно, писали в Европе и России (здесь
впервые Г. М. Фридлендер), но именно в книге Дудкина он получил бле­
стящее и глубокое истолкование. Виртуозно осмыслена запись о Кирил­
лове и убедительна гипотеза Дудкина, предположившего, что „мышкин-
ские” черты в ницшевском Христе могли иметь и другой, источник —
„Бесов” (с. 101); скорее всего, это не «другой», а главный источник —
ведь все же не аксиома что Ницше был знаком с романом «Идиот»).
Столь же интересно связывает Дудкин выписку из «Бесов», озаглавлен­
ную Ницше «Бог как атрибут национальности», с текстом «Антихри­
стианина»: «...пока народ верует в себя, у него — свой бог. В своем боге
народ чтит условия, благодаря которым он на высоте, в нем он чтит свои
доблести... <...> Народ благодарен самому себе... Ему надо, чтобы бог
мог быть и полезным, и приносить вред, ему нужен бог-врач, бог-друг...
когда народ гибнет... тогда обязан перемениться и бог». Оправданным
представляется резюме автора: «Перекличка здесь явная, и если учесть,
что идея Бога как атрибута национальности Ницше не свойственна, то
можно говорить о влиянии Достоевского» (с. 102). Но чаще— и это со­
вершенно справедливо — Дудкин предпочитает говорить не о влиянии
и тем более заимствованиях, а о совпадениях и разительных переклич­
ках. позволяющих автору сопоставлять Ницше с Иваном Карамазовым и
утверждать, что слова Алеши о брате («Муки гордого решения, глубокая
совесть! Бог, которому он не верил, и правда Его одолевали сердце, все
еще не хотевшее подчиниться») могли бы быть поставлены эпиграфом
ко всей философии Ницше. Это до известной степени верно, хотя кажет­
ся, автор тут (и в некоторых других местах книги) слишком увлекся ли­
тературными аналогиями и, так сказать, «достоевизировал» Ницше. Но
совпадения, действительно, часто поразительны — и они не могут быть
всецело объяснены борьбой Достоевского и Ницше с идеями Просвеще­
ния и гегелевской философией.
Заслуга Дудкина здесь также и в том, что некоторые из приводимых
им материалов (особенно фрагменты из черновых набросков Ницше) не
только никогда прежде не публиковались на русском языке, но и вообще
не привлекали внимания исследователей ни Достоевского, ни Ницше
(фактически они впервые вводятся в научный оборот).
Показательно для исследования в целом, что скрупулезный текстоло­
гический и фактологический анализ «следов» влияния Достоевского на
Ницше совмещается у Дудкина с глубокой проработкой такой существен­
ной проблемы, как соотношение в творчестве Достоевского и Ницше кон­
цепции Иисуса Христа Именно это обстоятельство делает в определенном
223

Б. ТИХОМИРОВ, ВЛ. ТУНИМАНОВ
отношении главу V центральной в книге. Одним из главных догматов хри­
стианства является представление о Иисусе Христе как Богочеловеке,
о совмещении в Нем полноты осуществления как божественного, так и
человеческого начал. В записных тетрадях Достоевского можно прочесть
такое суждение: «Христос есть Бог, насколько земля могла Бога явить»
(24; 244). То есть в мировоззрении русского писателя Богочеловек Христос
был своеобразной идеальной «мерой человека». И именно поэтому через
анализ различий в истолковании и оценке Христа оказывается возможным
выявить самое глубинное расхождение Достоевского и Ницше в ц* реше­
нии «проблемы человека». Этим путем и идет здесь Дудкин.
Менее удавшейся автору представляется глава VI. Не касаясь част­
ностей, связанных с несколько искусственным (как кажется) переходом
в этой главе от наблюдений над своеобразием художественного таланта
Достоевского к анализу его прямых публицистических высказываний,
позволим себе отнестись с сомнением к категорическому утверждению
В. В. Дудкину о том, что русский писатель (подобно Ницше) «был убеж­
ден в соприродности зла человеку» (с. 114). Думается, что исследователь
здесь некритически абсолютизирует приводимое им суждение Достоев­
ского из «Дневника писателя» 1877 г., высказанное в полемическом кон­
тексте и направленное прежде всего против «теории среды». Для Досто­
евского же художника вопрос о «природе зла» — это один из «прокля­
тых вопросов», который мучил его всю жизнь, который так и не был
решен в его сердце окончательно и который, в числе других, подобных
ему, был мощным стимулом того ведущегося «при полном реализме»
поиска «человека в человеке», в котором писатель видел главный смысл
своего творчества. В самом общем плане можно утверждать, что вопрос
о «природе зла» решался Достоевским в зависимости от решения более
глобального вопроса — о смерти и бессмертии, в конечном счете — от
вопроса веры. И сам В. В. Дудкин в другом месте своей книги
(см. с. 133) приводит слова писателя о том, что то или иное решение во­
проса «о Боге и бессмертии» способно изменить «нравственный закон
природы» «в полную противоположность» (14; 65). Так что тезис об од­
нозначном признании Достоевским «онтологической изначальности
зла», как представляется, не вписывается сколько-нибудь органично в ту
общую картину религиозно-философских взглядов русского писателя,
как она разворачивается в исследовании Дудкина в целом.
Зато в высшей степени плодотворной оказывается предпринятая
в главе VII попытка анализа таких ключевых идей мировоззрения Досто­
евского, как идеи бессмертия и воскресения, в контексте и на фоне одной
из центральных идей Ницше— идеи «вечного возвращения того же са­
мого». Такой подход при всей его новизне представляется тем более
правомочным, что Дудкину приходится полемизировать с точкой зрения,
224

ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА В НАСЛЕДИИ ДОСТОЕВСКОГО И НИЦШЕ
именно к впечатлениям от Достоевского возводящей сам генезис этой
идеи Ницше (Т. Манн). Итоговый вывод, к которому в результате анали­
за приходит исследователь: «Совершенно очевидно, что в вопросе о бес­
смертии <...> Достоевский и Ницше являются антиподами» (с. 128), —
аргументирован в главе очень основательно (а выше уже отмечалось, как
тесно увязан вопрос о бессмертии с пониманием сущности человека и,
в частности, природы зла). Но тем не менее некоторые соображения ав­
тора, высказанные в ходе анализа, вызывают возражение. В частности,
уязвимым представляется тезис Дудкина о том, что «доводы» Н. Ф. Фе­
дорова «в пользу физического воскрешениям по существу совпадают
с аргументацией Ницше и его предшественников „вечного возвраще­
ния”»: «в обоих случаях речь идет о возвращении человека в жизнь в его
прежней телесности» (с. 130-131). Да. Но ведь в федоровской «филосо­
фии общего дела» речь идет не просто о возвращении человека
в жизнь, — а о задаче «воскрешения предков» — всего преждебывшего
человечества, всей «пирамиды» человеческого рода на всю глубину ис­
тории, то есть не о повторении, но о возникновении в мировой жизни
принципиально нового качества — об окончательной победе человечест­
ва над смертью, временем и т. п. Очевидно, что это нечто совершенно
иное, чем идея «вечного возвращения того же самого». А с другой сто­
роны, и позицию Достоевского в вопросе о воскресении недостаточно
представлять лишь выдержкой из письма к Петерсону 1878 г. (см. 30, I;
14). Начало знаменитой дневниковой записи 16 апреля 1864 г. «Маша
лежит на столе. Увижусь ли с Машей?» (20; 172) свидетельствует, что
«телесный» аспект идеи воскресения составлял для русского писателя
мучительную проблему. Думается, что этот вопрос, как и некоторые
другие, еще ждут своего окончательного решения.
Касаясь истоков мотива «вечного возвращения» в «Братьях Кара­
мазовых», Дудкин также упоминает «Философию истории» Гегеля,
труды H. Н. Страхова (вслед за Д. ЧЙжевским). Это вполне резонно.
Но, возможно, самый важный литературный источник им, к сожале­
нию, не назван; а о нем, между прочим, говорит черт в черновых на­
бросках к роману: «Ну, давай читать „С того берега”» (с. 15, 334). Пе­
реоценить значение для Достоевского (и для Толстого) этой знамени­
той книги Герцена (она же, в сущности, и один из ранних манифестов
экзистенциализма), в которой тот, кстати, вспоминает Д. Вико, трудно.
Это упущение здесь тем более досадно, что в другом месте своей книги
Дудкин прямо пишет о знакомстве Ницше с книгой Герцена «С того
берега» и в этой связи замечает: «И мимо чего Ницше уж никак не мог
пройти, так это настойчиво звучащего в книге Герцена мотива „вечно­
го возвращения”» (с. 14). Дудкин попеременно меняет в своей книге
ракурс анализа: он не только сквозь призму художественных образов
225

Б. ТИХОМИРОВ, ВЛ. ТУНИМАНОВ
Достоевского пытается определить контуры духовного мира и поэти­
ческой мысли Ницше, но и пользуется обратным ходом, что не менее
интересно и важно, особенно если учесть, что в конце XIX — начале
XX века в России (и не только) Достоевского отчасти «гримировали»
под Ницше (так, недоброжелательное мнение Горького о Достоевском,
усиленно им внедрявшееся, по сути, цитата из Ницше, определявшего
человека, как «самое жестокое из животных»).
Мельком поднимается в книге и другой вопрос, лежащий в гипоте­
тической плоскости: как отнесся бы Достоевский к сочинениям Ницше,
довелись ему их прочесть? Г. М. Фридлендер на этот вопрос давал неко­
лебимый ответ: «и к самому Ницше, и к его русским и западным почита­
телям 90-х и 900-х годов Достоевский отнесся бы не менее сурово, чем
Лев Толстой...» Дудкин справедливо считает такое предположение
слишком категоричным. Реакцию Достоевского предугадать трудно: он
любил парадоксы и его суждения нередко вызывающе парадоксальны.
К тому же, нет оснований уравнивать Толстого и Достоевского, пути
которых чем дальше, тем больше расходились. Впрочем, все это гадание
на кофейной гуще— занятие увлекательное, но не очень научное. Го­
раздо важнее другое: сочинения Ницше «высветили» в творчестве Дос­
тоевского необыкновенно злободневные для всего 20 века мысли. И об
этом в книге Дудкина сказано весомо и отчетливо, с опорой на художе­
ственную литературу (Т. Манн, Г. Гессе, А. Камю, Л. Селин, русский
модернизм), философию (Н. Бердяев, С. Франк, М. Шелер, М. Хайдег­
гер, К. Ясперс), историю и политику.
ПРИМЕЧАНИЯ
1Еще Н. К. Михайловский обратил внимание на это сходство, характеризуя па­
радоксальную «двойную» мораль Ницше: «Как ни парадоксально звучит все это, но
для русского читателя, даже не особенно вдумчивого и памятливого, это не незна­
комые речи < ...> огромный, прямо страшный талант Достоевского и мучительная
яркость его картин и образов уяснили нам этот угол мрачной психологии лучше,
чем рассуждения Ницше. Сам Ницше, весь его облик является как бы осуществле­
нием <...> пророчества того безымянного „парадоксалиста”, от лица которого ве­
дутся записки из „подполья” <.. .> Ницше <.. .> как бы является именно предсказан­
ным < ...> .джентльменом с неблагородной или, лучше сказать, ретроградной
и насмешливой физиономией” который предлагает „все это благоразумие” столк­
нуть к черту и начать с „переоценки всех ценностей”» (Ник. Михайловский. Литера­
тура и жизнь // Русское богатство. 1894. No 11.С. 126-127).
226

СОБЫТИЯ
ДАТЫ
ЛЮДИ

«ДОСТОЕВСКИЙ. ИЗВЕСТНЫЙ И НЕИЗВЕСТНЫЙ»
(Выставка в Бельгии)
Событием в жизни небольшого бельгийского городка Дендермонде
под Брюсселем стала выставка «Достоевский. Известный и неизвест­
ный», которая была организована С.-Петербургским Литературно­
мемориальным музеем Ф. М. Достоевского и экспонировалась с 24 янва­
ря по 1 марта 1998 г. Выставка была посвящена жизни и творчеству пи­
сателя. На ней были представлены личные вещи Достоевского (шляпа,
очки, ручка, портсигар, классер для бумаг), икона «Богоматерь всех
скорбящих радость», принадлежавшая Федору Михайловичу, а также
прижизненные фотографии писателя, первые издания его произведений,
литографии и гравюры XIX века, предметы быта— всего 250 экспона­
тов. Часть из них были предоставлены для этой выставки Литературным

музеем и Отделом рукописей ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом), ценные
виды старого Петербурга и некоторые другие были получены для этой
выставки от Государственного Музея истории Санкт-Петербурга.
Концептуальным акцентом выставки (автор экспозиционного проек­
та В. Бирон, художник — И. Князев) стала тема скитальчества писателя:
в неполных 16 лет он покидает родительский дом в Москве, уезжает
учиться в Петербург и с этого момента всю свою жизнь «странствует»,
меняя города, страны. Однако главным городом в жизни писателя был
Петербург, образ которого стал лейтмотивом выставки. Все выставочное
пространство (зал Муниципалитета города Дендермонде, площадью
240 кв. м) было разделено на несколько частей, стилизованных под пе­
тербургские дворы, которые соединялись между собой арками. В двух
залах рассказывалось о жизни писателя, третий представлял его творче­
ство в иллюстрациях современных художников (М. Шемякина, Э. Неиз­
вестного, Э. Кочергина, В. Пивоварова, Ю. Селиверстова, Ю. Брусовани
и др.), в четвертом были выставлены рисунки Достоевского и воспроиз­
веден фрагмент кабинета писателя в его последней квартире.
230

:ДОСТОЕВСКИЙ. ИЗВЕСТНЫЙ И НЕИЗВЕСТНЫЙ»
Рукописи Достоевского определяли образ этого небольшого зала, ко­
торый особенно привлекал посетителей. Здесь были выставлены три
ценнейших листка — подлинные рукописи писателя — черновые записи
к роману «Братья Карамазовы», с его рисунками (Рукописный отдел
Пушкинского Дома). «Достоевский неизвестный» предстал перед посе­
тителями именно в этом разделе, где были выставлены рисунки в его
рукописях. Кроме подлинных рисунков писателя на выставке были
представлены еще художестйенно выполненные, увеличенные копии
рукописей, размещенные на стенах. Рисунки Достоевского отдельно, как
самостоятельная часть выставки, до этого никогда не экспонировались.
Бельгийцы стали первыми, кому была предоставлена возможность по­
знакомиться с творческой лабораторией русского писателя.
В последнем зале были представлены портреты Достоевского — от
хорошо всем известных литографий Боброва и Рундальцова до нетради­
ционных работ Э. Неизвестного, Г. Гликмана, Ю. Селиверстова, В. Ми­
шина и др. Среди портретов Достоевского, выполненных русскими ху­
дожниками, был акварельный портрет писателя, сделанный современ-
231

ным бельгийским художником Гарольдом Ван де Перре, который и был
инициатором создания выставки Музея Достоевского в Дендермонде.
Знакомство и творческие связи Г. Ван де Перре с петербургским
Музеем Ф. М. Достоевского относятся к началу 90-х гг., когда в одном
из залов Музея открылась персональная выставка его работ. Достоев­
ский был для Гарольда Ван де Перре самым любимым писателем
с юности. И теперь, будучи известным художником, автором книг о
Рубенсе и Я. Ван-Эйке, президентом Фонда «Фландрия — Санкт-
Петербург» и активным деятелем культуры фламандской Бельгии, Га­
рольд Ван де Перре захотел ближе познакомить своих соотечественни­
ков с русской культурой, с великим русским писателем. Несколько лет
ушло на поиски спонсоров. Энергия и энтузиазм Гарольда
Ван де Перре оказались заразительными: ему удалось найти спонсоров
в Бельгии. Ими стали Министерство культуры Фландрии, культурный
центр «Belgica» города Дендермонде, банк ASLK и образовательный
центр CANON. В Санкт-Петербурге выставку поддержала фирма «Ак­
вафор», являющаяся постоянный спонсором Музея.
232

:ДОСТОЕВСКИЙ. ИЗВЕСТНЫЙ И НЕИЗВЕСТНЫЙ»
Выставка прошла с огромным успехом, ее посетило в течение месяца
более 3000 человек, что достаточно заметно для небольшого провинци­
ального города. Познакомиться с выставкой приезжали из разных горо­
дов Бельгии: Брюсселя, Антверпена, Левена, Гента, Брюгге. Выставка
широко освещалась в бельгийской прессе: в самых крупных бельгийских
газетах и журналах появилось 20 публикаций, от кратких и чисто ин­
формативных до весьма подробных с фотографиями, было сделано два
телевизионных репортажа и несколько радиопередач.
К открытию выставки была выпущена брошюра, богато иллюстриро­
ванная на основе экспонировавшихся материалов. Тексты к ней были на­
писаны российскими участниками выставки и бельгийскими коллегами:
история Музея Достоевского в Санкт-Петербурге (Н. Ашимбаева), краткий
очерк жизни и творчества писателя (В. Бирон), небольшая статья о рисун­
ках в рукописях (К. Баршт), публикация «Достоевский в Бельгии»
(Д. А. Достоевский), очерк о Достоевском (Э. Вагеманс), «Достоевский и
Микеланджело» (Г. Ван де Перре — см. также его статью в настоящем
сборнике). Брошюра вышла на французском и фламандском языках.
233

Успех выставки был обеспечен многими составляющими: удачным
экспозиционным решением, прекрасной рекламой, направленной на
привлечение посетителей, участием в открытии выставки правнука писа­
теля Д. А. Достоевского, который вызвал большой интерес у журнали­
стов и гостей во время открытия выставки. Но главное, конечно, в том
огромном интересе, который проявляет западный мир, и бельгийское
общество в том числе, к творчеству великого русского писателя. Вы­
ставка дала возможность многим людям, которые никогда не были
в России, в Петербурге, но читали Достоевского, любят его произведе­
ния, познакомиться поближе с его жизнью, с миром его творчества.
В этом большое культурное значение выставки «Достоевский. Извест­
ный и неизвестный» и подобных ей проектов, служащих сближению
русской и европейской культур.
234
Фото на стр. 230: организатор выставки с бельгийской стороны —
Гарольд Ван де Перре (в центре).
Фото на стр. 231: правнук писателя Д. А. Достоевский.

ВЛАДИМИРУ АРТЕМОВИЧУ ТУНИМАНОВУ — 60
К этой замечательной дате юбиляр подошел в прекрасной форме,
полный жизненной энергии, в расцвете творческих сил. Доктор филоло­
гических наук, ведущий научный сотрудник ИРЛИ (Пушкинский Дом)
РАН, руководитель академической группы по изданию Полного собра­
ния сочинений И. А. Гончарова, член редколлегии журнала «Русская
литература», автор монографий о творчестве Достоевского и Герцена
и многочисленных статей, посвященных изучению наследия Лескова,
Льва Толстого, Чернышевского, Щедрина, Замятина, Ремизова и других
русских писателей, В. А. Туниманов сегодня один из наиболее видных
отечественных литературоведов.
На страницах альманаха «Достоевский и мировая культура» в дни че­
ствования Владимира Артемовича ничуть не преуменьшая других заслуг
юбиляра на филологическом поприще, уместно будет сосредоточиться
прежде всего на его вкладе в дело изучения жизни и творчества
Ф. М. Достоевского. Это будет тем более оправданно, что В. А. Туниманов
является общепризнанным авторитетом в отечественной и мировой науке
о Достоевском. В 1995 г., на IX Симпозиуме Международного общества
Достоевского, проходившем в Гаминге (Австрия), В. А. Туниманов избран
вице-президентом этой представительной, объединяющей исследователей
более 20 стран ассоциации ученых-достоеведов (с 1989 г. он входил в ру­
ководство Общества как национальный координатор от России). За этим
избранием стоит не только высокая оценка международной научной обще­
ственностью В. А. Туниманова как крупного ученого-достоеведа, но, бес­
спорно, и признание его заслуг как организатора науки о Достоевском.
На протяжении более 15 лет В. А. Туниманов являлся ведущим научным
сотрудником академической группы ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН, ко­
торая, под руководством академика Г. М. Фридлендера, подготовила к
печати уникальное по своему научному уровню Полное собрание сочине­
ний Ф. М. Достоевского. Здесь особенно весомым был вклад В. А. Туни­
манова в подготовку к изданию второй серии ПСС «Публицистика, пись­
ма», многие тома которой выходили не только при участии (подготовка
текстов, составление примечаний), но и под редакцией В. А. Туниманова.
Многие годы В. А. Туниманов является членом Ученого совета Литера­
турно-мемориального музея Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге, а в
мае 1996 г. он также возглавил Попечительский совет Благотворительного
фонда друзей Музея Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге. Сегодня
петербургский музей писателя — общепризнанный центр не только про­

паганды, но и научного изучения наследия Достоевского. Международные
конференции «Достоевский и мировая культура», ежегодно проводимые
в Музее, приобрели репутацию представительного форума исследовате-
лей-достоеведов из многих стран мира. Вклад В. А. Туниманова в развитие
этого направления деятельности Музея Достоевского в Санкт-Петербурге
трудно переоценить. Он является также и деятельным членом редакцион­
ного совета альманаха «Достоевский и мировая культура», издаваемого
петербургским Музеем (и во многом на материалах проводимых в Музее
конференций) совместно с Российским обществом Достоевского, в Прав­
ление которого также входит Владимир Артемович.
Обращаясь к началу научной деятельности юбиляра, необходимо под­
черкнуть, что, когда 35 лет назад, в первой половине 1960-х гг., В. А. Ту-
ниманов приступал к изучению Достоевского, с которого к тому времени
уже был снят ярлык «реакционера», творчество автора «Бесов», «Братьев
Карамазовых», «Дневника писателя» тем не менее освещалось и трактова­
лось еще очень избирательно и односторонне. Публицистика Достоевского
как тема научного исследования по-прежнему оставалась, в известном
смысле, «зоной риска». В такой атмосфере молодой ученый дерзко заявля­
ет свою особую позицию — избирает в 1963 г. темой кандидатской дис­
сертации все еще «остающийся под сильным подозрением» «Дневник пи­
сателя». Решительное начало принесло весомые плоды: в 1966 г. диссерта­
ция была блестяще защищена, и тем был фактически ознаменован прорыв
советской науки к серьезному освоению публицистического наследия
Достоевского 1870-х гг.; в 1972 г. в сборнике «Достоевский— художник
и мыслитель» В. А. Туниманов публикует не утратившую своего значения
и по сей день обстоятельную и капитальную статью «Публицистика Дос­
тоевского. ,Дневник писателя”»; и именно разработка публицистического
«блока» в наследии писателя стало главным (но не единственным) вкла­
дом ученого в издание Полного собрания сочинений Достоевского. Быть
первопроходцем в науке — одно из главных свойств творческой деятель­
ности В. А. Туниманова. Ранние статьи ученого посвящены таким праети-
чески не затронутым в досгоеведении тех лет произведениям, как «Бобок»,
«Кроткая», «Сон смешного человека», поэма «Великий инквизитор» (из
«Братьев Карамазовых»), позднее— «Влас» и загадочнейший «Господин
Прохарчин». Причем, конечно же, новизна этих работ не ограничивалась
только обращением к малоизученным произведениям: главное достоинст­
во этих и последующих работ В. А. Туниманова в новизне концептуаль­
ных подходов. Именно этой своей стороной привлекла, в частности, общее
внимание статья, посвященная анализу структуры повествования в «Бе­
сах»,— одна из немногих отечественных работ о Достоевском в «допере­
строечный» период, которая была переведена на английский язык (перевод
известного американского слависта Р. Л. Джексона) и включена в сборник
236

ВЛАДИМИРУ АРТЕМОВИЧУ ТУНИМАНОВУ — 60
с выразительным названием «Достоевский. Новые перспективы» (New
Jersey, 1983). Кстати, отметим, что «опальный» в СССР роман «Бесы» —
второй, вслед за «Дневником писателя», центр притяжения в творчестве
Достоевского исследовательского интереса ученого. Именно с работы по
подготовке 12-го тома, включившего в себя творческие материалы и ком­
ментарии к «Бесам», началась работа В. А. Туниманова в Полном собра­
нии сочинений Достоевского, началась тогда, когда над академическим
Достоевским сгущались административные тучи, когда вполне реальной
опасностью были приостановка и «свертывание» издания и когда от всех
участников академической группы требовались не только высочайший
профессионализм, но и такие личные качества, как мужество, стойкость,
преданность делу. Общая победа академической науки тех лет, выход
в свет в 1975 г. 10-12-го томов ПСС, посвященных роману «Бесы»,— это
и важная личная веха в научном пути В. А. Туниманова. Параллельно уча­
стию в издании Полного собрания сочинений Достоевского В. А. Тунима-
нов работает над докторской диссертацией, посвященной творчеству писа­
теля периода возвращения его в литературу после лихолетья сибирской
каторги и ссылки. В 1981 г. и этот рубеж позади: защищена диссертация на
тему «Творчество Ф. М. Достоевского. 1854-1862», годом раньше опубли­
кована одноименная монография. «Записки из Мертвого дома» — это еще
одна постоянная любовь В. А. Туниманова Кстати, о любви. О последней
любви самого писателя — его верной супруге и преданной помощнице
А. Г. Достоевской. В деле изучения истории взаимоотношений Достоев­
ского с женой в последние 15 лет его жизни, в эпоху высшего расцвета его
творческого гения,— у В. А. Туниманова особые заслуги. Именно его уси­
лиями (совместно с С. В. Беловым) сперва а 1971 г. в серии «Литератур­
ные мемуары» были изданы прекрасно подготовленные и прокомментиро­
ванные бесценные «Воспоминания» жены писателя (переизданы в 1981 и
1986 гг.), а затем, в 1976 г., в серии «Литературные памятники» (также
вместе с С. В. Беловым) — «Переписка Ф. М. Достоевского и А. Г. Дос­
тоевской». С первых же работ определилась и еще одна направленность
научных интересов В. А. Туниманова: многоаспектный анализ литератур­
ных связей творчества Достоевского (влияния, полемика, параллели).
Здесь круг работ В. А. Туниманова чрезвычайно широк и многообразен:
внимание ученого привлекают творческие контакты писателя (и притяже­
ния, и отталкивания) как с выдающимися современниками, так и с литера­
торами второго и даже третьего плана: Достоевский и Некрасов, Щедрин,
Лесков, Глеб Успенский, Чернышевский, Ап. Григорьев— и рядом: Дос­
тоевский и В. Панаев, С. Победоносцев, Панютин и др. Новый импульс
проблематика «Достоевский и...» получила в работах В. А. Туниманова
последнего десятилетия, но теперь в центре его интересов в большей сте­
пени рецепция наследия Достоевского художниками и мыслителями
237

XX века, такими разными, как Ремизов и Камю, Замятин и Лев Шестов,
Акутагава и Бунин, Алданов, Ходасевич, Л. Андреев... Здесь В. А. Туни-
манов по-прежнему первопроходец. Его исследования рельефно обнару­
живают уникальную даже для великих писателей-классиков меру присут­
ствия Достоевского в культуре XX века Причем здесь важна разработка
не просто отдельных, локальных творческих связей, но именно вырисовы­
вающаяся общая картина: названные работы настоятельно требуют единой
«рамы», складываются в книгу. Последние статьи В. А. Туниманова вы­
звали интерес не только у отечественного читателя. Они изданы в Японии,
Норвегии, США. Соединение их под одной обложкой, выход в свет книги
В. А. Туниманова «Достоевский в XX веке» был бы, пусть и с запоздани­
ем, отличным подарком к 60-летию ученого. Этим пожеланием редакци­
онный совет альманаха «Достоевский и мировая культура» завершает свое
поздравление В. А. Туниманова с замечательным юбилеем. Здоровья, лич­
ного счастья, творческих успехов вам, Владимир Артемович!
БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ В. А. ТУНИМАНОВА
О ТВОРЧЕСТВЕ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО
1965
1. Приемы повествования в «Кроткой» Ф. М. Достоевского // Вестник Ленин­
градского государственного университета. No 2. Серия истории, языка и литерату­
ры. 1965, вып. 1.С. 106-115.
1966
2. Сатира и утопия («Бобок», «Сон смешного человека» Ф. М. Достоевского)
// Русская литература. 1966. No 4. С. 70-87.
3. Художественные произведения в «Дневнике писателя» Ф. М. Достоевского:
Автореф. дисс. на соиск. учен. степ. канд. филол. наук. Л., 1966. Ленинградский
государственный университет. 16 с.
1968
4. О литературном и историческом «прототипах» Великого Инквизитора //
Ученые записки Чечено-Ингушского педагогического института. No 27. Серия фи­
лологическая, вып. 15. Грозный, 1968. С. 28-37.
1970
5. Рец.: Вопросы мастерства. [Мастерство русских классиков. М., Сов. писа­
тель, 1969. 494 с.] // Нева. 1970. No 4. С. 196-197.— Среди статей рец. сборника:
Кирпотин В. Я. Мир и лицо в творчестве Достоевского.
238

Библиография работ В. А. ТУНИМА НОВА о творчестве Ф. М. Достоевского
1971
6. Достоевский и Некрасов//Достоевский иеговремя. Л..Наука, 1971. С. 33-66.
7. Некоторые особенности повествовательной манеры в «Господине Прохар-
чине» Достоевского // Поэтика и стилистика русской литературы. Сборник памяти
B. В. Виноградова. Л., Наука, 1971. С. 128-139.
8. Художник и мыслитель // Смена (Ленинград), 1971. 11 ноября. No 264.
9. Достоевская А. Г. Воспоминания. [Вступит, статья, подготовка текста и
примечания]. М., Худож. лит-ра, 1971.496 с. (Сер. «Лит. мемуары»). (Совместно с
C. В. Беловым).
То же: М., Худож. лит-ра, 1981.
То же: М., Правда, 1987. (Сер. «Лит. воспоминания»).
10. Роман о прекрасном человеке // Достоевский Ф. М. Идиот. М., Худож.
лит-ра. 1971. С. 625-648.
То же: М., Правда, 1981. С. 5-26.
То же: Ижевск, Удмуртия, 1984. С. 546-560.
То же: Самара, Самар. Дом печати, 1994. С. 5-20.
11. Неизданные письма к Достоевскому (О. Ф. Миллера, М. А.): [Коммента­
рии] // Достоевский и его время. Л., Наука, 1971. С. 277-279.
12. A Memorial Museum— Dostoevsky's Rat in Leningrad // Soviet Literature.
1971. No 10.
13. Рец:. Книга о личности Достоевского. [Бурсов Б. И. Личность Достоевского.
Роман-исследование. Часть 1// Звезда. 1969. No 12. С. 85-172; Часть 2 // Звезда. 1970.
No12. С. 85-175]//Нева. 1971. No11. С. 187-190. (Совместнос Э. А. Шубиным).
1972
14. Публицистика Достоевского. «Дневник писателя» // Достоевский— ху­
дожник и мыслитель. Сборник статей. М., Худож. лит-ра, 1972. С. 165-209.
15. Рассказчик в «Бесах» Достоевского // Исследования по поэтике и стили­
стике. Л., Наука, 1972. С. 87-162.— См. также No 46.
16. Кавказские мотивы в «Записках из Мертвого дома» Ф. М. Достоевского //
Известия Чечено-Ингушского научно-исследовательского института истории,
языка и литературы. T. VI, вып. 3, литературоведение. Грозный, 1972. С. 130-149.
(Совместно с Б. С. Виноградовым).
1973
17. Сюжеты и герои повестей натуральной школы. § 4 [Повести Ф. М. Достоевс­
кого 1840-х гг.]; Поиски нового героя. Проблема публицистичности и трансформа­
ция жанра. § 3 [«Кроткая»] // Русская повесть XIX века История и проблематика
жанра / Под ред. Б. С. Мейлаха Л., Наука, 1973. С. 296-305,461-465.
18. Рец.: Монография о журнале «Время». [Нечаева В. С. Журнал М М. и
Ф. М. Достоевских «Время». М., Наука, 1972. 317 с.] // Русская литература. 1973.
No 3. С. 238-242. (Совместно с Г. М. Фридпендером).— См. также No 23.
239

1974
19. Достоевский и Глеб Успенский // Достоевский. Материалы и исследова­
ния. Л., Наука, 1974. T. 1. С. 30-57.
1975
20. «Бесы»: [Примечания, §§ 5-6, 11-12; §§ 13-14 (совместно с Н. Л. Сухаче-
вым)] // Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1975. Т. 12.
С. 192-223,253-272; 272-276.
1976
21. Ф. М. Достоевский, А. Г. Достоевская. Переписка. [Подготовка текста,
послесловие и примечания]. М., Наука, 1976. 484 с. (Совместно с С. В. Беловым).
Тоже: М., Наука, 1979.
22. Л. К. Панютин и «Бобок» Достоевского // Достоевский. Материалы и иссле­
дования. Л., Наука, 1976. Т. 2. С. 160-163.— В переработанном виде вошло в No 33.
23. Рец:. Завершение многолетнего труда. [Нечаева В. С. Журнал М. М. и
Ф. М. Достоевских «Эпоха». 1864-1865. М., Наука, 1975. 304 с.] // Русская лите­
ратура. 1976. No 2. С. 199-206.— См. также No 18.
1978
24. Достоевский и Салтыков-Щедрин (1856-1863) // Достоевский. Материалы
и исследования. Л., Наука, 1978. Т. 3. С. 92-114.
То же // Туниманов В. А. Творчество Достоевского 1854-1862. Л., Наука, 1980.
С. 225-245.*
25. Статьи и заметки 1845-1861: [Преамбула к Примечаниям, § 2]; Объявле­
ние о подписке на журнал „Время” на 1861 г.>, «Ряд статей о русской литературе»
I—II, «Выписки и замечания», «От редакции»: [Преамбулы и реальный коммента­
рий] ИДостоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1978. Т. 18. С. 203-
206,229-296, 305-306.
26. Ред.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1978. Т. 18.
(Совместно с Г. М. Фридлендером).
1979
27. «Ряд статей о русской литературе» III—V, Объявление о подписке на
журнал „Время" на 1862 г.>, «Редакционные заметки и примечания из журнала
„Время”»: [Преамбулы и реальный комментарий] // Достоевский Ф. М. Поли,
собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1979. Т. 19. С. 230-262, 309, 312-314, 346-354.
28. Чернышевский и Достоевский // Н. Г. Чернышевский. Эстетика. Литера­
тура. Критика. Л., 1979. С. 169-208.
То же // Туниманов В. А. Творчество Достоевского 1856-1862. Л., 1980.С. 246-283.
29. Ред.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1979. Т. 19. Ре­
дактирование Примечаний. (Совместно с Г. М. Фридлендером).— См. также No 21.
240

Библиография работ В. А. ТУНИМАНОВА о творчестве Ф. М. Достоевского
1980
30. Творчество Достоевского 1854-1862. Л., Наука, 1980. 294 с. Содерж.: От
автора— Гл. 1. «Комический роман».— Гл. II. Мертвый дом.— Гл. III. Петербург­
ский роман.— Гл. IV. Почвенничество и «полемика идей».— Гл. V. Достоевский и
Салтыков-Щедрин.— Гл. VI. Чернышевский и Достоевский.— Заключение.—
См. также NoNo 24,28,38.
31. Отголоски девятого тома « Истории государства Российского» [H. М. Ка­
рамзина] в творчестве Ф. М. Достоевского // Slavia (Praha). Roć. XLIX (1980).
Ćis. 4. С. 350-360.
32. «Редакционные объявления и примечания журналов „Время” и „Эпоха”.
1862-1865»: [Преамбулы и реальный комментарий] // Достоевский Ф. М. Поли,
собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1980. Т. 20. С. 393-397,402-422,422-426.
33. «Дневник писателя 1873. VI. Бобок»; «Попрошайка»: [Преамбулы и ре­
альный комментарий] И Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука,
1980. Т 21. С. 402-411,475^477,— См. также No 22.
1981
34. Об анонимном фельетонном наследии Ф. М. Достоевского в годы редак­
тирования «Гражданина» // Русская литература. 1981. No 2. С. 169-174.
35. Рукою Достоевского // Литературное обозрение. 1981. No 11. С. 107-110.
(Совместно с Т. И. Орнатской).
36. Достоевский Федор Михайлович [и М .Ю. Лермонтов] // Лермонтовская
энциклопедия / Гл. ред. В. А. Мануйлов.— М., Советская энциклопедия, 1981.
С .143-144.
37. «Дневник писателя за 1876 год»: [Преамбула к Примечаниям, §§ 7-8] //
Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1981. Т. 22. С. 288-315.
38. Творчество Ф. М. Достоевского 1854-1862: Автореф. дисс. на соиск. учен,
степ. докт. филол. наук. Л., 1981. Ин-т русской литературы (Пушкинский Дом)
АН СССР.— См. также No 30.
39. Рец. : Последняя книга Цветана Стоянова [Стоянов Цветан. Геният и не-
говият наставник (Гений и его наставник). Издательство на Отечествения фронт.
София, 1978. 268 с.] // Вопросы литературы. 1981. No 5. С. 263-270. — См. также
No9,10.
1982
40. «Дневник писателя 1876 года. <...> Кроткая»: [Преамбула и реальный
комментарий] // Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1982.
Т. 24. С. 380-394.
41. «Бесы»: [Преамбула к примечаниям] // Достоевский Ф. М. Собр. соч.:
В 12т. М„ Правда, 1982. Т. 8. С. 443-448.
42. «Кроткая», «Сонсмешного человека»: [Примечания] //Тамже. Т. 12. С.534-538.
241

1983
43. Объявления редакции «Времени» // Достоевский. Материалы и исследова­
ния. Л., Наука, 1983. Т. 5. С. 191-193.
44. Уточнения и дополнения к комментарию Полного собрания сочинений
Достоевского. «Бобок» // Там же. С. 234-235.
45. «Дневник писателя 1876 пода»: [Преамбула к Примечаниям, §§ 1-2,4-7], «Сон
смешного человека»: [Преамбула и реальный комментарий] // Достоевский Ф. М.
Поли. собр. соч.: В 30т. Л., Наука, 1983. Т. 25. С. 317-328,332-358,396^08.
46. The Narrator in The Devils // Dostoevsky. New perspectives. Englewod Cliffs,
New Jersey, 1983. P. 145-176.— Сокращенный вариант статьи No 15.
47. Ред.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1983. Т. 25.
(Совместно с Н. Ф. Будановой).
1984
48. «Дневник писателя. 1881»: [Преамбула]; Записи литературно-критическо­
го и публицистического характера из записной тетради 1880-1881 гг., Приписы­
ваемое Достоевскому (Dubia): [Преамбулы и реальный комментарий] // Достоев­
ский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1984. Т. 27. С. 269-301, 322-353,
388-419,424—425.
49. Ред.: Достоевский Ф. М . Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1984. Т. 26.—
«Дневник писателя за 1877 год». (Совместно с Н. Ф. Будановой).—См. также No 10.
1985
50. Ред.: Достоевский Ф. М . Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1985. Т. 28,1.
— Редакторы тома И. А. Битюгова, Г. М. Фридлендер при участии Н. Ф. Будано­
вой, Е. И. Кийко и В. А. Туниманова.
1986
51. A. G. Dostoievskaia. Carnet. Correspondance de F. M. Dostoievski et
A. G. Dostoievskaia. [Подготовка текста, вступ. статья «Dostoievski vu par sa
femme» (V. 1. P. 5-30), комментарии (V. 1. P. 348-367)]. M., Radouga, 1986. V. 1-2.
52. Ред.: Достоевский Ф. M. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., Наука, 1986. Т. 29, И.
(Совместно с Г. М. Фридлендером).
1987
53. А. Григорьев в «Дневнике писателя» и письмах Ф. М. Достоевского //
Достоевский. Материалы и исследования. Л., Наука, 1987. Т. 7. С. 22-47.—
См. также No 9.
1988
54. «Милочка» С. П. Победоносцева и «Слабое сердце» Ф. М. Достоевского //
Достоевский. Материалы и исследования. Л., Наука, 1988. Т. 8. С. 243-246.
242

Библиография работ В. А. ТУНИМАНОВА о творчестве Ф. М. Достоевского
55. Альбом племянницы Ф. М. Достоевского // Ленинградская панорама: Ли­
тературно-критический сборник. Л., 1988. С. 350-365.
56. Рец.: Достоевский в Сибири. [Громыко М. М. Сибирские знакомые и дру­
зья Ф. М. Достоевского. Новосибирск, Наука, 1985. 168 с.; Достоевский Ф. М.
Моя тетрадка каторжная (Сибирская тетрадь) / Подгот. текста и комментарий
В Г1. Владимирцева и Т. И. Орнатской.— Красноярск, 1985. 112 с.] // Вопросы
литературы. 1988. No 1. С. 229-237.
1989
57. Дон Искоз [вступ. статья] // Долинин А. С. Достоевский и другие. Статьи и
исследования о русской классической литературе. Л., Худож. лит-ра, 1989. С. 3-30.
— О крупнейшем исследователе жизни и творчества Достоевского Аркадии Семе­
новиче Долинине (наст, фамилия — Искоз).
58. Комментарии [к статьям А. С. Долинина: «Достоевский Федор Михайло­
вич», «Блуждающие образы», «Зарождение главной идеи Великого Инквизитора»,
«Достоевский и Герцен», «Достоевский и Страхов», «Золотой век», «Новое о
Ф. М. Достоевском», «Рецензия на книгу: В. Комарович. Достоевский. (Совре­
менные проблемы историко-литературного изучения)»] //Там же. С. 463-465,467,
471,475-477.
59. Примечания: [Преамбула] // Поли. собр. соч.: В 15т. Л., Наука, 1989. Т.4. С. 723-726.
60. Ред..Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 15 т. Л., Наука, 1989. Т. 4.
1990
61. Безумие и «вечная Великая Мысль» ИДостоевский Ф. М. Бесы. Л., Лениз-
дат, 1990. С. 622-638.
62. [Послесловие] II Достоевский Ф. М. Бесы. Новосибирск, 1990.
63. Мертвый дом и Подполье // Достоевский Ф. М. Записки из Мертвого до­
ма; Записки из подполья; Вечный муж; Кроткая. Л., Лениздат, 1990. С. 559-574.
1991
64. «Сон смешного человека» Ф. М. Достоевского и «Записки сумасшедшего»
Л. Н. Толстого // Достоевский и современность: Тезисы выступлений на «Старо-
русских чтениях». Часть вторая. Новгород, 1991. С. 163-167.
65. Странствования по душам Льва Шестова [Вступ. ст. к публ. статей
Л. И. Шестова «В. В. Розанов» и «О „перерождении убеждений” у Достоевского»]
// Русская литература. 1991. No 3. С. 38-47.
66. «Бесы» [Примечания, §§5 -6 , 11-12] И Достоевский Ф. М. Поли. собр.
соч.: В 15 т. Л., Наука, 1991. Т. 7. С. 708-742, 769-788.
67. Ред/. Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 15 т. Л., Наука, 1991. Т. 7.
1992
68. Бунин и Достоевский: (по поводу рассказа И. А. Бунина «Петлистые
уши») // Русская литература. 1992. No 3. С. 55-73.
243

69. Достоевская Анна Григорьевна// Русские писатели 1800-1917: Биографи­
ческий словарь. Т. 2: Г-К / Гл. ред. П. А. Николаев. М., Большая Российская эн­
циклопедия, 1992. С. 162-163. (Совместно с Т. И. Орнатской).
70. Достоевский Андрей Михайлович // Там же. С. 163-164.
71. Достоевский Федор Михайлович // Там же. С. 165-177.
1993
72. Что там — дальше?: (Достоевский и Замятин) // Русская литература. 1993.
No 1. С. 61-80.— См. также No 82.
73. Достоевский и Пушкин в очерке Вл. Ходасевича «Помпейский ужас» //
Достоевский и мировая культура. СПб., 1993. No 1, кн. 3. С. 43-57.
74. Публицистика 1860-х годов: [Преамбула к Примечаниям], «Объявления о
подписке на журнал „Время”»; «Ряд статей о русской литераггуре»: [Преамбулы и
реальный комментарий] ИДостоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: В 15 т. СПб., Нау­
ка, 1993. T. 11. С. 383-477,492-494, 512-517.
75. Ред.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 15 т. СПб., Наука, 1993. T. 11.
1994
76. «Дневник писателя 1873. VI. Бобок»; «Попрошайка»: [Преамбулы и ре­
альный комментарий] //Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 15 т. СПб., Наука,
1994. Т. 12. С. 315-324,392-393.
77. «Дневник писателя 1876 года. <...> Кроткая»: [Преамбула и реальный ком­
ментарий] // Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 15т. СПб., Наука, 1994. Т. 13.
С.524-533.
78. Рец:. Новая книга о романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».
[Thompson Dianes Oenning. The Brothers Karamazov and The Poetics of Memory.
Cambridge University, 1991. 358 p.] // Русская литература. 1994. No 1. С. 209-214.
— См. также No 10.
1995
79. «Дневник писателя 1877», «Дневник писателя 1881»: [Преамбулы к При­
мечаниям], «Сон смешного человека»: [Преамбула и реальный комментарий] //
Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 15 т. СПб., Наука, 1995. Т. 14. С. 517-549,
579-591,734-762.
80. Одна луковка и две паутинки: (Ф. М. Достоевский, Л. Толстой, Рюносукэ
Акутагава) // Acta Slavica Iaponica. Tomus XIII, 1995. Sapporo, Japan. P. 184-224.
81. Ред. :Достоевский Ф. M. Поли. собр. соч.: В 15 т. СПб., Наука, 1995. Т. 14.
(Совместно с Н. Ф. Будановой).
1996
82. What's There, Beyond That?: (Dostoevsky and Zamiatin) // Russian Studies in
Literature. A Journal of Translations (N. Y.). Winter 1995-1996. Vol. 32. No. 1. P. 53-82.
244

Библиография работ В. А. ТУНИМАНОВА о творчестве Ф. М. Достоевского
(New Views on Zoshchenko, Zamiatin, Bulgakov, and Pasternak).— Перевод на англ. яз.
статьи No 72.
83. Ф. М. Достоевский в художественных произведениях и публицистике
М. А. Алданова // Русская литература 1996. No 3. С. 78-105.
84. Бунт и молитва: О «религиозной морали» героев Достоевского и Лескова
// Indiana Slavic Studies. V. 8 (1996). P. 78-105.
85. Ф. M. Достоевский о В. А. Панаеве // Достоевский. Материалы и исследо­
вания. СПб., Дмитрий Буланин, 1996. Т. 12. С. 245-248.
86. Я. П. Полонский о Ф. М. Достоевском (Из дневников Я. П. Полонского
1878 г.): [Подготовка текста и предисловие] // Там же. С. 237-245.
87. Ф. М. Достоевский в творчестве и жизни А. М. Ремизова //Достоевский и
мировая культура. СПб., 1996. No 6. С. 152-168.
То же [с подзаголовком: (Статья первая. Достоевский и огненная Россия)] //
Достоевский в конце XX века / Сост. и ред. Карен Степанян. М., Классика плюс,
1996. С. 411-431.
1997
88. Ф. М. Достоевский в творчестве и жизни А. М. Ремизова Статья вторая (Жи­
вая жизнь и подполье) // Достоевский имировая культура М., 1997. No 8. С. 90-105.
89. Портрет с бородавками («Бобок») и вопрос о «реализме» в искусстве //
Достоевский. Материалы и исследования. СПб., Наука 1997. Т. 14. С. 171-179.
90. Литературная дуэль: Ф. М. Достоевский и H. С. Лесков в 1873 году // Life
and Text. Esays of Honor of Geir Kjetsaa on the Occasion of his Birthday. Oslo, 1997.
P. 239-251.— См. также No 91.
91. Литературная дуэль: Ф. М. Достоевский и H. С. Лесков в 1873 году // Ars
Philologiae. Проф. А. Б. Муратову ко дню 60-летия. СПб., 1997. С. 172-190.—
Расширенный вариант статьи X«90.
92. Полемика Л. Андреева со статьями М. Горького «О „карамазовщине”» и
«Е-ще раз о „карамазовщине”» // Русская литература. 1997. No 3. С. 67-82.
93. Возвращение Нечаева: Заметки на полях одного политического романа
[Хорхе Семпруна «Нечаев вернулся»] // Новый журнал. 1997. No3. С. 172-183.—
Многократные упоминания романа «Бесы».
94. Рец.: Книга о Достоевском и классической японской литературе нового
времени: (О книге Тоефуса Киносита. Японская литература нового времени и
Достоевский. Йокогама, 1993) // Достоевский и мировая культура, М., 1997. No 8.
С. 227-232. (Совместно с Ю. Сато).
1998
95. Бог или Абсурд? (Этико-религиозный аспект темы «Альбер Камю и Федор
Достоевский») // Достоевский и мировая культура. СПб., 1998. No 11. С. 95-109.
96. «Всеведущие» авторы и герои: Пушкин, Стендаль, Достоевский // Пушкин
и Достоевский. Материалы для обсуждения: Международная научн. конференция
245

21-24 мая 1998 г. Новгород Великий— Старая Русса, 1998. С. 40-45. (Новго-
родск. Гос. ун-т им. Ярослава Мудрого; Дом-музей Ф. М. Достоевского в Старой
Руссе).
97. Рец.: Проблема человека в наследии Достоевского и Ницше: [О книге
В. В. Дудкина «Достоевский— Ницше. (Проблема человека)]. Петрозаводск,
1994.) // Достоевский и мировая культура. СПб., 1998. No 11. С. 217-226. (Совме­
стно с Б. Н. Тихомировым).
Сост.Б. Т.иН. Ч.
246

ПАМЯТИ В. Г. БЕЗНОСОВА
7 ноября 1997 г., на 52-м году жизни, скоропостижно скончался доктор
философских наук, профессор Санкт-Петербургской Академии театраль­
ного искусства Владимир Григорьевич Безносов — наш коллега, товарищ,
в последние 20 лет непременный участник Достоевских чтений в музеях
Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге и Старой Руссе. Известный уче­
ный, автор книги «„Смогу ли уверовать?”: Ф. М. Достоевский и нравст­
венно-религиозные искания в духовной культуре России конца XIX - на­
чала XX века» и нескольких десятков статей, посвященных наследию Дос­
тоевского, Вл. Соловьева, Конст. Леонтьева, Н. А. Бердяева, В. Н. Ильина
и др. русских мыслителей, Bl Г. Безносов ушел из жизни до обидного рано,
на подъеме, на взлете, по-достоевски «вдруг» — он умер от врожденного
порока сердца, о котором не подозревал, о котором узнал лишь за два дня
до смерти. Энтузиаст, всегдашний выдумщик, человек, наделенный уди­
вительным талантом дружбы, Володя Безносов всех нас вокруг себя со­
единял, зажигал, торопил жить. А еще он был очень русский человек: про­
стой и сложный одновременно, открытый до распахнутости и легко рани­
мый, в чем-то «бесшабашный» и в то же время внутренне сосредо­
точенный, рыцарски преданный идеалу, живущему в его душе.

Володя умер буквально накануне XXII Достоевских чтений, которые
открывались в С.-Петербургском музее Ф. М. Достоевского 8 ноября. Его
отпевали 11 ноября — в день рождения Достоевского, в церкви Владимир­
ской Иконы Божией Матери. В этот день он в последний раз собрал вокруг
себя многих своих друзей — не только петербуржцев, но и приехавших из
Москвы, Кишинева, Риги, Петрозаводска, Старой Руссы, Калининграда...
На сороковой день по смерти Владимира Григорьевича Безносова
в московской «Новой газете» (1997. No 50) под названием «Наше время
не бывает прошедшим» член редколлегии альманаха «Достоевский и
мировая культура», известный исследователь творчества Достоевского
Л. И. Сараскина опубликовала сердечное Слово прощания с Володей
Безносовым, в котором многие знавшие и любившие покойного нашли
выражение своих собственных чувств. С разрешения Л. И. Сараскиной
перепечатываем публикацию в «Новой газете» на страницах нашего
альманаха.
Л. Сараскина
НАШЕ ВРЕМЯ НЕ БЫВАЕТ ПРОШЕДШИМ
«Обязательно передай привет гусару— ну, вот этому, с фамилией,
как в „Войне и мире", помнишь, в Старой Руссе он плавал в озере при
плюс три, а потом рассказывал о Бердяеве»,— кричала мне в трубку из
Мельбурна профессор Слободанка Владив, все еще переживая наше со­
вместное путешествие Москва — Петербург — Новгород — Старая Рус­
са, которым мы отмечали прошлогодний юбилей Достоевского, и напут­
ствуя меня перед новой поездкой в Питер.
Ошибиться было невозможно, речь шла о Володе Безносове (Слобо­
данка рифмовала его с Пьером Безуховым), и я не удивилась, что из
длиннющего каравана филологов, русских и зарубежных, красавица сер­
биянка сердечно запомнила именно его, весельчака и балагура, милого
повесу, всякий час готового к новым приключениям,— и ведь правда,
почему-то именно он всегда всех встречал и провожал, таскал тяжелые
чемоданы, ловил такси и мог в душном плацкартном вагоне рабочего
поезда раздобыть ледяное шампанское, чтобы разлить по глотку на всех;
когда его богатырский бас рокотал где-нибудь неподалеку, отдыхала
душа. «Возьми себя в руки»,— посмеиваясь, говорил он, когда видел
248

ПАМЯТИ В. Г. БЕЗНОСОВА
угрюмое лицо или злые глаза, ибо сам был как-то не по-современному
добр— так что казалось, будто его ласковое дружелюбие существует
независимо от бушующей повсюду зависти и злобы. Он умел быть дру­
гом и братом, и про себя я называла его укротителем тигров и заклина­
телем змей — конечно же, в этом случае меня заботило отнюдь не насе­
ление зоопарка.
Свою книгу о русской религиозной философии начала века, которую
В. Г. Безносов, профессор С.-Петербургской театральной академии, защи­
тил как докторскую, он назвал символически «Смогу ли уверовать?»
(СПб., 1993); знак вопроса в заглавии монографии должен был напоминать
о том главном вопросе, которым мучились и Достоевский, и его знамени­
тые последователи, пассажиры «философского парохода», и многие поко­
ления позднейших русских мыслителей. Пламенное вопрошание, обра­
щенное к себе, и столь же пламенная жажда обрести положительный от­
вет, казалось, вели автора по жизни и определили путь его последних лет.
На этом пути ему закономерно встретилась Оптина пустынь, куда он успел
съездить несколько раз совсем не как турист, и усердные занятия главной
темой— Достоевским, от кого он заразился «проклятыми вопросами»,
и дом в Кламаре, где жил, творил и умер Н. А. Бердяев и где В. Г. Безносов
работал с архивом великого философа. Встречи увенчались изданием за­
мечательной книги, сложенной из двух неопубликованных трудов Бердяе­
ва, и послесловие к ним В. Г. Безносова навсегда соединило под одной
обложкой-крышей оба имени.
Он мечтал отметить грустный юбилей «философского парохода», ко­
торому в этом году исполнилось 75 лет, и я могу поручиться, что только
ему одному и могла прийти в голову такая мысль, но, к счастью, он не
был лишь мечтателем, а был строителем и деятелем — в самом благо­
родном, бескорыстном смысле этих слов: ибо в своем поселке Стеклян­
ный, в двух часах езды от Петербурга, сумел построить не коттедж для
себя, по новой моде, а церковь для всех. И так как храма здесь прежде
никогда не было, он начал с нуля, нашел сподвижников и помощников,
и опять же как-то совсем не в духе времени стройку закончил и присут­
ствовал на освящении «своей» церкви. Так он получил моральное право
цитировать то место из неопубликованного Бердяева, которым заканчи­
вал свое послесловие: «Будущее зависит от нашей воли, от наших ду­
ховных усилий».
...На дворе был ноябрь, стояла оттепель. «Было так сыро и туманно,
что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно
было разглядеть хоть что-нибудь из окна вагона». Точно в такой же неве­
роятный петербургский рассвет, с какого начинается «Идиот», встретив­
ший нас на вокзале коллега сказал: «Ребята, у нас все плохо. Умер Володя
в больнице от сердечного приступа».
249

Его отпевали в самой Достоевской Владимирской церкви в двух ша­
гах от последней квартиры писателя, где теперь музей и куда мы съеха­
лись на наши очередные чтения,— а получилось, на Володины похоро­
ны. «Смерть делает более ясным и прозрачным многое из того, что при
жизни не увиделось сполна»,— так писал он в связи с Бердяевым, а по­
лучилось, что о себе: вряд ли при жизни он слышал хоть десятую часть
тех слов любви и нежности, которые звучали теперь на нашем послед­
нем прощании.
250

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Померанц Григорий Соломонович — философ, культуролог, публи­
цист; автор книг «Неопубликованное: Большие и маленькие эссе. Пуб­
лицистика» (1972), «Открытость бездне: Встречи с Достоевским» (1989,
1990), «Выход из транса» (1995), «Великие религии мира» (1995, совм.
с 3. А. Миркиной) и др. Живет в Москве.
Котельников Владимир Алексеевич — доктор филологических на­
ук, заместитель директора по научной работе ИРЛИ (Пушкинский Дом)
РАН; автор книг «Иван Александрович Гончаров» (1993), «Православная
аскетика и русская литература: (На пути к Оптиной)» (1994), многих
статей, посвященных наследию И. В. Киреевского, Ф. М. Достоевского,
Н. А. Бердяева и др.
Тоичкина Александра Витальевна — аспирантка кафедры русской
литературы РГПУ им. А. И. Герцена (Санкт-Петербург). Настоящая ста­
тья — одна из первых публикаций автора.
Ветловская Валентина Евгеньевна — доктор филологических на­
ук, ведущий научный сотрудник ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН; автор
книг «Поэтика романа „Братья Карамазовы”» (1977), «Роман Ф. М. Дос­
тоевского „Бедные люди”» (1988), многих статей, посвященных вопро­
сам поэтики и проблематики творчества Достоевского; участник издания
академического Полного собрания сочинений Достоевского.
Клейман Рита Яковлевна — доктор филологии, заведующая кафед­
рой русской и мировой литературы Кишиневского государственного
педагогического университета; автор книги «Сквозные мотивы творче­
ства Достоевского в историко-культурной перспективе» (1985), многих
статей, посвященных творчеству Достоевского.
Ван де Перре Гарольд — известный бельгийский художник, деятель
культуры фламандской Бельгии, автор книг о Рубенсе и Ван-Эйке, пре­
зидент Фонда «Фландрия — Санкт-Петербург». Организатор выставок
в Бельгии из российских музеев. Живет в Дендермонде.
А лоэ Стефано — итальянский славист, автор статей, посвященных
русской литературе, участник Международных конференций «Достоев­
ский и мировая культура». Живет в Вероне.
Туниманов Владимир Артемович — доктор филологических наук,
ведущий научный сотрудник ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН; вице-
президент Международного общества Достоевского; автор книг «Твор­
чество Ф. М. Достоевского 1854-1862» (1980), «А. И. Герцен и русская
общественно-литературная мысль XIX века» (1994), многих статей, по­
священных творчеству Достоевского, Лескова, Замятина и др.; участник
издания академического Полного собрания сочинений Достоевского.

Касаткина Татьяна Александровна— кандидат филологических
наук, старший научный сотрудник ИМЛИ РАН им. А. М. Горького; ав­
тор книги «Характерология Достоевского: Типология эмоционально­
ценностных ориентаций» (1998), многих статей, посвященных творчест­
ву Достоевского.
Каутман Франтишек — чешский литературовед и писатель, автор
книг «Boje о Dostojevského» (1966), «F. X. Śalda a F. М. Dostojevskij»
(1968), «Dostojevskij, većny problem ćloveka» (1992) идр.; переводчик
писем Достоевского на чешский язык. Живет в Праге.
Федоренко Борис Варфоломеевич— один из основателей и первый
директор Литературно-мемориального музея Ф. М. Достоевского в Санкт-
Петербурге; автор архивных публикаций и статей о жизни и творчестве
Достоевского.
Тихомиров Борис Николаевич— кандидат филологических наук,
заместитель директора по научной работе Литературно-мемориального
Музея Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге; автор многих статей,
посвященных вопросам биографии и творчества Достоевского, участник
издания «Летописи жизни и творчества Ф. М. Достоевского».
Герман Михаил Юрьевич — доктор искусствоведения, академик Ака­
демии Гуманитарных наук, главный научный сотрудник Отдела Новейших
течений Государсгвеного Русского музея; автор более 30 книг: «Уильям
Хогарт и его время» (1977), «Антуан Ватто» (1980, 1984), «Марк Шагал»
(1995), «Альбер Марке» (1995), «Михаил Врубель» (1996), «Василий Кан­
динский» (1998), «Импрессионизм в русской живописи» (1998) идр. Жи­
вет в Санкт-Петербурге.
Сараскина Людмила Ивановна — доктор филологических наук, ве­
дущий научный сотрудник Института художественного образования
РАО; автор книг «„Не мечем, а духом...” (Русская литература о войне и
мире)» (1989), «„Бесы”: роман-предупреждение» (1990), «Возлюбленная
Достоевского: А. Суслова. Биография в документах, письмах, материа­
лах» (1994), «Федор Достоевский. Одоление демонов» (1996), многих
статей, посвященных творчеству Достоевского. Живет в Москве.
Воге Петер — норвежский журналист и писатель, автор книги «Fjo­
dor М. Dostojevskij» (1997); председатель норвежского Общества друзей
музея Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге. Живет в Осло.
252

Сборник научных статей
«ДОСТОЕВСКИЙ И МИРОВАЯ КУЛЬТУРА»
Альманах No11
ОБЩЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО
ЛИТЕРАТУРНО-МЕМОРИАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ
Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Института «Открытое Общество» (Фонд Сороса)
Главный редактор К. А. Степанян
Редакционный совет
H. Т. Ашимбаева, В. И. Богданова,
И. Л. Волгин, В. Н. Захаров,
Т. А. Касаткина, Л. И. Сараскина,
Б. Н. Тихомиров, В. А. Туниманов,
Г. К. Щенников
Ответственные редакторы номера
H. Т. Ашимбаева, Б. Н. Тихомиров
Допечатная подготовка
негосударственное учреждение культуры
«СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК»
Оформление, художественная итехническая редакция
В. В. Уржумцев
Верстка
В. А. Иванова
Издание осуществлено при участии
ОАО «АЛЬТ-СОФТ»
информационные и коммуникационные технологии
Издательская лицензия ЛР No 071681 от 11 июня 1998 г.
16 печ. листов 60x90/16, 256 стр. Печать офсетная. Тираж: 1000 экз.
Подписано в печать:__________Заказ No 3 7 fr
Пушкинская типография г. Санкт-Петербург, г. Пушкин, ул. Средняя, 3/8